Огюст Маке

Белая роза

Кто вы, господин Огюст Маке?

В 1835 году Огюст Маке, преподаватель истории Парижского университета, подал в отставку. Такого шага от талантливого 22-летнего доктора наук никто не ожидал. Все прочили молодому человеку блестящую научную и педагогическую карьеру. Но Огюст предпочел покинуть теплое местечко и уйти на вольные хлеба, чтобы заняться литературным творчеством.

На недоуменные вопросы о причинах его поступка Маке неизменно отвечал: «Я хочу получить от литературы то, чего мне не может дать университет – славу и деньги».

Желание молодого историка добиться успеха на литературном поприще строилось не на пустом месте. Дело в том, что в 20-е годы XIX века во Франции начали печатать переводы произведений Вальтер Скотта, после чего в стране возник небывалый интерес к историческим романам. Реальные события прошлого, сдобренные невероятными приключениями и любовными интригами, привлекли внимание самых известных писателей. Авантюрные и любовные романы с исторической подоплекой пользовались оглушительным успехом у читающей публики. Маке был уверен, что он, профессиональный историк, имеющий опыт работы в архивах и обладающий завидной трудоспособностью, сумеет удивить мир невиданными историческими романами и оставит в литературе глубокий след. Он извлечет из архивной пыли головокружительные сюжеты, соберет сведения об участниках исторических событий, и из этого материала получатся блестящие произведения, которые затмят все, что было написано до него. Ведь главное – найти правильный исторический материал, а облечь его в литературную форму он как-нибудь сумеет. Недаром его связывает тесная дружба с самим Теофилем Готье и Нервалем.

Прошло три года. Маке упорно трудился, публиковал стихи и новеллы, и, наконец, были готовы первая пьеса и первый роман. Но в театре пьесу к постановке не приняли, а издатель отказался публиковать роман. Казалось бы, тупик. Однако благосклонная судьба уже приготовила для Огюста счастливый билет.

В 1838 году известный поэт и прозаик Жерар де Нерваль познакомил своего друга Огюста Маке с самим Александром Дюма.

В то время Дюма уже был автором популярных романов, пьес, путевых заметок и имел репутацию мэтра и непререкаемого авторитета. По просьбе Нерваля он ознакомился с романом Маке, одобрил его и даже выразил готовность переработать неудачные места, а затем вновь предложить роман для публикации. Издателю переработанный роман понравился. Он согласился его напечатать, но с одним условием: Маке не должен фигурировать даже в качестве соавтора. На обложке будет указано лишь одно имя – Александра Дюма.

Может показаться странным, но Маке согласился. К тому времени он уже хорошо понимал, сколь долог и тернист путь молодого литератора к славе и деньгам. На путь славы он еще даже не ступил, зато сможет получить деньги за публикацию своего романа, хоть и под чужим именем. И деньги немалые, ведь имя Дюма стоило дорого.

– Подумайте, – сказал издатель. – За роман, подписанный Дюма, я плачу 3 франка за строчку. А вам я не готов дать больше 30 сантимов.

В итоге роман был опубликован под именем Дюма, деньги компаньоны честно поделили, а в жизни Маке начался новый исключительно плодотворный этап: он стал сотрудничать с самим Александром Дюма. Конечно, о славе на неопределенное время пришлось забыть, зато вторая цель – деньги – стала гораздо ближе.

Дюма, обладавший потрясающим чутьем на все, что может оказаться полезным в писательской работе, мгновенно понял, какой подарок преподнесла ему судьба. Она свела его с очень ценным сотрудником, профессиональным историком и добросовестным тружеником, хорошо понимающим, что от него требуется. Они быстро договорились об основах сотрудничества: Маке ищет в архивах интересные факты, которые можно положить в основу исторических романов, а Дюма превращает добытые материалы в блестящие литературные произведения. Заработанные деньги компаньоны делят «по справедливости». Авторство всех совместно созданных произведений принадлежит Дюма.

Сотрудничество Дюма и Маке продолжалось без малого 13 лет. За эти годы были написаны самые знаменитые, самые блестящие, самые… в общем, те самые романы, которые неотделимы в нашем сознании (и подсознании) от имени Александра Дюма: трилогия о трех мушкетерах, трилогия о Генрихе Наваррском (включая романы «Королева Марго», «Графиня де Монсоро», «Сорок пять»), «Граф Монте-Кристо», циклы «Время Регентства», «Записки врача» и еще десятки романов. Работа кипела, отношения между компаньонами складывались как нельзя лучше, Дюма щедро платил Маке за его труды, Маке богател. Правда шипели завистники и «доброжелатели». Некоторые даже утверждали, что Маке – это обычный поставщик на «фабрику романов» Дюма, только поставляет он не бумагу и не гусиные перья, а сюжеты. Но что с них, завистников, возьмешь?

Однако в 1851 году идиллия закончилась. Союз не просто распался, а лопнул с оглушительным треском, и дело кончилось судом. Внешне все выглядело так, словно взбунтовался «литературный раб». Маке подал иск о признании его автором 18 романов. Их автором всегда считался Александр Дюма. Но Маке утверждал, что он лично обнаружил в архивах необходимые материалы и разработал сюжеты «Трех мушкетеров», двух других романов трилогии, а также сюжеты «Графа Монте-Кристо», «Королевы Марго» и многих других романов. Причем не только создал сюжеты, но и активно участвовал в написании текстов.

Интересно, что Дюма в принципе не отрицал участие Маке в создании его произведений. В одном из своих выступлений он даже указал точное количество совместно созданных работ – 42 романа. Но официально признать Маке автором или соавтором Дюма отказался категорически и легко доказал свою правоту. Он просто представил суду письмо, написанное Маке, в котором тот отказывался от притязаний на авторство. После этого Дюма, разумеется, выиграл суд.

Что же произошло? Почему Маке своими руками разрушил плодотворный союз? Неужели он, разбогатев, наконец, вспомнил о славе? Кто в действительности является автором романов, которые считаются «визитной карточкой» Дюма?

Разберемся по порядку.

Начнем с авторства. Участие Маке в подготовке текстов романов Дюма давно обросло множеством противоречивых свидетельств и анекдотов. Но существенны, как представляется, следующие обстоятельства. Никто и никогда не ставил под сомнение гигантский талант Дюма и его способность создавать гениальные творения или придавать блеск любому повороту сюжета, репликам и т. п. Но все же доказано, что, например, сюжет «Трех мушкетеров» и имена героев обнаружил в архиве именно Маке. Кроме того, за годы сотрудничества Маке отлично перенял стиль и лексику Дюма. Известен, в частности, такой случай. Однажды в газете, печатающей роман Дюма, возникла проблема со своевременной сдачей в набор очередной главы из-за того, что потеряли текст, написанный самим Дюма. Маке жил неподалеку от редакции газеты и его упросили прервать домашний обед, срочно приехать и на месте написать новый текст. Просьба была выполнена. После выхода газеты нашли утерянную рукопись и решили сравнить оба текста. В каждом было примерно 500 строк, и оказалось, что различались они не более чем на 30 слов.

И еще одно обстоятельство, которое касается способа публикации новых романов. В те годы романы, выходившие из-под пера авторов, печатались отдельными фрагментами из номера в номер. Это были так называемые романы с продолжением или романы-фельетоны, которые приобрели невероятную популярность. Благодаря этой литературной форме тиражи газет выросли до небес, самые знаменитые писатели того времени (Гюго, Бальзак, Санд, Сю, Габорио, Феваль…) создавали свои лучшие произведения для публикации в виде фельетонов, а французская публика стала самой читающей публикой в мире. В виде книги роман издавался уже потом, после публикации в газете. Книга получалась путем соединения ранее напечатанных глав, которые зачастую писались прямо к очередному номеру газеты и их «с пылу – с жару» сразу несли в набор. Газета есть газета, несвоевременная сдача материала тут в принципе невозможна, и соратники, Дюма и Маке, трудились рука об руку, понимая, что материал любой ценой должен быть своевременно сдан в печать. Понятно, что при такой организации «творческого процесса» авторство отдельных глав, абзацев, фраз навсегда останется тайной.

Тогда почему же Маке сначала письменно отказался от притязаний на авторство романов, но потом вдруг взялся отстаивать свое право в суде?

Вот это совсем другая история!

Как оказалось, отнюдь не стремление восстановить справедливость и обрести заслуженную славу привело Огюста Маке в Парижский суд. Его мотивы были более прозаическими и объяснялись опасением потерять деньги, к которым Маке относился с большим пиететом.

Дело в том, что финансовое положение Дюма к этому времени было катастрофическим. Он разорился и был объявлен банкротом. Великого писателя и невероятно темпераментного человека, обожавшего путешествия, женщин, друзей и вообще красивую жизнь, и по этой причине пустившего на ветер громадные деньги, осаждали кредиторы. Маке, которому Дюма задолжал 145 тысяч франков за опубликованные романы, опасался, что его причислят к прочим кредиторам, и тогда он рискует получить по решению суда не более 25 % от причитающихся ему денег. Зато как соавтор, он гарантированно получил бы все сполна. Но не тут-то было. Дюма бережно сохранил полученную от Маке расписку.

Почему же Маке отказался от притязаний на авторство? Думается, ответ прост: по дружбе. Дюма попросил Маке написать отказ от авторства в тот момент, когда в обществе и в прессе невероятно усилились нападки на писателя. Газеты печатали статьи о «фабрике романов» Дюма, о том, что он использует труд «литературных рабов», вот Дюма и выбрал простейший способ защиты. И, в конечном счете, оказался прав.

Но справедливости ради надо сказать, что все свои финансовые обязательства перед Маке Дюма, в конечном счете, выполнил полностью, и их разрыв не был омрачен тяжбами из-за денег. Если не знать истинной подоплеки, то может показаться, что в суде они делили славу – славу авторства самых «дюмастых» романов. А оказалось, что это не так. Получается, что, если бы не риск потерять деньги, Маке так и не стал бы бороться за славу, хотя имел огромные шансы на успех. Сложись все по-другому, и мы бы считали, что «Трех мушкетеров» человечеству подарили два автора: Дюма и Маке. А ведь для Огюста это был бы верный путь к Пантеону!

После разрыва каждый продолжал работать самостоятельно. Маке до своей кончины в 1888 году написал полтора десятка романов и десяток пьес. Дюма умер в 1870 году. Он бедствовал, но успел еще написать множество произведений, причем последним из них, венчающим его титанический литературный труд, стал Большой кулинарный словарь, который высоко ценится понимающими людьми.

Справедливо ли, что за одним лишь Дюма осталось авторство романов, написанных совместно с Маке? Полагаю, история дала окончательный ответ на этот вопрос. В конце концов, Маке был в одном шаге от бессмертной славы, но должным образом не боролся за нее. Выбрал деньги. Каждому свое.

Денег Маке, действительно, заработал немало: Дюма хорошо ему платил. Маке даже приобрел старинный замок, в котором счастливо прожил остаток дней. Карьера Огюста Маке развивалась весьма успешно. Он долгие годы возглавлял Общество авторов драматических произведений, стал кавалером ордена Почетного легиона и даже был кандидатом в члены Французской академии.

Таким образом, одна из двух целей, которые ставил перед собой Огюст Маке, покидая в 1835 году Парижский университет, была достигнута. Он разбогател и очень этим гордился. Особенно Маке гордился своим старинным замком и любил повторять, что деньги на него он заработал собственным пером.

Александр Дюма в последние годы выживал лишь благодаря поддержке сына. После смерти великого писателя был поставлен вопрос о захоронении его останков в Пантеоне, но нашлись влиятельные люди, решившие, что в национальной усыпальнице нет места для сына мулата. Захоронили прах Дюма в Пантеоне лишь в 2002 году. В Париже именем Дюма назвали улицу и станцию метро и поставили на площади генерала Катру́ потрясающий памятник. Охраняет памятник Александру Дюма лично шевалье д’Артаньян. Он лучше других знает, кто в действительности был автором «Трех мушкетеров».

Не забыла родина и Огюста Маке. Он похоронен на престижном кладбище Пер-Лашез, и его именем назвали скромную улицу длиной всего 112 метров в респектабельном 16-м округе Парижа.

Невозможно, да и ненужно, сравнивать талант Огюста Маке с гением великого Дюма. Но нельзя и не признать бесспорный вклад Маке в создание лучших романов классика. Собственные произведения Маке практически неизвестны современному читателю. Это может показаться странным: ведь человеку читающему (homo legens) интересно узнать, на что был способен писатель, открывший для мира д’Артаньяна, Атоса, Портоса и Арамиса. И вот теперь это недоразумение исправлено. Вашему вниманию, уважаемые читатели, предлагается перевод одного из романов Огюста Маке. Сказать по правде, он гораздо лучше остальных его романов. Более того, этот роман просто великолепен. Если бы на обложке в качестве автора был указан Александр Дюма, то читатели наверняка восприняли бы это, как должное. Надеюсь, и вам, уважаемые читатели, этот роман тоже понравится.

Леонид Мерзон, переводчик

I

События, о которых пойдет речь, произошли в последние годы XV века. Начались они теплым июньским вечером, когда группа странников с лошадьми, мулами и повозками шла караваном по узкому ущелью в Альпах. Маршрут каравана проходил по самым труднодоступным тропам, ведущим через горные кручи в долину Роны.

Горная тропа то ныряла вниз, то забиралась вверх, протискиваясь между высокими отвесными гранитными склонами, а когда она наконец начала выравниваться и плавно уходить в сторону, случилось непредвиденное: прямо перед караваном, на расстоянии от силы в триста шагов, сошла лавина и перекрыла дорогу. Сначала путешественники услышали ужасный грохот, как будто захлопнулась гигантская западня. А вскоре обнаружилось, что на тропе выросла целая гора из обломков льда и камней, и дальнейшее продвижение стало невозможным.

Участников каравана было в общей сложности около двадцати человек. Все они были выходцами из разных стран и поначалу путешествовали тремя самостоятельными компаниями. Но перед тем, как отправиться в горы, старшины компаний договорились на время горного перехода объединиться в один караван и идти вместе, полагая, что сообща в этом тяжком испытании им будет легче противостоять волкам, камнепадам, бандитам и всяческим напастям.

Оказавшись перед непреодолимой преградой, путешественники разразились жалобными восклицаниями. И действительно, им было от чего впасть в отчаяние. Ведь тяжкий путь близился к завершению, впереди виднелся чистый голубой горизонт, уже можно было разглядеть позолоченные солнцем вершины холмов в долине и даже дымок, вьющийся над жильем в сумерках наступающего вечера. И пока самые отчаянные из путников отводили душу, посылая небу проклятья, наиболее мудрые стали советоваться и решать, как действовать дальше. Кто-то предложил вернуться к месту последнего ночлега. Но спрашивается, зачем совершать в сумерках опасный восьмичасовой переход, зная, что завтра опять придется пройти тем же маршрутом? Идея возвращения была единодушно отвергнута. Несколько молодых людей предложили прямо на этом самом месте встать лагерем и переждать до утра. В итоге решили, что пока светло, надо заготовить хворост, а для этого попытаться по расщелинам взобраться вверх по скале и нарубить там смолистые еловые ветки и кусты альпийского шиповника. Вскоре удалось запастись хворостом для костра. К тому времени самые большие храбрецы обследовали завал и убедились, что обогнуть его невозможно ни с какой стороны. Положение было безвыходное, и каждый путник принялся устраивать себе из мха и лишайника ложе для ночлега, стараясь расположить его либо в укромном уголке под уступом скалы, либо поближе к костру. Кое-кто уже начал прикладываться к бурдюкам с вином, а старшины каравана тем временем приказали распрячь или разгрузить вьючных животных и выставить со свободной стороны дороги двух часовых, вооруженных арбалетами и длинными ножами, чтобы уберечь караван от возможных ночных неожиданностей.

Для странников, вынужденных из-за непредвиденных обстоятельств сделать остановку в пути, возможны только два варианта достойного времяпрепровождения: сон или беседа. Вскоре несколько любителей поспать уже исчезли из виду, будто растворились в сумерках. Но большинство путников расположились поближе к свету и теплу разгоревшегося костра, из которого уже вырывались сполохи красного огня и облака пахучего дыма. Поначалу беседа не клеилась и касалась самых обыденных вещей, но постепенно разговоры становились все живее и интереснее, и собеседники перешли к обсуждению политических событий, тревожащих в те годы жителей всех стран Европы.

Что за времена настали! Что же такое творится на этом свете! Уж что-что, а недавние события давали обильную пищу для обсуждений. Ведь подходил к концу пятнадцатый век, и был он ужасен. Казалось, что не только кровь льется потоками, но даже солнце заливает землю кровавыми лучами. Начало века было отмечено резней, учиненной Тамерланом, и массовым уничтожением гуситов. А потом бургиньоны устроили в Париже резню арманьяков. Франция испытала кровавое нашествие англичан в Столетней войне, в которой борьбу за освобождения страны возглавила Жанна д’Арк. На Востоке пал Константинополь, а в Германии в это же время свои первые опыты проводил Гуттенберг. Везде лилась кровь, но одновременно налицо был приток новых идей: появились артиллерия и печатное дело, распространились новые виды оружия.

Собеседники вспомнили борьбу, развернувшуюся между Людовиком XI и Карлом Смелым. Помянули сопровождавшие ее эшафоты, виселицы и поля кровавых битв. Оказалось, что у всех еще свежи в памяти кровавые битвы при Грансоне, Муртене и Нанси. Не забыли собеседники и труп герцога Бургундского, найденный какой-то прачкой в замерзшем пруду. Обсудили свирепствовавшее в Италии семейство Борджиа, папу Александра VI Борджиа, который выкупил свою тиару у французского короля и тут же выдал ему несчастного Джем-султана. Поговорили о Карле VIII, который покорил Бретань и Милан, а потом потерял их. И наконец перешли к событиям в Англии. Вспомнили несчастья, свалившиеся на головы Йорка и Ланкастера, и этого ужасного Ричарда III, вырезавшего одного за другим всех членов королевской семьи. После этих зверств трон захватил Генрих VII Ланкастер, который ранее был объявлен вне закона и изгнан из страны. Таковы были темы беседы, и каждую из них навеяли события уходящего пятнадцатого века.

Участники беседы все больше распалялись, причем каждый волновался в меру своего ума или в зависимости от национальной принадлежности. Между тем небольшая группа странников незаметно от всех укрылась под скалой в естественной нише, вход в которую скрывали свисающие рододендроны и цветущий ракитник. Их было трое. Один был совсем седой и ходил в мерзкой одежде, какую носят немецкие евреи, которых в описываемые времена все еще подвергали гонениям. Его товарищ был человек мощного телосложения, широкоплечий, с грубым лицом. Он походил на ушедшего с военной службы лучника и выполнял обязанности сторожевого пса при двух своих подопечных. Третьего странника разглядеть было невозможно, так как его хрупкое тело было укутано плащом, а сам он помещался на ложе, сооруженном его товарищами из кучи опавшей листвы.

Двум компаньонам показалось, что их третий товарищ уже уснул, и они, растянувшись по обе стороны от него, тоже решили поспать.

Тем временем разговор у костра становился все более захватывающим. Швейцарцы (а их было двое в караване) с удовольствием рассказывали о подвигах своих воинов. Оба они участвовали в битве при Муртене и увлеченно рассказывали о самых известных схватках. Какой-то француз описал въезд Карла VIII в Рим и то, как гордо держался король-победитель, как он красовался на коне в шлеме с опущенным забралом и с пикой наготове у бедра. Но самый большой интерес вызвал рассказ одного торговца шерстью, возвращавшегося из Уэльса. Он тоже рассказывал о разных битвах и описал резню, учиненную на Босвортском поле, где король Ричард III расстался с короной, а заодно и с жизнью. Торговец поведал, как он оказался на этом поле и в полном смятении глядел на землю, еще теплую от пролитой крови. Потом на причудливой смеси фламандского и французского языков он описал лицо тирана, его изуродованное плечо и руку, похожую на руку скелета. Эта рука была столь же смертоносна в бою, сколь смертоносны были мысли, высказанные, королем на военных советах. По мере того, как торговец набрасывал портрет короля-убийцы, добавляя к нему все новые штрихи, слушателей охватывала дрожь. Вопросы сыпались один за другим, и почти каждый из сидевших вокруг костра уже был охвачен суеверным ужасом и норовил подтолкнуть ногой в костер побольше нарубленных веток, чтобы веселей разгорелся огонь и развеялся сумрак, в котором, не приведи Господь, может скрываться тень тирана, не находящая приюта даже в аду.

Пока торговец, трепеща от еще свежих воспоминаний, рассказывал о царствовании Ричарда III, а каждый из присутствующих добавлял к его рассказу то одно, то другое упоминание о совершенных королем преступлениях, огонь пылающего костра осветил скалу, под которой спали три вышеупомянутых путника. Если бы собеседники не были так сильно поглощены разговором, то они могли бы заметить, как медленно развернулся плащ самого молодого из спящих компаньонов, и из тени показалось бледное лицо, вдруг попавшее в прямоугольник яркого света, который, будто нарочно, ореолом лег на светловолосую голову.

Лицо молодого человека носило отпечаток ума и доброты, а выражение голубых глаз свидетельствовало о его крайнем изнеможении. Породистые черты указывали на принадлежность юноши к нордической расе, которая отличается не столько мощью, сколько изысканностью. Рисунок рта свидетельствовал о его сдержанности, но не природной, а приобретенной в результате воспитания, на это же указывали алые слегка округлые губы. А еще на лице семнадцатилетнего юноши явственно проступал отпечаток мыслей и страданий. Все это внезапно высветила вспышка огня, случайно метнувшаяся от костра в сторону скалы.

Молодой человек, убедившись, что его компаньоны крепко спят, приподнялся, опираясь на локоть, устремил свой взор на собеседников и стал внимательно прислушиваться к их разговору.

Казалось, что не уши и не глаза, а сама душа его жадно ловит слова собеседников. Сила, ум и тяготы прожитой жизни вдруг проступили в его глазах, которые постепенно загорались, как загораются окна вновь заселенного дома, давно покинутого людьми. Казалось, что он впитывает через чуть приоткрытые губы все услышанные слова, и каждое слово по капле вливает кровь в его артерии и пробуждает какие-то новые воспоминания в мозгу. Все это походило на действие электрического разряда. Ведь известно, что такой разряд может оживить даже остывшее и посиневшее мертвое тело, потому что мощь электричества намного превышает обычные силы природы.

Молодой человек медленно, напрягая последние силы, подполз на коленях к костру, не чувствуя ни идущей от земли сырости, ни впивающихся в ноги острых камней.

Речь в тот момент зашла о самом отвратительном преступлении Ричарда III, которое и навлекло на него кару небесную, а именно о подлом убийстве в Лондонском Тауэре двух принцев, его племянников.

Рассказчик в наивных выражениях поведал собравшимся о красоте этих детей, их невинности, дружбе. Он описал леденящий ужас, который охватил детей, сидевших в запертом помещении, когда в него внезапно проник свет красной, как кровь, луны, и послышались тяжелые шаги убийц. Он рассказал, как страшно вонзались ножи в крохотные нежные тела, и как невыносимы были душераздирающие крики жертв, которых душили палачи.

Внезапно молодой человек, который к тому времени уже полностью поднялся на ноги и стоял с каким-то диким выражением на искаженном мукой лице, замахал руками и испустил ужасающий крик, эхо от которого еще долго отражалось от стен горных ущелий. Затем он, бормоча какие-то никому не понятные слова, упал без чувств, прямо посреди сидящих у костра перепуганных людей, которые тут же бросились его поднимать.

II

Крик молодого человека и последовавшая за ним суматоха разбудили всех спящих. Они сразу вскочили на ноги, полагая, что произошло какое-то чрезвычайное событие. Мгновенно прибежали оба его товарища, и было видно, что они страшно взволнованы. Старший из них, одетый в поношенный кафтан и нищенский плащ, поднял бесчувственное тело и несколько раз с отчаянием повторил:

– Бедный молодой хозяин… Что вы ему такое сказали?

С помощью своего более молодого компаньона, который, расталкивая любопытных, расчищал ему путь, он перенес больного на ложе из опавшей листвы, освежил ему лоб растопленным снегом и начал хлопотать над ним словно отец, ухаживающий за сыном.

После случившегося разговоры у костра прекратились. Громко произнесенные слова «Что вы ему такое сказали?» удивили и взволновали многих участников беседы. Первым, кто воспротивился столь странному обвинению, оказался торговец шерстью. Он со строгим, но доброжелательным видом приблизился к этой необычной троице.

– Чем болен этот молодой человек? – спросил он у обоих опекунов.

– Мой господин, – отвечал старший из них, – надо быть весьма ученым человеком, чтобы ответить на ваш вопрос.

– Это ваш хозяин?

– Да, господин. А вы, случаем, не врач?

– Я торговец шерстью, но я много повидал за свою жизнь раненых и больных. Я всегда беру с собой в путешествия один арабский бальзам, действенность которого я готов гарантировать.

– Нет такого бальзама, который способен излечить этого молодого человека, – ответил старый служитель, явно желая поскорее покончить с разговором, но стараясь при этом скрыть свое нетерпение. Очень уж его беспокоило то внимание, которое весь караван обращал на их большие дорожные сумки, а также на их восьмерых лакеев и два десятка мулов.

– Еще у меня имеется алепский эликсир, – не унимался торговец, демонстрируя готовность услужить. – Попробуйте его. До чего же бледен этот ваш молодой человек.

– Да, он и вправду очень бледный, – бормотали некоторые путешественники, подойдя поближе.

Старый служитель почувствовал, что наступил момент, когда необходимо что-нибудь сказать в ответ и удовлетворить тем самым всеобщее любопытство.

– Боже мой, господа, – обратился он к попутчикам, – если бы эта хворь напала вчера, мы с удовольствием приняли бы ваши предложения и заботы. Ведь у нас самих давно уже нет сил смотреть на страдания нашего хозяина. Этот молодой человек не доживет до старости. В детстве он упал с высоты и разбил себе голову. Посмотрите, вот какой шрам остался. После этого в течение двух лет он находился между жизнью и смертью, а когда пришел в себя, то стал словно сумасшедший. Сознание к нему вернулось, но не полностью, и все, что он делает и говорит, остается немного странным, так что он даже смахивает на слабоумного. Бедное дитя! Но я хочу успеть довести хозяина живым до его матери, которая ждет не дождется своего ребенка и уже много лет оплакивает его.

– Как же это случилось? – спросил торговец, не пытаясь скрыть, что его весьма заинтересовала эта история.

– Эй! – внезапно отозвался другой опекун молодого человека, – это уже наши семейные дела, господин мой!

– Ох, извините меня, – спохватился торговец и косо взглянул на здоровяка.

– Жан, – вмешался старый опекун, обращаясь к своему компаньону, – тут нет никакого секрета, и эти почтенные странники имеют такое же, как и мы, право знать, что на самом деле произошло. Господа, правда заключается в том, что отец этого молодого человека, крупный торговец из Фландрии, четыре года тому назад взял его с собой в путешествие. Один Бог знает, сколько стран им довелось проехать. И за все это время в стране, где проживает его мать, от них не было получено ни одной весточки. А я, господа, являюсь одним из коммивояжеров этого торговца, и три месяца тому назад я получил письмо, в котором хозяин приказывал мне прибыть в Константинополь, где он подхватил какую-то странную лихорадку. Когда я явился, бедный хозяин уже умирал. Он поручил мне заботиться о его сыне, рассказал об особенностях его заболевания, вручил мне завещание и приказал сопроводить молодого человека к его матери. И вот сейчас мы в пути, и вы теперь знаете обо всем столько же, сколько и я, Зэбе, ваш покорный слуга.

Произнеся эту речь, старик решил, что он удовлетворил любопытство собравшихся, но торговец оказался настырным и никак не отставал от него.

– Ну тогда не надо нас больше обвинять, как вы это сделали только что.

– Да разве я вас обвиняю, господа! – воскликнул Зэбе со смирением, которое еще больше подчеркивало его еврейское происхождение, – разве я хоть кого-то из вас обвинил?

– Вы же оба тут кричали: «Что такое ему сказали?» А мы вообще ничего не говорили этому молодому человеку. Мы даже не знали, что он слышит нас. Что же касается того, о чем мы говорили между собой, то говорили мы о пристойных и разрешенных вещах, можете мне поверить.

– Эх, господа, да кто же в этом сомневается? Но поймите и вы причины нашего испуга: ведь этот юноша, как только услышит что-нибудь, так сразу норовит вздыбиться, словно жеребенок, на которого нашло помрачение. И все-таки, простите мое любопытство, о чем вы говорили?

– О многих разных вещах… о жестокости тирана Ричарда III, ну и… скажем так… о его зарезанных племянниках.

– Вот-вот, – воскликнул Зэбе, – с тех пор, как он получил свою рану, стоит ему услышать о раненых детях, как он тут же приходит в страшное волнение. Вы только подумайте, ведь у этого несчастного практически нет никаких собственных мыслей. Он на лету хватает любое чужое слово. Память у него, то ли вовсе отсутствует, то ли находится в таком жалком состоянии, что он не может сказать, где он родился и куда идет. О своем бедном покойном отце он говорит с таким безразличием, словно тот для него чужой человек. И еще он на полном серьезе утверждает, что не знаком со своей матерью. Одним словом, создается впечатление, что внутри у него поселился демон, из-за которого раздвоилась его личность, и как только он открывает рот, так нам сразу приходится следить за ним, как за малым дитем, и затыкать ему рот, едва только демон начинает беситься.

– Но мне не кажется, – заметил один из присутствующих, – что его помешательство сколько-нибудь буйное. Ведь со вчерашнего дня, когда мы повстречали вас на той стороне горы, этот молодой человек ни разу не выказал ни гнева, ни нетерпения. А посмотрите, каков он в седле! Всегда внимательный, спокойный, молчаливый. А уж как он хорош собой! Мы поначалу и не сомневались, что это какой-то важный господин.

– Почему бы и нет, – заявил торговец шерстью, – кто же еще так похож на важного господина, как не богатый негоциант? А как зовут вашего господина, дружище Зэбе? – добавил он. – Я знаком со всеми крупными торговцами в Европе.

Зэбе уже собирался ответить ему и завершить таким образом эту беседу, как вдруг послышался громкий окрик часовых, переполошивший весь караван. Каждый схватил аркебузу или пику, потому что от часовых поступил сигнал о приближении довольно многочисленного отряда, а в такой ситуации всем необходимо быть начеку.

Зэбе остался охранять молодого человека. Он никак не походил на серьезного вояку. Зато Жан, его коренастый компаньон, с воинственным видом выхватил огромный тесак и устремился вперед, намереваясь разобраться с незваными пришельцами.

Появившиеся всадники были лишь разведчиками, передовым отрядом основных сил, но они так ловко сидели в седлах, обладали столь впечатляющей военной выправкой и были оснащены таким великолепным оружием и доспехами, что все воинство каравана едва ли выдержало бы даже первую атаку этого неприятельского авангарда.

Один всадник, снаряженный скорее для боевых действий, чем для путешествий, и, судя по всему, командовавший этим отрядом, выехал вперед и тоном, исполненным презрения, обратился к часовым с коротким вызывающим вопросом.

– Кто такие? – произнес он по-французски, – почему стоите на месте?

Часовые, будучи швейцарцами и большими упрямцами, в ответ лишь опустили пики и что-то невнятно пробурчали по-немецки.

– Ага!.. швейцарские собаки, – пробормотал всадник, – так это засада… Бог свидетель, сейчас вы увидите, что тут вам не Муртен…

Он уже повернулся к своим солдатам, собираясь приказать, чтобы те расчистили дорогу, когда торговец шерстью, который находился неподалеку и все слышал, бросился вперед, размахивая веткой, которая, правда, была не оливковой, а еловой.

– О, господин кавалер, – самым жалостливым тоном воскликнул он по-французски, – погодите немного!.. Разве вы не видите, что эти достойные сыны Гельвеции не понимают ваш язык?

Вооруженный всадник, услышав его, остановился.

– Мне все равно, чьи они сыны, Гельвеции или самого дьявола, – ответил он. – Но тому, кто решит изъясняться с помощью пики, мы быстро все объясним, и он убедится, что мы и сами неплохо владеем этим диалектом. Посторонитесь, добрый человек, и дайте нам пройтись по их животам.

– Но, господин, ведь вас не пропускают в ваших же интересах!

– Как это так?

– Дорога перерезана лавиной. Из-за этого мы и сами застряли здесь. Вот я англичанин, а вовсе не швейцарец. Я говорю по-французски, в первую очередь потому, что люблю этот красивый язык, ну и отчасти потому, что он необходим для моей коммерции. Но я также говорю по-немецки, и, если вы позволите, я растолкую этим господам из Берна, все, что вы прикажете им сообщить.

– Пусть дадут дорогу и все тут, – сказал всадник, – а мы уж сами разберемся, какие тут строят козни и подвохи.

– Вы мне не верите? – язвительным тоном перебил его торговец. – И кому? Мне, человеку, который стремится все решить миром!.. Ну так поступайте, как знаете… Вот и пытайся после этого всех примирить… Но имейте в виду, что я английский подданный, и если со мной случится какая-нибудь неприятность, то моя страна покажет, что она достаточно богата, чтобы сполна расплатиться за меня, и достаточно сильна, чтобы за меня отомстить. Поступайте, как хотите!

Произнеся эти слова, торговец скрестил руки на груди и застыл в величественной позе. Но краем глаза он продолжал следить за военным и с удовлетворением обнаружил, что тот заколебался.

Швейцарцы по-прежнему стояли, словно вбитые в землю сваи, к которым приделали пики, и продолжали упорно демонстрировать свою незыблемость и враждебность. А в это время сгрудившиеся у них за спиной участники каравана пытались успокоить обоих молодцов и потихоньку твердили, что из-за их избыточного усердия может произойти всеобщая резня. Некоторые, правда, зачем-то кричали во всю глотку, что швейцарцы ребята достойные, безобидные и порядочные.

– Ну, ладно, – сказал всадник, – а что означают эти зловещие огни, красные отсветы которых мы видели на скале?

Торговец ответил:

– Это костер, рядом с которым мы пытаемся пережить эту ночь. Ведь сейчас прохладно, или вы не ощущаете холода под вашей стальной броней?

– Подойдите, господин кавалер, подойдите и сами убедитесь, – прозвучали со всех сторон голоса.

– Ну, Бог с ним, с огнем, – продолжил военный, – но пусть мне объяснят, кто испустил этот жуткий крик, который мы услышали, когда подъезжали к горному ущелью? Не был ли это крик какого-нибудь путешественника, которого вы схватили, ограбили и придушили? О, только не надо делать такие лица, господа хорошие! Так громко кричать могут только те, на кого напали разбойники. И кто бы вы ни были, швейцарцы или кто-то еще, но многие лица мне тут не нравятся, – добавил военный, и в его заносчивых словах явно почувствовалась застарелая обида истинного бургундца, причем бургундца, на стороне которого сейчас была сила.

Торговец решил, что не стоит переводить жителям Берна то, что было произнесено на хорошем французском языке. Да они и сами, похоже, поняли, что сказал всадник, а, возможно, и догадались, услышав его интонацию и то, как грозно звенел он своими доспехами. И хотя они продолжали ворчать, словно швейцарские медведи, но, разглядев направленные на них двадцать вражеских аркебуз и десяток пик, швейцарцы решили проявить осторожность и, подчинившись настойчивым просьбам товарищей по каравану, молча, отошли в сторону.

– Но мне так ничего и не ответили по поводу услышанного нами отчаянного крика, – заявил военный, за спиной которого тем временем постепенно собралась большая группа всадников, выглядевших весьма внушительно. Оказалось, что возглавляет эту группу дама в дорогой одежде из бархата и куньего меха, восседающая на великолепной белоснежной кобыле породы андалузских иноходцев, в гриву которой были вплетены ленты огненного цвета.

– Бог ты мой, да что вы все толкуете об этом крике, – ответил торговец, решивший сам отвечать на все вопросы военного. – Дайте срок и вам все объяснят. Этот крик вовсе не означает, что кого-то зарезали. Его испустило самое невинное в мире создание, которое в настоящее время спит под открытым небом в окружении честных слуг, честных торговцев и…

– Хороши честные люди, заставляющие кричать невинное создание. Объясните все четко, ясно и быстро, – перебил его всадник, заметивший нетерпеливый жест у себя за спиной. Белая кобыла вздрогнула.

– Мой господин, – произнес в этот момент Зэбе, который вместе с остальными участниками каравана подошел к группе вооруженных людей, привлеченный звоном доспехов и громким разговором, напоминающим допрос. – Господин кавалер, – смиренно повторил он, – говорю вам, как перед Господом Богом: все, что говорит господин торговец, это чистая правда. Наш молодой господин впал в беспокойство и зашелся криком по причине, которую нельзя назвать серьезной. Он испугался, услышав страшную сказку, вот и все.

– Какую еще сказку?! Клянусь Святым Георгием, это самая, что ни на есть правдивая история! – воскликнул возмущенный торговец. – Да к тому же история о событиях в королевской семье… Тоже скажете, сказка! Это история убийства сыновей всемилостивейшего короля Эдуарда IV… история предательства кровожадного Йорка, их дяди! Сказка говорите… Да вы с ума сошли, друг мой! Я вполне могу понять, почему юноша упал в обморок, услышав рассказ о подобных зверствах!

И наш почтенный торговец громко расхохотался, полагая, что он произвел большое впечатление на своих слушателей. Но это несчастный даже не подозревал, до какой степени он впечатлил не того, кого следовало!

Как раз в это время белая кобыла взвилась на дыбы, а лицо благородной дамы, освещенное коптящими факелами, страшно побледнело. У всадника глаза вспыхнули, словно два выстрела. Он живо обернулся к даме и со всем возможным почтением произнес:

– Простите его, мадам, он не ведает, к кому обратился со столь дерзкими речами.

При этом голос его дрожал из-за сильных чувств, которые вызвали у него слова торговца.

Дама бросила на торговца пронизывающий взгляд и спросила:

– Так это вы были рассказчиком этой истории?

– Ну да, госпожа, – неуверенно ответил торговец.

– А кто вы такой? – поинтересовалась дама холодным и властным тоном.

– Томас Брук, торговец шерстью, мадам.

– Ну что ж, мистер Брук, – проговорила дама на чистом английском языке, – вы говорили о вещах, которые совершенно не касаются торговцев шерстью. Чтобы больше вы себе такого не позволяли!

Сказав это, она двинулась дальше и словно невзначай поддела ногой, скрытой под длинным платьем, нашего бедолагу. А тот застыл совершенно ошеломленный, пожирая глазами ее лицо, на котором лежал отпечаток прожитых лет и забот. Торговец совсем оробел перед величественностью облика дамы и при виде золотого обруча на ее голове, явного символа могущества, блики от которого искрами отражались в ее суровом взгляде.

Кобыла сделала несколько шагов, и дама остановила ее напротив Зэбе, который не на шутку встревожился оказанным ему вниманием, отчего все его тело затряслось мелкой дрожью.

– Ну а вы, – поинтересовалась дама, – вы служите этому упавшему в обморок господину?

– Да, благородная дама.

– И заодно слушаете россказни о несчастьях королевского дома Йорков?

– Да.

– Отведите меня к этому молодому человеку. Я хочу взглянуть на него.

Трясущийся Зэбе от страха даже потерял ориентацию. Его обезумевшие глаза не сразу отыскали костер, который в этой ситуации стал для него своего рода путеводной звездой. Наконец он сумел сдвинуться с места, и вслед за ним, перебирая сухими и нервными ногами, двинулась белая кобыла. Цоканье ее подков, бьющих по скальной породе, звучало в ушах бедного Зэбе, словно трубный глас всадника Апокалипсиса.

Не стоит и говорить, что все как один оробевшие и сникшие участники каравана выстроились вдоль пути движения дамы, в то время как грозный кортеж поджидал ее в стороне, держа наготове аркебузы и пики.

К месту, к которому вел Зэбе, даму сопровождал только спешившийся старший офицер.

Они подошли к нише, в которой на ложе из опавшей листвы и пахучих веток лежал молодой человек. Он еще не оправился от страшного нервного потрясения и лежал совершенно измученный невыносимыми страданиями, закрыв глаза и сжав зубы, словно мертвый.

Зэбе вытащил из костра чадящую смолистую головню и, склонившись над хозяином, посветил на его бледное лицо, чтобы дама могла лучше его рассмотреть. А она взглянула на юношу, и на ее лице отразилось чувство, похожее на сострадание.

Нет такого поэтического образа, чтобы описать этот затененный в сумраке лоб, эти гордые черты лица, словно высеченные из белого мрамора, эти губы, похожие на лесные фиалки, на которых обозначились следы вечного сна.

Неизвестная дама порывисто склонилась над телом несчастного молодого человека и не смогла сдержать удивленного восклицания. Она взглянула еще раз и нервно сжала руку, протянутую ей офицером.

– О!.. – прошептала она на ухо офицеру, – смотрите же, капитан, какое потрясающее сходство!

– Не знаю, что показалось вашей светлости, – проговорил офицер, – но мне кажется, что я вижу…

– Говорите же, говорите!..

– Вашего брата, короля Эдуарда в возрасте двадцати лет. Ведь вы это хотите сказать, мадам?

– Мой брат, мой бедный брат!

– Остерегитесь, мадам, здесь повсюду уши.

– Вы правы.

Внезапно позади них послышался громкий голос. Это Томас Брук, который вновь обрел уверенность, воскликнул:

– Вы видите, благородная дама, что мы никого не зарезали и ребенок жив и целехонек!

От этих слов незнакомка вздрогнула. В сущности, в словах торговца не было ничего двусмысленного и ничего такого, что не вязалось бы с обстановкой. Но в тот момент, находясь под грузом воспоминаний и тяжелых чувств, переполнявших ее душу, дама восприняла эти слова как вещий голос, идущий с небес.

– Ребенок жив, – еле слышно повторила она, все еще зачарованная внезапным видением. Но тут порыв холодного альпийского ветра унес ее слова так же, как он уносит любые другие звуки и запахи.

– Этот молодой человек потрясающе красив, – очнувшись, произнесла дама громким голосом. – Как его зовут? Откуда он, из какой семьи?

– Именно это я и хотел узнать как раз в тот момент, когда сюда явились эти нарушители спокойствия, – пробормотал сквозь зубы торговец шерстью.

Зэбе изобразил на лице самую почтительную улыбку и сказал:

– Мадам, его семья занимает важное место в высших деловых кругах. В ее руках торговля и банковское дело.

Между черными бровями ее светлости пролегла презрительная складка.

– Что же касается его имени, то имя он носит самое почтенное… Мадам, возможно, слышала о знаменитом Уорбеке.

– Уорбек… этот еврей? – воскликнула дама.

– Крещенный, крещенный, – жеманно ответствовал Зэбе, придав своему лицу какое-то кошачье выражение, что, впрочем, ни на йоту не изменило неисправимых черт его физиономии. Ведь крестись, не крестись, а крючковатый нос, лисьи скулы и характерный рот все равно останутся такими же, какими и были.

– Уорбек из Турне́? – уточнила дама.

– Точно так, мадам.

– И этот молодой человек его сын?

– Именно так, – ответил Зэбе.

– Но где же сам Уорбек?

– Его больше нет на этой земле, – вздохнул Зэбе.

– Он умер! Умер мой приятель Уорбек!.. – промолвила незнакомка.

И она, сняв с красивой руки теплую меховую перчатку, благоговейно осенила себя крестом. Так же поступил и ее офицер.

Зэбе тоже был крещенным и вполне мог бы последовать их примеру. Но по какой-то причине он не стал этого делать.

– Увы, да, благородная дама, – ответил Зэбе с необычайной живостью, которая, очевидно, должна была заменить крестное знамение. – Он скончался в Константинополе, и я, вместе с нашим другом Жаном, везу молодого господина Перкена в отчий дом, где его ожидает безутешная мать.

– Но, как я вижу, он находится в плачевном состоянии, – заметила дама.

Зэбе согласно покачал головой.

– Этот молодой человек не способен передвигаться верхом, – заявила дама. – В седле вы его живым не довезете.

– Если он умрет в пути, то нам останется только похоронить нашу хозяйку, – воскликнул Зэбе. При этом он так отчаянно жестикулировал, что на глазах из обычного урода превратился в еще более омерзительное существо.

– Значит, она очень любит своего сына?

– О, мадам! Она живет лишь надеждой, что сможет когда-нибудь обнять его.

– Ну что ж, – проговорила благородная дама. – Никак нельзя, чтобы я бросила в несчастье семью Уорбека, моего приятеля, который при жизни оказал много ценных услуг и мне, и моим близким. Зря говорят, что знатные люди забывчивы… не так ли, капитан? Пусть со всеми предосторожностями поднимут этого молодого человека и отнесут в мою карету… В ней он спокойно проведет ночь и легче перенесет дорогу.

– Но, моя госпожа, – пробормотал ошеломленный Зэбе, – ведь мы направляемся к госпоже Уорбек…

– Отлично, сударь, и я направляюсь туда же.

– Но ведь мы его сопровождаем, благородная дама.

– Вот и сопровождайте… Только теперь вместо лошади, вы будете сопровождать карету, а мы будем сопровождать вас.

Зэбе посмотрел на Жана. Жан поклонился в пояс. Зэбе поклонился до земли.

– Все не так плохо, – подумал Зэбе. – Ведь я везу большие ценности. А этот пройдоха Жан мог их у меня украсть в дороге, вон какой он сильный!

После того, как он закончил свой внутренний монолог, двое слуг знатной дамы, выполняя ее распоряжение, перенесли молодого Уорбека в карету, а остальным слугам еще раньше было велено искать дорогу, чтобы обойти препятствие. Слуги срубили дюжину деревьев и через час явились и доложили, что проход для лошадей вскоре будет готов. Был слышен стук топоров и треск падающих лиственниц.

– Скоро путь будет расчищен, – обратилась дама к торговцу шерстью. – Вы все тоже можете им воспользоваться.

– Кто такая эта женщина, что прокладывает дороги в альпийских скалах? – спросил Томас Брук у одного из вооруженных людей.

– Это ее светлость вдовствующая герцогиня Бургундская, – ответил закованный в латы всадник.

– Вдова Карла Смелого! – воскликнул торговец, и эта новость вскоре разнеслась по всему каравану.

Но швейцарцы лишь пожали плечами.

– Похоже, – сказал один из них по-немецки, – этот род существует лишь для того, чтобы переворачивать весь мир вверх дном. Покойный герцог Карл вытрясал души из людей, а герцогиня взялась за горы.

– Тише вы! – прошептал Томас Брук. – Счастье, что вы говорите по-немецки.

– Каждый швейцарец волен говорить все, что он хочет, – заявил другой житель Берна. – Это право говорить свободно мы приобрели в Грансоне, в Муртене, в Нанси и заплатили за него звонкой монетой[1]. Если не верите, так спросите у герцогини.

И сыны Гельвеции расхохотались от всей души.

Внезапно герцогиня с большим достоинством повернулась в их сторону и сказала по-немецки:

– Одно только вы не приобрели – это право оскорблять женщину, которая оказывает вам услугу. Очень уж вы заносчивы, господа бернские буржуа. Это не вы победили герцога, моего дорогого супруга. Его поразил гнев Божий. Если вы не боитесь гнева Господня, то бойтесь моего гнева. Неровен час, я решу вас повесить.

– Что касается вас, мистер торговец, – продолжила герцогиня, поворотившись к оторопевшему Бруку, – то послушайтесь моего совета, держитесь подальше от таких попутчиков. Они презирают Бургундию, ну а вы очерняете Йорков. Вы встали на опасный путь, и если будете следовать ему, то для вас это плохо кончится.

Брук был не из тех, кому надо повторять дважды. Он мгновенно отскочил подальше от швейцарцев и этим даже вызвал улыбку у герцогини, которая все это время сохраняла крайнюю серьезность, граничащую с меланхоличностью.

А на швейцарцев вдруг напала дрожь. Они застыли на месте и мяли в руках свои береты, явно не желая принимать мученическую смерть во имя патриотических чувств.

Нельзя с уверенностью утверждать, но, возможно, демонстрация бургундских аркебуз и пик явилась своеобразным и красноречивым реваншем за бургундские кости, оставленные на швейцарских полях сражений.

Вскоре эскорт герцогини, увеличившийся за счет покорных участников каравана, двинулся в путь по новой дороге, а луна, поднявшаяся из-за зубчатых скал, освещала тропу, вьющуюся меж гранитных откосов.

III

Маргарита Йоркская, вдовствующая герцогиня Бургундская, приходилась сестрой Эдуарду IV, отцу несчастных убитых детей, сестрой Ричарду III Йоркскому, герцогу Глостеру, их убийце, и сестрой герцогу Кларенсу, убитому своими братьями. Ее выдали замуж за бургундского герцога Карла Смелого, одного из самых могущественных вельмож своего времени, и в результате из лона семьи, погрязшей в насильственных преступлениях, несчастная Маргарита попала ко двору, для которого кровопролитие и война были делом обычным. Она была воспитана в ненависти ко всему французскому, и это чувство всегда руководило ею во время военных советов, созываемых ее мужем. Карл Смелый и сам был непримиримым врагом короля Франции и, возможно, победил бы его, не будь Людовик XI таким хитроумным политиком и не обладай он талантом избегать войны со столь грозным соперником, своевременно подставляя под удары герцога других своих опасных врагов.

При жизни Карла Смелого и даже после его смерти Маргарита, сестра короля (Эдуард IV еще правил в те годы), считалась в Европе одной из самых влиятельных вельможных дам королевских кровей. Ее вынудили уступить Марии Бургундской, дочери Карла, владения покойного герцога в Бургундии, но она сохранила за собой прекрасные владения во Фландрии, доставшиеся ей по наследству от мужа. Она также сохранила титул принцессы и пользовалась поддержкой своей семьи в Англии. Когда Эдуард IV умер, королем стал Эдуард V, его сын. В результате Маргарита стала теткой правящего короля. От этого ее влияние только возросло. Правда, в результате вероломного покушения Ричарда на своих племянников Эдуард V потерял и корону, и саму жизнь. Но убийца стал королем – Ричардом III. Он, конечно, был настоящим чудовищем, но, тем не менее, оставался братом Маргариты. И он реально правил в Англии, поэтому траур в семье Йорков нисколько не уменьшил могущества герцогини Бургундской. Йорки и их эмблема, Белая роза, по-прежнему сияли на английском троне.

Но внезапно на политической сцене появилось новое действующее лицо. Объявленный вне закона граф Ричмонд Ланкастер высадился со своей армией на английской территории и начал военные действия, стремясь лишить Ричарда III его трона. В результате тиран сгинул в долине Босворта. Ричмонд был коронован и занял трон под именем Генриха VII. И вот теперь Йорки низвергнуты, и королевская власть в Англии перешла к Ланкастерам. От прошлого у Маргариты остались одни лишь воспоминания. Спрашивается, к чему были все эти убийства, насильственный захват власти, всякого рода зверства, позволившие Йоркам вознестись столь высоко? Выходит, Ричард III ради своего единоличного правления собственной рукой оборвал на Белой розе все лепестки. И на английском пенни теперь гордо красуется Алая роза Ланкастеров.

Теперь, после всех свалившихся несчастий, Маргарита вынуждена признать, что от ее прошлой жизни остались одни руины. Людовик XI благодаря своему терпению в итоге забрал Бургундию у внука Карла Смелого. Нынешний король Франции, Карл VIII, и знать не знает, что когда-то существовала самостоятельная Бургундия. В Англии Генрих VII только тем и занят, что копит золото, которое он боготворит. Он правит, не ведая забот, ведь его враги, Йорки, сгинули безвозвратно. И только последний отпрыск некогда блестящего рода незаметно прозябает в сумраке Лондонского Тауэра. Это один из сыновей герцога Кларенса, который принадлежит к роду Уорвиков. Народ любит его, но никто не верит, что он еще жив.

Кроме того, имеется еще дочь Эдуарда IV. Но этот ловкач Генрих VII женился на ней, и Елизавета Йоркская стала королевой Англии. Народ с восторгом приветствовал союз двух роз в надежде, что после долгой и кровопролитной гражданской войны наконец воцарятся мир и согласие.

Что же касается Маргариты, герцогини Бургундской, то она теперь тетка королевы, и ее последние надежды связаны с тем, что королева когда-нибудь вспомнит, что в ее жилах течет кровь Йорков.

И вот теперь с ловкостью, какой всегда славились бургундские политики, Маргарита затевает интригу в отношении своей племянницы Елизаветы, надеясь получить точные сведения о ее чувствах и намерениях. Она вступила в переписку со своей невесткой, вдовствующей королевой Англии, вдовой Эдуарда IV. Быть может, эта дама королевского рода, которая потеряла все – мужа, детей, корону – поймет страстное желание Маргариты выйти из тени былого величия. Если эти три искушенные женщины вступят в тесный союз, то они, без сомнения, добьются очень многого, и тогда перспективы Йорков уже не будут выглядеть столь безнадежными, несмотря на все понесенные ими утраты.

Маргарита удалилась в свои владения во Фландрии и начала раскручивать невинную, по ее мнению, интригу, казавшуюся ей лишь бледной тенью тех славных дел, которым она предавалась в свои лучшие годы. И вот теперь, куда ни глянь – везде ее послы и лазутчики. О чем просит герцогиня? Она хочет иметь право возвращаться в Англию, когда ей становится скучно на просторах Фландрии. Также она хотела бы получить свою долю во владениях дома Йорков, полностью конфискованных Генрихом VII. А вот когда она будет обеими ногами стоять на английской земле вместе со всем народом Англии, когда она вступит во владение родовыми поместьями, удвоив тем самым свои богатства, тогда у нее будет достаточно сил, чтобы встряхнуть весь мир до основания. На склоне лет в нее вдруг вселилась душа Карла Смелого. Туманными ночами во Фландрии к ней является тень неистового бургундца и взывает к решительности и мести. При этом Маргарита вообще ничем не рискует, ведь у нее нет ни родины, ни любви, ни детей.

Годы проходят, и бездеятельность становится невыносимой пыткой для этой отчаянной натуры. Чтобы создать иллюзию деятельности, она много путешествует. Герцогиня заводит информаторов в Савойе и в Германии. Ее щупальца дотягиваются даже до Шотландии, где правит молодой король Яков IV, который выдвигает территориальные претензии Генриху VII и ждет лишь удобного случая, чтобы расширить свои владения. Маргарита богата, ведь она всегда умела копить и приумножать богатства, и если ей удастся найти надежного союзника, чтобы надавить на Генриха VII, то этому монарху придется быстро удовлетворить все ее требования.

А время неумолимо движется вперед. И Маргарита, уставшая ждать своего часа, уже инициировала немало темных дел. Чего стоит одно только дело самозванца Ламберта Симнела, который пытался выдать себя за Уорвика, сбежавшего из Тауэра. Благодаря делу Симнела герцогиня убедилась, что народ Англии по-прежнему любит Йорков. Симнел потерпел неудачу и был унижен прощением Генриха VII, а все интриганские усилия Маргариты оказались тщетными. Но ведь Генриху VII пришлось принять вызов и вступить в борьбу, которая, по существу, была борьбой против национального духа англичан. И если в тот раз удача была на его стороне, то почему бы ей не отвернуться от него при других обстоятельствах? А если его убьют в какой-нибудь схватке, как Ричарда III, тогда его жена Елизавета – а она из рода Йорков! – станет единственной правительницей Англии.

Значит, надо действовать, непрерывно и тайно сотрясать трон, занятый этим Ланкастером. В этом и заключается политика герцогини Бургундской. В результате такой политики либо падет сам Генрих VII, либо из его короны прямо в руки Маргарите выпадут несколько драгоценных камней, а уж она-то готова их подхватить.

Всё, пора действовать, больше никаких передышек! Шотландия прислушивается к предложениям герцогини Бургундской. В своем дворце должна активизироваться вдова Эдуарда IV. Елизавета, жена Генриха VII, ждет лишь, когда ее коронуют, и тогда она начнет решительно действовать в пользу Йорков. Вот уже двенадцать лет народ проливает слезы, едва услышит рассказы об убийстве детей Эдуарда. Люди так любили эту семью, что даже преступления Ричарда не смогли сделать ненавистным имя Йорков.

Что касается Генриха VII, то он, конечно, всемогущ, это правда, но не популярен. Его терпят, потому что он женат на Елизавете и потому что у Белой розы нет отпрысков мужского пола. Если представится случай, то вспыхнет искра, и тогда взрыв и пожар не заставят себя ждать.

Маргарита уже расставила свои ловушки. Если не в одну, так в другую неуязвимый Генрих VII обязательно попадет. Если он полностью перейдет на сторону Йорков, тогда возвращение Маргариты в Англию и ее воссоединение со своей племянницей станет и для него благим делом. Но если он будет сопротивляться и упорно склоняться на сторону Ланкастеров, тогда он вызовет по отношению к себе такую ненависть, что поневоле начнет оступаться и рано или поздно упадет.

Какие же ловушки герцогиня заготовила для короля? Во-первых, тайный союз с вдовствующей королевой, которую народ обожает в память о двух ее зарезанных сыновьях. Вторая ловушка – это возможный триумф Елизаветы Йоркской, жены короля и племянницы Маргариты. И, наконец, ловушкой может оказаться вечно неспокойная Шотландия, постоянно ожидающая дурных вестей из ненавистной Англии и готовая принять у себя любую армию, собирающуюся напасть на ее главного врага. Послы герцогини при ее тайных союзниках ежедневно передают информацию обо всех легкомысленных поступках Генриха VII и о настроениях в народе. Герцогиня подписала договор с Савойей, достигла соглашения с Францией и теперь ждала подходящий случай, надеясь, что где-то вспыхнет искра.

Но как ни торопилась Маргарита, она все же не рассчитывала на быстрое осуществление своих планов.

IV

После более чем суточного перехода герцогиня и думать забыла о странной встрече в горах с сыном умершего торговца.

Даже в седле неутомимая Маргарита либо читала сама, либо требовала, чтобы кто-нибудь ей читал. Она отправляла и принимала курьеров, расспрашивала встречных людей и делала остановки, чтобы написать письма. Покойный Уорбек и его полумертвый и наполовину сумасшедший сын больше не занимали мыслей герцогини. По возвращении во Фландрию Маргарите предстояло произвести расчеты с вдовой крещеного еврея, служившего денежным мешком для большинства коронованных особ Европы. Она была заинтересована в том, чтобы осчастливить мать, вернув ей ее сына, поскольку семейство Уорбеков было богатым и охотно давало деньги в долг. Но все эти обстоятельства давно стали незначительными деталями ее генерального плана, и она больше о них не вспоминала. Главным для Маргариты было неуклонно продвигаться вперед в осуществлении ее замыслов.

Горы давно остались позади, и уже была пройдена долина Мозеля. Их группа находилась неподалеку от Нанси, приближения к которому герцогиня всячески избегала. Она опасалась, что ее узнают, когда она с отрядом появится на земле Лотарингии, и не желала видеть стены, у которых пал Карл Смелый. Но тут герцогиня неожиданно получила послание, по прочтении которого у коней, казалось, выросли крылья, а во всадников вселилась дьявольская прыть.

«Один друг, – было написано в депеше, – ожидает вас в Суассоне. У него важные новости из Лондона и Шотландии».

В арьергарде у герцогини остались все повозки и тяжеловооруженные всадники. Она оставила на их попечение карету с больным юношей, а сопровождающим дала обещание явиться в Турне к матери больного в один день с ними. Затем во главе отряда, состоявшего из десяти наиболее приближенных дворян, она совершила длительный переход и, наконец, после бешеной гонки добралась до места, указанного в послании.

На подходе к французской границе дворяне незаметно исчезли, и сопровождать Маргариту остался лишь старший офицер, капитан, опытный английский военный, побывавший во всех битвах вместе с покойным герцогом. Маргарита в пути сменила платье и теперь выглядела, как простая горожанка. До Суассона они добрались без каких-либо затруднений.

В те времена главным событием во Франции стал отъезд короля Карла VIII в Неаполитанское королевство. По всей стране собирали воинские контингенты, запасы продовольствия и вооружений и направляли их в Дофине, где был назначен общий сбор французской армии. Поэтому ничто не мешало герцогине в осуществлении ее планов и перемещениях по стране.

О каком друге шла речь в послании? Если это был один из ее агентов, то вряд ли он осмелился бы использовать слово «друг» в отношении гордой особы королевских кровей. Но и ошибки быть не могло, так как послание содержало секретный знак, используемый в переписке герцогини с королем Шотландии. Маргарита в нетерпении быстро покоряла пространство и при этом страстно желала, чтобы и время также бежало быстрее.

Когда она в сопровождении капитана въехала в городские ворота Суассона, уже наступил вечер. День был праздничный, и все жители, словно пчелы, вьющиеся вокруг ульев, прогуливались вокруг больших городских башен. В церкви сияли оконные витражи, а из открытых дверей храма вырывался запах ладана и смешивался с запахом роз, которыми дети усеяли церковную площадь.

На главной улице Маргарита отпустила поводья. Она не подавала виду, но постоянно ощущала, что от самых въездных ворот за ней кто-то неотступно следит. Неожиданно чей-то голос тихо произнес:

– Поверните налево.

Она послушно двинулась в указанном направлении. По пустынной и темной боковой улочке добрались до небольшой площади, и голос невидимого сопровождающего произнес:

– Это здесь.

Тут же герцогиня заметила, как ранее не видимый человек вышел из тени и открыл ворота во въездной арке. Заскрипели мощные петли. Лошади, привлеченные соблазнительным запахом корма, весело вбежали в раскрытую арку. Маргарита спешилась во дворе, утопающем в виноградных лозах и бутонах распустившихся роз. Уже совсем стемнело. Провожатый тихо свистнул и появился лакей, осветивший для герцогини ступени небольшого каменного крыльца, где ее ожидала какая-то женщина. Она стояла на пороге комнаты, стены которой были обтянуты фламандской кожей.

Маргарита вошла в комнату, и лакей немедленно исчез, закрыв за собой дверь. В этот момент незнакомая дама вскрикнула и бросилась в объятия герцогини, которая тут же распознала ее свежее лицо, лучезарную красоту, аромат молодости и шотландский акцент, столь милый ее уху и ее сердцу.

– Катрин Гордон! – воскликнула герцогиня вне себя от радости, – это ты, моя графиня, дитя мое, это ты, ты!.. Ах! Впервые за столько лет мое сердце так забилось от счастья! Катрин!.. моя шотландская роза, моя дорогая крестница!.. О, ну что же ты… обними меня еще раз!

Суровая герцогиня держала в объятиях юную девушку и покрывала поцелуями ее лицо. Она вся трепетала, рыдания вырывались из ее груди. Сердце Маргариты было настолько переполнено воспоминаниями о семье и любимой родине, что она с готовностью отдала бы любой город в своих владениях, если бы это помогло с потоком слез излить накопившуюся боль.

Катрин тоже испытывала огромную радость и волнение. В свои шестнадцать лет девушка была чиста и нежна, словно ангел. И вот теперь она смеялась и плакала одновременно.

– Как же так! – сказала герцогиня, усадив, наконец, девушку подле себя, почти себе на колени. – Как же так, ты явилась сюда прямо из Шотландии!.. Одна проделала столь долгое путешествие?.. Дитя мое!.. Видно, что ты нашей породы, за наружностью нимфы скрывается львица! И король Яков отпустил тебя одну?.. Какая неосторожность!.. Сразу видно, что он так же молод, как и ты.

– Он сам отправил меня к вам, дорогая крестная.

– Но этим он подверг тебя большой опасности.

– Наш любимый Яков знает, какая я храбрая, и только такой смелой и надежной душе он мог доверить то, что я должна вам сказать.

– Ты привезла важные новости, дитя мое? – нежным голосом спросила герцогиня, сжимая в своих руках холодные руки Катрин и заглядывая в самую глубь открывшейся перед ней чистой души.

– Вам судить, насколько они важны… Но сначала скажите, не слишком ли вы устали с дороги? Ваши покои готовы. Я жду вас уже два дня. Пожалуйста, распоряжайтесь здесь, как в собственном доме.

– Я совсем не устала, и ничто, имеющее отношение к этой жалкой жизни, меня не заботит. Я думаю только о тех словах, которые ты собираешься произнести. Видишь, как я бледна… Моя душа там, в Англии. Катрин, скажи же, наконец, что я вновь увижу родину. Скажи, что мы увидим, как Йорки одержат верх, и тогда за одну минуту ты мне доставишь столько радости и блаженства, сколько не получишь и за десять сроков царствования.

Катрин слегка покачала головой. Взгляд ее светлых лазоревых глаз вдруг словно затянуло тучей, вроде тех, что вызывают сильное волнение на голубых озерах Ирландии.

– Дорогая крестная, – грустно прошептала она, – пока я вам этого сказать не могу! И я не говорила, что привезла хорошие новости. Те новости, что я собираюсь вам сообщить, очень серьезны и, скажем так, связаны с весьма важными событиями.

– Ну, значит, несчастья падут на нас, – вздохнула герцогиня. – Но несчастья, о которых дитя сообщает дрожащим голосом, души избранных, то есть королевские души, упорством и трудом могут обратить в счастье, иными словами, в успех. Говори, любимое мое дитя. Говори, видишь, я готова услышать самые страшные вести. И минуты довольно, чтобы радость сменилась отчаянием и безнадежностью.

– Пока не все так безнадежно, мадам, – сказала Катрин. – Но я видела, что король Яков очень опечален. И кстати, вы не спрашиваете, одна ли я прибыла из Шотландии во Францию.

– Я не спрашиваю об этом, Катрин, потому что знаю, что это невозможно. К тому же я знаю, как дружен король с верным Гордоном. Король наверняка направил с тобой свиту, способную где угодно постоять за тебя.

– Я прибыла в сопровождении лишь двух человек, – сказала девушка с невинной улыбкой, при виде которой Маргарита содрогнулась.

– Двух человек… – прошептала она. – Уж не рыцари ли они Круглого стола?

– Нет, это моя кормилица и секретарь, который сроду не держал в руке шпаги.

– От твоих слов меня бросает в дрожь. Кто он такой?

– О, вы никогда не догадаетесь.

– Так не томи меня… Кто этот непобедимый герой, которому король доверил наше самое ценное сокровище?

– Это очень преданный человек. Он рисковал жизнью в этом путешествии, и теперь, когда мы в безопасности, он умрет, если вы не проявите готовность взять его под свою защиту.

– Назови его имя.

– Фрион.

– Этот француз? Личный секретарь короля Англии? – воскликнула герцогиня, и ее глаза вспыхнули от удивления и радости.

– Он самый, – сказала Катрин.

– Столь важный перебежчик… И он готов выдать нам секреты своего хозяина?

– Все!

Герцогиня была так довольна, что даже захлопала в ладоши. Но внезапно в ее глазах промелькнула озабоченность.

– Погоди, – проговорила она с волнением в голосе. – А вдруг это ловушка. Уж не Ланкастер ли послал нам этого человека?

– Вы не поверите, что такое возможно, когда выслушаете Фриона. Во всяком случае, король Яков в это не поверил. Да и тот, кто ставит такие ловушки, сам же первый в них попадает.

– Объясни, что ты имеешь в виду, девочка моя.

– Вот, что поручил мне передать вам король Яков. Король Англии отказывается короновать свою жену Елизавету, потому что боится ее популярности. В народе отмечается большое недовольство. Шотландия намеревается выступить против Ланкастера и собирает армию.

– А какой имеется для этого повод, дорогая Катрин? – серьезным тоном произнесла герцогиня. – Не хватает повода. Ведь Генрих VII сильный политик, если он решит ублажить свой народ, то потом сдерет с него за это двойную цену. Если на него немного надавят, то он коронует Елизавету, и тогда народ Лондона воздвигнет в его честь триумфальные арки. Он играет с именем Йорков, словно кот с дохлой мышью. Ему слишком хорошо известно, что он может больше не опасаться этого имени!

Сказав это, Маргарита тяжело вздохнула.

– А если вы ошибаетесь? – тихо проговорила Катрин, и в ее глазах засверкали радостные искры. – Если все обстоит как раз наоборот, и гонения Генриха VII на женщин дома Йорков объясняются его новыми опасениями.

– Как я только что тебе говорила, дорогая Катрин, для этого нужен повод.

– А если повод найдется, и он будет таков, что воспламенятся вся Англия и вся Шотландия?

– Дитя!.. такого рода пожары очень быстро гаснут, а заливают их всегда нашей невинной кровью.

– Ну, так знайте, дорогая крестная, – сказала Катрин, понизив голос, – что среди приближенных короля циркулируют слухи, и от этих слухов минуты бессонницы короля становятся для него нескончаемой пыткой. Говорят, что появился некий принц, принадлежащий к дому Йорков, один из моих юных кузенов, которому удалось избежать смерти в Лондонском Тауэре.

Герцогиня грустно покачала головой.

– Об этом уже слишком много всего наговорили, девочка моя. Для Генриха VII эта страшилка больше не опасна, а для нас и для народа такие слухи перестали быть поводом для радости.

– Однако, когда эти слухи дошли до короля, он страшно разгневался, и у него было объяснение с женой, которое переросло в бурную сцену. Говорят также, что вдовствующая королева была вызвана во дворец. Свидетели утверждают, что ясно слышали угрозы Генриха VII, а также рыдания и проклятья несчастной матери.

Маргарита прижалась лбом к горячим ладоням. Она внимательно выслушала крестницу, но слова Катрин пока ее не убедили.

– Кто-то что-то говорит, – произнесла она едва ли не насмешливым тоном. – Свидетели что-то утверждают, и этого достаточно для короля Якова IV? Для тебя, конечно, этого достаточно, ведь ты веришь в то, во что тебе хочется верить. А кто сочинил всю эту историю? Фрион? И ее он представил королю Шотландии? Если и сюда он привез только эти, с позволения сказать, «новости», тогда вряд ли ему здесь сильно обрадуются.

Едва герцогиня произнесла эти слова, как ее внимание привлек тихий звук, который послышался за занавеской из тяжелой ткани, закрывавшей вход в соседнюю комнату.

– Занавеска дрогнула, – сказала Маргарита. – Нас подслушивают.

– Там Фрион, – ответила девушка, несколько смущенная недоверчивым и властным тоном герцогини.

– Как! Тебе следовало предупредить меня, – воскликнула Маргарита. – По твоей милости я так неосторожно говорила в присутствии подозрительного человека, француза, который, возможно, и испытывает к нам добрые чувства, но, тем не менее, предал своего господина.

Тут занавеска поднялась, и герцогиня увидела человека, стоящего на коленях в полутемной комнате. Голова его поникла из-за только что перенесенного унижения.

– Если я предал вас, мадам, – сказал человек взволнованным голосом, – то вам не придется долго искать меня, чтобы назначить мне наказание. Я отдаюсь в ваши руки. Вы, конечно, можете подвергнуть сомнению мою честь, но, полагаю, вы излишне поспешно ставите под сомнение проницательность короля Шотландии. Этот властелин отличается не только благородством и смелостью, но также и немалой осторожностью, и он никогда не послал бы меня к вам, если бы не признал важности моих сообщений.

Пока Фрион произносил свою речь, герцогиня внимательно рассматривала его. Эта женщина привыкла распознавать истинную сущность любого человека, за какой бы маской он ни скрывался. Сейчас перед ней стоял на коленях зрелый мужчина в полном расцвете сил, лицо которого, отмеченное печатью незаурядного ума, поражало исключительно тонкими чертами. Что касается выражения его лица, то оно привлекало смесью решительности, почти граничащей с наглостью, и искренности, которую, впрочем, было непросто разглядеть из-за характерной формы его рта и вызывающего взгляда. Такие натуры отличаются одновременно взвешенностью и безрассудной храбростью, и они способны творить великие дела. Герцогиня сразу поняла, с кем имеет дело. В оценке людей она никогда не ошибалась. В итоге Маргарита сочла, что этот мужчина весьма энергичен и заслуживает ее внимания.

– Ну, хорошо, – сказала она более мягким тоном. – Вы доставили королю Шотландии важные сведения. Но где доказательства?

– Надеюсь, ваша светлость и в мыслях не допускает, – спокойно ответствовал Фрион, – что я осмелился предстать перед очами столь проницательной принцессы, истинного гения нашего времени, бурлящего интригами и смелыми идеями, не имея на руках документов, безоговорочно подтверждающих мой дар предвидения и мою преданность.

Герцогиня приблизилась к нему. Фриону показалось, что он уже наполовину выиграл эту партию.

– Вы ведь только что услышали, что мне сообщила Катрин? – поинтересовалась Маргарита.

– Госпожа графиня вполне доверяет мне с тех пор, как милостивый король Шотландии приказал мне сопровождать ее. Я все слышал. Но я должен подчеркнуть, что слышал я лишь то, о чем сам сообщил королю Якову. Так что некоторая бестактность с моей стороны не так уж и велика. Что касается слов, произнесенных вашей светлостью, то я ожидал, что услышу их, ведь именно поэтому я и появился здесь. Я приехал именно для того, чтобы услышать эти слова, мадам, а что касается ваших чувств, то они и так хорошо известны всей Европе. Как только у вас созревает какой-либо план, или идея, или надежда, они сразу становятся мне известны не хуже, чем вам самой.

– Что ж, говорите вы весьма смело, – сказала Маргарита, которую, впрочем, смутило спокойствие, с которым было сделано это заявление. – Обычно мои планы известны лишь тем, от кого зависит их успешное выполнение. А для посторонних знакомиться с моими планами весьма опасно.

– Никто лучше меня не поможет вам, мадам, в осуществлении ваших планов, – проговорил Фрион. – Именно в сотрудничестве со мной вас ждет успех.

– Хочу задать вам два вопроса, – перебила его герцогиня. – Что побудило вас предать своего хозяина?

– Отвечу вам, как на духу: его скупость.

– Человек вашего ума должен уметь превращать скупого в щедрого расточителя.

– Никогда щедрость короля Генриха VII не будет соответствовать моим желаниям и амбициям, – ответил Фрион без пафоса и без тени смущения. – Все три года, что я был секретарем его величества, я оказывал ему очень ценные услуги. А он платил мне лишь презрением или обещаниями. Так вот, я желаю либо сколотить большое состояние, либо умереть молодым. Участь человека находится в его собственных руках.

– Вы любите деньги?

– Очень люблю.

– А знаки почтения, восхваления?

– Я их страстно люблю.

– Что бы вы хотели получить от меня?

– Все, что только пожелаю, потому что со мной вы одержите полную победу, так же, как и я с вами. Тот, кто хочет приобрести все, должен быть безгранично щедр, и лишь тот, кто желает сохранить приобретенное, обычно скареден и расчетлив.

– Так что вы привезли для меня?..

– Бесспорные доказательства борьбы, которая разворачивается между Генрихом VII и обеими королевами, его женой и его тещей, по причине появления на сцене одного из сыновей покойного короля Эдуарда.

– Покажите… Кстати, не желаете ли с самого начала обозначить цену ваших услуг?

На лице Фриона показалась тонкая улыбка.

– Сейчас мне ничего не надо, – сказал он, – потому что сегодня я не могу дать вам все то, что вы в дальнейшем получите от меня, и лишь последующие события могут принести мне то, чего я ожидаю от вашей светлости.

Сказав это, он вытащил из пояса пряжку очень тонкой работы, которая раскрылась после того, как он нажал скрытую пружину. Внутри металлической пряжки лежала записка. Эту записку Фрион протянул герцогине.

– Вашей светлости знаком этот почерк? – спросил он.

– Это писала моя невестка Елизавета!.. королева-мать… Да, конечно, знаком!..

– Тогда извольте прочитать, мадам, – почтительно сказал секретарь с нотками самодовольства в голосе.

«Дорогой друг, дорогая сестра, – прочитала Маргарита, вдруг почувствовавшая сильное волнение. – В моей жизни произошла настоящая революция. Вчера случаю оказалось угодно, чтобы передо мной предстал человек, которому прежде я не могла бы посмотреть в глаза, не умерев при этом от боли и гнева. Этот человек, этот убийца, ставший причиной всех моих несчастий, не смог выдержать тяжести моего взгляда. Он бросился к моим ногам… Он сказал мне: «Сохраняйте надежду, несчастная мать!.».

В этом месте Маргарита прервала чтение. Она конвульсивно приложила руку к сердцу, которое забилось так, словно было готово выскочить из груди.

– О каком человеке упоминает моя сестра? – прошептала она, устремив вопрошающий взгляд на Фриона.

Секретарь умоляюще взглянул на нее и знаком попросил продолжить чтение. Маргарита повиновалась.

«О!.. Если Бог пожелал, чтобы злодея замучили угрызения совести, если он пожалел страдающую женщину из рода Йорков, то он не допустит, чтобы случилась ошибка или предательство, чтобы слова Брекенбери вновь обернулись преступлением…»

– Брекенбери, – воскликнула Маргарита. – Это был Брекенбери, комендант Тауэра, исполнитель преступной воли Ричарда III, убийца несчастных детей!

– Все говорит о том, мадам, – заговорил Фрион, – что Бог внял мольбам несчастной королевы. Говорят, что этот Брекенбери до такой степени мучается угрызениями совести, что многие даже видели, как он с безумным и несчастным видом бродит по Лондону в окрестностях Тауэра… Именно там его и повстречала королева-мать. А он бросился к ногам той, кого обрек на вечную муку, и встреча с которой является для него самым страшным наказанием.

Маргарита опять с жадностью схватила письмо и продолжила чтение.

«Я испустила такой крик, я билась в таком исступлении от сумасшедшей радости, что сбежались люди. Король захотел узнать о случившемся. Меня едва ли не пытали, но я ничего не сказала. О, мой друг! Вы могущественны, вы свободны, ищите его по всему миру, вырвите у этого человека тайну, которой буквально пылали его глаза. Я схожу с ума, сестра моя».

– Сестра моя! – изумленно произнесла Маргарита. – О какой сестре идет речь? Кому адресовано это письмо?

– Вам, мадам, – сказал Фрион.

– А как оно попало в ваши руки?

– Король собирался перехватить его. Он всегда так поступает с письмами своей жены и тещи. Мне было поручено это осуществить. Я всегда верно исполнял подобные поручения. Но на этот раз, как я уже вам объяснил, мадам, мое терпение подошло к концу, и я не стал показывать письмо королю, а сохранил его у себя. И вот, с этой бесценной гарантией моей безопасности в кармане я сбежал в Шотландию. Король Генрих не дождался ни меня, ни этого письма и по этой причине испытал двойной гнев, но я уже был для него недосягаем. Король Яков выслушал меня и спросил, что я собираюсь делать дальше. Я объяснил ему, что вы – единственный человек, который способен меня понять и с пользой служить делу Йорков. Прошу заметить, мадам, что я мог бы обратиться к королю Карлу VIII, к моему королю Франции, и он дорого заплатил бы за возможность спровоцировать потрясения в Англии. Но я выбрал Маргариту Бургундскую, достойную дочь рода Йорков. В итоге король Яков приказал посадить меня на корабль, капитан которого уже ждал приказа поднять паруса. При этом я не знал, что леди Катрин Гордон также отправилась в путешествие. Когда я высадился в Кале, эта дама передала мне приказ сопровождать ее в Суассон. Я повиновался. Теперь решение за вами, ваша светлость. Должен предупредить, что от этого великолепного письма, о котором не знает никто, кроме короля Шотландии и меня, еще до того, как я передал его вам, мадам, начало исходить нечто, напоминающее запах надежды и возрождения, и запах этот уже распространился по всей Англии. Говорят, что король Генрих VII взбешен до потери разума. Идут повальные аресты, проводятся расследования, и чем больше тиран душит своих недругов, тем быстрее растет их число. Все это напоминает бурю, которой охвачены уже две трети территории страны.

Он замолк. Казалось, что герцогиня, впавшая в глубокие размышления, продолжает его слушать, но в действительности она его уже не слышала.

– Что стало с этим Брекенбери? – прошептала она.

– У вашей светлости большие возможности, мы найдем его, – сказала Катрин. – О, его необходимо найти!

– Да, – тихо произнесла Маргарита, – да, но раньше его схватит Генрих VII. Ведь ему достаточно только руку протянуть. Если он не схватит этого человека, то тогда, я думаю…

– Ваша светлость, – перебил ее Фрион, перехвативший недоверчивый взгляд Маргариты, – ведь чтобы король Генрих начал искать Брекенбери, он должен знать, что этот Брекенбери сделал и сказал. А узнать это можно только из известного вам письма, но, как я имел честь сказать вам, мадам, я изъял это письмо еще до того, как оно попало на глаза королю.

– Да, это так, – сказала герцогиня. – Если только моя сестра королева не проявила слабость и не призналась во всем своему зятю. Но откуда взялся этот Брекенбери? – добавила она. – С чего бы вдруг такое утешение свалилось на королеву-мать? Знаете, Катрин, от всего этого веет то ли безумием, то ли изменой. Если бы действительно был жив отпрыск Йорков, то разве за последние двенадцать лет я не узнала бы об этом? Судите сами, чисто случайно, без всякого повода, слух об этом дошел до его матери, но ведь уже десять раз мог представиться гораздо более удобный случай. Нет, говорю я вам, тут чувствуется новое предательство, и я, наученная горьким опытом, обязательно найду предателя.

Фрион едва заметно пожал плечами, скорее из сочувствия, чем с обидой. Маргарита, конечно, заметила его жест, но она уже чувствовала непреодолимое уважение к этому странному человеку и не рассердилась.

– Ваша светлость, – сказал Фрион, – вот вы все время говорите о предательствах и предателях. И хотя мое долготерпение безгранично, я все же вынужден оглядеться вокруг, чтобы понять, на кого вы намекаете. Я смотрю и не нахожу никого, кроме себя самого. Да, я действительно предатель по отношению к своему бывшему хозяину. Но таким образом мы попадаем в порочный круг, и я прошу вашу светлость выйти из него, поскольку в противном случае мы оба не продвинемся в осуществлении наших планов. Либо мне не доверяют, либо доверяют. Если доверяют, тогда попрошу вас незамедлительно послать мне соответствующий сигнал, который был бы достоин и меня, и нашего дела. Но если мне не доверяют, тогда прочь сомнения! Я обратил внимание, что там, во дворе, имеются железные крюки, колодец, дюжие лакеи и конюх, люди привычные к быстрым расправам. Хватит пяти минут, чтобы меня утопить или повесить. Главное, давайте не будем терять время.

Катрин содрогнулась, увидев, как вызывающая храбрость этого новоявленного советчика схлестнулась с холодной и угрюмой позицией знатной особы.

– Приходилось мне видеть весьма смелых мошенников, – сказала герцогиня. – Вот от кого стоит ждать самых опасных подвохов.

– Несомненно, так оно и есть, – ответил Фрион. – Примером может служить небезызвестный Зопир, друг царя Дария, который пожертвовал своим носом и ушами, чтобы помочь Дарию взять Вавилон. Но он перегнул палку, стремясь доказать свою дружбу. Я прошу вашу светлость не путать меня с этим дурачком, у которого, правда, получилось все, что он задумал. Он действовал во имя дружбы, этот Зопир, а я действую исключительно в интересах Фриона. Ничто так не способствует верности любого человека, как его корыстный интерес. Можете ли вы, готовы ли вы дать мне достойное вознаграждение за мои услуги? Будьте уверены, вы получите их столько, сколько пожелаете. Если же вы в них не нуждаетесь, то скажите прямо, и я немедленно исчезну. Но, мадам, будьте откровенны, вы нуждаетесь во мне. Я чувствую, что ваше недоверие стремительно тает. Вот сейчас вы задаетесь вопросом: зачем потребовалось Генриху VII внедрять меня в ваше окружение? Вы пытаетесь навредить ему. Он знает об этом, и я не сообщу ему ничего нового. Любые ваши поползновения он смог бы более действенно пресечь не с моей помощью, а с помощью незнакомого вам человека. Заметьте, ваше недоверие ко мне до того сильно, что уже становится смешным. И еще одну вещь я хочу вам сказать, госпожа герцогиня. Вот в данный момент вы думаете, что всё, что я тут наговорил, звучит искренне, но как-то экстравагантно. Вы не понимаете того, что происходит в Лондоне, но вы чувствуете, что что-то там происходит. То, что Брекенбери повстречал и обнадежил королеву, выглядит совершенно абсурдно. Тем не менее, это непреложный факт. То, что один из двух сыновей короля Эдуарда жив, совершенно невозможно. Однако вы хотите понять, почему королева-мать питает эту иллюзию, и почему короля охватывает дрожь при одном упоминании о такой возможности. Всю эту информацию вы получили от меня, а я ничего не придумал, я просто рассказываю и доказываю. В самом деле, мадам, если этому сумасшедшему, стоящему перед вами, протянуть руку и выразить доверие, то от него может быть определенная польза. В противном случае этого предателя ждет веревка или колодец, потому что он абсолютно ни на что не годен.

Маргарита бросила пронизывающий взгляд на спокойное и почти жизнерадостное лицо секретаря. Внезапно она протянула ему руку.

– Оставайтесь со мной, – сказала она. – Вы будете состоять у меня в штате.

Услышав эти слова, Фрион выразил не больше радости, чем до сих пор проявлял опасений. Он отвесил глубокий поклон принцессе и Катрин, пересек комнату и, открыв дверь, вышел на крыльцо.

Столь умный демарш привел Маргариту в состояние крайнего восхищения.

– Необходимо признать, Катрин, – сказала она, продолжая глядеть ему вслед, – ты привела сюда совершенно беспримерного человека. Про него даже не скажешь, что он просто умный. Это прорицатель, вещун. Он видит сокровенное в самой глубине сердца. Я обратила внимание, как он удалился. Любой другой, кому я разрешила бы удалиться, вернулся бы туда, откуда он пришел в эту комнату, а он показывает мне, что ему больше нет нужды слышать нас, потому что отныне он служит мне и заручился моим словом. Он немедленно вошел в новую роль. Живя среди фламандцев, я не сталкивалась с таким проявлением независимости духа. Знаешь, даже если бы я была уверена, что он коварен, как Иуда, я и тогда не приказала бы повесить его. Я бы не решилась уничтожить это чудесное произведение Творца. Слышишь, ни звука не донеслось с крыльца, – добавила она. – Этот плут полагает, что ему все дозволено.

– Вы не совсем правы, мадам, – сказала Катрин. – Пока вы беседовали с Фрионом, я пришла к выводу, что и бесспорный гений может ошибаться именно из-за того, что он слишком многое предвидит. Вы упорно не желаете видеть, что у этого человека под оболочкой расчетливости скрываются замечательные качества, которые иногда прорываются сквозь ледяную корку, вроде тех водяных цветов, которые я встречала под снегом в наших горах. Этот человек страшный эгоист, но он добр. Он хитер, как лиса, но при этом наивен. Вы наглядно продемонстрировали ему ваше безграничное могущество, но тем самым, как мне кажется, вызвали у него самолюбивое желание обмануть вас. Но вот меня, такую открытую и беззащитную, он никогда бы не обманул. Всё то время, что мы добирались сюда от порта Кале, я не видела от него ничего, кроме знаков почтения и тактичного внимания. И, думая о нем, я уже видела, как он займет важную должность при вашем дворе, и как его способности на службе вашему делу дадут исключительно ценные результаты.

– Все его способности, моя дорогая Катрин, не позволят восстановить то, что утратил род Йорков.

– Но они помогут нам отомстить за эту утрату.

– Возможно!.. Но сладостью мести, дитя мое, невозможно насладиться в твоем возрасте. Сейчас ты нуждаешься не в этом. Тебе необходимы счастье, слава, сияние и блеск, достойные твоей красоты. И еще тебе необходима корона, которая была предназначена тебе, когда ты была еще в колыбели.

Катрин встрепенулась, словно ее коснулся крылом дух поэзии и любви.

– Вы не поверите, дорогая крестная, – сказала она. – В течение всего нашего пути по морю эти мысли и мечты не покидали меня. Они плыли со мной в тумане, раскачивались на мачтах, вздымались на гребнях волн, уносились в водоворотах с хлопьями пены. Несбыточная мечта о спасении одного из сыновей Эдуарда не давала мне покоя. Словно освободившаяся от тела душа, я предавалась воспоминаниям моего детства.

Вы ведь знаете, что мое счастливое детство проходило рядом с моими кузенами. Один из них, Эдуард, был уже совсем большим, когда я еще едва лепетала. Он, как живой, стоит у меня перед глазами, такой печальный и величественный, в своем расшитом золотом бархатном камзоле с рассыпавшимися по плечам красивыми черными волосами. А другого, моего товарища по играм, Ричарда, когда закрываю глаза, я вижу в зеленом шелковом камзоле с серебряными звездами. У него были светлые волосы и голубые глаза. Все называли Ричарда моим мужем, а он называл меня миледи. Ричард Йоркский, вечно смеющийся, такой шумный, вечно целующий в щеку своего старшего брата, чтобы добиться прощения за какую-нибудь неподобающую выходку. О! – воскликнула Катрин, внезапно тяжело вздохнув и заливаясь слезами, – не говорите мне, что они умерли. Один из них, ставший королем, в своем кротком величии был похож на архангела, а другой, мой милый друг, он был, как херувим, излучающий жизнерадостность и веселье. Никогда, дорогая крестная, я не свыкнусь с мыслью, что больше не увижусь с ними. Никто не убедит меня в том, что мы с Ричардом более не встретимся в этом мире. Сейчас говорят о воскрешении одного из них. А вот я верю, что живы они оба. Их убийство было бы слишком отвратительным преступлением, Бог такого не допустил бы. Но если даже они умерли, то разве милосердный и милостивый Бог не может воскресить тех, кого захочет? Я прошу Его об этом каждый день, и вся Англия умоляет Его, стоя на коленях.

Маргарита заключила Катрин в объятия, покрыла поцелуями ее чистый лоб, и даже сама почувствовала себя более свежей, соприкоснувшись с этим бутоном трепещущей молодости.

– Девочка моя дорогая, – сказала она, наконец, – как же я могу не любить тебя до безумия? Вот только быть такой, как ты, я уже не могу. Годы давят на меня, и я уже не в состоянии расправить крылья, потому что растеряла все перья.

– Вы уверены? – прошептала девушка с очаровательной улыбкой.

– А ты сомневаешься?

– Неужели вы растеряли все иллюзии, дорогая крестная? Не могу в это поверить, да и все ваше поведение свидетельствует об обратном. Вы только не сердитесь, пожалуйста, я просто хочу вам сказать, что дух ваш так же молод, как и мой. Вы требуете доказательств? Пожалуйста. Все знают, что во время военных действий, которые якобы вел этот Ламберт Симнел, выдававший себя за герцога Уорвика, вы пожертвовали ваши богатства и послали ваших солдат, надеясь, что победит несбыточная мечта, которая дорога вам, потому что она напоминает о величии Йорков.

Маргарита покраснела. Она хранила молчание, побежденная находчивостью и логикой этой юной девушки.

– И потом, – продолжила Катрин, обняв герцогиню, – неужели вас действительно одурачил этот самозванец? Ведь это не так. Вот видите, вы, как и я, не можете жить без иллюзий.

– Катрин, – серьезным тоном ответила герцогиня, – я всегда готова быть одураченной, когда при мне произносят имя представителя нашего рода, и то же самое, я полагаю, можно сказать о любой настоящей английской женщине. Неважно, живы лишь души принцев или они живы во плоти, главное, что в них воплощены кровь и золото Англии.

Услышав это, девушка сникла. Она инстинктивно ощутила, что ее прямота могла больно задеть какие-то глубоко запрятанные чувства герцогини, что ее детский взгляд не должен был так глубоко проникать в ее душу. Между тем их беседа продолжилась. Они говорили о Фрионе, о Якове IV, о настроениях в Шотландии. Нетрудно догадаться, что теперь Маргарита не делилась с девушкой и половиной своих мнений и планов. Ведь в ее неугомонной голове уже выстраивались новые комбинации.

На следующий день, восстановив силы после волнительных бесед и утомительного путешествия, Маргарита, расположившись в своих покоях, велела позвать Фриона и завела с ним серьезный разговор о последствиях враждебной политики Генриха VII для Шотландии и сторонников Йорков, а также об оппозиции королю вдовствующей королевы. Было решено, что не следует слишком доверять и придавать слишком большое значение появлению на сцене Брекенбери и тому, что он говорит. Но одновременно и герцогиня, и Фрион сочли целесообразным отыскать этого человека и заставить его рассказать все, что он знает, и в любом случае превратить его в сообщника и свидетеля. При этом Фрион настоял на том, что поиски Брекенбери должны вестись быстро и в обстановке полнейшей секретности с тем, чтобы король Англии ни о чем не догадывался, пока не разразится настоящая буря.

Маргарите хотелось еще раз проверить способности своего нового советника, и она попросила его представить план проведения задуманной операции. Фрион немедленно предложил предпринять следующие шаги:

«На сегодняшний день единственным живым отпрыском рода Йорков является Уорвик, которого держат в Тауэре. В сущности, это несчастный идиот, но его именем уже воспользовался самозванец Симнел, устроивший в Англии целую революцию. Если выкрасть этого молодого человека, сделать так, чтобы его признали все монархи, враждебно настроенные к Генриху VII, поместить его в лоно собственной семьи, имеются в виду вдовствующая королева и Маргарита, найти для него хорошую партию при каком-нибудь европейском дворе, то тогда можно устроить для Генриха VII настоящую гражданскую войну. Все это на такой долгий срок дестабилизирует ситуацию в стране, что для наведения порядка королю не хватит ни терпения, ни сил, ни самой жизни. Таким образом, все, что надо, это вытащить молодого Кларенса из Тауэра, организовать бегство из страны вдовствующей королевы и поместить обоих во владениях герцогини во Фландрии. Тем временем Шотландия мобилизует все свои силы и втянет Генриха VII в приграничную войну. Одновременно Фрион, у которого налажены тесные связи с наиболее влиятельными советниками короля Франции Карла VIII, предложит этому монарху вступить в союз с Йорками. К этому союзу удастся привлечь швейцарцев с их деньгами, которым до сих пор не дают покоя бургундцы. Максимилиан Австрийский все время колеблется между Францией и Англией, но он может решиться примкнуть к союзу, если пообещать ему расширение его владений в Нидерландах. Обещание придется выполнить, и герцогиня в таком случае уступит ему свои владения, но взамен она получит всю Англию».

Этот план в полной мере отвечал амбициям Маргариты и позволял отомстить за все нанесенные ей обиды. Но больше всего она восхитилась тем, что Фрион не ограничился избитыми ходами, из-за которых все дело увязло бы в политической грызне и банальных интригах, а развернул перед ней ослепительную перспективу захвата английской короны.

– Мадам, – сказал Фрион, – не буду скрывать, что, предлагая свои услуги, я не имел в виду, что стану помогать вам терзать всякими пустяками короля Англии. Играть роль мухи, которая вьется вокруг носа льва, это не для меня. Дело кончится тем, что король перестанет воспринимать вас всерьез. Не забывайте, мадам, что вы – принцесса королевской крови, и что в Англии принцессы вступают на престол, когда отсутствуют законные наследники по мужской линии. Подумайте о том, что, даже если вы возведете на престол молодого герцога Кларенса, он все равно будет неспособен править страной. К тому же он совершенно обессилен и надломлен тяжелейшими условиями пятнадцатилетнего заключения. За все это время он только один раз видел солнце, когда Генрих VII приказал провести его, немощного и бледного, по Лондону, чтобы доказать народу, что Симнел самозванец. Поэтому долго Кларенс все равно не проживет. Подумайте и о том, ваша светлость, что вдовствующая королева представляет интерес только потому, что она мать двух зарезанных детей. Из-за слабости, проявленной ею в отношении Ричарда III и Генриха VII, от нее отвернулись даже ее лучшие друзья. Что же остается? Елизавета, жена тирана, но она покорилась своему супругу. Она сама стала Ланкастером! Ну и кто же остается из возможных претендентов на трон? Только одна великая принцесса, вдова знаменитого монарха, величайшего воина своего времени. Эта женщина известна и своей гениальностью, и своими добродетелями, и своими страданиями. Эта владычица сумела сохранить могущество благодаря своей мудрой политике и своим богатствам, не говоря уже о заключенных ею союзах. Этой принцессой, мадам, являетесь вы, Маргарита Йоркская. Кем бы вы ни стали, регентшей при несчастном Кларенсе или королевой и преемницей царствования Эдуарда IV, в любом случае трон будет ваш. Вот этот трон! Он сверкает перед моими глазами, словно маяк во время ночной бури. Я не вижу ничего, кроме света этого маяка, и он указывает мне путь. И в заключение скажу вам, мадам, что мои амбиции, о которых вчера я осмелился упомянуть, заключаются в том, чтобы стать министром при великой королеве.

Маргарита, ослепленная и возбужденная, взглянула на Фриона. Все, что она услышала, словно опьянило ее.

– Тогда за дело! – сказала она. – Впервые мои замыслы обрели плоть и конкретную цель!

Было решено, что графиня Катрин возвратится в Шотландию и сообщит королю, что ему будут предоставлены значительные денежные средства, которые герцогиня намеревалась раздобыть у банкиров в Турне. Фриону было поручено сопроводить девушку до Остенде, где ее ожидал корабль, предоставленный Яковом IV.

По пути решили заехать в Турне тем более, что этот путь был самым коротким. В Турне проживала вдова Уорбека. Осмотрительная Маргарита решила оказаться у нее раньше, чем к ней привезут больного молодого человека, и таким образом доставить ей благую весть и добиться ее расположения и готовности оказывать услуги в борьбе против Генриха VII.

V

Древний город Турне стоит на реке Шельде. Река делит город на две части. Король Франции Карл VII присоединил Турне и его окрестности к своим владениям, но впоследствии был вынужден уступить его герцогу Бургундскому. Через какое-то время граф Мёланский, настоящий бандит, получивший прозвище Оливье Негодяй, умудрился жульническим путем украсть город у бургундцев и передать его королю Людовику XI. Этот монарх надежно хранил свое достояние, поэтому город неизменно оставался французским и в целости достался сыну Людовика Карлу VIII.

Население славного города Турне состояло из фламандцев, бургундцев и французов. Также в городе проживало много евреев. Именно здесь создавалось и прославилось на весь мир огромное богатство Уорбека, владевшего в начале своей карьеры лишь очень скромным состоянием.

Главной достопримечательностью города является древняя каменная стена, в которую встроены сорок пять башен. Глядя на нее, можно подумать, что вы находитесь в Толедо или в какой-то крепости, построенной сарацинами. Если пройти через старый мост, выстроенный за двести лет до описываемых событий, то обязательно попадете в старый квартал с извилистыми темными улицами, дома на которых стоят скорее поперек, чем вдоль. И тут вы обнаружите одно из самых странных сооружений Турне: похожее на улей здание, которому почти столько же лет, сколько и самому городу. Сооружено оно из дерева, кирпича и камня, и со всех сторон у него в соответствии с потребностями владельцев или их вкусами, меняющимися от века к веку, прилеплены пристройки или орнаменты, напоминающие странные отростки, вроде тех, что часто вылезают на столетнем дереве. Каждый архитектурный стиль, характерный для той или иной эпохи, представлен здесь какой-нибудь деталью или отдельным сооружением. Таким образом, снаружи этого здания можно видеть, как сменяли друг друга стили разных времен, начиная с Констанция, сына императора Константина Великого, до Карла VIII, включая периоды правления Клодиона, короля франков Хильдерика, первого короля Франции Гуго Капета и короля Филиппа Кривого. Какой-то стиль воплотился в стрельчатой форме окна, а какой-то – в наружной лестнице, вьющейся вдоль кирпичной стены и напоминающей узловатые ветки плюща. Наконец, бросаются в глаза две башни, различающиеся по размерам и стилю. Они выглядят, как два отростка, и по наивности архитектора сделаны пустотелыми, чтобы уменьшить нагрузку на поддерживающую их стену. Башни установлены с нарушением всех законов симметрии на южной и восточной сторонах дома и похожи на две гигантские кладовые. Говорят, что таковы были строительные нормы в тринадцатом веке. Облик этих башен навеян архитектурой египетского города Думьята, о чудесах которого Людовик Святой рассказывал своему архитектору. Не приходится сомневаться, что какие-то фламандцы построили эти башни из зависти, скопировав похожие пристройки к королевской резиденции Карла V в бургундском городе Сансе. Знатоки утверждают, что подземная часть этого странного дома, а точнее, хаотического нагромождения разнородных построек, тянется очень далеко и имеет гораздо больше разветвлений, чем его наземная часть, так что мифическое подземное царство Тартар не выдерживает сравнения с этим гигантским подземным лабиринтом. На той стороне дома, которая выходит на набережную Шельды, можно увидеть мощную металлическую решетку. Вся она покрыта трехсотлетней ржавчиной, которая лишь слегка подпортила поверхность металла. Решетка находится на уровне поверхности воды, но чаще всего она полностью затоплена. Никто никогда не видел, чтобы решетка была открыта, но ходят слухи, что через нее в дом попадают сокровища Уорбека, которые без лишнего шума доставляют сюда по Шельде.

В этом доме жила в ожидании сына госпожа Уорбек, рослая саксонская дама, пребывающая в печали, но, тем не менее, сохранившая в свои тридцать шесть лет ослепительную красоту. Если бы внутренняя и внешняя части здания были похожи друг на друга, то печаль бедной покинутой женщины, несомненно, свела бы ее в могилу. Но в той части дома, которая была построена в романском стиле, воздух и солнечный свет проникали в самую середину постройки, а именно в большой квадратный двор с большой террасой, на которую выходили все жилые помещения. В середине двора находились фонтан и огромный цветник. Здесь в полном одиночестве и покое, невидимая для чужих глаз, прогуливалась мать, оплакивающая своего сына. Этот двор служил неприступным убежищем, и никакой посторонний человек не мог сюда проникнуть. В доме имелись две большие комнаты с низкими потолками, используемые как кабинет и канцелярия, а также обширная прихожая для клиентов. Госпожа Уорбек предпочитала уединение и редко показывалась на людях, потому что знала, что ее сверхъестественная красота вводит в соблазн молодых кавалеров и доводит до отчаяния ее собственного мужа.

Но вот однажды чудесным июньским утром в этот неприступный двор явились слуги нашей саксонки и объявили, что к ней с визитом пожаловала герцогиня Маргарита Бургундская. В этот момент госпожа Уорбек была одета во все черное, и ее прекрасные золотистого цвета волосы были убраны очень строго, как подобает вдовам в валлонской провинции Эно, то есть были полностью закрыты большим обручем, собранным из оловянных пластин.

Услышав это известие, она немедленно прекратила заниматься цветами и, исполненная почтительности, поспешила откинуть сотканный в Брюгге занавес, который отделял двор от помещения прихожей. Но Маргарита уже сама успела приподнять занавес и в сопровождении Катрин ступила в женские покои.

Госпожа Уорбек молча склонилась перед герцогиней. Тем временем паж внес во двор стулья. Герцогиня была поражена, застав хозяйку столь сумрачной и в столь сумрачном одеянии.

– Как же так, – сказала она, – вы были печальны, когда я уезжала от вас, а теперь я вернулась и опять застаю вас в печали… Ну же, ну же, ваш Уорбек, не стоит такого потока слез. Теперь я это точно могу сказать. Вы никогда не были с ним счастливы. Лучше думайте о том, как сохранить красоту для молодых глаз, которые скоро на вас обратятся.

Саксонка восприняла эти слова безразлично и холодно, словно статуя. Казалось, что она не понимает ни комплимента герцогини, ни слов утешения. Эти слова и вправду могли бы показаться странными, если бы в те времена не считалось, что любое слово, произнесенное особой королевской крови, ценится на вес золота.

Катрин удивленно посмотрела на герцогиню, но Маргарита как ни в чем не бывало продолжила:

– Вам, душенька, необходимо встряхнуться. Мы вас любим, мы вас жалеем. Но нам кажется, что вы могли бы и улыбнуться, если речь пойдет о единственном в мире существе, которое, как говорят, вам очень дорого.

– Это Перкен, мой сын, – прошептала саксонка.

– Именно так. Счастлива та женщина, которая, потеряв мужа, все же может обнять своего сына.

– Но я, мадам, – ответила госпожа Уорбек, – не могу обнять моего сына.

– Рано или поздно вы обнимете его.

– Раньше я на это надеялась, а теперь потеряла надежду, – проговорила саксонка таким безжизненным и усталым голосом, в котором было столько отрешенности и отчаяния, что герцогиня запнулась, опасаясь, что внезапно обрушившаяся радость разорвет это слабое сердце.

– А что побуждает вас терять надежду? – продолжила разговор герцогиня. – Этот молодой человек обязательно должен возвратиться.

– Уже три месяца я только и слышу, что он возвращается, мадам. Но ведь не требуется трех месяцев, чтобы сын вернулся в объятия своей матери.

– А ваш сын любит вас?

– Он обожает меня. Во всяком случае, обожал, когда покидал меня.

– Я не вижу причин, по которым что-то могло измениться, госпожа Уорбек.

Саксонка подняла глаза к небу, по ее лицу пробежала тень. Этот жест, этот вздох со всей ясностью означали: «А я вижу!» Герцогиня с невинным выражением лица произнесла:

– Полагаю, что не его отец виновен в том, что любовь к вам исчезла из сердца вашего ребенка.

Услышав это, госпожа Уорбек резко поднялась. Казалось, что после таких простых и обыденных слов она уже не имела сил выслушивать то, что говорила герцогиня.

– Что с вами? – спросила герцогиня. – Что с ней? – едва слышным голосом обратилась она к Катрин, которая неотступно следила за этой женщиной и воспринимала ее красоту, страдание и болезненное возбуждение, как некий захватывающий и наводящий ужас спектакль.

Госпожа Уорбек не смогла совладать со своими чувствами и отвернулась к фонтану, как того требовали правила поведения в присутствии высочайшей особы.

Маргарита тоже поднялась, сделала знак Катрин, чтобы та не обращала внимания на подробности этой сцены, взяла саксонку за руку и увела ее в дальний конец двора, действуя с любезной решительностью, как поступает добросердечная женщина, пытающаяся выведать у подруги ее секрет, или, лучше сказать, причину ее страданий.

– Послушайте, – мягко сказала герцогиня, – давайте разберемся. То, что происходит с вами, это в порядке вещей или это не так? Позвольте заметить, что проявленная вами слабость не к лицу женщине ваших достоинств. И, кроме того, коли вы так тяжело переносите разлуку, то почему вы позволили Уорбеку увезти в такую даль вашего сына?

– Да разве я позволила? – воскликнула саксонка, быстро и недоброжелательно взглянув на герцогиню. – Разве у меня спрашивали разрешение на то, чтобы увезти моего сына?

Сердце Маргариты не отличалось мягкостью, но и ее задел этот крик души, вместивший гнев и боль несчастной женщины. Правда после своих слов госпожа Уорбек покраснела, затем побледнела и теперь кусала губы, явно переживая из-за того, что сказала лишнее.

Замечено, что сильные мира сего весьма ловко умеют покорять сердца людей с помощью различных приемов, наиболее успешным из которых является демонстрация сострадания.

– Бедная женщина! – сказала герцогиня. – Бедная мать! Но почему осмелились причинять вам такие страдания?

Сказано это было очень ласковым тоном со слащавой улыбкой и чарующими жестами. Но уже было поздно проявлять любопытство. Сердце саксонки захлопнулось, а выражение ее лица стало непроницаемым.

– Бог ты мой, мадам, – сказала она. – Ваша светлость слишком добры, проявляя незаслуженный интерес к такой незначительной личности, как я. Поверьте, все, что случилось со мной, не стоит вашего внимания!

– Вы для меня так же дороги, как какая-нибудь королева, душа моя. Именно поэтому я прошу вас оказать мне доверие и объяснить, почему Уорбек разлучил единственного сына с такой матерью, как вы.

У саксонки уже не было сил сопротивляться. Теперь надо было либо лгать, либо признаваться.

Внезапно лицо госпожи Уорвик стало совершенно спокойным. От герцогини не ускользнуло, что теперь оно выражало не истинные чувства, а притворные: искреннее выражение унылой грусти сменилось деланной озабоченностью. Совладав с собой, саксонка заявила:

– Раз вы требуете от меня признания, мадам, то вот вам факты. Я отказывалась отпустить в путешествие моего сына Перкена. Любая мать так поступила бы на моем месте. Но сыну это не пошло на пользу. В ответ на мой отказ господин Уорбек, которому надоело мое сопротивление, рассердился и, не предупредив меня, просто взял и увез нашего сына.

– Не предупредив вас? – холодно осведомилась герцогиня. – Просто взял и увез?

– Да, мадам.

– Среди бела дня, открыто или обманным путем? Будь это днем, вы бы все увидели.

– Ночью, через потайную дверь, которая выходит на Шельду.

Герцогиня подумала и решила, что такой отъезд выглядит очень странно. Она могла бы и дальше продолжать свой допрос, не опасаясь, что нанесет душевную рану хозяйке дома, которая и так сильно увлеклась, пытаясь поглубже спрятать свои секреты. Но Маргарита вовсе не собиралась тут командовать и демонстрировать, что именно она является хозяйкой положения. Все было как раз наоборот. Она нуждалась в госпоже Уорбек и не могла себе позволить потерять ее расположение.

Поэтому она решила сменить тон и заявила безразличным голосом, обнадеживающе взглянув на свою собеседницу:

– Ну что ж, вашу рану можно легко излечить, а врачом буду я сама. Вы огорчены отсутствием Перкена. Но ваше огорчение скоро сменится радостью, потому что он возвращается.

– Он возвращается! – воскликнула саксонка. При этом было заметно, что она пытается подавить в себе радостный порыв.

Затем она добавила:

– Сколько раз уже мне говорили эти слова!

– Да, но говорила их вам не я, – ответила Маргарита с едва заметным высокомерием, которое подействовало на горюющую мать сильнее тысячи ласковых слов.

Госпожа Уорбек почувствовала, что за этим высокомерием скрываются искренность и правда.

– Вы точно знаете?.. – пробормотала саксонка, умоляюще сложив руки.

– Больше того, – с улыбкой ответила Маргарита, – я видела его.

– Вы видели моего сына?

– Да.

– Вы видели, что он возвращается?

– Я даже велела поместить его в мою карету.

– Он ранен… или болен? О, да! Если говорят, что он болен, то для матери это означает, что он умер!

– Говорю же вам, что он возвращается, и могу даже с точностью до двух часов назвать время его появления в вашем доме.

– Мадам!.. Ваше сиятельство!..

– Это произойдет сегодня, самое позднее – завтра утром.

– О! – воскликнула саксонка и бросилась целовать руки герцогини.

Маргарита наслаждалась ее восторгом и уже решила, что ей удалось успешно решить поставленную задачу. Но внезапно в прихожей послышался стук в дверь, и раздались громкие голоса.

В прихожую вошел офицер и сообщил, что в город въехал караван, в составе которого находятся люди, хорошо знакомые госпоже Уорбек.

Его слова проникли через занавес. Саксонка бросила на улыбающуюся герцогиню взгляд, полный волнения и надежды.

– Все так и есть, – ответила Маргарита на ее немой вопрос.

Пораженная свалившимся на нее счастьем мать приказала служанкам принести ей накидку и велела запрячь мула, чтобы ехать встречать возлюбленного сына.

Пока она поторапливала своих домочадцев, во двор вошел Фрион. Он с таинственным видом подошел к герцогине и передал ей послание, сопроводив его словами:

– Из Шотландии для вашей светлости.

Чтобы спокойно ознакомиться с посланием и затем обсудить его содержание, Маргарита поднялась по небольшой лестнице, соединявшей двор с круговой террасой на втором этаже. Она присела, оперлась на ограду, увитую цветами, и с волнением распечатала письмо, которое явно было направлено ей неспроста и содержало важные новости.

Так оно и оказалось. Едва герцогиня ознакомилась с посланием, как ее тут же постигло глухое и унылое разочарование. Она нахмурилась и передала письмо Фриону, на лице которого отразились такие же чувства.

Яков IV извещал свою союзницу, что вся дворцовая интрига, на которой враги Генриха VII строили свои планы, развеялась, как дым. Сам Генрих VII в письме своему послу в Шотландии с издевательским цинизмом сообщил, как он надул своих противников. Он утверждал, что лично подослал Брекенбери к королеве-матери, потому что устал от попыток жены и тещи возродить популярность Йорков. В первую очередь, он хотел добиться, чтобы угас интерес народа к здравствующим Йоркам, а для этого необходимо было показать людям, что их вводят в заблуждение, и народная любовь к принцу есть не более, чем химера. Кроме того, он хотел проверить, как поведут себя его враги в подобной ситуации. И вот, чтобы показать, насколько он силен, король решил сам пустить слух о том, что сын Эдуарда жив, бросив таким образом вызов своим недругам.

В конце письма Яков IV сообщал, что Генрих VII повел себя, как неслыханный и наглый захватчик, издав указ о присоединении к своим владениям всех вотчин и имущества семейства Йорков. При этом Генрих ссылается на законное право своей жены и сына получать доходы от этого имущества.

Таким образом, ловкий узурпатор лишил враждебное ему семейство средств, с помощью которых планировалось вести против него военные действия.

Этот удар короля поразил герцогиню в самой сердце. Потеря богатств была равнозначна для нее утрате последней надежды. Фрион был потрясен, но инстинктивно был готов противостоять свалившемуся несчастью. Его восхитил гений Генриха VII, этого неутомимого борца, для которого любое поражение становилось поводом с новой силой возобновить борьбу.

– Что ж, – сказала герцогиня, подавив вздох, – фортуна отвернулась от нас. Не будем испытывать терпение Господа.

– Ваша светлость говорит не то, что думает, – пробормотала ошеломленная Катрин. Она уже ознакомилась с посланием, и ей показалось, что терпеливому и могучему гению Маргариты вполне по силам перенести полученный удар.

– Не забывайте, что герцог Бургундский погиб именно потому, что упрямо не желал смириться со своей судьбой, – ответила ей герцогиня.

– Иногда, – смиренно сказал Фрион, – мгновение, грозящее гибелью, приносит нам спасение.

– Вы имеете в виду чудо, господин Фрион, – удрученно отозвалась герцогиня. – Я не отрицаю, что чудо может произойти, но я не из тех, кому Господь позволяет их творить. Катрин, дитя мое, нам пора принимать решение. Необходимо, чтобы вы срочно отправлялись в Остенде, где вас ждет корабль. Кто знает, вдруг обрадованному Генриху VII придет в голову начать войну против нас с конфискации этого судна. Только этого нам не хватало. Готовьтесь к отъезду, а я пока подумаю, что вам следует передать от моего имени Якову IV.

Внезапно она замолчала. Внизу поднялись шум и суета, напомнившие герцогине, что она находится в чужом доме.

– Я и забыла, – сказала она, – что здесь живут счастливые люди: торжествующая мать и трепещущий от радости сын. Сейчас они начнут обниматься, плакать. Для таких людей, как мы, счастье – это странная вещь. Надо взглянуть на этот спектакль. Давай, Катрин, обопрись, как и я, на перила балкона. И вы, Фрион, тоже смотрите. Нас всех поразил гром небесный, и все мы теперь на одной доске.

Фрион подчинился – наполовину чтобы угодить могущественной принцессе, наполовину, чтобы восстановить самообладание. Три зрителя стояли, опираясь на балюстраду. Катрин держала Маргариту под руку, озабоченный секретарь стоял в одиночестве в нескольких шагах от них.

VI

Красивого, но такого странного молодого человека везли в карете оруженосцы герцогини. Часть пути он не подавал признаков жизни. Поначалу юноша с интересом рассматривал вооруженных людей, красивых лошадей и все воинское подразделение, охранявшее его так, словно он был какой-то важной птицей. Но потом, обнаружив присутствие Зэбе и Жана, своих еврейских опекунов, которые только и делали, что изрекали надоевшие истины, приставали с надоевшей заботой и заставляли делать то, что им казалось важным, он забился в угол кареты и впал в высокомерное уныние, став похожим на грустного льва, которого куда-то везут в его клетке.

Пару раз Зэбе говорил ему:

– Скоро мы возвратимся на родину.

Но Перкен не удостаивал его ответом.

Потом Зэбе несколько раз повторил:

– Скоро мы увидим нашу дорогую хозяйку, вашу мать.

После этих слов глаза юноши на мгновение загорелись, и Зебе с облегчением подумал, что для этого молодого человека еще не все потеряно, поскольку он все еще любит свою мать, и одно лишь упоминание о ней способно вырвать его из летаргического сна.

Когда караван въехал в предместье Турне, Зэбе приблизился к карете и обратился к юноше со следующими словами:

– Хозяин, мне кажется, следует отправить кого-нибудь из господ оруженосцев предупредить о нашем приезде. Ведь наше неожиданное появление может оказаться слишком сильным ударом для сердца госпожи Уорбек. Как вы полагаете, где нам лучше переждать, пока ее предупредят, у ворот со стороны реки или просто на улице перед домом?

– Я не понимаю вас, – сказал молодой человек.

– Хозяин, у ворот со стороны Шельды или на улице?

– Что значит ворота со стороны Шельды? – спросил Перкен.

Зэбе посмотрел на своего компаньона и пожал плечами. Жан в свою очередь сказал:

– Да он полный идиот.

– Тише, несчастный, – прошептал Зэбе, – вдруг он тебя услышит.

– Пусть слышит, все равно ведь не поймет, – ответил Жан. – Попробуйте еще раз воззвать к его разуму, скажите, что мы добрались до дома.

Зэбе так и сделал.

– Вот мы и в Турне, хозяин, – сказал он слащавым тоном, каким обычно уговаривают ребенка, чтобы он выпил горькое лекарство.

Перкен в ответ ограничился лишь тем, что шире раскрыл глаза.

– Турне! Понимаете, мы в Турне!

– Ну и что? – спросил Перкен.

– А то, что вы уже в родном городе, хозяин. Вы его узнаете?

Перкен приподнялся на локте, оглядел все вокруг, увидел арку, мрачную улицу, крыши домов в готическом стиле, раскинувшееся впереди пространство, словно нарезанное на части золотыми солнечными лучами.

– Нет, я ничего не узнаю, – спокойно ответил он.

И вновь разлегся в карете.

– Давайте отвезем его прямо домой. Тут уж ничего не поделаешь. Счастье уже то, что мы доставили его живым. Если будем медлить, так он, не дай Бог, еще умрет у нас на руках.

После этих слов Жана караван продолжил путь, карета проехала по мосту, и кавалькада приблизилась к дому госпожи Уорбек как раз в тот момент, когда та уже была готова сесть на мула и поспешить навстречу своему сыну.

Открылись ворота, Зэбе протянул Перкену руку и подставил плечо, чтобы помочь ему ступить на землю. Но тот отверг помощь старого еврея, легко выпрыгнул из кареты и стал очень внимательно и с удивлением рассматривать отчий дом.

Тем временем поднялась страшная суета, со всех сторон раздались радостные крики. Из прихожей выбежала женщина, прорвалась сквозь толпу и, словно обезумевшая, ничего не видя от слез и крови, из самого сердца прихлынувшей к ее глазам, бросилась вперед и раскрыла объятия прибывшему сыну. Все почтительно посторонились, пропуская вперед счастливую мать, а она вцепилась в молодого человека и потащила его в отгороженный занавесом внутренний двор.

Перкен мягко оттолкнул ее.

– Кто эта дама? – спросил он у Зэбе.

– Он не узнает свою мать! – воскликнул старик. Зэбе уже находился в прихожей и рассказывал слугам о болезни молодого человека. Потрясенная госпожа Уорбек отступила назад. Она вся дрожала, и в ее неподвижных глазах нарастало выражение настоящего безумия.

– Разве это Перкен?.. – прошептала она. – Разве вы мой сын?..

Но Перкен хранил молчание. Он стоял, рассматривал эту женщину, и в его глазах не было ни удивления, ни теплых чувств. Единственная эмоция, которую можно было прочитать в его умном и спокойном взгляде, напоминала скорее сострадание.

– У моего сына были черные волосы, – произнесла мать, которой, как казалось, начало передаваться безумие ее сына. – А у вас-то волосы светлые. Ну ладно, цвет волос может измениться, но вот черты лица… У моего сына другие черты лица. Скажите же что-нибудь, сударь мой… Вы не узнаете свою мать?

– Нет, сударыня, – ответил Перкен тягучим и приятным голосом.

– Тогда зачем вы обманываете меня? – с непередаваемым отчаянием воскликнула саксонка. – Зачем вы участвуете в обмане, затеянном этими людьми?.. Это нехорошо…

– Я вовсе не в сговоре с этими людьми, – сказал Перкен. – Я с ними даже не знаком.

Все собравшиеся в прихожей наблюдали эту сцену, но никто не понимал смысла едва слышных слов, которыми с тяжелыми чувствами обменивались два чужих друг другу человека.

– Госпожа, – сказал Зэбе, подойдя к несчастной матери, – остерегитесь, вы слишком долго расспрашиваете его. От этого может усилиться его безумие.

Но саксонка не слушала Зэбе. Она уже потеряла терпение. Дрожащей рукой она схватила старика за отворот кафтана и, метнув на него дикий взгляд, сказала срывающимся голосом:

– Сначала скажи мне, кто ты такой?

– Зэбе, госпожа… вам это хорошо известно, – ответил опешивший еврей.

– Какой еще Зэбе?

– Управляющий товарным складом в Константинополе, госпожа.

«Похоже, все в этой семье сошли с ума», – подумал при этом Зэбе.

– А кто этот молодой человек?

У Зэбе от изумления глаза полезли на лоб.

«И она сошла с ума», – подумал он.

– Где ты его нашел? – продолжала засыпать его вопросами саксонка.

– В Константинополе. Туда меня вызвал его отец. Я же вам писал.

– Я знаю, что ты мне писал. Но ты написал, что господин Уорбек поручил твоим заботам моего сына. Ты писал, что привезешь моего сына. Так вот, мерзавец, это не мой сын!

– Смилуйтесь! – закричал Зэбе, ломая руки. – Вы издеваетесь над бедным стариком, госпожа.

– Ты, подлый изменник, умрешь от моей руки, если сам не признаешь свое предательство и не вернешь мне дитя, которое я носила в своей утробе.

– Небом клянусь, госпожа…

– Не богохульствуй, мерзавец. Этот молодой человек сам признался, что не знаком со мной.

– Но это от слабоумия… То же самое он твердил своему отцу.

– Он говорил то же самое господину Уорбеку?

– Откуда же мне знать? Сам господин Уорбек мне такого не говорил. Но все это результат ранения головы, которое произошло у него в детстве.

– Никогда у моего сына не было ранения головы.

– Ну как же, хозяйка, поглядите на шрам!

– Никогда у моего сына не было на голове шрама, – воскликнула мать и с ужасом оттолкнула Перкена. – Так, значит, это заговор, совершено преступление!.. у меня украли сына и пытаются подсунуть мне самозванца… Но у меня имеются друзья и защитники. Меня защитят, за меня отомстят. Но сначала ты, мерзкий старик, докажи-ка, что мой муж поручил твоим заботам этого молодого человека. А если не докажешь, передам тебя правосудию!

Под градом ругательств и обвинений, опасный смысл которых ему не был понятен, Зэбе так растерялся, что не сразу вспомнил о завещании Уорбека и ценностях, которые он с трудом сохранил во время путешествия. А когда вспомнил, то радостно хлопнул себя по лбу, вынул из-за пазухи пакет, весьма грязный даже для еврея пятнадцатого века, и вручил потерявшей терпение хозяйке послание, которое велел передать умирающий Уорбек.

Саксонка сломала печать на тяжелом конверте. Из него вывалилась кипа банковских документов и векселей, которые разлетелись по всему двору. Миллионы золотом валялись на каменных плитах и плавали в фонтане.

Госпоже Уорбек наконец удалось отыскать письмо, написанное ее мужем. Она в одно мгновение прочитала его и внезапно, выйдя из себя, с красными от крови глазами и беспомощным выражением лица закричала:

– Мадам, мадам! – вопила она, протягивая руки к герцогине, – на помощь!

Маргарита спустилась во двор еще в начале этой ужасной сцены, как только увидела у несчастной матери первые признаки помешательства. Она схватила саксонку в объятия. Та не могла выговорить ни слова. Зубы ее были крепко сжаты, на губах появилась пена, все тело было в оцепенении.

– Держитесь, я с вами, – сказала герцогиня. – Что произошло?

– Произошло то, – пробормотала несчастная, – что Уорбек отомстил мне и убил моего сына!

Произнеся эти слова, она воздела руки к небу, словно хотела проклясть того, кого уже не было в живых. С невыносимо потерянным видом она принялась искать вокруг себя своего дорогого сына, которого, казалось, уже видела среди теней потустороннего мира. Неожиданно сердце ее разорвалось, пошла горлом кровь. Вместо крика изо рта саксонки вырвался последний вздох.

Стоявшие вокруг люди содрогнулись от ужаса. Катрин бросилась в домашнюю часовню и опустилась на колени.

Тем временем Маргарита вынула письмо мужа из судорожно сжатых пальцев саксонки.

«Вы завели ребенка в моем доме, – писал Уорбек. – А я посылаю в ваш дом другого ребенка. Это тоже чей-то сын».

– Бедная женщина! – прошептала герцогиня, глядя, как плачущие слуги поднимают тело хозяйки.

В двух шагах от нее побледневший Перкен, весь дрожа и ничего не понимая, наблюдал за этой страшной катастрофой, причиной и свидетелем которой он оказался.

Маргарита подняла взгляд и стала рассматривать его бледное лицо и благородный лоб. Из глаз застывшего в ужасе Перкена выкатились слезы и потекли по щекам.

– Неужели этот молодой человек и вправду сумасшедший? – спросила принцесса. – Что-то не похоже. Посмотрите, Фрион, он все понимает, он плачет. Кто он на самом деле? Откуда он взялся?..

Фрион ничего не ответил. За него говорил его взгляд. Было видно, что он поглощен какой-то мыслью.

VII

Приезд герцогини наделал много шума в Турне. Бывшая государыня пользовалась большим уважением и ее по-прежнему побаивались. И хотя у этого города теперь был другой государь, герцогиня все еще могла рассчитывать на почтительное отношение к себе со стороны местных жителей, опасавшихся возврата к прежним временам. Поэтому члены городского совета и мэр города не заставили себя долго ждать и явились засвидетельствовать свое почтение герцогине. Они прибыли к дому госпожи Уорбек, уже осведомленные о странном событии, неожиданно погрузившем этот дом в траур.

После того, как были произнесены первые слова приветствий, герцогиня заметила, что руководители города пребывают в крайнем смятении. Маргарите было понятно, что такое их состояние имеет две причины, и она, как искушенный политик, решила воспользоваться случаем и извлечь для себя пользу из обстоятельств, которые с виду не имели к ней отношения.

В первую очередь, принцесса заявила, что она сторонница поддержания всеобщего мира в Европе и придерживается абсолютного нейтралитета в международных делах. Она заявила, что решила отдохнуть от политики и желает, чтобы народ, также уставший от политики, последовал ее примеру. Франция стала ее союзником. Она признает результаты всех французских завоеваний и даже захватов чужих земель. Пусть жители Турне сами оценивают, насколько благосклонен к ним их новый государь, но при этом пусть не забывают, что бывшая государыня всегда готова проявлять к ним благосклонность и оказывать всяческие услуги.

Что касается происшедших этим утром событий, имеется в виду внезапная и мучительная смерть госпожи Уорбек, удивившая и обеспокоившая всех жителей, то Маргарита в деталях рассказала, как все произошло, и назвала причины несчастья, явно представляющие интерес для судебных инстанций, которые для того и созданы, чтобы расследовать каждое преступление против личности.

Еще она рассказала, как была ошеломлена госпожа Уорбек после появления в ее доме незнакомого молодого человека, в то время как она ждала своего сына. Она показала письмо, написанное Уорбеком. Пойдя на такой шаг, она с жестоким эгоизмом, присущим высокопоставленным особам, которых волнуют только государственные интересы, пожертвовала честью и доброй памятью о несчастной женщине, всегда пользовавшейся всеобщим уважением.

Мэр города покачал головой и спросил:

– Если этот молодой человек не ее сын, то кто же он тогда?

– Какой-то авантюрист, – предположил один из членов городского совета.

– Соучастник подмены, затеянной Уорбеком, – заявил другой член совета.

Маргарита промолчала. Она понимала, что эти предположения абсурдны, потому что этот якобы авантюрист первым заявил госпоже Уорбек, что не признает ее своей матерью.

– Однако, – сказал мэр, – ведь имеется завещание Уорбека, согласно которому он оставляет все свое имущество этому молодому человеку. Не исключено, что этот самозваный Уорбек объявился здесь, чтобы завладеть имуществом семьи. Кто может поручиться, что письмо отца не фальшивое? Не пора ли допросить попечителей, которые доставили сюда молодого человека, а потом и его самого?

– Вы здесь распоряжаетесь, – ответила Маргарита. – Отдайте приказ и приступайте к допросу.

После этих слов Зэбе, Жан и Перкен немедленно предстали перед членами городского совета. Оба попечителя продолжали настаивать на своем. Все их доводы казались абсолютно искренними, и, кроме того, они со слезами на глазах и, изрыгая проклятья, стали требовать, чтобы этот незнакомец, который приносит всем несчастье, был строго наказан.

– В самом деле, – говорил Зэбе, – в первый раз мы увидели его у постели Уорбека, и Уорбек вскоре умер. Потом он является к нашей хозяйке, и она, едва увидев его, умирает. Пусть свершится правосудие, ведь молодой человек сам утверждает, что он не Перкен Уорбек.

– Но, в конце концов, – обратился к нему мэр, – как получилось, что господин Уорбек, будучи отцом, поручил вашим заботам этого молодого человека, который ему не сын?

Оба попечителя только пожали плечами, и тут на них напала дрожь. В те времена была сильна вера в дьявола, и Зэбе с Жаном страшно перепугались. Судя по их косым взглядам, больше всего им хотелось держаться подальше от Перкена, в которого, как они решили, вселилась нечистая сила.

– Раз они ничего не отвечают, – обратился мэр к молодому человеку, – отвечайте вы, хватит уже играть в молчанку. Вам самому пора выйти из летаргического сна. В сложившихся обстоятельствах он представляется слишком глубоким и кажется ненастоящим.

А Маргарита в это время жадно рассматривала лицо молодого человека. Перламутровая бледность, взгляд, который явно оставался невыразительным лишь благодаря огромному усилию воли, полное безразличие ко всему, не свойственное умным людям, все это вызывало в ней столь сильный интерес, что она чувствовала себя буквально завороженной.

– Ваше упорное молчание, – продолжил тем временем мэр, – не только вам не помогает, но, наоборот, крайне вредно для вас. Вы подозреваетесь в том, что присвоили себе чужое имя. Вам понятны мои подозрения и подозрения моих коллег? Так почему же вы не защищаетесь?

Но Перкен даже рта не раскрыл, даже не повернул в его сторону свою благородную голову. Глаза его внимательно смотрели и все видели, но в них не отразилось ни единой мысли, хотя бесчисленные мысли, как это чувствовала герцогиня, явно роились под этим мраморным лбом, напоминающим лоб прекрасной статуи.

– Последний раз спрашиваю, вы будете говорить? – произнес мэр, предварительно обменявшись взглядами с членами городского совета, которых оскорбило такое пренебрежение. – Подумайте, ведь иначе вас отведут в тюрьму и будут судить. А приговор может быть строгим.

– То ли это неслыханная испорченность, то ли неслыханная тупость, – воскликнул член городского совета.

– С вами, – пробормотал Зэбе, – он молчит всего десять минут. А мы иной раз по десять дней подряд не видели ни одного его жеста. Даже не слышали, как он дышит. У нормальных людей, по крайней мере, бьется сердце, прощупывается пульс. А ну-ка, проверьте его сердце и пульс, я уверен, что ни того, ни другого вы у него не обнаружите. Этот человек не от мира сего.

Слова Зэбе ужаснули собравшихся. Многих трясло от одного вида Перкена. Он стоял со спокойным, вызывающим и презрительным видом и словно дожидался, чтобы предстать в своем истинном обличье. Некоторые члены городского совета с ужасом ожидали, что на их глазах на ноге юноши вырастет дьявольский коготь, а за плечами у него появятся крылья, как у летучей мыши.

В этот момент Маргарита, обратившись к мэру, тихо произнесла:

– Не торопитесь с выводами относительно этого несчастного юноши. Говорят, он болен, а лично мне он кажется идиотом. Если хотите, его осмотрит ученый доктор, который сопровождает меня в путешествии. После осмотра он представит вашим превосходительствам подробный отчет. А пока что мои охранники будут стеречь его в этом помещении.

– Мы будем вам очень благодарны, ваша светлость, – ответил мэр.

И он вместе со своими коллегами покинул помещение, причем все они вздохнули с облегчением, освободившись от тяжкой обузы.

Маргарита отвела Фриона в сторону и сказала:

– Сделайте так, чтобы этот чудак заговорил. Пусть говорит все, что угодно, но только не молчит. Он может сколько угодно морочить головы членам городского совета, но мое терпение не беспредельно. Пусть начнет говорить, иначе я велю его повесить еще до того, как стрелки часов дойдут до полудня.

И она удалилась, оставив Фриона, в полном замешательстве. Он явно не представлял себе, с какого бока подойти к выполнению поручения герцогини, тогда как Перкен по-прежнему сохранял полное спокойствие.

Первые же слова, с которыми Фрион обратился к молодому человеку, несмотря на всю их убедительность не возымели никакого эффекта, отскочив от юноши, как от камня. Перкен жестом показал оратору, чтобы тот не тратил понапрасну свое красноречие. Этот жест был настолько убедителен, что Фриону стало ясно, что молодой человек будет упорно стоять на своем.

– Подумайте, речь идет о вашей жизни, – заметил Фрион, – она может оборваться очень скоро, так что на размышления у вас немного времени.

Перкен посмотрел на часы. Они показывали без четверти двенадцать, и юноша, улыбнувшись, ясно дал понять Фриону, что не нуждается в этих пятнадцати минутах бессмысленных страданий.

– Ну ладно, тем хуже для вас, – сказал Фрион, поняв, что за мягким выражением лица молодого человека скрывается железная воля. – Похоже, ваша болезнь неизлечима, пусть госпожа герцогиня поступает, как ей будет угодно.

Перкен, не проявив никаких чувств, повернулся к нему спиной, нисколько не заботясь о том, что вскоре ему предстоит расстаться с жизнью. Что касается Фриона, то он уже собрался идти докладывать герцогине, но был остановлен неожиданным появлением Катрин. После всего, что ей довелось увидеть и узнать, она все еще была бледна и вся дрожала. Прямо с порога она простерла руки к Фриону и задержала его.

– Как же так, – прошептала она по-английски. А надо сказать, что до сих пор при Перкене все говорили только по-фламандски. – Неужели это правда? Неужели этого молодого человека предадут смерти?

– А почему бы нет, если это угодно герцогине? – ответил ей Фрион также по-английски. – Он либо скотина, либо предатель, и вид его подлой физиономии лишь оскорбляет ваш взор. Зачем оставлять жизнь этой скотине? Почему бы не наказать предателя?

– Он молчит…

– Потому что считает, что для него опаснее говорить, чем молчать. Поверьте мне, госпожа графиня, за этими непроницаемыми масками всегда скрываются злобные мысли и темные воспоминания.

– А я в это не верю, – мягким голосом ответила Катрин. Ее полный милосердия взгляд сквозь еще не высохшие слезы, казалось, служил защитой для несчастного юноши, словно небесное покровительство. – Он понимает меня, хоть я и изъясняюсь на незнакомом ему языке. Он улыбается мне. В его улыбке нет следов ни преступления, ни угрызений совести.

И в самом деле, едва были произнесены первые слова на английском языке, как Перкен, который стоял, отвернувшись в сторону, обратил свой взор на девушку. За одну секунду он преобразился и продемонстрировал больше чувств, чем за все время, что его допрашивали и даже угрожали смертью.

Он явно был очарован и с наивной готовностью демонстрировал искреннюю радость, причем более решительно, чем демонстрировал мужество, когда пытался скрыть свои мысли. Перкен жадно следил за каждым движением молодой графини. Он словно не мог надышаться исходившей от нее жизненной силой и с наслаждением впитывал каждое произносимое ею слово. Теперь казалось, что прежде он демонстрировал всем остальным людям свое спокойное пренебрежение именно потому, что они не принадлежали к тому миру, к которому принадлежал он сам, а в Катрин Гордон он обнаружил и приветствовал представительницу родного ему мира. Глядя на них обоих, таких молодых, улыбающихся, искренних и необычайно красивых, Фриону в какой-то момент показалось, что он присутствует при встрече двух ангелов.

С невольной радостью он отметил, что его пленник буквально на глазах резко изменился.

– Клянусь, – сказал он Катрин, – вы появились и сотворили чудо. Я не удивлюсь, если теперь этот немой заговорит.

– А это значит, – подхватила Катрин с замиранием сердца, – что нам не придется воскрешать мертвого, ведь для вас этот несчастный уже был мертв.

– Не буду этого скрывать, госпожа графиня.

Катрин подавила горестный вздох и приблизилась к Перкену. Тот, страшно взволнованный и полный почтения, успел забиться в дальний угол комнаты. Фрион же, которому очень хотелось, чтобы их общение оказалось результативным, остался стоять у окна. Он оперся о подоконник, поглубже надвинул шляпу и завернулся в полу своего плаща. Из этого импровизированного укрытия он внимательно следил за происходящим, в то время как остальные участники этой сцены были настолько поглощены своими ролями, что даже не подозревали, что за ними следят.

VIII

Катрин первой начала разговор, причем заговорила она по-фламандски, поскольку опасалась, что Перкен не знает другого языка.

– Значит, вы не понимаете, что вам грозит, если вы по-прежнему будете упрямиться?

– Госпожа, – на чистом английском языке отвечал ей Перкен, который, наконец, с наслаждением заговорил в полную силу своего голоса. – Я вовсе не пренебрегаю грозящей мне бедой. Только что я слышал, что сказала госпожа герцогиня этому господину: она прикажет повесить меня… Это ужасная смерть, но это смерть, то есть возможность покончить с этой жизнью. А я уже много лет только об этом и мечтаю.

– Значит, вы очень несчастны? – спросила Катрин, которую поразила его простая и искренняя речь, как, впрочем, и звуки родного языка, которым, как она считала, Перкен не владеет.

– Я бы ответил утвердительно, – сказал Перкен, – если бы знал, что значит быть счастливым.

– Почему же вы согласились говорить со мной, хотя я ничего не могу сделать для вас, но отказываетесь отвечать на вопросы судей, от которых зависит ваша участь? – спросила Катрин с такой невинной наивностью, что Фрион, услышав ее слова, невольно содрогнулся.

Но собеседник Катрин, судя по всему, был вполне готов к такому ангельскому простодушию и ответил ей без пафоса и очень серьезно:

– Я и сам не знаю. Возможно, потому что вы заговорили на моем любимом языке. Продолжайте говорить на нем, прошу вас.

– Значит, вы не приходитесь Уорбеку сыном? – продолжила разговор Катрин на английском языке.

– Нет, – сказал обрадованный Перкен.

– Тогда, кто же вы?

– Я бедный сумасшедший.

– Нет, нет, нет! – нетерпеливо воскликнула Катрин, – вы не говорите всей правды. Вы вновь повторяете свою ошибку. Вы не сумасшедший и вам это хорошо известно.

Девушка была так возмущена, что Перкен даже покраснел от стыда. Он опустил голову и прошептал:

– Все так говорят.

– Все это кто?

– Зэбе, Жан, сам господин Уорбек.

– Уорбек называл вас сыном, но вы утверждаете, что это не так. Объясните эту странность.

– О! – со вздохом проговорил Перкен, – для меня самого это загадка. Господин Уорбек называл меня сыном, а когда я отрицал, что он мой отец, он заявлял, что я сумасшедший. Сегодня и сама госпожа Уорбек утверждала, что я не ее сын. Матери нельзя не поверить. Она ведь так сказала, правда? И что же, после этого я все равно сумасшедший? А что со мной будет, если я скажу «да»?.. И не разгневаю ли я Господа, если скажу «нет»? Кроме того, – неожиданно выкрикнул он и разразился судорожными рыданиями, не проронив, впрочем, ни слезинки, – ведь я не способен понять, что творится в моем сердце. Разве понятны мне мысли, которыми полна моя голова? Разве понятен мне смысл моих слов, когда я говорю? Вот я смотрю на вас, и мне кажется, что я вас вижу… но ведь это лишь одно из тех видений, которые меня посещают!

– Каких видений? – спросила Катрин.

– Не задавайте мне больше вопросов, – сказал Перкен глухим голосом, – я и так уже слишком много наговорил. Да и что интересного я могу сообщить вам, такой достойной даме?

– Меня интересует причина, по которой вы сюда прибыли.

– Я этого не знаю.

– Ведь это ваш отец отправил вас к вашей матери?

– Но все говорят, что он не был моим отцом, и госпожа Уорбек отрицала, что я ее ребенок.

– Это правда, – сказала Катрин, на которую подействовала логика и неоспоримые доводы ее собеседника. – Но, по крайней мере, вы должны знать, как вы оказались у Уорбека, и что вы делали при нем.

Перкен поднял глаза к небу. Взгляд его был полон отчаяния, но это был взгляд честного человека с незапятнанной совестью. Он словно хотел спросить у Господа, почему ему уготованы столь длительные незаслуженные муки.

– Больше я ничего не скажу, – пробормотал он после долгой паузы. – К сказанному я не добавлю ни слова.

Катрин надеялась, что Фрион взглядом подскажет ей, что делать дальше. Но Фрион как раз в этот момент очень тихо, с видом человека, уставшего слушать всякий вздор, выходил из комнаты. Он исчез, и молодая графиня осталась с пленником наедине.

Неожиданное исчезновение Фриона поначалу удивило, а потом испугало Катрин. Было похоже, что он потерял терпение, а его поспешность, как ей показалось, объясняется тем, что он пошел за палачом.

– Вот видите, – сказала она Перкену с лихорадочной горячностью, – все уже устали от вашего упрямства. То, что вы говорите, не убеждает даже тех, кто хочет спасти вашу жизнь, в том числе и меня. А ведь мне так жаль вашей молодости, и мне так хочется поверить, что за вами тянется череда несчастий, а не преступлений.

– Преступлений! – воскликнул молодой человек, ломая руки. – Как я мог совершить преступления? Какие преступления? В чем меня можно обвинить?

– А как же завещание Уорбека, согласно которому он оставил вам все свои богатства?

– А разве я на них претендую? Ведь я уже объявил, что я ему не сын.

– Тогда назовите ваше имя, кто ваши родители, откуда вы родом, поясните ваши отношения с Уорбеком. И имейте в виду, что если вы и дальше будете все замалчивать, то это убедит меня в том, во что я единственная из всех отказываюсь верить, а именно в том, что придуманное вами сумасшествие есть не что иное, как маска, за которой вы пытаете спрятать свою мутную черную душу.

Перкен, судя по его виду, понял, что проиграл. Он обхватил голову тонкими нервными руками. Если бы на месте этой молодой взволнованной девушки оказался более проницательный человек, он бы сразу догадался, что такие благородные руки могут принадлежать только представителю очень знатного рода.

– Никогда, – заговорил наконец Перкен, – никогда еще человеческий голос не давал мне такого ощущения счастья и не вызывал таких страданий. Если я открою вам сердце, то умру от боли и стыда, но если буду упорно молчать, то заслужу ваше презрение.

Он поднял свои огромные глаза, горящие мрачным огнем, и с грустью стал глядеть в упор на смутившуюся Катрин, которой пришлось опустить глаза, поскольку она была не в силах выдержать его горящий взгляд.

Перкен помолчал и заговорил:

– Не хочу, чтобы вы плохо думали обо мне. Однако мне кажется, что любое произнесенное мною слово убедит вас в том, что я либо сумасшедший, либо лжец.

– Но почему же? Разве трудно говорить так, чтобы вам верили? Кем вы приходитесь Уорбеку? Как вы с ним познакомились?

– Ну, раз вы так хотите, то будь что будет, – сказал Перкен, вновь бросив на Катрин свой странный взгляд.

– Тут упоминался Константинополь, – перебила его Катрин, которую смутила высказанная с такой страстью готовность к смирению.

– С господином Уорбеком я познакомился вовсе не в Константинополе, – сказал молодой человек. – До того, как мы познакомились, происходило много разных событий, то ли похожих на правду, то ли нет. Когда я говорю, что что-то происходило, вы уж простите меня, госпожа, это значит, что я просто рассказываю об этом, вот и все… Я не утверждаю, что так и было на самом деле. Вы должны понимать, что разговариваете с не вполне здоровым человеком. В моей памяти много белых пятен и лакун. Она похожа на драгоценный сосуд, в котором хранилось едкое вещество, в результате чего внутреннюю эмаль прожгло, и на ней остались несмываемые пятна. Поэтому то, что я рассказываю, может оказаться выдумкой, но я призываю Бога в свидетели и утверждаю, что все сказанное мной мне представляется правдой.

Катрин поразила такая несогласованность чувств и мыслей, за которой, как она была уверена, скрывались простодушие и душевная чистота. У нее даже возникло желание уклониться и не выслушивать исповедь молодого человека. Но любопытство и искренний интерес взяли верх. Она села и стала слушать.

Перкен заговорил и поначалу его голос звучал таинственно. Так импровизатор разогревает свое воображение, вслушиваясь в звук собственного голоса.

– Моя первая встреча с господином Уорбеком произошла, когда я находился внутри квадратной башни, построенной из больших черных камней. К тому моменту я прожил в этой башне уже много лет. Из башни можно было увидеть только небо и огромное водное пространство, такое же голубое, как само небо. Слева были видны горы, на которых величественно лежал снег, а справа находились поросшие зелеными деревьями холмы и сельская местность, где росло много цветов, и стояли маленькие белые домики. Долгое, долгое время я мог любоваться только этой чудесной картиной.

– Как долго это происходило? – спросила Катрин.

– Я не знаю. Ребенок не ведет подсчет прожитых дней, а если и задумает их считать, то сон и скука быстро сотрут из памяти все, что он насчитал.

– Но вы знаете, по крайней мере, название места, в котором вы находились?

– Нет, сударыня, как не знал, так до сих пор и не знаю.

– Но вы там, разумеется, родились.

– Не знаю. Я так не думаю.

Катрин непроизвольно показала жестом, что не верит ему.

– Странно, – сказала она, – что вы не знаете, где родились. Верится в это с трудом.

– Простите, что напоминаю вам, сударыня, но я уже говорил, что в моей памяти стерлись многие воспоминания о прошлом. Один из примеров тому – место моего рождения. Когда я пытаюсь вспомнить события, относящиеся к определенным периодам, например, к периоду моего проживания в башне, окруженной водой, все становится до такой степени туманно, что я понапрасну напрягаю память, пытаясь вспомнить хоть какие-то яркие моменты, о которых мог бы сохранить воспоминания. Итак, я повторяю: точкой отсчета в моих воспоминаниях является мое пребывание в помещении из черных камней. Я могу говорить лишь о том, что видел из маленького окна, через которое я смотрел на небо, воду, поля и горы, на разные предметы, фигуры людей. Об этом я могу говорить со всей определенностью, не вводя в заблуждение вас, мою слушательницу. Тут я полностью отдаю себе отчет в том, что говорю. Что же касается всего остального, о!.. все остальное это какой-то пар… пропасти… неясные блуждающие огни. Все остальное, сударыня, это безумие. Когда я думаю об этом, у меня начинает кружиться голова. Для меня мучительно такое воспоминание. Избавьте меня от этой муки!

Катрин твердо и уверенно взглянула в лицо несчастного Перкена.

– Тогда ограничимся тем, что вы расскажете о вашей первой встрече с Уорбеком, – сказала она. – Кстати, в этой тщательно охраняемой башне, в этой тюрьме, окруженной водой, в которую, как вы утверждаете, вы не знаете, как попали, вам, надеюсь, встречались живые разумные существа.

– Только одно. Это был какой-то старик. До сих пор я вижу, как наяву, его статную фигуру и пронизывающий взгляд. Это единственное человеческое существо, оставшееся в моей памяти после того, как я очнулся от глубокого сна, о котором я уже вам говорил. Это он заставил меня выучить фламандский язык и говорить на нем вместо… вместо того языка, на котором вы заговорили со мной и который меня заставляли забыть. А сегодня я затрепетал от радости, когда вновь услышал этот язык.

– Вас заставляли забыть английский язык?

– Вот как, этот язык называется английским? Я этого не знал. Да, сударыня, и заставляли меня его забыть очень простым способом. Высокий старик не понимал его или делал вид, что не понимает, когда я пытался объясниться на этом языке. Сам он говорил только по-фламандски. Поэтому и я был вынужден говорить по-фламандски, как и он, и через какое-то время я забыл английский язык и перешел на фламандский. Я уже думал, что совсем забыл родной язык, а оказывается нет, ведь вас я понял сразу и даже пытаюсь объясняться, хотя, по правде говоря, запинаюсь.

– Произношение у вас безукоризненное, так говорят у нас в стране.

– Вы полагаете, что я англичанин? – воскликнул Перкен с удивлением, граничащим с безумием. – О!.. это возможно!.. Как бы я хотел точно это знать!.. Хоть бы кто-нибудь мне в этом помог!.. Если бы я только мог перебросить мост над черной пропастью, отделяющей мою первую жизнь от последующей! Эта пропасть так широка, что я не вижу ничего из того, что осталось по ту сторону. А между тем, вы и представить себе не можете, сударыня, что, как мне кажется, осталось на той стороне пропасти! Это, как сон, как театр теней. Тысячи раз я пытался восстановить это в своей памяти, собирая образы по крохотным кусочкам. Тысячи раз я соединял между собой трепещущие атомы, надеясь, что из облачной зыби мне удастся воссоздать небо прежней жизни. Я сказал небо?.. О!.. следовало сказать рай! И кто я теперь? Я покинутый всеми бедолага, безумец, над которым смеются одни, и до дрожи боятся другие, я отвергнутый всеми безродный чужак, сын без отца, сын без матери, я тот, кого скоро повесят, как собаку, как какого-то еврея… О!.. Но я не еврей!.. Ведь у меня, несчастного, как у всех детей, когда-то была мать, братья, друзья, с которыми я играл. Поэтому я и не узнал госпожу Уорбек. В глубине моей памяти остались другие образы. Моя мать не она, я вижу ее, я могу ее описать, я представляю себе, кто моя мать, сударыня, что бы мне ни говорили. Хоть мне и не позволяют стоять на своем, утверждая, что я сумасшедший, всё же живой образ еще хранится в моем мозгу. Никого, кто не будет соответствовать этому образу, я не признаю своей матерью. Но простите, простите меня! Мой разум помутился, а вам недостает милосердия, чтобы вразумить меня. Вы должны предостеречь меня, сударыня, ведь вы кажетесь мне такой доброй. Если я не перестану скользить по этой наклонной плоскости, ведущей в бездну, то у меня опять помутится рассудок.

Силы покинули его, и он замолчал. Он уже не мог ни слова добавить к этому гимну человеческой боли, составленному в столь поэтических выражениях. Катрин была полностью покорена неотразимой силой его речей. Она даже потеряла дар речи и ничего не видела вокруг себя. При этом она смотрела на него, не отрывая глаз, и словно продолжала рассказывать про себя начатое им повествование. Она даже раскрыла рот, чтобы попросить Перкена продолжить его рассказ.

Но в это время по странному совпадению в противоположных углах комнаты одновременно появились два новых слушателя – Фрион и герцогиня. Оба они в течение какого-то времени находились здесь, внимательно прислушивались к разговору, и кто-то из них даже издал восклицание, свидетельствующее то ли об изумлении, то ли о большом интересе к услышанному. Особенно заинтересованный вид был у Маргариты, которая, приподняв занавес, чтобы войти в комнату, застыла и стояла с задумчивым видом, словно статуя. Фрион заметил ее появление и многозначительно взглянул на нее.

Услышав восклицание, Катрин вздрогнула. Перкен очнулся от грез, напустил на себя угрюмый и пренебрежительный вид и словно отгородился от присутствующих. Девушка бросилась к герцогине. Она сожалела о том, что прервалось очарование, и одновременно умоляла суровую принцессу простить несчастного узника.

Маргарита с милостивой улыбкой велела своей шотландской крестнице идти во двор, где ее ожидали пажи, конюхи и готовый к отправке экипаж. Все приготовления были закончены, и пришло время отправляться в путь.

Катрин покраснела по какой-то только ей ведомой причине. Взгляд ее открыто и наивно искал Перкена, а тот, в свою очередь, простился с ней горестным взглядом и взглядом же благословил ее. После такого благословения душа, получившая его, освобождается от всех невзгод и уже ни на что не жалуется, пока остается на этой земле.

А несчастный Перкен подумал, что человеку не следует роптать, когда после моментов счастья Бог посылает тяжкие испытания, и он был счастлив уже от того, что увидел, как растрогалась Катрин. Теперь он был готов безропотно принять любую участь, даже смерть. Он даже не огорчился, даже не вздохнул с сожалением, когда Маргарита знаком приказала старшему офицеру увести того, кого называли Перкеном, через дверь, противоположную той, через которую собиралась выйти Катрин.

А герцогиню и ее секретаря в этот момент, казалось, занимал один и тот же вопрос. Они оба смотрели на молодого человека, оба стояли, словно в забытьи, и, внимательно следя за каждым его движением, одновременно размышляли об одном и том же, полагая при этом, что никто не догадывается о том, что у каждого их них на уме.

Но как только их взгляды встретились, оба почувствовали, что поняли друг друга.

Герцогиня первой нарушила молчание.

– Вот вам ребенок без семьи, никому не известный, неизвестный даже самому себе, – сказала герцогиня.

– И невероятно похожий на покойного короля Эдуарда, – тихо ответил ей Фрион. – О! если бы Ламберт Симнел был так же похож на молодого герцога Уорвика, как этот Перкен похож на последнего короля Англии, Лондон никогда не поверил бы в подмену, и, возможно, Симнел сейчас правил бы вместо Генриха VII.

– Вы напрасно так говорите, – прошептала Маргарита. – Вы удивляете меня, господин Фрион. Как бы тихо ни говорил такой умный человек, как вы, все равно получается слишком громко.

– Я надеялся, – смиренно проговорил секретарь, – вызвать у вашей светлости жалость к этому несчастному, и лишь по этой причине я упомянул это странное сходство.

– Вы правы, – перебила его герцогиня. – Что-то есть такое, что заставляет меня особенно бережно отнестись к этому молодому человеку. Поручаю его вашим заботам, Фрион… Я хочу, чтобы он жил и был счастлив.

Фрион поклонился, не переставая внимательно следить за лицом герцогини, словно пытался прочитать ее мысли.

– Ваша светлость, – спросил он, – не прикажете ли предложить этому молодому человеку продолжить прерванный нами рассказ?

– И помочь ему освежить его память? Да, конечно, ведь я уверена, что стоит лишь снять покров с его беспокойной памяти, как там обнаружатся…

– Все, что только можно пожелать, не так ли, мадам?

– Обнаружатся многие вещи, Фрион… Он сам сказал: его память, как пустой сосуд, ждет, чтобы его наполнила ловкая рука.

– Уорбек заставлял его поверить, что он его отец…

– Если хорошо поищете, Фрион, то при таком сходстве с королем найдете ему более достойного отца, чем Уорбек…

– Именно эта мысль пришла мне в голову, мадам, когда я вспомнил о неосторожности короля Генриха VII.

– Какую неосторожность вы имеете в виду?

– Он ведь сам распространяет слух, что жив еще один сын Эдуарда.

– Об этом прямо говорится в послании короля Шотландии. И что с того?

– А вот что, мадам, – сказал Фрион, и голос его зазвучал таинственно и вдохновенно. – Как вы думаете, осмелился бы Генрих VII распространять этот слух, если бы воочию увидал лицо нашего Перкена и оценил бы тот эффект, которое оно может произвести на народ Англии?

Но Маргарита мгновенно погасила вдохновение, охватившее ее секретаря.

– У меня в окрестностях Турне, – сказала она, – есть охотничий дом. Отвезите туда молодого человека. Нельзя чтобы его кто-то увидел, не правда ли?

– Но его видели Зэбе, Жан и члены городского совета, мадам.

– Тем лучше. Они ведь знают, что он не приходится сыном Уорбеку и при необходимости могут это засвидетельствовать.

– Понимаю. Сколько, ваша светлость, у меня имеется времени, чтобы полностью восстановить память Перкена?

– Вы ловкий человек, Фрион. Занимайтесь этим столько времени, сколько вам понадобится. Но лишь я одна буду судить о том, каких успехов достиг ваш ученик.

– Я доставлю его к вашей светлости, как только подготовка будет завершена.

– Хорошо. Я дам соответствующие распоряжения моему казначею. Дождитесь наступления ночи и отправляйтесь. И в пути рассчитывайте только на себя самого.

– Как и во всем остальном, – ответил Фрион и удалился.

Маргарита, оставшись одна, коротко, как все великие гении, сформулировала цель намеченного плана.

– Я, как и Фрион, полагаю, – прошептала она, – что на голову мудрого Генриха VII, этого царя Соломона благословенной Англии, скоро обрушатся большие неприятности, не будь я, как он сам утверждал, последней розой в белом розарии Йорков!

IX

Все шло своим чередом. Герцогиня возвратилась в свои владения во Фландрии, где она в уединении, не привлекая к себе внимания, собирала документы, необходимые для дальнейших действий.

В один из дней надежный курьер доставил донесение от Фриона, в котором говорилось следующее.

«Мне удалось добыть бесценные сведения. Готовьтесь, скоро на вас свалится огромная радость. Однако кое-что вызывает у меня беспокойство. Замечено, что вокруг охотничьего дома ходят подозрительные люди. Я предпочту тысячу раз умереть, чем потерять то, что Провидение милостиво передало в наши руки, а вы, мадам, хоть вас и закалили многочисленные испытания, вы в случае этой потери впервые узнаете, что такое настоящее несчастье. Прошу вашу светлость направить ко мне сильное кавалеристское подкрепление, так как я хочу самолично доставить к вам нашего бесценного воспитанника. Еще раз повторяю, благодарите Бога и готовьте ваше сердце к безграничной радости. К вам готов явиться лично герцог Йоркский, которого вы смело сможете представить и друзьям, и врагам!»

– Что он имеет в виду? – с недоумением подумала Маргарита. Однако она решила, не мешкая, успокоить Фриона и послать ему подкрепление.

Маргарита приказала отправляться в дорогу своим лучшим бойцам, а командовать отрядом поручила испытанному в сражениях капитану. Отряду было приказано забрать из охотничьего дома и доставить к герцогине Фриона и обещанное им сокровище, то есть молодого человека, который в донесении был назван бесценным воспитанником.

Чем больше она размышляла, тем больше ее удивляло воодушевление, охватившее ее секретаря. Неужели то, чего удалось добиться от Перкена, превзошло все их ожидания? Неужели этот молодой человек, тщательно подготовленный одним из самых искушенных политиков их интриганского века, действительно станет неотразимым оружием мести, которое обрушит на головы своих врагов верная дочь семейства Йорков?

Но как прикажете жить без новостей, без доказательств, без конкретных фактов? Остается только ждать, ждать и страдать от нетерпения, как это бывает, когда от нестерпимой страсти закипает кровь, как закипает масло в лампе вокруг горящего фитиля. И Маргарита принялась считать дни, часы, минуты, остающиеся до приезда бесценного воспитанника, которому вскоре предстояло появиться на политической сцене. Тем временем отправленный Маргаритой эскорт проявил проворство и возвратился во дворец герцогини в Генте уже через четыре дня после того, как был отправлен за Фрионом.

Государыня пришла в большое волнение, когда услышала стук копыт, голоса и звон доспехов. Она удивилась тому, как сильно забилось ее сердце, которое давно молчало, придавленное грузом свалившихся невзгод. Ожившее сердце уже само по себе стало поводом для радости, и она решила щедро отблагодарить Фриона. Но тут к ней в молельню вошел с докладом старый капитан, и настроение герцогини резко переменилось.

Лицо достойного воина выражало нерешительность и смущение. На его открытом честном лице не было и следа тех чувств, которые воспринимаются вельможами, как предвестники хороших новостей.

– Где Фрион? – спросила герцогиня.

Капитан покачал седой головой.

– Это известно одному Богу, – ответил он. – В ночь перед нашим прибытием он с двумя охранниками совершал прогулку неподалеку от его маленькой крепости и всех их похитили. Слуги в доме услышали крики, которые быстро прекратились, а потом все исчезло в ночи.

– Его похитили! – воскликнула герцогиня, – возможно ли это!..

– Утром я собственными глазами видел следы борьбы и следы, оставленные лошадьми.

– Следовательно, – заключила Маргарита, – вы, как опытный охотник, должны понимать, куда ведут следы, оставленные похитителями…

– Прекрасно понимаю, мадам.

– А вы догадываетесь, кем были эти похитители?

– Тут сомневаться не приходится. Полагаю, что ваша светлость знает их не хуже меня.

– Не стоит разводить таинственность, сударь мой, отвечайте, как положено солдату.

– Хорошо, мадам. Отряд, похитивший господина Фриона, состоял из людей, имеющих большой опыт боевых действий. Лошади и всадники были английские. Их направил король Генрих VII, желающий отомстить своему бывшему секретарю. А вообще, – добавил старый солдат, – я так и предполагал, ведь одно предательство тянет за собой другое.

– А что с молодым человеком? – спросила герцогиня страшно встревоженная.

– О! – равнодушно ответил старый капитан, – его не стали похищать. Так всегда бывает: жирная овца становится добычей волка, а пастуху остается паршивый ягненок.

Старому вояке было невдомек, до какой степени этот ягненок, о котором он отозвался с таким пренебрежением, дорог сердцу его всесильной хозяйки.

– Вы привезли его? – спросила она.

– Он здесь, где-то болтается и все так же глуп, как тогда в Турне, где его повстречала ваша светлость.

– Пусть его приведут ко мне в кабинет. Фрион писал, что он должен сообщить важные вещи, и я хочу выслушать его как можно быстрее. А вы побудьте где-нибудь неподалеку.

Капитан поклонился и вышел, бормоча себе под нос:

– Бедный Фрион! Вот угораздило его заехать во Фландрию, а теперь он окажется там, куда совсем не собирался попасть.

Он был прав, этот старый капитан. За похищением стоял не кто иной, как король Англии. Для Генриха VII было исключительно важно увести у герцогини Фриона и завладеть ее секретами.

X

Сожалея о злополучном Фрионе, Маргарита потратила несколько минут на размышления о его участи, и решила, что тем самым полностью расплатилась с ним за оказанные услуги. Затем она попыталась понять, почему английские похитители не завладели охотничьим домом и не похитили Перкена. Но тут все было ясно. Благодаря осмотрительности Фриона агенты короля Англии ничего не знали о Перкене. Получается, что Йорки потеряли Фриона, но у них остался Перкен. И Маргарита со спокойной душой решила, что в целом в этом деле удача была на ее стороне. Если бы Фриона похитили до того, как он завершил обучение Перкена, то для герцогини это стало бы фатальной неудачей. Но Фрион успел подготовить своего бесценного воспитанника, и, значит, неудача оказалась фатальной лишь для самого Фриона. Когда Маргарита поняла это, она окончательно утешилась. Пока учитель и его воспитанник находились в тридцатидневном уединении, великий проект полностью созрел, и теперь настала пора переходить к его осуществлению. Маргарита приосанилась, еще раз обдумала некоторые детали своего плана и прошла в кабинет, куда привратники уже привели Перкена.

Во дворце наступило время приема посетителей. В передней и в залах дворца уже толпились придворные и офицеры. Знаменитые путешественники, преимущественно англичане и шотландцы, ожидали, когда их представят принцессе дома Йорков и сестре Эдуарда IV. Прочие иностранцы, в основном французы, итальянцы и немцы, страстно мечтали, что им будет оказана честь, и они смогут лицезреть вдову знаменитого герцога Бургундского. По неведомой причине в тот день, возможно, по чистой случайности, а, может быть, вследствие какой-то комбинации, затеянной герцогиней, ее двор впервые за долгие годы выглядел особенно блистательно и даже несколько суматошно.

Пока разодетая публика фланировала между парадной лестницей и галереей, Маргарита примерно на четверть часа уединилась в своем кабинете. Внезапно двери кабинета распахнулись, и на пороге появилась герцогиня, бледная и дрожащая от возмущения, причем на первый взгляд было непонятно, настоящее это возмущение или притворное. Как бы то ни было, но бледность и дрожь были настолько явными, что все фавориты и придворные дамы бросились к герцогине, чтобы почтительно предложить ей свои услуги и осведомиться о причинах столь сильного волнения, которое явно читалось на ее лице.

– Дайте мне отдышаться, – сказала Маргарита с волнением в голосе. – Мне нужно время, чтобы перебороть гнев, который явно не к лицу вашей государыне.

Понятно, что после таких слов всеобщее любопытство стало еще сильнее. Каждому хотелось знать причину монаршего гнева, и все наперебой предлагали свою помощь.

– Совершено ужасное преступление, – заявила герцогиня, – и оно поразило меня в самое сердце. Виновный в нем будет так жестоко наказан, что его пример заставит задуматься всех будущих предателей и самозванцев. Судите сами! Всем известна моя слабость, моя неистовая любовь к роду Йорков. Всем известно, как горжусь я именем Йорков, и нет на свете человека, который не знал бы, сколько слез я уже пролила и как продолжаю каждый день оплакивать моих братьев и моих племянников, Эдуарда V и Ричарда Йоркского. И вот теперь делается святотатственная попытка нажиться на моей безудержной любви. Кое-кто позволил себе играть моими чувствами, позволил себе наглое самозванство, осквернив тем самым память о дорогих мне покойниках. Боже правый! Теперь один из этих мошенников, один из самозваных принцев находится в моих руках, и он своей головой заплатит мне и за себя, и за всех ему подобных.

Вслед за взрывом монаршего гнева последовало всеобщее длительное молчание. Придворные стояли, боясь пошевелиться, и только обменивались испуганными взглядами.

В числе приглашенных во дворце находился лорд Килдар. Этот вельможа пользовался большим авторитетом в Англии. Он был одним из самых горячих сторонников Йорков и при короле Генрихе VII впал в немилость из-за своей решительной оппозиции Ланкастерам. При дворе герцогини он держался очень уверенно, что объяснялось его длительной дружбой с венценосной хозяйкой, огромным богатством и не раз доказанной преданностью делу Йорков. На вид это был старик с блестящей лысиной и белой бородой. На его устах всегда сияла благожелательная и насмешливая улыбка. Он подошел к Маргарите и промолвил:

– О каком самозванстве и о каких покойниках ваша светлость изволила говорить?

– Ах! – воскликнула герцогиня. Она резко повернулась к лорду Килдару и даже слегка подскочила, словно ее только что разбудили и только поэтому она заметила старика. – Это вы, мой дорогой герцог! Ведь вы так любите меня и вам дорог весь мой род! Вы не поверите! Представьте себе, я только что повстречалась в кабинете с наглым святотатцем, который поведал мне о своей жизни такое, что если ему поверить, то получается, что он – это Ричард Йоркский, младший сын Эдуарда IV и брат узника Тауэрской башни, моего родного племянника и законного короля Англии!

По рядам собравшихся пробежал долгий нервный гул. Временами он становился довольно громким и напоминал приближение бури. Кого-то из присутствующих охватила дрожь, кто-то громко ворчал или бубнил себе под нос, но в целом, подчиняясь законам физики, в зале воцарилась гармония звучащих голосов. Такая гармония звуков при монаршем дворе складывается из разных уровней почтительности и боязни, которые демонстрируют собравшиеся своему хозяину. А если еще и единодушно выказывается интерес к чему-либо, тогда гармония звучащих голосов становится просто божественной.

К тому, что объявила Маргарита, все присутствующие отнеслись по-разному. Молодежь поверила в искренность принцессы и вслед за ней принялась возмущаться. Разного рода простаки, для которых надежда всегда становится догматом их политической религии, ощутили прилив вожделенной надежды и стали требовать, чтобы им предъявили самозванца. А наиболее искушенные придворные смутно почувствовали, что за словами герцогини скрывается какой-то замысел, и они в унисон зажужжали что-то невнятное, полагая, что смогут таким образом уклониться от ответов на прямые вопросы и не брать на себя никакой ответственности.

Что касается лорда Килдара, то он всегда отличался прямотой и решительностью. Вот и сейчас лорд не стал сдерживать свое возмущение.

– Какое, – заявил он, – отвратительное самозванство. Сыновья короля мертвы. Если бы кто-либо из них выжил, мы что-нибудь знали бы об этом. И потом, недостойно отпрыска Йорков столь долго безучастно наблюдать, как стонет народ его страны под игом узурпатора Генриха VII. Ведь ему достаточно было объявить о себе, и мы все были бы спасены. Одно это, по моему мнению, делает его притязания безосновательными.

– О, он выдвигает странные доводы, милорд! – воскликнула герцогиня. – Он утверждает, что сам не знал, кто он такой. Он заявил, что потерял разум после того, как получил в Тауэре две страшные раны. Но что эти раны доказывают? Да, я видела эти раны, но ведь любой ребенок может поранить голову!

– Полагаю, – вмешался лорд Килдар, – что он представил еще какие-нибудь доказательства?

– Даже и не знаю!.. Я покинула кабинет, не дослушав его до конца, – прибавила герцогиня. – Меня словно оглушил его голос так же, как ослепило его лицо… Это голос моего брата и лицо моего брата, как живое! Но голос и сходство, что они доказывают? Разве не обманул меня этот мерзкий мошенник, этот гнусный пирожник Симнел, утверждавший, что он Уорвик? Ведь правящий узурпатор даже не стал пачкать об него руки, простил его и отправил на кухню. Один раз я уже ошиблась и с меня довольно. Я и так потеряла на этом деле кровь моих друзей и несметное количество золотых экю, не говоря уже о том, что пролила море слез. Если кто-то захочет продолжить дело Симнела, то он за это поплатится. До Лондона он не доберется. Завтра же он будет четвертован на рыночной площади Гента.

– Но откуда он взялся? – спросил лорд Килдар. – А вдруг это обычный простофиля, который пытается доказать, что таковым не является.

– Его обнаружил один весьма ловкий человек, внушающий определенное доверие. Это Фрион.

– Фрион, секретарь короля Генриха VII, который сбежал от своего повелителя? – спросил Килдар.

– Он самый, и он мечтает отомстить королю.

Старый вельможа ненадолго задумался и неспешно заговорил:

– Когда я уезжал из Лондона, там только и было разговоров, что об этом убийце, Брекенбери, и о воскрешении одного из сыновей Эдуарда. Какое странное совпадение.

– Этим-то и воспользовался самозванец, уж поверьте мне, милорд.

– Но где же сам Фрион?

– Я предоставила ему убежище в одном из моих домов. А недавно я узнала, что по приказу короля Англии его похитили. Ведь именно так вы мне доложили, капитан?

– Да, ваша светлость, – ответил офицер, к которому обратилась Маргарита. – Я отвечаю за свои слова и при необходимости могу поклясться.

– Именно поэтому, – поспешила добавить герцогиня, почувствовав, как нарастает интерес присутствующих, – когда ко мне привели этого молодого самозванца, я не только не стала его слушать, но даже не захотела на него смотреть. Он может лгать сколько его душе угодно. Все равно Фриона здесь больше нет и некому подтвердить или опровергнуть его слова. Но мы свободны в высказывании нашего мнения, и я сразу объявила его самозванцем и не нуждаюсь ни в каких доказательствах. Если хоть кто-нибудь посмеет узурпировать славное и дорогое мне имя Йорка, то прямо у него на глазах я превращусь в кровавого тирана. Я все сделаю, чтобы свершилось правосудие. Виновного ждет смерть. Что с вами, дорогой герцог? Почему вы поникли головой? Вы, кажется, не уверены в моих словах. Или же вы, мой лучший друг, страдаете, узнав о таком святотатстве?

– Вы знаете, мадам, как я предан вашей семье, – ответил Килдар. – Именно поэтому я умоляю вас не поддаваться гневу и не принимать слишком поспешных решений. Какая будет польза для нашего общего дела, если этот несчастный умрет? Вы говорите, что он похож на вашего брата Эдуарда. Я это слышу и удивляюсь вашему мужеству. Лично я никогда бы не решился пролить кровь существа, черты которого напоминали бы мне лицо моего повелителя.

– Но он лжет, он пытается меня обмануть. Из-за него у нас возникнут разногласия, и мы превратимся в посмешище.

– Проще всего было бы переубедить его и изгнать с позором, – ответил старик. – Это я охотно возьму на себя. Мне достаточно задать ему три вопроса, и сразу станет ясно, насколько он искренен. Да какие три вопроса? О чем я говорю! Даже этого не требуется! Ведь оба принца, оба ваших племянника, в том числе Ричард Йоркский, на имя которого он претендует, тысячу раз играли, сидя у меня на коленях. Я помню огромное количество поразительных случаев, которые при этом происходили. Один случай был особенно удивительным, и о нем не знает никто, кроме нас двоих. Если он не знает про этот случай и не сможет подробно рассказать о нем, значит он не герцог Ричард, и мне хватит двух минут, чтобы его в этом убедить. Да и сами вы, госпожа герцогиня, разве может кто-нибудь лучше вас доказать его самозванство. Кто лучше вас знает все подробности жизни и смерти сыновей Эдуарда? Кто лучше вас, ваша светлость, может потребовать, чтобы он сообщил о разных интимных подробностях, припомнил разные факты и сказанные слова? Только вы можете так расставить ловушки, чтобы он, если он мошенник, обязательно в них попал.

Маргарита выслушала старого лорда, и сердце герцогини запело от радости, но ее лицо оставалось непроницаемым.

– Если я правильно понимаю, – сказала она, – вы советуете мне испытать его. По правде говоря, я не хочу, чтобы к этому ничтожному лжецу относились, как к герою.

– Но, мадам, – холодно заметил Килдар, – судья может действовать только таким образом. Он должен задавать вопросы, изучать ответы и по результатам этих действий выносить обвинительный или оправдательный приговор.

– Но внутри у меня все бунтует. Все это невозможно и ни на что не похоже. Над нами будут смеяться, Килдар.

– Никто никогда не смеялся и не будет смеяться над всеми уважаемой августейшей принцессой, озабоченной лишь поисками истины и справедливости.

Собравшиеся, переполненные эмоциями и жаждущие зрелища, одобрили совет старого лорда единодушным шушуканьем.

– Да будет так! – воскликнула Маргарита. – Теперь никто не посмеет сказать, что я не желаю слышать признаний в самозванстве. Испытание будет проходить здесь и сейчас, публично, средь белого дня, на виду у всех, друзей и недругов. Каждый из присутствующих должен слышать только голос собственной совести, и каждому предоставляется право задать один вопрос этому человеку. Но я повторяю, Килдар, и сказанное вами не изменит моего решения: если его самозванство будет со всей очевидностью доказано, то за это преступление я его покараю, и из моего дворца он выйдет лишь для того, чтобы подняться на эшафот. Тогда весь мир окончательно поймет, что я люблю Йорков и защищаю их права, но лишь истинных Йорков, а с врагами моей семьи я расправляюсь законными средствами. Пусть приведут сюда этого самозваного Ричарда. А от вас, господа сиятельные вельможи, я требую тишины, беспристрастия и прозорливости. Мы не можем позволить себе проявить слабость, Килдар. Ничто так не возвысит белый розарий, как справедливая кара, незамедлительно постигающая любую коварную змею, которая попытается укрыться среди его священных ветвей.

Каждый из присутствующих занял место на галерее. Герцогиня уселась на троне. Только Килдар, озабоченный и взволнованный, остался стоять, опираясь на спинку кресла. Всем и без слов Маргариты было понятно, что ожидаемое действо требует полной тишины и осмотрительности. И дело было не только в том, что все это внезапно свалилось на головы присутствующих, и даже не в том, с каким необычным возбуждением отнеслась к нему герцогиня, а именно в исключительной важности разрешения династических противоречий, из-за которых на несчастную Англию обрушились войны и прочие бедствия.

Вскоре приподнялся край бархатной занавески. Первым в тронный зал вошел капитан гвардейцев герцогини. Он встал на положенное место, подал знак гвардейцам, и в створе широкой двери показался молодой человек в черной одежде, украшенной простой вышивкой из серебряных и шелковых нитей. В руке он держал шапку. Юноша был бледен и держался скромно, но без самоуничижения. Луч света упал на его гладкий лоб, спокойные чистые глаза зажглись огнем, и он с безмятежным любопытством стал разглядывать высокое собрание.

Его естественные, непринужденные манеры и простодушная уверенность произвели благоприятное впечатление на присутствующих. А когда внимательно рассмотрели его лицо, и все заметили поразительное сходство с Эдуардом IV, самым красивым мужчиной королевства, по рядам собравшихся пробежала дрожь восхищения, которая втайне порадовала Маргариту, и которую она не стала пресекать.

Килдар приблизился к нему и стал рассматривать, сначала с любопытством, а затем с нескрываемым изумлением. Казалось, что он рассматривает юношу не глазами, а самой душой. Маргарита услышала глубокий вздох, вырвавшийся из самого сердца старика.

Что касается Перкена, то он, не торопясь, прошел по галерее, словно вставший из могилы покойник. Казалось, что он просыпается на ходу от летаргического сна и вспоминает все, что было раньше, до того, как прервалась прежняя жизнь.

Перкена нисколько не удивляли ни роскошные костюмы, ни сам дворец, ни красота дам, ни шепот, которым было встречено его появление. Ему казалось, что все это он уже видел раньше, и в прежнем, первом его существовании содержалось все то, что делало понятным открывшееся перед ним зрелище.

Что же произошло в кабинете герцогини между ней и этим молодым человеком? Откуда к Маргарите пришла эта уверенность, а к Перкену спокойствие?

– Сударь, – внезапно произнесла Маргарита в тот момент, когда Перкен приветствовал сидящую на троне герцогиню. – Я не пожелала говорить с вами с глазу на глаз. Столь важные дела могут рассматриваться только публично. Здесь присутствуют весь мой двор и все члены моего совета. Молите Бога, чтобы он вразумил вас на правильные ответы, ведь если вы будете лгать или ошибетесь, то поплатитесь головой.

Перкен ничего не ответил. Он по-прежнему был спокоен и безмятежен.

– Слушайте меня, сиятельные вельможи, судите его так, как подсказывает вам ваша мудрость. Молодой человек, вы утверждаете, что родились во дворце?

Перкен ответил, и голос его звучал чисто и твердо:

– Я так полагаю.

– Вы утверждаете, что вашим братом был король?

– Я знаю, что у меня был брат, и я видел корону на его голове.

– Вы говорите, что вашей матерью является вдовствующая королева Англии?

– Этого я не знаю. Моя мать тоже носила корону. Если бы мне показали ее портрет, я бы сразу ее узнал. Если же она появится лично, я, не колеблясь, обниму ее, даже если вокруг нее будет тысяча других женщин.

– Следовательно, вы утверждаете, что вы Ричард, герцог Йоркский?

– Не я это сказал. Меня спросили: «Являетесь ли вы Ричардом?» Я ответил: «Это имя было дано мне в детстве.» Меня спросили: «Вы герцог Йоркский?» Я ответил: «Я помню, что так меня часто называли».

– Но если это так, то вас должны были убить в Лондонском Тауэре.

– Меня пытались убить, это так.

– Опишите эту ужасную сцену.

– Мы с братом спали. Внезапно я услышал шум. Слабый свет зажегся за пологом нашей кровати. Я закричал, потому что моего лица коснулись холодные жесткие руки. Два отвратительных лица склонились над нами. Внезапно мой брат закричал, начал биться и залил меня своей теплой кровью. Я захотел его обнять, и тут от страшного удара моя голова откинулась, потом мне нанесли еще один удар, и больше я уже ничего не чувствовал.

Невозможно описать пером затихших и застывших людей. Для этого больше подошла бы кисть художника.

– Но вы не умерли, позже вы очнулись? – спросила принцесса.

– Много позже. Когда мне нанесли удары, когда я потерял своего брата, я был еще ребенком. А очнулся я взрослым и сильным.

– И вы ни с кем не делились этим страшным воспоминанием?

– Тот, кому я об этом рассказал, единственный человек, с которым мне было разрешено видеться, делал вид, что не понимает языка, на котором я в то время говорил. Он обучил меня другому языку.

– Но, когда вы выучили этот новый язык, пытались ли вы говорить о своем прошлом?

– Да, ведь я о нем постоянно думал!

– И что же ответил ваш страж?

– Что я сумасшедший… Что я упал во время игры. Что, упав, я ушиб и повредил голову. Что вследствие лихорадки в моем мозгу образовался осадок, и болезненные пары порождают в нем бессмысленные видения.

– Он отрицал, что ваше детство прошло во дворце короля Эдуарда?

– Да.

– Что он говорил по поводу вашей семьи, вашего прошлого, случившейся с вами беды?

– Что из-за болезни у меня наступил психоз.

– А что он говорил по поводу английского языка, на котором вы говорили раньше и говорите до сих пор?

– Когда я произносил хоть слово по-английски, мой страж пожимал плечами. В конце концов, я и сам решил, что этот язык существует лишь в моем воспаленном воображении.

– Но теперь вы вспомнили этот язык, и, как мне кажется, с лихвой восстановили владение им.

– Со мной заговорили по-английски, и я вспомнил родной язык. Мне сказали, что в детстве у меня была семья, и я вспомнил об этом. Мне рассказали тысячу вещей, которые я считал химерами, видениями, безумием, вызванным ранением головы. Я все это вспомнил и утверждаю, что был свидетелем всего, что мне рассказали. Но с какой целью восстановили мою память? Почему кто-то захотел, чтобы я заговорил, ведь долгое время мне приказывали молчать? Об этом мне ничего не известно. Но все, что я говорю, это чистая правда, и рассказываю я только о том, что видел, слышал и выстрадал. Во мне пробудили надежду на то, что мои многолетние страдания закончатся, что я вновь обрету материнскую ласку и любовь семьи, которую я так оплакивал и которая, говорят, оплакивала меня, и вот теперь я возрождаюсь к жизни, я говорю об этом и буду говорить даже под угрозой топора убийц. Я готов отдать свою кровь до последней капли. И даже если поглотит меня огонь, я все равно буду говорить, потому что у меня есть надежда, и я хочу, чтобы она осуществилась!

Перкен закончил свою речь. Все присутствующие были взволнованы. Правда, пока никто ему не поверил. Более того, никогда еще самозванство не казалось столь грубо сфабрикованным. Но, с другой стороны, никогда еще внешность самозванца не казалась настолько привлекательной. В результате все были готовы объявить его лжецом и фальсификатором, но никто не решался осудить его за эту ложь.

Герцогиня выглядела очень сосредоточенной. Она старалась понять, какое впечатление произвели на присутствующих слова молодого человека и восхищалась мастерством, с которым он, ни разу не запнувшись, поведал столь чудовищную историю, словно апостол, провозглашающий истину.

– Фрион был прав, – подумала она, – этот юноша, действительно, очень хорош и будет жаль разрушать созданную им великолепную конструкцию. Но если я ее не разрушу, то разрушит кто-то другой, а этого нельзя допустить.

– Любой человек, – торжественно сказала герцогиня, – может наговорить что-то подобное. Всем известны постигшие Йорков несчастья. И с ребенком, когда он играет, может произойти что-то подобное тому, о чем рассказал этот юноша. Нас не устраивают такие примитивные повествования. Теперь мы будем задавать ему гораздо более трудные вопросы.

– На любой вопрос, который вызовет у меня воспоминания, я отвечу также без труда, – сказал Перкен. – Задавайте самые трудные вопросы, мадам. Я совсем не стремлюсь доказать кому-либо, что я Ричард Йоркский. Но я хочу доказать это самому себе. Если я буду уверен в этом, то стану по-другому смотреть и на этот мир, и на саму жизнь. Если же окажется, что недоразумение сыграло со мной злую шутку, тогда пусть меня накажут. Наказание положит конец моим мучениям, и я сам буду призывать смерть, видя в ней спасение!

– Так он далеко зайдет, – подумала герцогиня. – Неужели после подготовки он так в себе уверился?

Между тем, смелость молодого человека начала приносить свои плоды. Собравшиеся уже не скрывали, если не симпатию к нему, то, по крайней мере, опасения, что его заблуждения обнаружатся слишком быстро.

Герцогиня вновь взяла слово и так добросовестно повела допрос, что даже стала содрогаться при каждом новом вопросе, опасаясь, что ответ на него окажется неверным или неточным.

Но все выглядело так, словно дух, сидящий внутри молодого человека, зажег перед ним волшебное пламя, помогавшее разгадать загадки кровавого прошлого, или словно ангел, хранящий семейство Йорков, спустился на землю и стал незаметно нашептывать ему на ухо верные ответы. Во всяком случае, новоявленный Ричард не ошибся ни разу. Все самые тонкие ловушки он обошел или же указал на них без страха и раздражения. Иной раз он колебался, давая ответ, но лишь тогда, когда искал более точное выражение или уточнял мельчайшие детали. Медля с ответом, он выигрывал время, необходимое ему, чтобы проникнуть в глубины своей памяти. Так ныряльщик пропадает из виду и в течение нескольких секунд чем-то таинственно занимается под водой, а когда выныривает с улыбкой на устах, то оказывается, что в руке у него жемчужина.

Перкен предоставил герцогине самые точные сведения о своем детстве, братьях и сестрах, матери и отце Эдуарде IV. Он описал все тайные закоулки дворца и загородные дома, в которых проживала его семья, вспомнил любимые игрушки, назвал своих собак и птиц, описал друзей, слуг и офицеров, бывавших в доме Йорков. Он с безудержным энтузиазмом погружался в воспоминания и все больше оживлялся по мере того, как чувствовал возрастающий интерес к нему и восхищение собравшихся. Он в деталях рассказал Маргарите о ее секретном визите в Лондон, предпринятом, чтобы заручиться поддержкой Эдуарда IV, описал ее наряд, вспомнил о прогулке в лодке, во время которой оба племянника сидели у принцессы на коленях, а она, укрывшись под тканым балдахином, по-свойски беседовала с братом и невесткой. От этого воспоминания Маргарита даже вздрогнула. Искренне ошеломленная, она с некоторой опаской взглянула на Перкена и подумала: «Откуда он знает об этом случае? Фриону я о нем не рассказывала».

Слушатели, давно научившиеся читать тайные мысли государыни и порядком изумленные нескончаемым потоком столь просто предъявляемых доказательств, уже не сдерживались и в полный голос высказывали благоприятные мнения о результатах допроса.

Что же касается Перкена, то у него этот бесспорный успех не вызывал ни радости, ни победного чувства. Как он и говорил, свое прошлое он восстанавливал лишь для собственного удовлетворения, и единственным чувством, проступавшим на его лице, было наивное удивление от того, что он в чем-то убедил самого себя.

– По правде говоря, – удивленно произнесла Маргарита, все еще убежденная, что все это надувательство, но не скрывающая восхищения мужеством и самообладанием юноши, – молодой человек сообщил нам о таких вещах, о которых, как мне казалось, знаю я одна.

После этих слов к Перкену приблизился герцог Килдар. До сих пор он неподвижно и безмолвно наблюдал за происходящим, а теперь решил нанести призраку прошлого последний решающий удар.

Он спустился с балюстрады и подошел к молодому человеку, словно выходящий на арену чемпион. На его лице читалась твердая решимость покончить с этим самозванцем, а глаза смотрели лукаво и враждебно. Как и все присутствующие, старик был взволнован. Благородные и искренние речи Перкена в тот день не раз заставляли биться его сердце. Такая неожиданная ловкость молодого человека, по мнению Килдара, не должна была сойти ему с рук, и, хотя он стыдился своих намерений, но все же решил сделать так, чтобы выскочка раскаялся в своей дерзости.

– Узнаете ли вы меня? – спросил он. – Понятно, что вы можете сказать «да», ведь меня многие здесь знают. Но берегитесь! Мой вопрос не так прост, как покажется на первый взгляд.

– Я вас не знаю, – ответил Перкен.

– Я герцог Килдарский. Когда я состоял при детях Эдуарда в Вестминстере, меня звали Патрик. Видите, я даже помогаю вам.

– Патрик? – задумчиво сказал Перкен.

И он углубился в воспоминания.

– Хорошенько поройтесь в памяти, – добавил Килдар. – Если вы вспомните о событиях, о которых я сейчас думаю, тогда вы увидите, как исчезнет улыбка недоверия, оставленная на моих губах вашими прежними заявлениями. Вспоминайте хоть четверть часа, а если вспомните, то возблагодарите Бога за эти четверть часа, поскольку станет ясно, что время вы потратили не зря.

Перкен устремил на старого лорда внимательный взгляд. Он прислонился к колонне, скрестил руки на груди, слегка согнул колени. В такой позе он рассматривал лицо кинувшего ему вызов старика, видел насмешку в его глазах и, не отчаиваясь, но несколько неуверенно пытался углубиться в воспоминания.

Зрители принялись считать истекающие минуты. Маргарита конвульсивно сжала лихорадочно горящие руки. Лорд Килдар и Перкен неотрывно смотрели друг на друга, словно гладиаторы, собирающиеся броситься в атаку.

Присутствующие затаили дыхание. Все разрывались между интересом, который Перкен пробудил в их душах, и безусловным доверием к словам, сказанным старым седовласым лордом.

– Патрик?.. – повторил Перкен. – Я хорошо помню моего доброго друга Патрика. Но у того были черные волосы, которые доходили до плеч.

– Так и есть, – сказал Килдар. – Но я быстро постарел, и мои черные волосы стали белыми, а скоро уже никаких волос не останется.

Тут его голос задрожал, как будто слово «постарел» вызвало у него тяжелые воспоминания.

– Патрик, – повторил Перкен, словно обращался к самому себе. – Я хорошо помню моего доброго друга Патрика, но не могу утверждать, что вы и есть Патрик. Мне кажется, что на этот раз мне поставили недопустимую ловушку, потому что я вспоминаю только то, что происходило в моем детстве. Вот уже десять лет я не имею представления о том, что творится в мире, и вы лишь понапрасну потеряете время, если будете спрашивать меня о текущих событиях. Думаю, что лучше нам остаться в прошлом.

– Я так и поступлю, – сказал старый лорд, тронутый этим упреком. – Я тоже предпочитаю оставаться в прошлом. Таким образом, я Патрик, как меня называл мой добрый друг Ричард, герцог Йоркский. Только если вы действительно тот самый принц, тогда сейчас вы расскажете об одном секретном деле, о котором знают только Ричард и я. Если вы знаете о нем и все расскажете в подробностях, тогда вы точно убедите меня так же, как уже убедили многих присутствующих.

Перкен продолжал неотрывно смотреть на него. Внезапно в его глазах сверкнули мимолетные огоньки, а бледное лицо, как и прежде, стало серьезным и непроницаемым.

– Надо дать ему время подумать, – сказал старик стоящим вокруг придворным. – То, на что я намекнул, невозможно так просто забыть. Истинный герцог Йоркский сразу бросил бы мне в лицо всю правду об этом деле. Но, в конце концов, молодой человек попросил время на раздумье, значит, игра должна быть честной. Не будем мешать ему предаваться воспоминаниям.

– Только не подумайте, что я роюсь в памяти, – холодно проговорил Перкен, явно отвергая высказанные сомнения. – Я прекрасно знаю, о чем вы изволите говорить, милорд. Я готов рассказать об этом деле во всеуслышание. Но кто освободит меня от клятвы, которую в те времена я дал по требованию Патрика, пообещав никогда не говорить об этом?

Герцогиня восприняла эти слова, как ловкую попытку уйти от поражения, которой, по ее мнению, было недостаточно, чтобы вырваться из цепких рук опасного противника. Однако, когда она взглянула на Килдара, то увидела, что тот зашатался, задрожал и даже вскрикнул от неожиданности.

– В самом деле, – потрясенно пробормотал старый лорд. – Я потребовал от молодого герцога, чтобы он все сохранил в тайне.

– И заставили меня клясться на кресте, милорд, – перебил его Перкен с величественной безмятежностью.

– Да, да, – сказал Килдар, – признаюсь в этом.

По залу волнами прокатился ропот. Все закачали головами, обрадованные первым триумфом юноши, которого собравшиеся успели полюбить.

– Таким образом, – продолжил Перкен, – Ричард честно соблюдает свою клятву. Если бы я не был Ричардом и при всех рассказал о том событии, то получилось бы, что вы сами выдали себя.

– Ни за что! – воскликнул Килгар. – Ни за что! Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая о том случае.

– Ну что ж, – сказал Перкен. – Благодарю Бога за то, что он позволил мне так легко убедить вас, милорд. Вы ведь намекали на тот случай, когда герцог Ричард находился в Виндзоре, в маленьком саду слева от парка, рядом с большой траншеей, наполненной водой. Не перебивайте меня, мне необходимо напрячь всю мою память, чтобы вспомнить важные детали. Ведь голова моя слаба, а ваша воля упряма и недоброжелательна. Значит, Ричард был в Виндзоре и играл с подаренной ему собакой. Полагаю, что сам Патрик подарил маленькую шотландскую собаку молодому герцогу. Это так?

– Так и есть, – пробормотал Килдар. – Многие знают, что я дарил друзьям и королевской семье щенков бесценной шотландской породы.

– А вот, что мало, кто знает, – продолжил говорить Перкен. – Молодой герцог, жестокий, как все дети, привязал длинную веревку к лапе щенка и забавлялся тем, что опускал на веревке бедного щенка в траншею с водой. Неожиданно веревка лопнула, и щенок утонул. Это увидел Патрик и страшно рассердился на юного принца. Полагаю, я ничего не упустил? – спросил Перкен, глядя в упор на старика.

Килдар побледнел и ничего не ответил.

– Я продолжаю, – сказал молодой человек. – Ричард, пристыженный упреками Патрика, в свою очередь, также вышел из себя. Он был очень вспыльчивый и пригрозил своему опекуну, что прикажет страже бросить его в траншею. Патрик быстро огляделся. Ему представился прекрасный случай исправить нрав принца, имевшего задатки тирана. Патрик схватил Ричарда за пояс и, придерживая его своей могучей рукой, поднял над траншеей и какое-то время держал навесу. Но из-за того, что проделал он это очень быстро, а Ричард при этом отчаянно сопротивлялся, кинжал, висевший на поясе Патрика, пока тот поднимал мальчика, выскочил из ножен и поранил принца, попав между шеей и плечом, и кровь принца мгновенно залила одежду Патрика.

– А теперь смотрите, лорд Килдар, – сказал Перкен.

Он расстегнул камзол и истинно королевским жестом оторвал расшитый ворот.

– Узнаете хорошо знакомую вам рану? А если вы еще владеете тем кинжалом, то не соблаговолите ли сравнить ширину его лезвия с шириной шрама? Признайтесь смело! Сегодня это совсем не опасно. Не то, что в тот день, когда вы заставили меня поклясться, что я ничего не скажу королю, моему отцу.

Килдар был потрясен. Глаза его обезумели, сердце было готово выскочить из груди, все тело сотрясали рыдания. Он молитвенно сложил руки, упал на колени перед молодым человеком и стал называть его властелином, хозяином, королем!

Все свидетели этой сцены словно опьянели от радостных чувств. В зале громовыми раскатами звучали восхищенные крики. Что же касается Маргариты, то она решила, что стала жертвой заговора, причем зачинщики этого заговора оказались более ловкими в поэтическом мастерстве, чем она в политике. Коленопреклоненный Килдар окончательно смешал все ее планы, и она прошептала:

– Что! И Килдар туда же? Фрион и здесь победил! И Килдара втянули в заговор, а ведь его я опасалась больше всех!

И Маргарита приблизилась к старику с тем, чтобы довести дело до конца и вырвать у него торжественное признание.

– Значит, – сказала она, – и вы его признаете! Вы, Килдар, цвет английского и шотландского рыцарства, тот, кто олицетворяет собой закон, честь и правду, вы признаете этого молодого человека?

– Я признаю его и публично заявляю об этом, – сказал Килдар, причем восторг его был даже сильнее, чем ранее проявленный скептицизм. – Это Ричард Йоркский, чью кровь я пролил, из-за чего за одну ночь мои волосы стали белыми. Помните, милорд?

– Так же хорошо, как то, что было на следующий день. Я лежал в постели, и у меня был жар, но я утверждал, что поранился гвоздем, который торчал из края колодца. Ты пришел навестить меня и поблагодарил за то, что я тебя не выдал. И ты показал мне свои белые волосы, и я поцеловал их и обнял тебя так же, как я обнимаю тебя сегодня.

– Да здравствует король Ричард IV, – воскликнул Килдар, залившись слезами.

Но его голос потонул в громких здравицах, раздавшихся со всех сторон, а эхо, раскатившееся по всему дворцу, повторило их: «Да здравствует король Ричард IV».

– Племянник мой, сын семейства Йорков, моя незапятнанная Белая роза, приди и обними меня! – сказала Маргарита. – Приветствую вас, король Англии!

Перкен, опьяненный, ослепленный всем произошедшим, сияя радостью, гордостью и красотой, бросился к герцогине и прижал свое горячее от нежности сердце к ее сердцу. Но гордое сердце Маргариты оттолкнуло сердце Перкена, хотя ее коварные руки продолжали крепко сжимать его в своих объятиях.

XI

В те годы Шотландией правил король Яков IV. Он стал королем на волне народного восстания, в результате которого юный принц занял трон, буквально перешагнув через труп своего отца, Якова III.

В течение долгих лет Шотландия постоянно отбивалась от непрерывных английских нашествий, и по этой причине шотландские короли с готовностью вступали в союзы с любыми противниками английского монарха. В этот оплот воинственных антианглийских настроений герцогиня Бургундская и отправила претендента на английский престол, снабдив его деньгами, войском и убедительными рекомендациями.

Но перед посещением Шотландии Перкен отправился в Ирландию. Там его встретили с почестями и сразу признали сыном Эдуарда.

Если бы наша цель состояла не только в описании исторических событий, но и в анализе идей этого молодого человека, которого капризная судьба вырвала из неизвестности и вознесла на недосягаемую высоту, то нам пришлось бы составить целый трактат о морали и нравах. Но мы видим нашу задачу лишь в том, чтобы поведать о реальных делах давно прошедших лет, полных страстей и печали. В самом деле, к чему анализировать вкус сочного плода, зачем обсуждать его запах? Обычное повествование, конечно, является более простой задачей, но тем оно и интересно. Да и читателю не часто выпадает возможность прикоснуться к незамысловатой, но хватающей за душу драме.

После всего, что Перкену довелось увидеть, испытать, восстановить в памяти и связать с перипетиями собственной жизни, он, разумеется, уже не мог оставаться прежним Перкеном. Впрочем, он никогда им и не был, и не собирался им становиться. Он был Ричардом Йоркским, и мы впредь так и будем его называть.

Да и есть ли у нас основания в этом сомневаться? Не сам ли он отыскал давно утраченные следы своего происхождения, не сам ли доказал, что факты его прошлой жизни соответствуют внезапно пробудившимся воспоминаниям, не все ли единодушно признали законность его притязаний? Всемогущая принцесса назвала его своим племянником. Самый авторитетный дворянин Англии назвал его своим повелителем. Целые легионы горячих приверженцев требовали, чтобы он начал решительную борьбу за английскую корону. Иностранные монархи, в том числе король Франции Карл VIII и король Германии Максимилиан I, назвали его своим братом и пожелали успехов в борьбе за английский престол. Поэтому Ричард смирился со своей судьбой и решительно взялся исполнять ее предначертания.

Сразу по прибытии в Ирландию и Шотландию молодого принца ждал триумфальный прием. Дикие племена, населявшие эти страны, единодушно признали его законным наследником обожаемой ими династии Йорков. Не только простые люди, но и богатые знатные вельможи оказывали ему восторженный прием. Правда, восторги знати объяснялись не столько ее симпатией к Ричарду, сколько ненавистью к Генриху VII.

И неважно, кем в действительности был тот, на чью сторону переходили шотландцы, был ли он истинным или мнимым сыном дома Йорков. Ведь в любом случае это означало унижение и ослабление узурпатора Ланкастера. Как бы то ни было, но за несколько месяцев заметно выросла армия претендента на английский престол, и стал весьма многочисленным его двор. К тому же благодаря щедротам Маргариты он имел возможность просить у своих подданных лишь словесного выражения их поддержки и любви, в то время как Генрих VII требовал реальных денежных пожертвований. В результате повсеместно стали распространяться нужные слухи, а они, как известно, являются могучими предшественниками популярности. Слухи приписывали молодому принцу, ищущему поддержки Ирландии и Шотландии, все возможные достоинства и преимущества, а это как бы само собой наделяло его безусловными правами на престол.

Яков IV был посвящен в великую тайну герцогини Бургундской. О гигантском плане, созревшем в голове Маргариты, королю донесли его послы. Первой была Катрин Гордон, вернувшаяся из Франции, где, как мы знаем, она вела беседы с герцогиней. Она-то и поведала монарху о планах и надеждах принцессы Йоркской. Правда Яков, который сам предупредил герцогиню, что слух о воскрешении сына Эдуарда пустил лично Генрих VII, с недоверием отнесся к этим планам. Поэтому после возвращения Катрин, ставшей свидетельницей отчаяния, охватившего Маргариту, король Шотландии свернул все проекты, связанные со свержением Генриха VII. Но впоследствии всю ранее созданную интриганскую конструкцию пришлось восстановить. Да и как иначе? Ведь Маргарита известила о своей находке высшие сферы Европы. Во Франции Карл VIII лично обеспечил Ричарду самый блестящий прием, а разосланные повсюду портреты претендента вызвали невероятный взрыв энтузиазма у всех, кто прежде был знаком с Эдуардом IV. Шотландский король Яков, как и все, был очарован новоявленным принцем. Он был твердо убежден, что имеет дело с истинным сыном дома Йорков, с нетерпением ожидал его у себя при дворе и готовил для него пышный и дружеский прием, полагая, что во время приема они, как король с королем, создадут нерушимый братский союз.

Что касается Катрин, то она вернулась из Франции полная грустных и сладостных впечатлений, которые заметно изменили ее все еще детский характер. Она как-то сразу повзрослела, а в ее веселой красоте появилась некоторая торжественность, позволившая ей снискать еще большее почтение и любовь окружающих.

Через несколько месяцев после отъезда Катрин из Франции герцогиня лично известила ее, что тот самый бледный и безропотный призрак, которого она повстречала в доме госпожи Уорбек в Турне, оказался чудом выжившим Ричардом Йоркским. И отныне свой интерес к несчастному молодому человеку, поначалу порожденный грозившей ему бедой, интерес смутный, но до удивления сильный и странный для нее самой, девушка объясняла предчувствием и зовом братской крови. Она первой, едва увидев его, догадалась, что это был Ричард. Тот самый Ричард, ее товарищ и друг детства, которого называли ее муженьком, и которого она так горько оплакивала. Только у нее одной тревожно забилось сердце, когда этот чужак, отвергнутый всеми бродяга, всеми проклинаемый, приговоренный к позорной смерти собственной теткой-герцогиней, поведал ей о своих страданиях. И Катрин содрогалась, вспоминая, как бледен был тот, кого называли Перкеном, содрогалась, вспоминая назначенный час казни и ту безумную альтернативу, которую ничего не ведающая Маргарита предложила последнему отпрыску дома Йорков.

Она была потрясена, услышав воспоминания о поросших лесом холмах и песчаном береге водоема. Она вспоминала, каким несгибаемым показал себя этот молодой человек: от него требовали признаний, а он предпочитал умереть. Она повторяла про себя все сказанное им и вспоминала ту огромную радость, с которой он встретил первые произнесенные ею по-английски слова. С особым чувством она вспоминала, с какой нежной покорностью он подчинился, когда она приказала ему рассказать о себе всё без утайки.

– Только мне он доверился, – думала Катрин, – только моим требованиям уступил. У него в отношении меня тоже возникло предчувствие, он сердцем признал меня. Значит, он тоже почувствовал отголоски нашей давней детской дружбы, значит, Ричард вспомнил свою когда-то любимую им Катрин!

И сердце девушки трепетало от неземной радости и сладости невинной любви.

Теперь у нее был собственный секрет и к тому же такой возвышенный и важный, что он явно превосходил все прочие секреты. Какое значение имеют политические интриги Маргариты, Якова IV, французского короля или императора? Кому нужны эти многочисленные армии, направленные для восстановления прав Ричарда? Кому нужны дипломатические усилия, прилагаемые четырьмя великими нациями? Катрин чувствовала в себе достаточно сил, чтобы своими руками короновать Ричарда. Она была способна заразить всех своей убежденностью, а ее любви хватило бы на всю Шотландию, Ирландию и на весь мир. Увидев, как она предана своему принцу, любой крестьянин или горец захочет стать солдатом Ричарда. Она отдаст всю свою кровь, лишь бы только он жил. А когда она вдохновит, подготовит и обеспечит его победу, когда Ричард возвратится в Вестминстер и станет королем, тогда она будет счастлива. И даже если после этого он забудет ее, если не захочет увидеть ее улыбку, не полюбит ту, которая обожает его, то и тогда у Катрин хватит сил, чтобы хоть немного быть счастливой, потому что всемогущим и счастливым станет победивший Ричард!

Так обстояли дела в Шотландии в период, когда королевский двор готовился к прибытию племянника герцогини Бургундской. Яков и Ричард были примерно одного возраста, и ожидалось, что их первая встреча станет настоящим праздником.

Что же касается молодого принца, с которым все связывали столько надежд, то и он с нетерпением ожидал приезда в Шотландию. За то непродолжительное время, что Катрин пробыла в Турне, он впервые в жизни ощутил, что его тянет к другому человеческому существу. Причиной тому было какое-то неведомое чувство, совсем не похожее на любопытство. Красота девушки пленила его, а доброта Катрин превратила юношу в ее послушного раба. До встречи с ней его душа, столько лет находившаяся в спячке, не пробуждалась ни разу. И вот одного лишь движения губ и блеска глаз Катрин оказалось достаточно, чтобы душа его ожила, и у него началась новая жизнь. С появлением Катрин прежний безродный юноша, униженный и стыдящийся самого себя, перестал существовать. Из мерзкой оболочки, которая прежде именовалась Перкеном, на свет появился совсем другой молодой человек: красивый, блестящий, храбрый и, что особенно важно, занимающий положение не ниже положения Катрин. В этом, считал он, и заключалась ценность признания его прав, и только теперь, по его мнению, он мог смотреть на Катрин и не краснеть от стыда. И еще одно обстоятельство не давало покоя принцу: он был уверен, что своим нынешним положением он обязан только и исключительно Катрин, и его благородное сердце горело желанием вернуть ей этот священный долг. Он надеялся, что достойно отблагодарит молодую графиню, если положит к ее ногам корону, дорогу к которой он сам проложит своей шпагой.

Любовь и благодарность, как и другие человеческие достоинства, создают героев, порождают гениев. Ричарду, чтобы в полной мере стать героем, не хватало немногого, а именно особого беспокойства, чувства тревоги, благодаря которому человек с удвоенной энергией берется за осуществление любой, самой сокровенной мечты. В конце концов, эта недостающая тревожность проникла в сердце Ричарда, и произошло это благодаря его постоянным размышлениям о Катрин.

Герцогиня стремилась сблизить Ричарда с дворянством и повысить его популярность среди военных. По этой причине она постоянно устраивала во Фландрии различные праздники, во время которых юный принц находил возможность поговорить о Катрин с английскими или шотландскими вельможами. Все отзывались о ней, как об одной из самых богатых и красивых представительниц королевского дома, а некоторые даже называли ее самым совершенным созданием христианского мира. Ее отец, граф де Хантли, был одним из наиболее могущественных вассалов шотландского королевского дома. И не раз Ричард, бледнея от страданий, слышал, что Яков IV нежно любит Катрин, правда, разумеется, как сестру. Но дело может кончиться тем, что он полюбит ее как жену, и тогда этот брак, несомненно, будет заключен, если только высшие государственные интересы не вынудят короля заключить брачный союз с представительницей другого королевского дома. После таких слов на Ричарда нападала дрожь. Он пытался по глазам и выражению лица герцогини понять ее отношение к этим слухам, и его всегда удивляло, до какой степени строгим, почти жестоким, при этом становился ее взгляд. Всякий раз, когда он пытался завести с ней разговор о Катрин, Маргарита делала вид, что она не понимает его или не желает понять. Ричарда же при герцогине всегда охватывало смущение, и он ни разу не осмелился настоять на продолжении разговора. Так что этот секрет он был вынужден спрятать на самом дне своего сердца.

С чем были связаны эти странные приступы бесчувственности у Маргариты? Не хотелось верить, что она холодна и равнодушна, но и не видеть этого тоже было невозможно. Особенно странно было то, что на людях она демонстрировала противоположные качества и часто бывала великодушной и даже нежной. Ричарду казалось, что суровая вдова Карла Смелого не могла допустить, чтобы лишенный трона принц позволял себе легкомысленные мечты о счастье и радостях любви до того, как вернет себе имя и корону. Возможно, этим объяснялось ледяное неприятие его теткой всяких проявлений пустых нежностей, и, возможно, поэтому она так хмурила лоб, когда Ричард дрожащим голосом произносил имя Катрин.

– А что, если, – размышлял он, – по мнению Маргариты Йоркской, эта благородная девица не достойна любви сына Эдуарда, которому судьба уготовила занять трон? А что, если честолюбивая герцогиня в какой-нибудь стране уже нашла мне жену королевских кровей?

И он в отчаянии дал себе клятву забыть о своем горе и, не жалея сил, трудиться во имя победы. В целом Ричард считал своим долгом выполнять любые пожелания Маргариты, кроме одного: выбирать себе племянницу без согласия племянника.

– Когда я стану королем, – размышлял принц, – когда я возвращу тетке ее положение и владения в Англии, когда она не сможет обвинить меня в неблагодарности, потому что мои благодеяния превысят самые смелые ее мечты, единственное, что я попрошу у нее взамен, это право свободно любить Катрин и быть достойным ее любви.

Еще одним поводом для страданий стала для Ричарда любовь к его настоящей матери и невыносимое желание увидеться с ней. Он знал, что после признаний Брекенбери мать постоянно зовет и ищет его, и от этого он испытывал постоянную боль. Ему казалось, будто острые шипы впиваются в его сердце, истосковавшееся по материнской любви. Он видел, что тетка поддерживает и защищает его, но не чувствовал ее любви. И поэтому единственной и неустанной его заботой стало желание найти Елизавету, вдову короля Эдуарда, броситься к ее ногам, добиться, чтобы она узнала его и своим материнским сердцем признала в нем сына еще до того, как народ и солдаты признают его королем. Больше всего молодому принцу хотелось, не дожидаясь формального разрешения тетки (а герцогиня сама определяла, чем ему заниматься и на что тратить время), перед поездкой в Шотландию тайно посетить Лондон. Презирая опасность, он, переодетый, проник бы во дворец Генриха VII и потребовал, чтобы его сестра, королева, устроила ему свидание с матерью.

– Разве сможет отринуть меня мой народ, – возбужденно говорил он, – если меня признают моя мать и моя сестра?

Ричард с горечью вспоминал, как герцогиня Бургундская отреагировала на его план одной лишь презрительной улыбкой. Всего лишь пожав плечами, она охладила пыл нежного сына и пресекла порывы его благородного сердца. Бедному принцу осталось лишь недоумевать, как в одной и той же душе могли уживаться абсолютная преданность интересам семьи и презрение к любым чувствам, навеянным той же самой семьей. Однако он подчинился воле герцогини и отправился в Шотландию, довольный уже тем, что, по крайней мере, повстречается с одним из двух объектов своих горячих чувств, заставляющих трепетать его сердце.

А еще у Ричарда появились неуверенность и сомнения, ставшие постоянными спутниками его жизни. Новая дорога пролегла перед ним, но где-то в глубине прежней жизни остался короткий отрезок жизненного пути, который когда-то отсек кинжалом его дядя, Ричард III. Теперь ему оставалось только гадать, как все происходило на самом деле, и пытаться понять, не выжил ли он в результате чьих-то комбинаций. Вместо того чтобы прикончить его, убийца сохранил ему жизнь. Затем жертва выздоровела вместо того, чтобы умереть. Получается, что в своей тюрьме на берегу озера он был не сумасшедшим, а выздоравливающим. То, что его охранники называли снами, на самом деле было воспоминаниями. То, что его насильно заставили забыть английский язык и всю прежнюю жизнь, оказалось ложью во спасение, благим делом неизвестных преданных друзей. И не пытался ли старик, охранявший принца в неволе, спасти его от ищеек Ричарда III? Возможно, и Уорбеку его передали, чтобы тот продолжил эту спасительную миссию. Уорбек назвал его своим сыном, чтобы отвести подозрения Генриха VII, столь же опасного для отпрыска Йорков, сколь опасен для него был кинжал в Лондонском Тауэре. Так объяснял Ричард свое прошлое, благословляя своих спасителей и дожидаясь часа, когда он сможет достойно их отблагодарить. Одно лишь воспоминание омрачало его блаженство и бросало тень на будущее величие, а именно – ужасная смерть бедной саксонской женщины, которая протянула ему руки, полагая, что он ее сын, а потом вместе с последним вздохом прокляла его.

Он вспоминал также Фриона, другого своего благодетеля, которому всего лишь было поручено обучить нужным вещам претендента на английский престол, а он в итоге убедил юного Перкена, что тот действительно является Ричардом Йоркским. Он испытывал огромную признательность к Фриону, но не потому, что бывший секретарь Генриха VII раскрыл секрет его происхождения, а за то, что Фрион был предан принцу душой и телом, восхищался им, но успел лишь в общих чертах подготовить его к великой миссии. Таинственное похищение Фриона стало настоящей бедой для его молодого питомца. Исчезновение наставника оставило незаживающую рану в его прошлом и породило зияющую пустоту в текущей и будущей жизни. Юноше постоянно недоставало этого прозорливого и бесстрашного советчика. Тем не менее, Ричард продолжал надеяться, что когда-нибудь они встретятся вновь. Он даже поклялся отыскать Фриона и сделать так, чтобы тот забыл о постигших его несчастьях. Непреодолимым препятствием для их встречи мог оказаться лишь сам Генрих VII. Этот хорошо известный своей прозорливостью монарх, желая пресечь очередной заговор своих врагов, вполне уже мог лишить жизни бывшего секретаря.

Итак, подведем первые итоги. Перкен забыт. Ричард ищет свою мать. Он вспоминает Фриона. Он хочет увидеться с Катрин. Он уверенно движется к трону.

XII

Уже в те годы, о которых ведется наше повествование, Ирландия была краем нищеты. Такова участь этой страны, ниспосланная ей немилосердным Провидением. Непонятно, правда, почему Провидение обошло своими милостями именно Ирландию. Ведь наделило же оно Шотландию поэтическими талантами, а Англию – мощной промышленностью. В общем, с ирландцами судьба обошлась несправедливо, хотя этот народ, как ни один другой, заслуживает счастья и покоя, потому что нет на земле другого народа, у которого, как у ирландцев, по воле Создателя в самом национальном характере заложены мечта о счастье и стремление к счастью.

Ирландец весел, у него живой легкий нрав, а будучи в хорошем настроении, он становится покладистым и с ним без труда можно до всего договориться. Ирландец могуч и силен. Смелости у него ровно столько, сколько требуется. Ирландец суров, возможно, из-за привычки к нищете и бедствиям, а быть может, это его врожденное качество. Что же касается его желаний и стремлений, то они не выходят за рамки разумного. В пятнадцатом веке у этого народа еще не появился характерный для настоящего времени взгляд на окружающий мир, который выработался в результате революций, английских вторжений и угнетения английскими оккупантами. В те времена ирландцы свободно распоряжались богатствами своей природы, и в целом их свобода была неотделима от нищеты и полудикого существования. Для молодого благородного и сострадательного принца, горящего желанием быстрее достичь заветной цели, энтузиазм ирландцев мог оказаться очень важным ресурсом в борьбе за власть.

По счастью, сердце Ричарда, на которого внезапно свалились величие и богатство, совсем не очерствело, и он был очень тронут теплым приемом, оказанным ему народом Ирландии. На приветственные возгласы людей он отвечал заявлениями, полными всевозможных обещаний, и представал перед ирландцами в образе повелителя и отца родного. За три дня триумфального шествия по стране он покорил всю нацию без исключения, и еще до прибытия ко двору Якова IV слухи о народной любви к нему значительно опередили его кортеж. Громко звучавший голос народа позволил Ричарду быстро завоевать сердце короля Шотландии, хотя справедливости ради надо сказать, что к тому времени герцогиня Бургундская совместно с Катрин своими убедительными доводами уже успели добиться расположения молодого короля к претенденту на английский престол.

Доверие народа не могло не вызвать доверия короля. Поначалу Яков IV по политическим соображениям намеревался оказать будущему королю Англии весьма сдержанный прием, но под давлением всей нации его планы изменились. Ричард, направляясь в Эдинбург, рассчитывал, что будет встречен королем, как подобает встречать герцога Йоркского. Прием у короля должен был состояться сразу по прибытии герцога во дворец. Толпы народа заполонили улицы города, а во дворце по приглашению короля собралась вся шотландская знать. Все с нетерпением ожидали появления сына Эдуарда IV, а он верхом на коне пробирался по заполненным народом улицам с непокрытой головой и развевающимися на ветру светлыми волосами, скромно приветствуя собравшихся людей. Он краснел от смущения, тепло улыбался, выглядел величественно, но вместе с тем просто, и весь его вид вызывал у народа радость и восхищение. Рядом с ним шел обожаемый горцами старый лорд Килдар, а позади маршировала блестящая свита, состоявшая из английских баронов, причем на каждом шагу в свиту вливались все новые ирландские и шотландские добровольцы благородного происхождения. Все лица светились надеждой, люди, размахивая руками, приветствовали и благословляли принца, а женщины словно потеряли головы: они протискивались между доспехами воинов, раздвигали копья и алебарды и старались поближе подобраться к молодому герцогу, чтобы лучше его рассмотреть. Оглушительные приветствия народа, безоговорочно и в едином порыве выразившего ему свою любовь, пышность встречи, словно она была уготована победителю, потрясли Ричарда до глубины души. Принц сидел на коне, обратив глаза к небу, и казалось, что он клянется посвятить свою жизнь борьбе за счастье своих подданных.

Наконец кортеж добрался до дворца. На балконах, в окнах, в дверях, на террасах дворца толпилось множество людей. Ричард спешился и не успел сделать и шага, как охранники и слуги подхватили его и на руках донесли до церемониального зала, где Яков, блещущий молодостью и изысканным нарядом, уже ожидал своего знаменитого гостя.

Но первым своим взглядом Ричард почтил отнюдь не короля, не вельмож, расположившихся на ступенях террасы, не чудесный готический зал, полный колышущихся знамен и словно окрасившийся в голубой цвет от курящегося ладана. Он пытался отыскать среди собравшихся Катрин и внимательно разглядывал женщин, смешавшихся с толпой шотландских баронов и вождей шотландских племен. От этого созерцания его оторвали слова, обращенные к нему Яковом IV.

– Господин мой, – спросил молодой король, – не вы ли изволите быть Ричардом, герцогом Йоркским?

– Это я и есть, ваше величество, – ответил Ричард. – Жестокий враг хотел лишить меня жизни, но отнял только корону. Бог наказал его, отняв у него и то, и другое. Но теперь появился новый враг, еще более ужасный и более могущественный, это Генрих Тюдор. Он женился на моей сестре. Он держит в заложниках мою мать. Он отрицает мои права и само мое существование. Я намереваюсь вызвать его на суд королей. Надеюсь, что вы, ваше величество, мой ближайший сосед и мой естественный союзник, соблаговолите признать меня. Король Франции Карл VIII, император Германии Максимилиан I, госпожа герцогиня Бургундская направили меня к вам, и я прибыл, имея на руках все подтверждения моих прав. И вот я здесь и отдаюсь на вашу милость. Если вы считаете меня самозванцем, то накажите меня. Но если я Ричард Йоркский, если мое происхождение запечатлено в чертах моего лица, если вы, как и весь ваш народ, признаете, что во мне течет кровь моего рода и в борьбе за справедливость право на моей стороне, тогда, ваше величество, предложите поддержку, дружбу и вашу руку самому законному и самому обездоленному из всех принцев, а он впоследствии отплатит вам за эту услугу тем, что создаст нерушимый союз двух наших наций.

Яков почувствовал, как воздух вокруг него задрожал от гордости и энтузиазма, охватившего всю шотландскую нацию. Все затаили дыхание, и в полной тишине было лишь слышно, как звенят мечи собравшихся и даже, как стучат их сердца. Вся эта сцена выглядела очень величественно и трогательно. Прошло несколько секунд, и собравшиеся, которые с трудом сдерживали свои чувства, услышали ответ. Король приблизился к Ричарду и произнес:

– Да, я знаю о постигших вас несчастьях и сочувствую вам. Мне немедленно доложили о вашем чудесном появлении и об отношении к нему моего народа. Я обратился к надежным источникам и в деталях изучил события прошлых лет. Вы – Ричард Йоркский, мой союзник и мой друг. Живите в мире, живите свободно при моем дворе, чувствуйте здесь себя таким же хозяином, как и я сам. Я принимаю союз, который вы предлагаете Шотландии от имени Англии, и с какими бы трудностями вам ни пришлось столкнуться, вы можете рассчитывать на мою поддержку. Вы никогда не пожалеете о том, что обратились ко мне.

Закончив свою речь, Яков протянул Ричарду обе руки, а тот в страшном волнении бросился их пожимать. Громоподобные приветствия потрясли своды древней обители шотландских королей. И среди этого грома Ричарду удалось различить столь дорогой ему голос неземной красоты, он услышал крик, вырвавшийся из самого сердца Катрин. А затем он увидел и ее саму. Катрин, бледная и почти теряющая сознание от нахлынувшего счастья, бросилась к Якову и стала с нежностью пожимать ему руку.

Словно свет померк в глазах несчастного Ричарда. Пропали краски дня, потускнело золото на гербах и кафтанах вельмож, испарилась радость от триумфального успеха. Ему показалось, что сердце его остановилось. Не вызывало сомнения, что Катрин поздравляет короля от имени всего народа, было ясно, что она с детства обладала правом по-свойски, по-сестрински держаться с королем, а плещущая через край радость свидетельствовала о том, что ей симпатичен принц, которому король Яков предложил свою дружбу. Но Ричард предпочел бы, чтобы в этот момент Катрин вела себя тихо и собранно. Он предпочел бы увидеть ее где-нибудь в толпе, подальше от трона. Он предпочел бы вместо бурной радости увидеть ее скромную улыбку.

«Она благодарит Якова, – подумал Ричард, – за то, что он удовлетворил пожелания своих подданных. Она поздравляет его с тем, что он заслужил еще большую любовь народа. Как же важна для нее популярность ее короля. Значит, их нежные отношения, о которых мне не раз уже говорили, это правда!»

Такие мысли одолевали его среди шумной суетящейся толпы придворных. Но Килдар и прочие друзья быстро вывели Ричарда из состояния глубокой задумчивости. Король никогда не принадлежит сам себе, даже если он пребывает в одиночестве, а тут его пожирали ласковыми взглядами более десяти тысяч зрителей.

Сейчас следовало пробраться сквозь шумную толпу и перейти в старую часть дворца, которую Яков выделил для проживания новому королю Англии. Король Шотландии в сопровождении самых знатных особ лично проводил Ричарда на его половину. И пока они удалялись от зала, в котором осталась Катрин, Ричарда не покидало ощущение, что он вновь возвращается в тюрьму. Он был готов отдать год жизни, год царствования в Лондоне за возможность оглянуться и посмотреть на девушку. Но королю непозволительно оборачиваться, когда он беседует с королем.

«Увы! – подумал он, – я мог смотреть гораздо свободнее, когда был Перкеном Уорбеком».

XIII

Празднование продолжалось целую неделю, и с каждым днем Яков IV все больше привязывался к своему гостю и проникался к нему все более теплыми чувствами. А Ричард ощущал, как благотворно влияют на него возвышенная душа короля и его талант превращать врагов в друзей, а друзей в фанатично преданных соратников.

После триумфального приема Ричард ожидал, что во дворец к королю начнется настоящее паломничество ирландских вельмож с их вассалами и вождей шотландских кланов, и все они будут предлагать людей и лошадей для участия в войне. Ведь с самого начала войну с Англией все приветствовали, коль скоро она будет вестись за такое благое дело. Но только простые люди по-прежнему сохраняли энтузиазм, а шотландские вельможи вели себя более чем сдержанно. Якова поначалу удивляло такое поведение шотландской знати, но лишь через определенное время выяснилось, что причиной изменения настроений явились подрывные действия Генриха VII. Яков медлил, не решаясь вызвать принца на откровенный разговор, но затем, по мере укрепления доверия между ним и Ричардом, у которого, как считал Яков, душа была твердой, а сердце мягким, король решился раскрыть гостю секрет столь тревожного положения дел.

Однажды вечером, когда хозяин и гость сидели на террасе дворца, наслаждаясь свежим воздухом и запахом вереска, цветущего на соседней горе, король неожиданно сказал:

– После такого горячего приема можно было ожидать от наших вельмож более активных действий. Но отнюдь не скупость сдерживает благородные чувства шотландской знати. Понапрасну предупреждал я их о том, что с английской стороны доносятся раскаты надвигающейся бури. Все мы чувствуем, что не к добру то затишье, которое демонстрирует Генрих VII. Но никто ничего не предпринимает. Знать ждет, когда я призову ее к борьбе. А я ожидаю, что они первыми призовут меня к решительным действиям.

Ричард устремил на Якова умный и бесхитростный взгляд. Было видно, что его одолевают тяжелые мысли. Ведь изгнанникам, сиротам и беднякам, словно преступникам, всегда есть чего бояться. Правду говорят, что в этом мире главными преступлениями являются изгнание, одиночество и бедность.

«Похоже, я уже стал обузой», – подумал сын короля Эдуарда.

И он с трудом подавил тяжелый вздох.

А Яков с настойчивостью, от которой еще больше растравлялась душа его гостя, продолжал:

– Рекрутский набор не дал ожидаемых результатов. Мне не хотелось принуждать вождей кланов, но теперь я вынужден ужесточить свои требования.

– Мне казалось, что в этой стране каждый готов горячо поддержать меня в борьбе за справедливость, – ответил Ричард. – Неужели ирландский и шотландский народы до такой степени непостоянны? Я и подумать такого не мог.

– Народ у нас хороший и хорошо к вам относится, – сказал король. – Но и ваши враги тоже не дремлют и уже успели обработать наших людей.

– Ах!.. – вздохнул Ричард, решивший, что ему лучше помалкивать, увидев на какие уловки пустился его покровитель.

– Эти враги очень сильны, – продолжил король.

Ричард промолчал.

– И к тому же они весьма ловкие, – добавил Яков. – Вам они известны?

– Я знаю Генриха VII. Вы его имеете в виду, ваше величество?

– Его самого. Он следит за каждым вашим шагом. У него здесь шпионы, в том числе среди моих советников.

– Вот как? – отозвался Ричард, причем в его голосе можно было уловить больше беспокойства, чем ему хотелось бы.

– Так вот, господин мой, – закончил свое сообщение Яков, – он распространил среди всех ваших сторонников манифест с порочащими вас пасквилями.

– И что же в них говорится?

– Там всякая клевета, но клевета – это опасное оружие.

– И вы полагаете, что этого оружия достаточно, чтобы вырвать из шотландской души такие качества, как верность, честь, преданность?

– Такое возможно, если хорошо владеешь этим оружием.

Ричард содрогнулся. Никогда еще Яков не изъяснялся столь откровенно.

– Будьте так добры, – промолвил принц, поднимаясь на ноги, – расскажите мне все, как есть.

– Именно для этого я к вам и явился, – ответил король, устремив на него проницательный теплый взгляд. – Генрих VII утверждает, что вы самозваный принц Йоркский. О, я понимаю, что ему больше нечего сказать, но, в конце концов, он это утверждает во всеуслышание. Многие ему не верят, но кое-кто может и поверить. Он приводит в пример Ламберта Симнела, которого он сделал своим поваром. Он упрекает моих дворян в том, что они попались в грубо поставленную ловушку. Он утверждает, что ему известно, чья рука направляет этот удар по его власти. И еще он утверждает, что все эти неуклюжие попытки лишь вызывают у него смех.

– Нас ждет страшная война с неизвестным результатом. Разве тут есть над чем смеяться?

– Он объявил, что ни один его солдат не тронется с места, и сам он тоже не вынет свой меч. Как утверждается в пасквиле, он победит своего нового врага с помощью презрения и здравого смысла народа.

Ричард пожал плечами.

– Если за такие рассуждения его прозвали Соломоном английским, то это прозвище явно неудачно.

Яков по-прежнему держался серьезно и даже впал в задумчивость.

– Я знаю один ловкий способ покончить со всеми сомнениями, о котором вы даже не догадываетесь, – заявил он после долгого молчания. – Это хороший способ, потому что он всегда применялся с большим успехом.

– Ах!.. – опять вздохнул Ричард, но на этот раз в его вздохе чувствовалась тревога.

– Да, господин мой. Я поговорил с вождями и баронами, чтобы узнать их мнение относительно манифеста Генриха VII, о котором я говорил, и к моему удивлению, большинство из них привели одни и те же аргументы. «Положим, – говорили они, – мы начнем большую войну в интересах принца, который сегодня любит нас, потому что мы ему нужны. Но как только он победит, так сразу забудет о нашем существовании и оставит нас прозябать в нашей нищей стране».

– Плохо же они обо мне думают. Могу я дать им ответ?

– Какой ответ? Какие гарантии вы можете им предоставить? Вы сами знаете, господин мой, что если предусмотрительный человек собирается укрепить дом, в котором он живет, то главное для него – это надежность подпорок. Он должен в этом случае принять все зависящие от него меры, чтобы подпорки стали еще крепче, чем были раньше. «Этого достойного принца, – говорят наши дворяне, – поддерживают французы, немцы и фламандцы. Придет время, и он вступит в союз с этими нациями, который будет выгоден для всех его участников. Ну а нас, бедных жителей севера, которым даже нечего дать в приданное своим дочерям, нас-то примут в эту семью?..» Простите меня, принц, но так они говорят. А я сообщаю вам об этом лишь потому, что вы попросили меня разъяснить ситуацию.

Ричард, чья судьба решалась в данный момент, выслушал короля терпеливо и внимательно. Затем он сказал:

– Вы, ваше величество, пересказали мне то, что говорят другие. Но мне важно знать, что вы сами думаете по этому поводу.

– О чем?

– Обо мне и о нашей совместной линии поведения.

Тон, которым были произнесены эти слова, одновременно учтивый и твердый, ясно указывал на то, что Ричард уязвлен недоверием вельмож короля Шотландии. Яков, будучи человеком молодым, благородным и исключительно порядочным, поспешил ответить принцу, что, предложив ему свою дружбу, он ни разу в этом не раскаялся и не собирается отказываться от нее. Он всей душой поддерживает и будет поддерживать принца в любых испытаниях. Но скрывать от своего друга правду он не имеет права. А правда заключается в том, что народы Шотландии и Ирландии готовы воспринять дело, за которое борется принц, как свое собственное, лишь при условии, что претендент на английский престол предоставит им надежную гарантию.

– Какую гарантию? – спросил Ричард.

– Союз между нашими нациями должен быть скреплен другим нерушимым союзом, а именно вашим браком.

Услышав слово «брак», Ричард, который до сих пор был спокоен и сдержан, неожиданно вышел из себя. Он вскочил и воскликнул:

– О! Гарантией должна стать моя свобода, мое сердце, сама моя жизнь!

Яков с удивлением взглянул на принца. Он решил, что такое волнение, необычное для столь мягкого и сдержанного человека, равнозначно окончательному отказу, выраженному с максимально возможной вежливостью. Хмурое лицо Ричарда говорило само за себя. Он устремил взгляд к горизонту, словно там скрывалась милая его сердцу свобода, которой постоянно что-то угрожало. Два молодых сердца всегда поймут друг друга. Яков, глядя на принца, тоже тяжело вздохнул. Он подумал, что принц, скорее всего, связывает свое будущее с определенными политическими целями, а, возможно, его уже ждет любовь. Поэтому он решил пока не нервировать Ричарда, оставить его наедине с его заблуждениями и перевел разговор на другие, менее серьезные, темы. Они обсудили несколько неотложных вопросов и на этом расстались.

Но удар достиг цели. Ричарду стало известно, что ирландские и шотландские вельможи потеряли интерес к борьбе за его интересы, даже не предприняв никаких действий в этом направлении. Последствия такой смены настроений могли оказаться фатальными для принца.

Если он согласится предоставить требуемые гарантии и вступить в брак, то это будет означать крах всех надежд его молодости и любви. Как уже говорилось, после встречи с Катрин Ричард жил лишь одними поэтическими образами, наполненными очарованием околдовавшей его юной девы, которую он называл своей богиней-хранительницей. Катрин стала для него феей горных озер этой прекрасной страны, феей дворца, где его уже называли будущим королем, феей его мыслей и желаний, сопутствующей ему и в важных делах, и в сокровенных мыслях. Окна покоев Катрин были расположены напротив покоев Ричарда, и если принцу, королевство которого располагалось в стране грез, удавалось еще утром увидеть улыбающуюся и краснеющую от смущения Катрин, то он считал это хорошей приметой, и весь прожитый день казался ему очень удачным. По утрам она приветствовала его с видом почтительной подданной, а он отвечал ей с видом верного вассала и чувствовал себя безмерно счастливым. После такого заряда бодрости он увереннее держался в седле, поражал умом и проницательностью своих советников и решительнее командовал солдатами. А между тем время шло, но все оставалось по-прежнему. Яков IV больше не заводил серьезных разговоров со своим гостем и ничего не предпринимал для реализации их совместных планов.

О разговоре с королем Ричард поведал опекавшему его лорду Килдару. Старый лорд был при нем полномочным представителем герцогини Бургундской и обеспечивал связь Ричарда с все еще недоступной ему Англией и двумя другими королевствами, выступившими в поддержку сына Эдуарда IV. Ричард опасался, что утрата поддержи ирландцев и шотландцев, о которой сообщил ему Яков, может повлечь за собой его скорую и позорную политическую смерть. Поэтому он смирил свои чувства и поинтересовался мнением Килдара относительно требований о его вступлении в брак.

Старик нахмурился, услышав вопрос юного герцога. Он сказал, что такое требование отвечает его самым сокровенным желаниям, и лишь из почтения к Ричарду он до сих пор ни разу не высказался по этому поводу. Килдар заявил, что при всем почтении к своему владыке он полностью разделяет мнение короля Якова. Ричард потерпит крах, если откажется породниться с каким-нибудь влиятельным семейством. Подобный отказ вызывает нехорошие подозрения. И верный Патрик повторил неприятные для слуха Ричарда аргументы относительно сомнительности происхождения принца, поддержка которого обеспечивается лишь деньгами и щедрыми посулами. Ричард спросил у старого лорда, что думает герцогиня о настроениях местной знати и ее требованиях. Патрик признался, что именно эти вопросы он недавно обсуждал с Маргаритой, и герцогиня сказала по этому поводу лишь одну короткую фразу: «Он должен двигаться вперед».

Так своей прямотой и откровенностью Килдар окончательно разбил сердце молодого герцога. На какое блестящее, но убогое существование, на какое золоченое рабство его обрекают! Если двигаться вперед его заставляет столь безжалостная рука, то тогда он не желает становиться королем. Бог щедро усеял семенами прекрасного будущего его жизненный путь, а он, двигаясь таким образом вперед, лишь затопчет эти семена. Разве он не имеет право сопротивляться такому насилию?

Килдар покачал головой и ответил:

– Подобное сопротивление герцогиня будет расценивать, как неблагодарность.

Ричард содрогнулся.

– Великая герцогиня, – продолжил увещевать его старый Патрик, – не пожалела для вас ни сокровищ, ни мудрых советов. Она относится к вам, как истинная мать!..

Ричард решительным жестом оборвал его. После этих слов в глазах юного герцога загорелся невиданный ранее огонь.

– Как мать? Вы преувеличиваете, Патрик! Я ни разу не почувствовал, что у этой женщины бьется сердце. Я бы задохнулся от любви к ней, если бы она проявила хоть малейшую любовь ко мне. Как мать! Кто?.. герцогиня?.. Нет, она относится ко мне, как союзница, как покровительница, как сестра, ниспосланная Богом. Но на этом все и кончается. Она обеспечивает меня деньгами, она предоставляет свои войска. Если, победив, я стану королем, то сумею достойно вернуть долг. Но если я буду побежден, мне страшно в этом признаться… не знаю, стоит ли так говорить… но мне кажется, что тогда я ничего не буду ей должен. Настоящая мать обняла бы меня и согрела, и направила бы туда, где я в первую очередь должен был появиться, еще до того, как начали выстраиваться всякие комбинации и замышляться политические маневры. Да, Патрик, в Англии есть такое место, куда Ричард сразу должен был лететь без оглядки, как стремится в свое гнездо птица, сбившаяся с пути. Ведь у меня есть мать, настоящая мать, Патрик, и у нее сердце разрывается, когда она думает обо мне, и это в ее объятиях мне сейчас следует быть. Но в ее объятия меня не пустили!

Говоря это, молодой человек пришел в сильное возбуждение. Впервые после отъезда из Фландрии он дал волю давно сдерживаемым чувствам. Патрик попытался его успокоить и призвал с бо́льшим почтением относиться к своей покровительнице.

– Ни слова больше! – оборвал его Ричард, задрожав от возмущения. Сестра Эдуарда IV в первую очередь должна была подумать о чувствах вдовы Эдуарда IV и, хоть запоздало, но проявить истинную заботу о несчастном сироте.

– Ваша светлость рассуждает неверно, – сказал лорд Килдар. – Как раз, наоборот: если бы вас отправили в логово зверя, где Генрих VII прячет вашу мать, в ловушку, где вас уже поджидает убийца, то это свидетельствовало бы о том, что герцогиня плохо заботится о своем племяннике и совсем не любит свою невестку. Герцогиня, пережившая столько несчастий, находится в таком возрасте, когда сердце, возможно, уже бьется медленно, но ее мозг пока еще работает прекрасно, и он полностью поглощен намеченными операциями, по завершении которых и ее, и вас ожидает триумф. А ваш триумф, господин мой, всецело зависит от вашей ловкости и способности избежать когтей страшного зверя по имени Ланкастер.

– Но, Патрик, разве для того нужна моя ловкость, чтобы терпеть, как кто-то подвергает сомнению мое происхождение? Разве в том смысл моих способностей, чтобы наблюдать, как оскорбительные сомнения разъедают, словно ржавчина, всеобщий энтузиазм, порожденный моим именем?

– До сих пор вам все удавалось, потому что вы покорно выполняли все блестящие планы, составленные нашей герцогиней.

– И при этом меня ежедневно оскорбляют, и даже моя мать сомневается во мне, потому что я не еду к ней. И чтобы выпросить толику доверия, которое тает на глазах, я вынужден клянчить разрешение на брак с неведомой принцессой, против которого протестует мое сердце и бунтует моя гордость. Вот, до чего я дошел, и это ты называешь успехом? Повторяю, если бы герцогиня вела себя более благородно в отношении меня, не предоставляла бы помощи, но и не ставила бы условий, позволила бы мне расправить крылья, то я бы уже давно встретился с королевой Елизаветой, моей благородной, но несчастной матерью. А в ее руках я уже либо был бы мертв, либо стал победителем. Англия не поверила Маргарите, когда та поддержала Симнела. Но она всегда поверит Елизавете, если та воскликнет: «Вот мой сын!», даже если вслед за этими словами последует последний вздох королевы, после которого раздастся и мой последний вздох. Что же касается моего счастья и моего триумфа, то откуда, скажи мне Патрик, они возьмутся? Поверь, сердце меня не обманывает: лишь в смерти на руках матери, и нигде более, заключены для меня и счастье, и триумф!

Старый лорд поник головой. Казалось, что его, старого мудрого вельможу, удивляют мысли этого молодого человека. После долгого молчания он заявил:

– Пусть кто угодно позволяет вам не выполнять указания госпожи герцогини Бургундской, но только не я. От меня вы этого не дождетесь.

Затем он обратился к упрямцу со следующими словами:

– Вы говорите, что вдовствующая королева Елизавета стенает, оплакивая вашу участь. А почему вы так решили? Она ничего не знает о вас, это точно… Король Генрих VII сумел так надежно упрятать ее, что никакие слухи о вашем появлении не доходят до ее ушей. Я знаю этот монастырь в Бермондси, где он ее держит. Это настоящая крепость, и она надежно защищена, поверьте мне. И если туда не проникают никакие слухи, то и вы, наверняка, туда не попадете, либо же для вас предусмотрительно оставят открытой какую-нибудь дверь, за которой вас будет ждать ловушка, поставленная умелым охотником. Что же касается ваших иллюзий относительно того, что на крики матери отзовется вся Англия, то по этому поводу я, хитрый старик, только грустно пожму плечами. Вы, ваша светлость, пока еще мало разбираетесь в людях. Вы забываете, что Генрих VII уже успел распространить слухи о вашем самозванстве. Он опередил любые ваши поползновения. Мало того, он заранее объявляет о том, что они возможны, обрекая их тем самым на неминуемый крах. Если вас схватят в Бермондси или где-то рядом, то вам конец, считайте, что вы уже мертвы. Подумайте лучше о том, что вас и так в любой момент могут схватить, и не в Англии, а прямо здесь, в вашей комнате, в вашей постели, причем схватит вас ваш самый надежный слуга, и вполне вероятно, что таковым могу оказаться и я сам. Ведь уже столько раз ловкие искусители испытывали мою преданность и верность вам. В общем, давайте так, принц, во-первых, успокойтесь, усмирите ваше пылкое сердце, которое еще так плохо подготовлено и к исполнению долга, и к превратностям королевской власти. Воспользуйтесь тем же оружием, что и Генрих VII, и ответьте ему ударом на удар. Он обвиняет вас в самозванстве, а вы докажите, что он лжет. Он утверждает, что вас все презирают, что никто вас не поддерживает, и вы не ставите перед собой никаких целей, а вы продемонстрируйте своих союзников, сделайте их более многочисленными и мощными, пусть они станут для вас чем-то вроде непробиваемых доспехов. Но хорошенько запомните, сын мой, что воин часто гибнет именно из-за того, что неверно выбрал для себя доспехи. Я помню, как король, ваш отец, однажды приобрел доспехи. Из выковали в Азии, они многократно были испытаны, но просили за них неслыханные деньги, да еще сверх того продавец потребовал, чтобы ваш отец отдал за них свою лучшую собаку и своего лучшего боевого коня. Король любил свою собаку и обожал коня, да и деньгам он вел счет. Тем не менее, он отдал требуемую сумму, вздыхая, отдал коня и со слезами на глазах отдал собаку, но взамен получил доспехи. Эти доспехи трижды спасли ему жизнь: в битвах при Таунтоне, Барнете и Тьюксберни. От вас же принц я жду того же, что ждет король Яков и все ваши друзья: вступите в рекомендованные вам союзы. Наверняка, чем-то при этом придется пожертвовать: какими-то воспоминаниями… а то и любовью, кто знает! Уж простите, что я позволяю себе столь вольные речи, но я говорю то, что думаю. Так что, Ричард, можете вздыхать, как король Эдуард. Если хотите, то поплачьте, ведь все-таки пожертвовать любовью, наверное, не легче, чем расстаться с любимой собакой. Вздыхайте и плачьте, сколько хотите, но, чтобы бороться с Генрихом VII, необходимы непробиваемые доспехи. Послушайте меня, не торгуйтесь и берите их!

Выслушав эти слова, Ричард задумчиво склонил голову. Выражение его лица было одновременно смущенным и мечтательным.

– Интересно, что за принцессу мне уже приготовили, – прошептал он. – Ее знают все, кроме меня. Если бы я только знал…

Он взглянул на Килдара. Тот улыбался, охваченный наивной радостью от того, что принц, еще недавно столь уверенный в себе, кажется, проявил нерешительность. Ричард испугался, что лорд радуется своей победе в споре, и поспешно добавил:

– Я еще подумаю, но, не переговорив с матерью, я точно не буду жениться.

– Госпожа герцогиня… – начал было Килдар.

– Я говорю о своей матери! – воскликнул Ричард, и его крик был так резок, что разговор прервался, словно разрезанный кинжалом.

Старый Патрик грустно посмотрел на принца, с глубоким почтением поклонился и медленно покинул помещение.

XIV

Время проходило в непрерывных развлечениях, придворные неизменно выказывали принцу глубокое почтение, а Яков IV всячески стремился продемонстрировать ему свое дружеское расположение. Но Ричард не чувствовал себя счастливым. Мало того, он понимал, что его мучительное пребывание во дворце может затянуться. Он уже привык к своему затравленному состоянию и раздирающим сомнениям, а необходимость постоянно скрывать истинные чувства стала вызывать у него нервные срывы, которые, как известно, способны принести облегчение любой страдающей душе. Ричард перестал кому бы то ни было доверять. Будучи от природы человеком общительным и симпатичным, он упрямо подавлял в себе свои лучшие качества. Никто так и не проник в тайну его любви к прекрасной даме. Больше всего он опасался, что о его чувствах узнает сама Катрин, которой, как он считал, достаточно было лишь направить на него проницательный взгляд своих прекрасных глаз.

Результатом такой сдержанности стало охлаждение к нему его друзей. Да он и сам воздерживался от общения с ними, полагая, что его в чем-то подозревают. Во дворце короля Шотландии по-прежнему не происходило никаких важных событий. Лишь продолжались праздники, устраивалась охота в горах, да обсуждали разные проекты, которые так и оставались на бумаге.

Некоторые бароны, из тех, что с большим энтузиазмом встретили появление Ричарда, теперь собирались покинуть королевский дворец и готовились к отъезду. Поговаривали, что бароны очень недовольны. Они не нуждались в поддержке со стороны Бургундии или Франции. Они хотели одного: союза между Англией, Шотландией и Ирландией, который поддержал бы претендента в его борьбе за английский престол. Стало также заметно, что из-за интриг Генриха VII Ричард начал терять доверие шотландских кланов. Обвинения в самозванстве стали доходить и до простого народа, и когда герцог Йоркский выходил на улицы Эдинбурга, многие подходили к нему и внимательно вглядывались в черты его лица.

В политике, если не продвигаться со всей решительностью вперед, тогда обязательно начнешь быстро откатываться назад. Но даже герцогиня Бургундская, известная своим мужеством, не решалась бросить вызов холодному презрению Генриха VII, который, как и обещал, не отправил на борьбу с противником ни одного солдата. Было ясно, что уже наступил переломный момент, что именно сейчас решается судьба победы и поражения. Но Ричард не предпринимал никаких действий, и никто вокруг не решался надоумить его, открыть ему глаза на новые обстоятельства, даже король Яков, который теперь лишь наблюдал, как тают последние надежды, словно снег на солнце.

Охватившее Ричарда оцепенение не означало, что он ничего не видит или не способен понять происходящее. Он все ясно видел и все понимал. Но герцог был слишком горд, чтобы жаловаться или сожалеть, что ему отказывают в поддержке, и по этой причине замыкался в своем достоинстве и душевной боли.

Он уже не искал развлечений и совсем потерял сон. Мало по малу благородный герцог Йоркский превращался в мрачного отшельника, опять становился прежним нелюдимым Перкеном, от которого никто не мог добиться ни одного слова. Все видели, как он, измученный страданиями, бледный, с выражением горечи на лице, словно тень, ходит взад-вперед по готической галерее с черными колоннами, опоясывающей дворец с севера и нависающей над устьем реки Форт. Он подставлял лицо морскому ветру, брызжущему каплями соленой пены, не отрываясь, смотрел на волны, которые то расцветали яркими блестками, то резко темнели, напоминая этим перепады в его собственной судьбе. Размышляя, он никак не мог для себя решить, так ли плохо ему жилось в прежние времена, и не стал бы для него дом торговца Уорбека приютом покоя и забвения. Он спрашивал у Бога, зачем он забросил его в самую гущу борьбы и соперничества самолюбий, а взамен не дал утешения, какое даже самые честолюбивые люди находят в семье, а иногда и в любви.

– Короли, – думал он, – несчастнее других людей. Но иногда и их кто-нибудь любит. Нашлись же сердца, которые полюбили Эдуарда именно как человека, а не как короля Англии. Или Генрих VII, этот узурпатор, что украл мою корону и мою сестру. Сестра стала его супругой, она почитает его, а, возможно, и любит!.. Яков IV, мой хозяин, мой друг, он живет рядом со мной и счастлив. Потому что любовь каждую минуту сопутствует его жизни. Его любит Катрин Гордон. Как тут не быть счастливым? Кому это надо, быть сильным, богатым, да еще и королем? Всё говорит о том, что надо мной тяготеет рок. Некоторые люди отмечены каким-то фатальным невезением. Судьбе было мало, чтобы мне нанес удар убийца, чтобы Бог спас меня, чтобы неизвестные люди привезли меня во Фландрию, где Бог устроил мне встречу с герцогиней, моей теткой. Судьба, позволив мне спастись, возродиться и вновь обрести все, что я потерял, решила еще послать мне юную девушку, которую я сразу полюбил, но которая уже тогда была не свободна и никогда свободной не будет. Эта девушка оказалась горькой каплей в сладости моей новой жизни. О, Катрин!.. это из-за вас я пропадаю, из-за вас умираю каждый день, из-за вас стал с презрением относиться к трону, к собственной славе и чести моей семьи, и даже к слезам ждущей меня матери. Все это из-за вас. Вы улыбаетесь, но не понимаете, что происходит на самом деле, а я никогда не смогу вам этого объяснить!

Так он стоял на галерее, погруженный в горькие раздумья, испытывая доселе неведомую ему острую душевную боль. Но внезапно его глазам открылось прекрасное невиданное зрелище, при виде которого возрадовался бы и самый несчастный из людей. Солнце, достигшее зенита, словно вобрало в себя огромные облака, которые еще недавно гнал и закручивал вокруг солнечного диска влажный океанский ветер. По гребням бушующих волн разлилось тепло, и побежали, дрожа, золотые блики солнечного света. Раскинувшиеся вдали холмы и равнины окрасились лазоревым свечением. Форт утих и спокойно понес к заливу свои голубоватые воды, а по ним вверх по течению медленно поплыли длинные баркасы с раздувшимися белыми парусами, направляясь к встречавшему их старому порту.

Казалось, сам Господь, тронутый жалобами Ричарда, послал ему солнечный свет, как знак надежды, и согнал с небес тучи печали, словно указывая, что для отчаяния больше нет причин. И действительно, молодой человек почувствовал прилив сил и, выходя из забытья, принялся рассматривать залитые ярким солнечным светом стрельчатые своды дворца, безмятежно раскинувшееся небо и сияющий золотом горизонт. Внезапно его покой нарушил слуга, сообщивший, что к нему явилась графиня Катрин Гордон и просит, чтобы Ричард принял ее.

Ричард был поражен, что его мольба услышана, и ему пришлось собрать все силы, чтобы ответить «да». Пока посыльный бежал с ответом, он все пытался глотнуть хоть немного воздуха через судорожно сжавшееся горло и гадал, что побудило девушку явиться к нему. Все это было так необычно, что никакие объяснения так и не пришли ему в голову.

Катрин Гордон вошла в его покои, как всегда, блещущая красотой. Но в этот раз она показалась Ричарду красивее обычного несмотря на то, что на ее лице, покрытом нежной бледностью, лежала тень печали, вид которой больно ранил сердце принца.

Благородную дочь Хантли сопровождала ее кормилица, черноглазая шотландка с волосами цвета серебра и выступающим подбородком, похожая на черную фею гор. Кормилица последовала вслед за Катрин на галерею лишь после того, как внимательно рассмотрела взволнованную физиономию Ричарда, потратив заметно больше времени, чем это позволительно добропорядочной служанке, дерзнувшей взглянуть на короля. Но ни Катрин, ни Ричард этого даже не заметили. Они смотрели друг на друга и, смущенные, никак не могли начать разговор.

Начало беседы затягивалось, а старуха тем временем, укрывшись за одной из колонн нависшего над рекой балкона, продолжала рассматривать принца и время от времени то хмурила брови, то улыбалась загадочной улыбкой.

Ричард первым нарушил молчание и, вежливо поблагодарив Катрин за визит, поинтересовался, с какой целью она пришла к нему.

– Я хочу оказать вам услугу, милорд, – робко ответила девушка.

– Сделайте милость, графиня, – сказал Ричард, весь дрожа.

– Мне показалось, – проговорила Катрин, – что ваша светлость, если я не ошибаюсь, разглядывала, что происходит на Форте.

– Да, а в чем дело?

– Возможно, вы и сами знаете то, что я собираюсь вам сообщить, хотя, видит Бог, я не хотела бы говорить об этом.

Ричарда очень обеспокоили смущение и бледность Катрин. Было похоже, что она собирается сообщить ему о каком-то очередном несчастье, и герцог приготовился встретить этот удар.

– Миледи, – твердым голосом сказал он, – не трудитесь успокаивать меня. У меня достаточно смелости, и я привык к превратностям судьбы. Говорите, если верите, что я сохранил душевные силы. Да, я смотрел на Форт, рассматривал бегущие волны и большие пустые баркасы, которые ветер прибивает к молу… И что с того?

– Милорд, завтра эти баркасы уже не будут пустыми.

– Поясните, графиня, что вы имеете в виду.

– Завтра на этих баркасах тронутся в путь в сторону своих кланов все воинские отряды, которые шотландские вожди привели под ваши знамена.

– Завтра у меня не останется ни солдат, ни друзей. Но почему? – прошептал несчастный принц. – Что плохого сделал я Шотландии и Ирландии? Чем в глазах этих народов я стал хуже, чем был месяц тому назад, когда они с ликованием встречали меня?

Катрин промолчала в ответ.

– Они покидают меня! – продолжил Ричард. – Вот вам, верные и преданные шотландцы. Достаточно немного золота и красивых слов, произнесенных королем Генрихом VII, и прощай верность, прощай преданность!.. О! ни одного друга вокруг меня! Ни одной честной души, которая предупредила бы меня, что за поддержку надо платить вперед!»

– Милорд! – воскликнула взволнованная Катрин, – вы клевещете на честных людей!

– Я обвиняю, но не клевещу на них, – с прежней горячностью ответил Ричард. – Я появился в этой стране и поднял свое знамя. Разве я принуждал кого-то следовать за мной? Все они пошли за королем, не так ли? Но прошел месяц, а я так и не занял трон, и все припали к ногам счастливца, который с высоты своего трона командует этой толпой трусов!

– О чем вы, ваше высочество? – проговорила Катрин, и ее глаза наполнились слезами. А тем временем из-за колонны появилась старая шотландка. Она глухо ворчала и сжимала кулаки.

Но Ричард уже потерял голову от гнева и стыда. Он мерил шагами галерею и бормотал:

– Меня ставят в известность, когда несчастье уже произошло! А король Яков, объявивший меня своим братом, даже не предупредил меня, и чтобы нанести этот удар выбрал именно ту руку, которая способна причинить мне боль!

– Король Яков предупреждал вас, – ответила Катрин. – Все ваши друзья предупреждали вас. Но вы были глухи, вы не захотели понять, сколь деликатен наш народ, который теперь вы проклинаете.

– Что вы имеете в виду? – спросил Ричард. Под воздействием спокойного и мягкого, но решительного голоса девушки его гнев успокоился.

Катрин же решила, что сказанного достаточно. Она уселась рядом с каменной балюстрадой, облокотилась об освещенные солнцем перила и, словно обессиленная тяжким порывом, спрятала лицо в ладонях и горько разрыдалась.

Пораженный и ничего не понимающий Ричард попытался подойти к ней и еще раз расспросить обо всем. Но внезапно на них упала грозная тень. Это из-за колонны вышла кормилица, величественно закутанная в пурпурный клетчатый плед.

– Дитя говорит правду, – сказала она, – а ты, принц, наказан справедливо. Ты обвиняешь шотландцев, а они тебя любили. Они были готовы пролить за тебя кровь. Но почему, когда они славили тебя, когда они пришли защищать тебя, ты оттолкнул их и оскорбил их самые святые чувства?

– Я? – воскликнул Ричард.

– Ты! Ты! – продолжала наступать на него старуха с улыбкой, исполненной ненависти. – У тебя, англичанин, чванство и скупость бьют через край! Конечно, ведь вы, англичане, считаете, что наши жизни, и наши богатства принадлежат вам, не так ли? Предположим, это так! Но вот, тебе принесли все это, а ты отказываешься. Ну, так иди один и будь ты проклят!

– Да что такое она говорит, эта женщина? – воскликнул принц. Он с досадой хлопнул в ладони, показывая этим жестом, что окончательно перестал что-либо понимать.

– Замолчи, Сюзанна! Замолчи! – сказала Катрин, и тон ее был не приказной, а скорее умоляющий.

– Нет, пусть говорит! – воскликнул Ричард. – Пусть она выплеснет все свои угрозы и проклятья. Тот, кто не скрывает своей ненависти, лучше того, кто наносит удар в темноте. И потом, мне пора узнать, кто эти шотландцы, готовые отдать за меня жизнь? Пусть назовут этих благодетелей, ведь я, клянусь Богом, не знаю, о ком идет речь!

– Ты богохульствуешь, герцог Ричард! – отозвалась Сюзанна.

– Так назовите же этих благородных друзей, от чьих благодеяний я отказался, – с иронией произнес молодой человек. – И в чем, в конце концов, состоят эти благодеяния?

– О! – прошептала Сюзанна, у которой от гнева перехватило горло. – Этот принц был бы плохим королем. Богу не угодно, чтобы он оказался на троне. Ему не нужна честь, он предпочитает богатства, он растоптал свои собственные клятвы. Позор Ричарду Йоркскому! Шотландия отвернется от него.

– Приказываю тебе замолчать! – воскликнула Катрин, увидев, как подскочил Ричард, услышав это страшное проклятье.

– А я приказываю тебе говорить! – зарычал Ричард, словно йоркский лев. – Ты решила оскорблять меня, так поясни за что, а иначе я выброшу тебя за это ограждение, словно камень.

– Все Сюзанна, уходим, – сказала девушка, конвульсивно схватив кормилицу за руку.

– Вот как, и она поступает, как все! – взвился Ричард. – Она встает на сторону моих врагов, она хочет уйти, вместо того, что покарать эту безумную, которая только что посылала на мою голову проклятья и назвала меня принцем без чести!

Катрин тем временем подталкивала дрожащую Сюзанну к выходу из галереи. Но старуха энергично сопротивлялась. Ее выталкивали, а она произносила последнее проклятье, которое, казалось, могло уничтожить Ричарда. Обе уже почти покинули галерею, и тут Ричард воскликнул:

– Вот, значит, какую услугу собиралась оказать Катрин Гордон своему другу детства? И она еще клялась мне в вечной дружбе!

– В чем ты ее упрекаешь? – как тигрица, накинулась на него Сюзанна. – Что она не сделала из того, в чем клялась тебе? А вот ты, выполняешь ли ты те торжественные клятвы, которые твоя семья когда-то дала нашей семье?

– Сюзанна, ради Бога! – воскликнула Катрин, ладонью зажимая рот кормилицы. Но Ричарда уже ничто не могло остановить. Словно луч света мелькнул в непроглядной тьме, и ветром наполнились паруса. Он оторвал Сюзанну от девушки, и старуха продолжила изрыгать свои дикие обвинения:

– Иди! Иди, женись на французских девицах, на немецких девицах! Они ведь богатые. Можешь презирать нашу бедную Шотландию, которая была тебе, как мать! Презирай наше дитя, наше дорогое дитя, наше сокровище. Презирай Катрин, с которой твой отец обручил тебя еще в колыбели. Но теперь уж рассчитывай только на своих французов и немцев. О шотландцах забудь! Отныне наши копья помогут лишь тому, кто завладеет нашими сердцами. Прощай, Йорк!.. А Катрин как-нибудь утешится и без тебя!

Теперь уже она, продолжая говорить, тянула девушку к выходу. Но Ричарду вдруг все стало понятно. Словно яркий свет пролился на него. Он бросился и загородил дверь, через которую пытались пройти обе женщины, схватил руку Катрин и сжал ее в своих руках.

– Это правда то, что она говорит? – быстро и лихорадочно спросил он.

– Но… милорд… – прошептала юная графиня.

– Я вас спрашиваю. Отвечайте. Это правда, что Шотландия ждала, когда я женюсь на Катрин Гордон?

– А разве вы не знаете? – заикаясь и краснея, проговорила девушка, смущенная судорожным дыханием принца.

– Он и сам это знает, как знает и то, что отказал тебе, – вмешалась Сюзанна.

– Кому я отказал, добрая женщина? – спросил Ричард.

– А разве не говорили тебе друзья и даже лично наш Яков, чтобы ты женился на Катрин? – мстительным тоном проговорила Сюзанна.

– Никогда! – воскликнул Ричард.

Он нахмурился и, задавленный своими мыслями и предчувствиями относительно дружбы, связывающей Катрин и короля Шотландии, заявил:

– И потом, как мог Яков предложить мне жениться на Катрин, если он любит ее и любим ею? Ведь все об этом знают.

– Он? Любим мною? – воскликнула девушка с таким изумлением, что на Ричарда, как гром с небес, нахлынуло озарение.

Но ответить ей он не успел. На входе в галерею раздался голос, прервавший очарование неожиданно свалившихся чувств.

Молодой король Шотландии услышал только последние слова этой странной дискуссии, и счел себя оскорбленным. Он заговорил и в его голосе ясно проступила горечь.

– Милорд, – сказал он, – хорошо ли вы подумали, перед тем как произнести слова, наносящие смертельный удар по чести этой девушки и по моей чести?

Ричард быстро обернулся и пробормотал:

– Вы здесь, ваше величество? Признаю, я сказал, но лишь то, о чем говорят все, и не только здесь, но и во всей Европе.

Катрин покраснела от душевной боли и стыда.

– Я не знаю, о чем говорят в Европе, – сказал Яков. – Но в то, что такое говорят здесь, я не верю. Здесь все нас знают, а, следовательно, уважают. Однако, как бы то ни было, простите, но мне надо подумать.

Он помолчал, уставив на Ричарда гордый и честный взгляд. Затем, смягчив тон, заговорил:

– Полагаю, вам не следует прибегать к уверткам, чтобы заслужить прощение этой девушки. Для человека вашего происхождения было бы более достойно открыто говорить правду. Действуя таким образом, не обвиняя меня и не оскорбляя Катрин, вы сохранили бы возможность и дальше заниматься своим весьма привлекательным делом, с которым теперь я вынужден покончить. Да, народ моей страны желал брака между герцогом Йоркским и леди Катрин Гордон. Да, Катрин была бы счастлива и гордилась бы этим браком. Но вы отказались от нее… при этом никто не утверждает, что вы совершили преступление.

– Я отказался! – воскликнул Ричард. – Но когда я отказался? Сегодня я первый раз услышал об этом браке!

– Не злоупотребляйте учтивостью, милорд, – сказал молодой король. – Не пытайтесь щадить Катрин. Она храбрая девушка, и ваши мысли ей знакомы, также как и мне. Я показал ей письмо герцогини Бургундской.

– Письмо герцогини, – изумленно повторил Ричард. – Какое письмо? Что вы хотите сказать?

– Я знаю, – продолжал Яков, – насколько вы деликатны и способны придумать ловкие отговорки, чтобы подсластить горечь этого отказа. Но в политике принято на четкие предложения давать окончательные ответы. И потом, госпожа герцогиня Бургундская не желает, чтобы после ее письма у нас оставалось хоть малейшее сомнение относительно вашего решения.

Ричард был совершенно раздавлен этим новым таинственным обстоятельством, которое, как ураган, обрушилось ему на голову. Он бросился к Якову, схватил его за руки и, дрожа одновременно от любви к нему и гнева, заявил:

– Послушайте, брат мой. Мой мозг разрывается понапрасну, но я не могу понять смысл ваших слов. Меня долго считали сумасшедшим. Возможно, я им и был. Простите меня, брат мой, кажется, возвращается моя болезнь. Я вас не понимаю. И вы, леди Катрин, только не бойтесь смотреть на меня, не отводите глаз, но вас я тоже не понимаю. На меня свалилась беда, вот все, что я чувствую. Будьте добры со мной, не думайте, что я прикидываюсь и хочу солгать. Подумайте лучше: «Он страдает. Он нуждается в помощи.» Помогите мне. Вы говорите о моем решении. О каком решении? Вы говорите о письме моей тетки, герцогини Бургундской. Что за письмо? Я не знаю и не догадываюсь о нем. Я больше не в состоянии выдерживать ваши ледяные недоверчивые взгляды.

Яков и Катрин переглянулись. Лицо Ричарда покрылось смертельной бледностью и на нем проступили неопровержимые признаки страдания.

– Что я могу сказать вам такое, чего вы сами не знаете? – сказал король Шотландии после непродолжительного молчания. – Дворяне нашей страны требовали, чтобы я побудил вас вступить в брак, уже давно намеченный нашими семьями. Я несколько раз говорил вам об этом. Зная о том, с каким нетерпением народ Шотландии ожидает вашего решения, я написал письмо герцогине Бургундской, которая, естественно, могла повлиять на вас. Я заклинал ее оказать мне содействие и ответить мне после того, как она проконсультируется с вами.

– Она вам ответила? – трепеща, спросил Ричард.

– Разумеется.

– Что я отказываюсь?

– Именно так.

– Что я отказываю Катрин Гордон? – воскликнул Ричард, которому показалось, что от отчаяния и ужаса он сходит с ума. – Я отказываю Катрин, которую я люблю, одна лишь мысль о которой поддерживает меня и вдыхает в меня жизнь. Катрин – это ангел моей мечты, светоч моих дней, моя путеводная звезда… И герцогиня вам ответила, что я отказываюсь?

– Вот письмо, – сказал Яков. Он тоже был изумлен, наблюдая этот фантастический спектакль, действующими лицами в котором выступали пылкий молодой человек, потерявший голову от любви, трепещущая, но улыбающаяся девушка, едва не теряющая сознание на руках своей кормилицы, и сама кормилица, которая не могла оторвать взгляда от горящих глаз и неотразимо красивого лица Ричарда.

А тот жадно схватил пергамент, который протянул ему король. Сначала он одним взглядом буквально проглотил весь текст, но затем принялся собранно и с мрачным вниманием читать каждую фразу, каждое слово письма, в котором герцогиня утверждала, что герцог Йоркский заявил, что он слышать ничего не хочет об этом браке, поскольку имеет другие планы на будущее.

У Ричарда волосы встали дыбом. Вот, значит, кто распоряжается его судьбой! Эта отважная женщина распорядилась участью своего племянника, даже не поставив его в известность о том, какой ответ она собирается дать!

«Ваше величество, – написала Маргарита Якову, – пусть все это останется между нами, так хочет мой племянник. Не говорите с ним более об этом браке, который не желателен ему и к тому же не подходит для моей любимой Катрин. Вскоре представится возможность дать вам обоим исчерпывающие объяснения. А пока пусть шотландцы запасутся терпением. Если надо, я могу удвоить денежное содержание и численность войск, направленных для поддержки моего племянника Йорка. Реставрация Белой розы произойдет независимо от каких-либо союзов, и мы избавим Шотландию от возможных опасений».

Яков воспринял угрюмое изумление, с которым Ричард читал это письмо, как следствие озарения, к которому тот был не готов. Что касается самого Ричарда, то он, наверное, испытал бы меньшее страдание, если бы из рая скатился прямиком в глубины ада.

– Значит, – с тоской сказал он, – моя тетка герцогиня не желает, чтобы я женился на Катрин! Значит, по ее милости я чуть не потерял навсегда этого ангела! Значит, я лишь тупой болван, забавная игрушка в какой-то тайной политике. Кому-то дают поиграть мною, потом меня забирают назад, даже не поинтересовавшись моим мнением. Так кто же я такой? – внезапно воскликнул он, почувствовав, как перехватило сердце от прилива оскорбленной гордости и ярости. – Кто я такой, чтобы так позволяли себе играть с моей честью и моим достоянием? В конце концов, я несчастный дурачок или возродившийся к жизни принц?

Этот нервный срыв и душевная боль растрогали Якова, до слез взволновали Катрин, а суеверная Сюзанна даже принялась молиться диким божествам своей страны.

– Ричард, – заговорил после длительной паузы король Шотландии, – Катрин собиралась вас заверить в первую очередь в том, что она не одобряет обиды своих соотечественников и их готовности покинуть вас. Она хотела вам сказать, что вы больше не связаны теми обещаниями, которые в отношении Катрин дал ее семье ваш отец, и в этом вас убедят ее отъезд и ее последующая одинокая жизнь. И я уверен, что ее дружеские чувства к вам останутся благородными и бескорыстными.

– Ее отъезд! – воскликнул Ричард, выйдя из оцепенения. – Она меня покидает?

– Ее баркас под вашими окнами. Посмотрите, ветер уже надул его паруса.

– Никогда! – бешено сверкая глазами, сказал Ричард. – Никогда ничто не разлучит Катрин с другом ее детства. Никогда ничто не заставит Ричарда изменить слову, данному его отцом.

И он бросился к Якову и нежно, но решительно взял его руки в свои.

– Вы отдаете мне ее? – спросил он. – Я прошу об этом вас, я прошу об этом Шотландию, я прошу об этом весь народ. Позовите всех! Пусть все слышат! Я объявляю, что люблю ее, и что она вместе со мной взойдет на английский трон. Пусть откроют церковь, я немедленно поведу ее к алтарю.

Катрин пошатнулась, сделала несколько шагов и упала к ногам своего возлюбленного. Ричард поднял ее и сжал в объятиях.

Уже через несколько минут эта новость облетела весь Эдинбург. Простые люди вопили от радости, а солдаты салютовали многократным «ура!» Звонили колокола, эхо от выстрелов артиллерийских орудий отдавалось в горах и плыло над рекой. Вся Шотландия встряхнулась и запела воинственную песнь триумфа. А Ричард, тяжело дыша, словно он скинул с себя душившую его петлю, воскликнул с улыбкой:

– До чего же легко быть счастливым!

Килдар, храня верность герцогине, просил отсрочить объявление о свадебной церемонии до возвращения посольства, которое Яков и Ричард направили к гордой принцессе, чтобы известить ее о событии, противоречащем ее планам. Но герцог Йоркский, который до сих пор послушно выполнял все распоряжения герцогини, на этот раз решительно воспротивился. Да и ошалевший от счастья народ настоятельно требовал от него быстрее завершить это затянувшееся дело. Голос мудрости подсказывал, что надо безотлагательно воспользоваться восстановленным доверием и признательностью кланов. А голос любви звучал еще громче, чем голос мудрости. Все молодые души воспламенились и бросились осваивать новые пути, в конце которых, как всем казалось, их ждали слава и счастье.

Был созван совет, на котором решили, что бракосочетание будет отпраздновано пышно и торжественно, но только после первой победы. А сразу после венчания принц Йоркский покинет Шотландию и во главе своих войск двинется на Лондон. Все были полностью уверены в том, что войска фанатично преданы своему принцу, и триумфальный исход грядущих битв уже предрешен.

XV

Прошло время, послы прибыли во дворец герцогини Бургундской и сообщили, что с одобрения короля Шотландии герцог Йоркский вступает в брак.

Маргарита, услышав эту новость, страшно побледнела. Дрожа от волнения, она спросила, не добавили ли герцог и Катрин к официальному посланию что-нибудь от себя лично. Получив отрицательный ответ, она почувствовала, что на нее накатывает приступ тихого гнева, который, как все знали, бывал даже ужаснее гнева ее супруга, Карла Смелого.

С ее губ едва не сорвалась правда, едва не вырвалось признание о подстроенном ею самозванстве. Эта тайна, словно приступ тошноты, вырвалась из самого сердца и подступила к горлу. Но в итоге победила ненависть к самому страшному врагу, Генриху VII. Если бы в этот момент признание все-таки прозвучало, то король Яков не скомпрометировал бы себя связью с мошенником, а Катрин не связала бы себя вечными узами с лже-принцем и возможным сыном еврея. Но если бы герцогиня не сдержалась и призналась в содеянном, то дело Йорков было бы проиграно навсегда, Англия отвернулась бы от Белой розы, и Ланкастеры укрепились бы на троне на вечные времена. Поэтому Маргарита подавила боль и стыд, заглушила голос совести и промолчала. Она слишком сильно желала получить королевскую власть.

В итоге герцогиня устроила посланцам Шотландии истинно королевский прием, пожелала им успехов в благородном деле, за которое нация взялась с присущим ей рвением, и отпустила восвояси, одарив, согласно обычаю, богатыми подарками.

Но лишь только они уехали, и Маргарита осталась одна, наедине со своими терзаниями, она немедленно ощутила, сколь ужасна допущенная ею ошибка и насколько фатальными окажутся последствия этой ошибки в будущем.

Заключение такого брака без ее согласия, даже без предварительного предупреждения, равнозначно признанию легитимности претендента на престол, признанию самозванца истинным сыном Эдуарда, а это будет означать, что их роду пришел конец, что она будет вынуждена склонить голову перед химерой, которую сама же и создала и которая, по замыслу, должна была навсегда остаться не более, чем химерой. А теперь эта химера, силой своего лукавого гения преодолевающая любые препятствия, внушает ей истинный ужас.

– Как же так, – бормотала она, – это хитроумное дитя обольстило Фриона, самого умного человека из всех, кого я знаю, обольстило Килдара, самого преданного мне человека, обольстило Якова, соблазнило Катрин. Люди прославляют его. Он играет роль короля лучше, чем это делал бы тот, кто является королем по праву и по происхождению. По правде говоря, он зашел слишком далеко, и если я позволю ему, словно моему гончему псу, схватить добычу, то, боюсь, он сумеет ее проглотить. Я позволила ему называть себя королем, я наделила его гербом, на котором сияет Белая роза. Я дала ему меч, войско, деньги. Но не может быть и речи, чтобы сын Уорбека заполучил женщину королевской крови, этого ангела, нашу Катрин!

«Пусть навеки падет позор на мою голову и на голову моей семьи, если я попадусь в ловушку, расставленную этим ничтожеством! Он знает, что публичное объявление об истинном положении дел будет означать крах всех моих планов. Он знает, что его руками я хочу разрушить дом Ланкастеров, что мои ставки в этой игре огромны, и он рассчитывает на то, что из страха потерять всё я буду хранить молчание. О, я найду способ заставить его без шума и скандала играть ту роль, которая ему предназначена. Я ему прямо выскажу все то, что не могу сказать другим. Этот изменник присылает мне послов, а я найду его и скажу прямо в лицо, что, как я вытащила его из грязи, так в этой же грязи его и утоплю. Я понимаю, – подумала она, сжимая в ярости кулаки, – что у мессира Уорбека возникла такая прихоть, заполучить девицу Хантли, родственницу Йорков. Я понимаю, что он хочет пришить эту жемчужину на свои лохмотья, в которые я позволила ему вырядиться. Но пусть он только посмеет прикоснуться к моей шотландской жемчужине, я мгновенно сделаю так, что его голова покатится к моим ногам!»

Немного успокоившись, герцогиня все обдумала, приняла решение и объявила, что на время летней жары она отправляется на побережье Фландрии и Пикардии, чтобы подышать свежим морским воздухом.

Она составила многочисленную пеструю свиту, доехала до Сен-Валери, где наняла большой рыболовецкий баркас и, дождавшись попутного ветра, пересекла Ла-Манш, намереваясь встретиться с герцогом Йоркским, который, как сообщали ее шпионы, должен был прибыть в графство Корнуэлл.

В это самое время жители графства неожиданно взбунтовались против Генриха VII и призвали на помощь претендента на престол. Герцогиня уже хорошо знала, насколько ловок Ричард, и она не сомневалась, что он не упустит такой возможности и начнет в Англии военные действия, а заодно втянет в войну своих ирландских и шотландских союзников. К тому же Маргарита и сама сделала все от нее зависящее, чтобы именно так и развивались события.

Как только берега Франции скрылись из виду, герцогиня приказала запереть капитана баркаса в трюме, заменив его прибывшим с ней рулевым. Этому рулевому она приказала держаться поближе к английскому берегу и следить за каждым судном, идущим из Англии. Таким образом она намеревалась быть в курсе происходящих событий и двигаться в правильном направлении. Кроме того, герцогиня рассчитывала, что она станет свидетельницей военной неудачи Ричарда и, неожиданно появившись, застигнет его врасплох. Но в итоге она сама же и угодила в расставленную ею ловушку.

Через двадцать четыре часа судно достигло Англии и стало маневрировать в ожидании благоприятной возможности пристать к берегу. Внезапно герцогине показалось, что на суше происходит что-то необычное, и она стала внимательно следить за происходящим. А тем временем за ней самой наблюдали с двух военных баркасов, которые внезапно появились в открытом море и отрезали ей путь к отступлению. В итоге баркас герцогини был захвачен, команде учинили допрос, а поскольку никто не мог внятно объяснить причину их нахождения в этом месте, то баркас отконвоировали в залив Маунтс-Бей, причем конвоиры даже не отдавали себе отчета, какую важную птицу им удалось захватить.

Герцогиня, укрывшись за парусом, вырядилась в старый плед, какие носят ирландские рыбачки, и спряталась за спинами своих людей, которые тряслись от страха из боязни попасть в руки пограничной стражи Генриха VII. Но каково же было их удивление, когда на подходе к небольшому порту над неизвестными баркасами взвились флаги Йорков, украшенные белыми лилиями, а с берега их приветствовала радостными криками многотысячная толпа людей.

Оказалось, что эти два судна шли из Ирландии, груженные снаряжением и продовольствием для восставших корнуэльцев. Также оказалось, что Ричард Йоркский уже присоединился к восставшим, и герцогиня, которая поначалу была страшно напугана, впала в безумную радость, когда узнала, что удача не отвернулась от нее, а, напротив, привела именно туда, куда она уже и не чаяла добраться.

Она решила не демонстрировать своих чувств и приказала рулевому, чтобы тот, как только они пристанут к берегу, направился к герцогу Йоркскому и попросил его об аудиенции для передачи сведений исключительной важности. Она сгорала от нетерпения, но, тем не менее, позволила отвести себя в качестве пленницы вместе со всем экипажем в дом, стоявший недалеко от порта, в котором проживал герцог Йоркский.

XVI

Наконец-то Ричард стал пожинать плоды своего королевского достоинства. На каждом шагу его приветствовали радостные толпы народа. Едва он высадился на английской земле, как его продвижение немедленно превратилось в триумфальное шествие к королевскому трону.

После первых стычек с воинами Генриха VII он замыслил захватить город Экзетер. Его армия стояла у городских стен и готовилась к штурму, причем советники уверяли герцога, что успех ему обеспечен. Ричард собрал военный совет, на котором был окончательно утвержден план штурма. По окончании совета ему доложили, что у побережья захвачен крайне подозрительный французский баркас, и что некто, объявивший себя командиром экипажа, уверяет, что он должен сообщить герцогу очень важные сведения.

В связи с большой занятостью Ричард назначил встречу с этим человеком лишь на следующий день. Начальник артиллерии отправился к французским рыбакам, чтобы передать им распоряжение герцога, но внезапно вернулся назад и вручил Ричарду перстень. Герцог, едва взглянув на него, издал изумленное восклицание, немедленно отослал всех приближенных и приказал, чтобы к нему срочно привели человека, передавшего этот перстень.

Через какое-то время в дом, занятый герцогом, спокойным шагом вошла женщина, закутанная в широкий шерстяной плед. Она приблизилась к Ричарду, открыла свое лицо и холодно взглянула на герцога. Ее взгляд, как у каменной статуи, был тяжелым и неподвижным.

– Вы!.. – воскликнул Ричард. – Это вы, тетя, какая радость…

И он с сияющими глазами раскрыл ей свои объятия.

Но герцогиня с видом холодным и презрительным остановила его жестом руки. Ее вытянутый вперед палец с острым ногтем погасил порыв молодого человека решительнее, чем это могла сделать шпага.

– Мы что здесь не одни? – спросила она с грубой и жесткой интонацией.

– А в чем дело? – переспросил он, удивленный такой встречей.

– А дело в том, что если вы уверены, что никто нас не слышит, тогда вы постараетесь не лгать самому себе.

– Я не понимаю вас, – пробормотал он.

– Вы меня отлично понимаете. Вы отлично знаете, что, когда мы одни, вы обязаны, обращаясь ко мне, называть меня не тетя, а мадам… И не надо этих изумленных взглядов. Приберегите ваши актерские приемы для изображения королевской особы на сцене. Я явилась сюда, проделав тяжелый и опасный путь, не для того, чтобы любоваться, как вы исполняете свою роль. Что и говорить, играете вы прекрасно, выступая перед всеми этими дураками, которые следуют за вами, и которым я плачу. Но поскольку я плачу и вам, то играя эту роль, вы лишь исполняете свой долг. Именно свой долг, помните об этом, господин Уорбек, и никогда не забывайте об этом! Слышите, никогда! Я явилась сюда, чтобы напомнить вам об этом!

Она произнесла эти фразы с яростной поспешностью и оскорбительной иронией, а когда она смотрела на своего собеседника, в ее глазах было столько угрозы и презрения, что Ричард невольно отступил назад, словно перед ним появился демон или умалишенная.

– Вы ли это? – пробормотал он. – Вы ли это, мадам?

– Да, это именно я, герцогиня Бургундская, – с живостью ответила Маргарита, и пламя в ее глазах загорелось с удвоенной яростью. – Вижу, вы начинаете приходить в себя, и каждый из нас вновь занимает отведенное ему место. Да, это я, и я явилась, чтобы сказать вам следующее: «Кажется, вы забываетесь, господин мой! Вы решили относиться к себе всерьез, вы, насекомое, которое я вытащила из грязи. И теперь вы решили расправить крылья, которые я позволила вам отрастить…»

Лицо Ричарда потемнело. Изумление сменилось у него приступом гнева. Он приблизился к герцогине и произнес:

– Вы попрекаете меня своими благодеяниями, мадам? Вы это делаете напрасно. Я собираюсь расплатиться с вами всем, что вы только пожелаете.

– Ничтожество! – воскликнула герцогиня. – Господи, прости меня, ты смеешь обращаться ко мне, как к равной! Уж не думаешь ли ты, что для того, чтобы встать вровень с лицами королевской крови, довольно будет вступить в брак с их родней и направлять к ним своих послов? Я приняла твоих послов, Уорбек. Они сообщили мне о твоих гнусных замыслах относительно леди Катрин, моей крестницы. Так вот, я явилась, чтобы сказать тебе: «Не смей касаться своей рукой руки этой благородной девушки, не смей даже смотреть на нее, иначе, клянусь Богом, я не пожалею ни своего имени, ни достояния, откажусь от всех планов, но я, надевшая на тебя мантию принца, прикажу тебя повесить в твоих нищенских лохмотьях!»

От невыносимой душевной боли Ричард издал дикий крик, сопровождавшийся резким жестом отчаяния, и в этот миг с шумом открылась тяжелая обитая бархатом дверь, отделявшая кабинет от соседней комнаты, и Катрин, бледная и дрожащая, бросилась и застыла между герцогиней и принцем. Этот порыв отнял у нее все силы. Она оперлась о стену, не способная даже вздохнуть.

– Катрин! – воскликнула герцогиня, напуганная ее появлением. – Катрин, любимая моя, ты здесь! Что ты здесь делаешь? Знаешь ли ты, куда ты попала? Уходи, ты не можешь оставаться здесь!

– Я не могу оставаться со своим супругом? – прошептала девушка, став белее своего жемчужного ожерелья.

– Ты его жена?.. Жена этого ничтожества! И это страшное преступление останется безнаказанным?

И герцогиня с усилием сцепила трясущиеся руки.

– Значит, так вы оскорбляете имя Йорка, оскорбляете вашу кровь, сына вашего брата! – сказала Катрин, бессильно положив руку на плечо Ричарда. А тот, побледнев, как и Катрин, уже чувствовал, что смертельный испуг, словно змея, ползет к самому его сердцу.

– Йорка? – воскликнула венценосная старуха, зловеще расхохотавшись и указывая пальцем на молодого человека. – Ты думаешь, он Йорк, человек нашего рода? Ах, бедная одураченная девочка! Надо же было мне так поздно приехать! Но я спасу тебя. Я не оставлю тебя в этом бесчестье, лучше я погибну!..

– Послушайте, – перебил ее Ричард и сложил руки на груди, – мне кажется, я вижу страшный сон. Но если это так, то я немедленно проснусь. Этот поток оскорблений только поначалу смутил меня. Я не понимаю вас, но хочу понять. Что вы имеете в виду, говоря о Йорках, о ничтожестве, о бесчестье? Почему вы жалеете эту молодую женщину, от чего, скажите на милость, вы хотите ее спасти?

– От тебя, мерзкий самозванец, – сказала герцогиня глухим голосом, – от тебя… – О, она тобой зачарована, это ясно. Она думала, что ты принц. Но подожди немного, ее рука, которую ты похитил и пока еще держишь в своей руке, скоро с ужасом и отвращением отринет тебя. О, ты утверждаешь, что я не решусь сказать всю правду, ты рассчитывал на непреклонность моих амбиций, на то, что моя ненависть к Ланкастерам сделает из меня слепого и немого монстра, ты вообразил, что, уступив тебе королевство, я уступлю и эту девушку. Нет! Становись королем, а после посмотрим и сочтемся. Я выкуплю у тебя корону, а ты, сын еврея, мне ее продашь! Но Катрин тебе не достанется. Ты не осквернишь своей поганой кровью эту благородную семью, на которую Англия готова молиться. Нет, Катрин, ты не останешься с этим мужчиной. Эта новая химера придумана мной. Я создала и отладила эту подлую машину. Он такой же Йорк, как и повар Симнел. Он даже не является законным сыном Уорбека. Я не знаю, кто он, да он и сам этого не знает… Прости меня, бедное дитя. Я отдам половину своей крови, чтобы вызволить тебя из этой беды. Но я не могла предвидеть, что демон окажется таким прытким.

– О!.. – взревел Ричард. – Перед моими глазами вновь пляшут эти адские огни, которые прежде раздирали мне мозг!

– Да, да, – безжалостно сказала герцогиня, схватив за руки трепещущую Катрин, – его безумие – это одно из наших самых удачных изобретений. Этим безумием мы объясняем причины его многолетнего молчания и потери памяти. О, этот Перкен Уорбек оказался талантливым самозванцем. Я бы восхищалась им, если бы он соблюдал правила игры.

– Катрин, Катрин! Не верь ей, – в отчаянии воскликнул Ричард, увидев, что его юная жена без чувств склонилась к плечу герцогини.

Но Катрин его уже не слышала. Ее глаза налились смертельной тяжестью, колени дрогнули под весом тела и она, потеряв сознание, упала на ковер, а герцогиня даже не сделала попытку поднять ее.

– Послушай, – сказала она Ричарду. – Я еще могла бы тебя простить. Оставь в покое это дитя, забудь ее и сделай так, чтобы она забыла тебя. Тогда я позволю тебе идти своей дорогой. Ты достигнешь всего, чего захочешь. Но завтра, даже сегодня вечером, Катрин возвратится к королю Якову, и ты даже не пошевелишься, чтобы ее удержать. Если ты подчинишься, я буду помогать тебе, как и прежде. Но если откажешься, тогда берегись!

Ричард был раздавлен. Он потерял контроль над собой. Перед глазами у него плыл красный туман.

– А, впрочем, нет, – встрепенулась герцогиня, внезапно охваченная беспокойством. – Нет, я не отдам то, что уже у меня в руках. Скоро ночь, я уезжаю и увожу Катрин. А ты скажешь всем, что беспокоишься о ее безопасности в условиях войны, скажешь, что поручил ее моим заботам, в общем, говори, что хочешь. Но у тебя эта драгоценная пленница не останется. Я увожу ее.

Продолжая говорить, она наклонилась, чтобы поднять Катрин, Ей это удалось, она усадила девушку на подушки и попыталась вернуть ее к жизни. Она так прижала Катрин к своей груди, что казалось, что она собирается силой утащить ее с собой. Во всяком случае, так показалось Ричарду.

В его глазах сверкнул огонь. Долго сдерживаемая буря, наконец, забушевала во всю свою мощь. Он бросился к Катрин, вырвал ее из рук герцогини и буквально смахнул Маргариту с места, как ветер смахивает сухую траву.

– Уйди прочь, – сказал он, – уйди прочь, монстр, явившийся из ада! Не прикасайся к моей возлюбленной, не трогай мою жену! Она моя! Делай, что хочешь, говори, что хочешь, но не трогай Катрин.

– Ты хочешь, чтобы я позвала людей? – спросила герцогиня. Она вся дрожала от гнева и пыталась собрать остатки сил, чтобы с достоинством продолжить борьбу.

– Попробуй сделать хоть шаг, шевельнуть пальцем, открыть рот, – ответил Ричард, из глаз которого при каждом его содрогании вырывался огонь. – Попробуй только взглянуть мне в лицо, и я сам позову людей, чтобы они убрали твой труп!

Он мгновенно выхватил меч. Сверкнула сталь, хоть и не столь ярко, как блестели его глаза, и страшное лезвие меча завибрировало в его конвульсивно сжатой руке.

– Так, – прошептал он, увидев, как побледнела герцогиня, – ты сдаешься, королева… и правильно делаешь!

Она и впрямь отступила, сраженная его неистовством. Ей показалось, что сам король Эдуард восстал из гроба, а он был страшен и красив в своем бесподобном гневе.

Он вытолкал ее за порог. Она вышла и закрыла дверь. Толпа молча расступилась перед ней. Казалось, что эта женщина покорно движется в ореоле пламени, вырвавшемся из глаз Ричарда.

Герцогиня со своей свитой поднялась на борт баркаса. Судно понеслось по волнам. Свита была потрясена. Герцогиня пыталась подавить в себе чувство страха и жажду скорой мести.

XVII

Сразу после отъезда герцогини случилась настоящая трагедия. Слуги, вошедшие в покои герцога Йоркского, застали его стоящим на коленях рядом с Катрин и плачущим навзрыд. Девушка так и не пришла в сознание и лежала неподвижная и холодная, словно неживая.

Ричард безуспешно пытался вернуть ее к жизни, но она не открывала глаз, с ее губ не срывалось дыхание. Поверхность стальной пластины, которую Ричард держал у ее рта, оставалась матовой.

Вскоре вся комната наполнилась народом. Одной из первых прибежала Сюзанна. Она впала в отчаяние, увидев, что произошло с Катрин, и в каком состоянии находится принц. Позвали врачей, но и они не смогли определить, что за недуг поразил девушку, и какими он вызван причинами. Ричард же страдал и от того, что видел состояние своей возлюбленной, и от неспособности помочь ей.

В течение ночи и всего следующего дня герцогиня Йоркская ни разу не открыла глаз и ни разу не заговорила. Понапрасну недоверчивая и подозрительная Сюзанна пыталась добиться от нее хотя бы слова, чтобы понять причину столь странной болезни. Понапрасну пыталась она разгадать эту тайну, глядя в опухшие глаза Ричарда. Принц ни в чем не признался ни ей, ни придворным. Он ждал прибытия лорда Килдара, который спешил к нему в авангарде его войска. Ричард уповал только на Бога и только с ним и общался.

Врачи наконец назвали поразившую девушку болезнь. Они сказали, что с ней случилась каталепсия. При этом врачи ссылались на труды Аристотеля, а отчаявшийся и мрачный Ричард утверждал, что они лгут. «Она умерла! – говорил он, – в противном случае она не перенесла бы моих рыданий, не осталась бы глуха к моим мольбам, она очнулась бы от моих поцелуев, от моих слез, заливающих ее бледный лоб!»

Онемевшая от горя шотландка не отходила от девушки ни на шаг и не спускала с нее глаз. Казалось, что она уже готова винить Ричарда в том, что он так и не сотворил чуда. Слишком велико, по ее мнению, было отчаяние принца, а такое состояние всегда вызывает подозрения: не мучают ли его угрызения совести за какие-нибудь грехи.

Тем временем из армии прибыл посыльный с донесением от Килдара, что несколько разрядило тягостную обстановку. Килдар сообщал принцу, что город Эксетер может быть легко взят. Все складывалось как нельзя лучше. Этот ключевой город, утверждал Килдар, быстро падет и настежь откроет свои ворота, если сын Эдуарда будет лично участвовать в его осаде. Достаточно просто устрашить его защитников, но при необходимости можно будет использовать силу. Надо только действовать решительно, не теряя времени. Ричард оглядел своих придворных, но увидел в их глазах лишь равнодушие, амбиции и жадность. Оставаться и далее рядом с Катрин уже стало невозможно. Ведь восставшим нет никакого дела до его любимой женщины. Если герцог промедлит, то будет объявлен трусом. Он приказал готовиться к отъезду, а поскольку оставлять Катрин одну он тоже не хотел, то решил забрать ее с собой. Ричард приказал поместить ее в огромную повозку, напоминающую дом на колесах, в которую впрягли двенадцать лошадей. Охрану Катрин обеспечивал отряд преданных шотландцев. Сам же Ричард, скрыв отчаяние под непроницаемыми доспехами, повел на Эксетер своих сторонников, полных надежды и энтузиазма.

Действовать иначе он не мог. Отныне его главным желанием стало не завоевание трона, а героическая смерть рядом с Катрин.

Не давали ему покоя и обвинения, выдвинутые герцогиней Бургундской. Они доводили его до состояния крайнего бешенства, до полного безумия. Обычный человек неминуемо рухнул бы под таким напором ненависти. Но правду ли сказала герцогиня? Неужели Ричард действительно лишь жалкий самозванец? Правда ли, что он похитил руку Катрин? Правда ли, что он должен был лишь заменить собой Симнела, осмеянного и проклятого народом? Хотя, считал он, все это уже не так важно. Ведь впереди его ждет смерть и только смерть!

Подстегиваемый этими мыслями, молодой человек летел навстречу лорду Килдару. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Вскоре Ричард, обладавший орлиной зоркостью, издалека разглядел вымпел и плюмаж лорда. Он бросился навстречу Килдару, схватил его за руку и утащил в сторону, подальше от чужих глаз и ушей. Там, весь дрожа и издавая глухие стоны, он поведал ему о визите герцогини, ее оскорблениях и страшных откровениях.

Впившись жадным взором в потемневшие глаза старого воина, он пытался уловить ход его мыслей, искал в них проблеск неуверенности и, задыхаясь, ждал окончательного приговора.

– О! – воскликнул он, – Патрик, благородный Патрик, скажи мне правду. Мне так нужна правда! Или я вырву ее из твоего сердца!

Лорд Килдар, раздавленный свалившейся на него новостью, хранил молчание. Он перебирал в уме все беды и несчастья, которые пришлось пережить Ричарду. Он обращался к своему разуму и мудрости, пытаясь разгадать тайну принца, но так и не находил ответа. Хуже того, он со страхом думал, что и на него тоже могут обрушиться сомнения.

Но Килдар был сильным человеком, и сердце его было большим и добрым. Он не верил, что на свете могут быть такие чудовища, чье рано созревшее коварство способно нарушить естественный ход жизни. Он не верил, что молодой человек может оказаться более ловким и хитроумным, чем старик. Он, глядя человеку в лицо, всегда видел его насквозь. Он знал цену слезам. Он видел, что слезы, текущие по щекам Ричарда, тяжелы и горьки.

– Вы хотите знать правду? – сказал он, наконец. – Но мне странно, что об этом вы просите меня. А разве вы сами не знаете правду? Кто может ее знать лучше вас? Кто лучше вас знает, являетесь ли вы герцогом Йоркским или самозванцем? Кто скорее поверит вам, как не вы сами? Герцогиня Бургундская признала вас, а теперь она это отрицает. Но какое до этого дело вашей совести? Душа герцогини, как бездонная пропасть: вчера ей понадобилось, чтобы вы были ее племянником, а сегодня ей уже это не требуется. С точки зрения возможных последствий это очень важно, потому что такая перемена ее настроения может перевернуть вверх дном всю Англию. Но, повторяю, какое имеет значение для Ричарда Йорка, что сегодня герцогиня назвала его Перкеном Уорбеком? Ричард лучшее нее знает, что он Ричард.

– Да, я это знаю! – воскликнул Ричард.

– Ну, что ж, – спокойно продолжил Килдар, – и я это знаю. Я видел шрам, оставленный моим кинжалом. Я признал моего принца, я сделал свой выбор. Патрик никогда не меняет своего мнения, ведь он не ребенок и не женщина. И своим привязанностям он не изменяет. Он с вами, милорд, и навсегда останется с вами. Вы это хотели услышать? Думаю, я ясно выразился.

– Мой дорогой, благородный Патрик! – прошептал Ричард, задыхаясь от рыданий.

– Откуда такое отчаяние? Я вас не понимаю. Бывает, что теряешь союзника, но потом приобретаешь другого. Шотландцы верят вам и идут за вами. Ваш брак надежно гарантирует вам их любовь. Говорю вам: вы всё сохранили и ничего не потеряли.

Молодой человек схватил руку Патрика.

– Я потерял, Патрик, мое единственное богатство, я потерял силу, храбрость, страсть, желания. У меня осталось только отчаяние, за которое ты меня упрекаешь, но без него мне теперь не жить!

С этими словами он повел Килдара к повозке, которая уже добралась до места их встречи. Ричард откинул тяжелый занавес и показал верному воину Катрин, по-прежнему бледную и бесчувственную, лежавшую под белыми покрывалами.

– Ты видишь, – сказал он, – у нее не хватило сил, сомнения одолели ее, и от этого она умерла. Она покинула меня, Патрик, покинула, не прокляв меня и не простив!

На какое-то время старик потерял дар речи. Бывают страдания, безбрежные, как океан. Человек теряется, пытаясь постичь их масштаб. Тем не менее, лорд Килдар вскоре взял себя в руки и уверенным голосом сказал:

– Любовь ничто по сравнению с честью. Наступил момент, когда любая допущенная вами слабость лишит вас чести. Если леди Катрин выздоровеет, вы наденете на нее корону. Если она умрет, вы устроите ей похороны, достойные герцогини Йоркской. Перкен Уорбек лишил бы себя жизни у могилы любимой, но Ричард Йоркский не имеет на это права. Итак, вынимайте меч из ножен и вперед! Вперед на Эксетер, где победой вы докажете свое происхождение, а гром этой победы пробудит ото сна леди Катрин. Вперед, мой принц! Вперед!

XVIII

История не знает ни одного отпрыска королевской крови, к которому судьба оказалась бы столь же немилостива и изменчива: она то поворачивалась к принцу лицом, то отворачивалась от него, и этим напоминала осенний день, когда утренние часы тонут в густом тумане, в полдень ветер рассеивает облака и все вокруг заливает яркий свет, но и он гаснет, когда еще более густой туман окутывает землю или неожиданно разыгрывается мрачная буря.

Ко времени описываемых событий полуденный свет для Ричарда уже безвозвратно погас. Напрасно предпринял он поход на Эксетер. Попытка взять город провалилась. Генрих VII опередил его. Неизвестно, что сыграло свою роль: то ли посулы короля, то ли его угрозы. Город так и не открыл ворота перед принцем, и из-за недостатка денег Ричарду пришлось снять его осаду.

Одновременно началось наступление армии короля, той самой армии, которая, как утверждал Генрих, даже не собиралась выступать против такого презренного противника. Оказалось, что Соломон английской земли не так уж и презирал претендента на престол. В действительности он поспешно мобилизовал свои лучшие войска и приказал им остановить повстанцев, которые грозным потоком надвигались на Лондон.

Ричард без тени колебания принял вызов. Обе армии встретились вблизи Таунтона. Но солдаты Йорка не устояли перед грозным противником и разбежались при первых сигналах королевских горнистов, даже не вступив в бой.

Напрасно несчастный принц пытался их остановить. Не помогли напоминания о присяге и чести, не помогли обещания отдать все свои богатства и саму жизнь. Предательство заранее предопределило неудачи этого дня. На поле боя остался только Ричард с горсткой друзей. Но и ему пришлось бежать, смешавшись с толпой предателей. В этот горестный день он был счастлив уже тем, что врагу не досталась повозка с герцогиней Йоркской, в погоню за которой ринулись самые отчаянные сторонники Ланкастера. Ричард первым добрался до той, кого прежде называли счастливой и прекрасной Катрин. Он вынес на руках ее тело или, лучше сказать, обожаемый им труп, а когда наступила ночь, осторожно вывез тело на коне, словно драгоценную добычу или реликвию. Принц продвигался с группой верных шотландцев, обдуваемый злым ветром, мрачный, взбешенный и стенающий от ранящих душу воспоминаний. А вконец озлобленная Сюзанна не могла в этой отчаянной гонке поспеть за ним на своей слабой кобыле, и, отстав в ночи, безуспешно звала Катрин и посылала на голову Ричарда тысячи страшных проклятий.

Невозможно описать словами, как ужасна была эта ночь. Когда миновала прямая угроза, нахлынул невыносимый стыд. Лишь оказавшись в безопасности на песчаной равнине у разрушенных стен старого аббатства, Ричард в полной мере ощутил масштабы постигшего его бедствия.

Он остановил тяжело дышавшего коня, который от усталости уже не держался на ногах, положил свой драгоценный груз под разрушенную арку часовни, быстро огляделся, окинул мутным взглядом безучастное холодное небо и опустился перед Катрин на колени. Он хотел согреть ее руки своим дыханием, он хотел, чтобы она открыла глаза, которые столь долго скрывались от него под голубоватыми веками, он рыдал, он тяжко вздыхал, его слезы могли растопить гранитные плиты. Он так долго ждал, что Катрин простит его и вернется к жизни. Но сейчас он с горечью понимал, что ему нечего предложить ей, ведь у него ничего не осталось, а есть только крушение и бесчестье. Поэтому теперь он просил небо, чтобы еще на какое-то время, а лучше – навсегда, его возлюбленная оставалась без сознания.

– Она не страдает, – шептал он, – она спит, ей ничего не известно. Наверное, ей снятся небесные радости, словно малому ребенку или ангелу, которого милостивый Бог еще не посвятил в земные печали. О, Катрин, мое сокровище, моя душа. Лучше бы ты ушла из жизни, не приходя в сознание! Катрин, в тот последний миг, что мы видели друг друга, ты любила меня! Последним твоим словом, обращенным ко мне, была клятва в любви! Умри, Катрин, умри и пусть твоя душа возвратится к Богу. Эту лучше, чем услышать твои обвинения и расстаться с тобой на земле!

Ему казалось, что он обращается к безжизненному телу, глаза и губы которого ни разу не шевельнулись с той поры, когда герцогиня Бургундская обрушила на Ричарда поток обвинений. Но безжизненная статуя внезапно приподнялась и произнесла тихим голосом, от которого содрогнулось все тело молодого человека:

– Так почему же вы заставляете меня ждать прихода смерти? Почему вы не положите конец моим страданиям?

– Катрин! – воскликнул растерянный Ричард.

И он отшатнулся от этого призрака, который произнес свои слова с такой странной интонацией, что у Ричарда перехватило дыхание от суеверного ужаса.

– Я надеялась, – продолжила Катрин, – что вы не станете наказывать меня, принуждая к жизни. Лишь в смерти вижу я свое спасение, но не смею совершить преступление, добровольно причинив себе смерть. Но вы ведь испытываете жалость ко мне, так как же вы смеете отказать мне в смерти!

Ричард глухо застонал и сказал:

– Значит, я должен лишить жизни единственное на земле существо, которое люблю, мою последнюю надежду?

Катрин еще больше поднялась. Она уже почти стояла на ногах, опираясь одной рукой на подножие обрушившейся колонны. Красная кровавая луна, свет которой пробивался сквозь окна и арки древнего аббатства, освещала ее рассыпавшиеся по плечам волосы и бледное лицо. В жилах Ричарда от усталости и отчаяния оставалось совсем немного крови, но и эта кровь застыла, когда он увидел недоброе выражение ее обычно милого лица и отпечатавшийся на ее челе упрек, на том самом челе, на котором всегда читались безмятежность и любовь.

– Вы любите меня, – безжизненным голосом прошептала Катрин. – Вы любите печальную жертву своего самозванства, спутницу ваших вполне заслуженных несчастий. Вам, значит, недостаточно того, что меня, чистую и всеми хранимую, вы забрали у моей нации и моей семьи. Вам недостаточно, что вы внушили мне любовь, которой было суждено угаснуть, столкнувшись с бесчестьем. Вы еще надеетесь удержать меня, замкнув в этом унижении. О, это самое страшное из ваших преступлений, единственное, которое не простит вам Бог, а Он знает, что я готова сделать для супруга, достойного меня!

Ричард, весь дрожа, молитвенно сложил руки и сказал:

– Невозможно подумать, что Катрин считает меня самозванцем. Та сама Катрин, вместе с которой я прожил первые годы своей жизни, Катрин, которая нашла во мне, как и я нашел в ней, все радости, все печали, все детские секреты. Это говорит Катрин, которая не может допустить, что, любя ее так страстно, я способен хранить в своем сердце хоть одну мысль, не пронизанную любовью к ней.

– Вы всегда меня обманывали, – сказала Катрин, – так же, как обманываете сейчас, в этот момент.

– О, Катрин! – воскликнул Ричард, окончательно потеряв голову.

– Разве герцогиня оттолкнула бы вас, если бы вы действительно были Ричардом, ее племянником, ее кровью, последней любовью ее жизни.

– Герцогиня утратила разум.

– Она бдительна, она хочет спасти мою жизнь и мою честь, она дала клятву, когда крестила меня. Все, что сказано ею, сказано от имени моей веры и Господа Бога. Вы не смеете перечить ей. Вам нечем подтвердить свои слова. А ей и подтверждать ничего не надо, любезный. Так она обратилась к вам, заменив этим словом слово милорд, такое почтительное и ласкающее слух. Милорд! Так она всегда обращалась к своему супругу, а когда-то обращалась и к вам.

Для Ричарда услышать, как Катрин назвала его «любезный», словом, служащим для обращения к простолюдинам, оказалось самым страшным испытанием. Это слово мгновенно убило все их чувства и всю их нежность. Даже публичная смерть от руки палача показалась бы ему не столь ужасной. Он издал душераздирающий крик и в отчаянии заломил руки.

Как ни холодна была Катрин, но этот крик проник в самую глубину ее сердца.

– Я хочу верить, – сказала она, – что вы стали жертвой каких-то интриганов. Я полагаю, что через какое-то время вы и сами отважно вступили бы в борьбу за отказ от самозванства, как и положено человеку с чистой душой. Но в тот момент амбиции и тщеславие одержали верх, и вы уступили, поддавшись им.

Ричард был совершенно раздавлен. Он бил себя в грудь и из последних сил сдерживал рыдания.

– Не могли бы вы, – продолжала Катрин, – идти к своей цели, не держа меня за руку и не ведя меня за собой? Ведь в самом начале у вас хватило благородства отвергнуть мою руку. Вы понимали, что в противном случае ваши действия стали бы преступными. Герцогиня Бургундская запретила вам и думать о моей руке. И у вас тогда хватило чести и сострадания, чтобы отказать самому королю и даже всей Шотландии, даже мне, несчастной. У вас тогда хватило почтительного отношения ко мне несмотря на то, что я сама предложила вам свою руку и даже умоляла, чтобы вы ее приняли.

Проговорив это, несчастная добрая женщина уже была не в состоянии и дальше говорить жестокие слова. Слезы потоком полились из ее глаз. Но в слезах этих не было чувства. Так плакать мог бы и камень.

– О, это уже слишком! – пробормотал Ричард, задыхаясь от невыносимых мук. – Боже, ты сам все слышал, и ты видишь, что это уже слишком! Вы правы, ваше сиятельство, такую агонию может прекратить только смерть. Что я могу противопоставить вашим подозрениям, вашему презрению, вашей ненависти? Только смерть! Ах, ваше сиятельство, я хотел умереть на поле битвы, на котором закатилась моя звезда. Я хотел пасть, как подобает благородному человеку. И только мысли о вас придали мне смелость бежать и ко всем моим несчастьям добавить еще и стыд. Только из-за вас я сохранил себе жизнь. Мне казалось, что я должен вернуть вам долг, мне казалось, что в обмен на вашу дружбу и вашу веру я должен обеспечить вам в будущем величие и счастье. Но теперь я вам больше ничего не должен. Совесть говорит мне, что я и так слишком дорого за все заплатил. Прощайте, ваше сиятельство, живите свободно и счастливо. Я вас прощаю. Я могу себе это позволить с высоты моей чистоты и невиновности. Придет день, и вы захотите высказать мне свои сожаления и как-то загладить содеянное вами. Тогда приходите на это место, потому что именно здесь закончились мучения сына Йорков. Прощайте.

И он кинулся к своему коню, чтобы вытащить из петли у седельной сумки короткий меч. Но внезапно на него упала чья-то тень, чья-то нервная рука схватила его руку и в тишине страстно и строго прозвучал знакомый голос. Неизвестно откуда взявшийся воин, что оружие было покрыто пятнами крови, остановил его порыв.

– Патрик… друг мой, – прошептал Ричард.

– Кто тут говорит о смерти? – спросил благородный Килдар. – Кто тут собирается забыть свое дело и своих друзей? Разве я разочаровал тебя, Ричард? Разве я отказался отдать за тебя свою кровь? Ты видишь, вот она течет по мне. Но у меня еще осталась кровь, чтобы отдать ее тебе. Ты потерял армию, но мы соберем для тебя новое войско. Ты оскорблен и отвергнут женой, но не гневайся и прости ее. Все вокруг обернулось против тебя. И ты не можешь требовать от этого дитя такого же доверия, какое мог бы ожидать от воина.

– Килдар, – ответил принц, – сомневается не Катрин, сомневаются Англия и весь мир, и я не могу доказать им свою правоту.

– Ты ошибаешься, Ричард. У тебя есть доказательство, и я явился, чтобы сказать тебе об этом.

Несчастный принц грустно покачал головой. Катрин же, вся трепещущая и сломленная свалившимися несчастьями, расправила плечи и стала жадно вслушиваться в слова лорда.

– Да, – сказал Килдар, – имеется одно бесспорное и неопровержимое доказательство. Друг может сомневаться в своем друге, жена может сомневаться в супруге, сын может сомневаться в своей матери, но никогда мать не ошибется и узнает своего сына. Она никогда не признает самозванца, утверждающего, что он и есть ее долгожданный сын. У тебя есть мать, Ричард, как ты мог забыть об этом? Не у подданных, не у друзей, не у жены надо спрашивать, являешься ли ты действительно Ричардом Йоркским, королем Англии. Спрашивать надо у Елизаветы Вудвил, вдовы Эдуарда IV и твоей матери. Ты должен отправиться на встречу с ней.

– О, – воскликнул Ричард, почувствовав, что возрождается к жизни благодаря этому чисто мужскому совету. – Сам Бог говорит твоими устами! Значит, Он не покинул меня!

– Обычному человеку такое дело не по плечу, – продолжал старый воин. – Встретиться с вдовствующей королевой в неприступном месте, в котором Генрих VII с тех пор, как возникли слухи о появлении претендента на корону, держит ее, как пленницу, проникнуть в монастырь Бермондси, круглосуточно охраняемый верными узурпатору отрядами, это непростое дело, это подвиг, сам по себе свидетельствующий, что у совершившего его истинно королевская душа. Но к этому следует добавить, что до Бермондси больше месяца опасного пути по вражеской территории через воинские заставы, где мечтают схватить тебя. Когда я вспоминаю, что любая неосторожность или слабость могут стать причиной твоей гибели, и выглядеть это будет, как смерть бандита или фальсификатора, тогда, Ричард, я, предложивший тебе это дело, вздрагиваю от ужаса и более не смею толкать тебя на такой путь. Не забывай, что у нас больше нет солдат, нет денег, почти нет оружия. Мне, для кого ты всегда был и останешься Йорком, осторожность подсказывает, что не следует жертвовать святым делом из-за химеры тщеславия и пустых любовных разочарований. И вообще, оглянись вокруг: за этой равниной высятся горы, а за горами море. Там наше спасение. Мы доберемся до Ирландии. Мы восстановим нашу отвагу и доверие друзей. А когда я помещу тебя в безопасное место, тогда я сам отправлюсь в Бермондси…

– Мой добрый Патрик, – с нежной улыбкой на устах прервал его Ричард жестом, исполненным восхищения, – не стоит портить такими доводами, которые ты именуешь осмотрительностью, данный тобою урок благородства. Ты говоришь, что меня подстерегают опасности, ты утверждаешь, что было бы безрассудно пытаться пройти через два графства, пересечь три линии обороны, чтобы встретиться с вдовствующей королевой. Но тем лучше, ведь я внушаю людям так много сомнений, Патрик, мне так много надо доказать! Ты хорошо поступил, перечислив все подстерегающие меня опасности, ведь теперь я точно знаю, что меня они не напугают. Я знаю, что королева Елизавета находится в Бермондси, и это все, что мне требуется. Припав к ее ногам, я обрету либо позор, либо славу. Там, у ее ног находятся доказательства законности моих притязаний. Знаешь, Патрик, если мне придется бежать в Бермондси по лезвиям мечей, пробираться через открытое пламя под грохот грома и сверкание молний, ускользая на каждом шагу от орудий пыток и казни, то и тогда я полечу в Бермондси быстрее стрелы и радостнее, чем птица, которая возвращается в свое гнездо. Я полечу и доберусь туда, Патрик, потому что я верую в Бога, в Бога справедливости и милосердия, который с самой колыбели посылал испытания моему телу и душе, а теперь хранит меня и видит в моих глазах благодарность за Его заботу.

Ричард прервал свою речь. На его лице было написано вдохновение, глаза блестели. Катрин стояла, прислонившись к стене, склонив голову и наполовину прикрыв веки, и казалось, что она не в силах ощутить полет этой благородной души, уже взмывшей высоко над землей.

– Таким образом, – продолжил юный герцог, – не ты, а я, Патрик, отправлюсь в монастырь к королеве Елизавете. А тебе предстоит заняться другими делами, столь же важными и столь же священными. В те времена, когда меня называли герцогом Йоркским, мне доверилась одна знаменитая благородная дама, а я поклялся быть ей верным и защищать ее до самой смерти. Что касается меня, то я никогда не сомневался в ней, но хотя у нее не осталось ни любви, ни уважения ко мне, я все равно не соглашусь подвергнуть ее опасности, так как это возможно только в отношении преданной супруги. Ты вместе с немногими оставшимися у нас шотландцами будешь сопровождать леди Катрин Гордон туда, куда она пожелает. Я уверен, что даже если леди Катрин попадет в руки нашего врага, Генриха VII, она сумеет договориться, чтобы тебе и остальным нашим товарищам была гарантирована свобода. Готовься к отъезду. Ваше сиятельство, извольте дать распоряжения.

Произнеся эти слова, Ричард с тяжелым сердцем отошел от Катрин и решительно направился к нетерпеливо ожидавшим его помощникам, которым удалось после тяжких испытаний собраться вместе. Теперь они почтительно ждали, когда закончится эта беседа, смысл которой был им не ясен.

– Милорд, – произнесла в этот момент Катрин, обращаясь к старому лорду. – Не торопитесь огорчать меня. Вы поверили своему сердцу, а я вынуждена верить обвинениям герцогини, которая является моей второй матерью. Я не в состоянии вынести позора, даже находясь на троне. Я никогда не изменю порядочности, даже на эшафоте. Я готова признать решение королевы Елизаветы Вудвил, как окончательное и безоговорочное, и поэтому я тоже отправлюсь к ней в Бермондси.

Услышав эти благородные слова, Ричард резко оглянулся. Он хотел поблагодарить произнесшие их уста. Но, подобно античной Сабине, Катрин после того, как обнажила свою душу, вновь прикрыла глаза и отгородилась от окружающего мира.

Внезапно среди оставшихся верными шотландцев появилась Сюзанна, которую все считали пропавшей. Она бросилась к своей хозяйке и с радостью, к которой примешивался гнев, сжала ее в объятиях.

Их маленькая армия провела среди руин всю ночь, которая благодаря заступничеству небес оказалась теплой и благоуханной. Ричард смешался со своими товарищами и ночью охранял их сон. Иногда он бросал нежный взгляд на устроенное среди руин укрытие, где отдыхала Катрин. А из глубины укрытия за ним следили глаза Сюзанны, полные смертельной ненависти. Как же ей хотелось уничтожить этого самозванца, которого она обвиняла в несчастьях, постигших ее дорогую девочку, как она умоляла отомстить ему всех фей своей дикой страны!

XIX

Победы королевских войск под Эксетером и Таунтоном, имевшие столь печальные последствия для дела Йорков, так и не рассеяли нехорошие предчувствия Генриха VII.

Этот венценосец, обладавший, по мнению некоторых историков, исключительными достоинствами и мудростью, которых на самом деле у него никогда не было, продолжал с непоколебимой ненавистью и бешенством преследовать нового претендента на престол, поддержанного Шотландией, Ирландией и некоторыми английскими провинциями. Борьба с претендентом не прекращалась и в его собственном доме. Если судить по происхождению и проводимой им политике, то Генрих, несомненно, был Ланкастером, но все его основные союзы были заключены с Йорками. У него непрерывно происходили столкновения с женой Елизаветой, дочерью Эдуарда IV, и с тещей Елизаветой Вудвил, вдовой того же короля. Эти две женщины каждый раз принимались стенать, когда при них кто-то произносил имя Йорков, а у Генриха VII при этом перекашивалось от гнева лицо, и тряслось от ужаса все тело.

Но в сложившихся обстоятельствах он был вынужден скрывать и свой ужас, и свой гнев. Англия не простила бы ему, если бы увидела королеву с красными от слез глазами, и не позволила бы Ланкастеру плохо обращаться с любимой всеми женщиной из рода Йорков. Поэтому Генрих VII маскировался, как мог.

Но этот так называемый Соломон совершил огромную ошибку, в результате которой англичане стали сильно сожалеть об отстранении от власти Белой розы. Он сам неосторожно посеял слухи о воскрешении одного из сыновей Эдуарда и в результате пожал бурю надежд, которая чувствительно пошатнула его трон. Запуская эту выдумку, он всего лишь хотел испытать своих подданных, но его враги немедленно попытались превратить химеру в реальность. Этим объясняются действия герцогини Бургундской, которая немедленно предъявила миру нового претендента. Этим же объясняется единодушная поддержка претендента европейскими монархами. По этой же причине уже при первых известиях о появлении Ричарда в Англии случился настоящий взрыв народного энтузиазма. В общем, Генрих VII, имевший репутацию осторожного человека, позволил себе совершить, скажем так, слишком смелые действия.

Генрих не боялся ничего на свете, и только призрак претендента, необдуманно вызванный им же из небытия, внушал ему священный ужас. Он буквально впал в оцепенение, когда увидел, что этот призрак набирает мощь и популярность, надвигается на него и уже стал реальной и гигантской угрозой для трона. Как мы помним, именно в это время Брекенбери, убийца детей Эдуарда, бросился к ногам Елизаветы, их матери, и сказал, чтобы она не теряла надежды. И в это же время Фрион, агент и секретарь Генриха VII, бросил своего короля и сбежал в Шотландию, а затем во Фландрию и там передал герцогине Бургундской письмо, которое ранее ему было приказано перехватить. Хочется надеяться, что мы не вызвали неудовольствие читателя, напомнив ему о некоторых предшествующих событиях.

Бегство Фриона безмерно удивило Генриха VII. Сначала он просто ничего не понял. Но когда он заметил, что вдовствующая королева сильно возбуждена, когда понял, что она, как безумная, радуется, потому что в ней пробудились прежние надежды, когда шпионы донесли ему, что неизвестный странный старик с мольбами и слезами распростерся перед королевой во время ее прогулки, бормоча что-то невнятное, но понятное самой королеве, вот тут-то Генрих, сопоставив все эти события, разгадал их смысл и понял, какая угроза над ни нависла.

Он помчался к своей теще, королеве Елизавете, и с помощью посул, угроз и яростного гнева попытался заставить ее все ему рассказать. Но мать была непреклонна и не произнесла ни слова. Она знала, что ее бургундская сноха готова оказать ей помощь, она надеялась, что Фрион доставит, куда надо, ее письмо, она уповала на Бога, она смертельно опасалась, что невольно убьет своего сына, если признается, что он жив. В общем, все старания Генриха были безуспешны.

Тогда король предпринял атаку на молодую королеву, свою жену. Но та ничего не знала. К этому времени свалившиеся несчастья превратили Елизавету Вудвил в мудрую женщину, и она, хорошо зная все капризы и слабости супружеского ложа, не стала никого посвящать в свои секреты. Где же добыть верные сведения? Что же делать? И Генрих VII, который не решился подвергнуть пытке женщин и поэтому не смог заставить их говорить, дал себе зарок, что заставит говорить Фриона. Были выделены крупные средства, Европу наводнили агенты короля, и, как мы уже знаем, несчастный Фрион был похищен во Фландрии как раз в тот самый момент, когда благодаря своему гению он только что обнаружил, что самозванец Перкен является не кем иным, как истинным Ричардом Йоркским. А ведь он намеревался с триумфом препроводить принца к герцогине, но не успел поставить ее в известность, что Перкен и есть давно оплакиваемый ею племянник.

После того, как его похитили, Фрион впал в глубокие размышления. По правде говоря, он уже давно все обдумал, предусмотрел все возможные результаты затеянной им интриги – и хорошие, и прискорбные – и был готов ко всему. Прекрасно зная нрав Генриха VII, он понимал, что прощения ждать не стоит, ведь теперь, став врагом короля, он для него совсем бесполезен.

– Если я во всем сознаюсь, – думал Фрион, – то мое предательство станет очевидным. И тогда, вытянув из меня все полезные сведения, король велит придушить меня в тюремной камере, и этим все закончится. Если же Генрих решит, что я могу быть полезным и сохранит мне жизнь, то тогда рано или поздно, за меня возьмутся герцогиня и юный принц, по отношению к которым я окажусь предателем. В любом случае меня ждет смерть. Поэтому лучше я буду молчать. Тогда мне удастся сохранить друзей, и к тому же у меня появится шанс: у короля ведь нет против меня никаких доказательств, он может сохранить мне жизнь в надежде, что когда-нибудь я заговорю. Обычно человека убивают, чтобы с ним умерла и его тайна, но человека, который может выдать вам тайну, оставляют в живых. Поэтому буду молчать.

И действительно, когда похитители Фриона привели его к Генриху VII, он хранил молчание. Свое бегство он объяснил нищетой, на которую из-за собственной скупости король обрек самых преданных соратников.

– Мне хотелось, – сказал он, – попытать счастья, служа более щедрому монарху.

Его соблазняли щедрыми посулами, но он не поддался. Его подвергли умеренным пыткам, но он их выдержал. Генрих VII, который рассуждал так же, как Фрион, пришел к выводу, что убивать его бессмысленно. Фриона заперли в неприступной крепости и стали ждать, когда развяжется его язык. Так ему удалось выжить.

Оставалось только выяснить, кто был этот таинственный человек, который бросился к ногам вдовствующей королевы. Но он бесследно исчез, никто не знал его имени, никто не обнаружил никаких его следов. Полусумасшедший Брекенбери внезапно вышел из тени и точно так же растворился в неизвестности. Генрих VII так и не понял, кто это был.

Король не знал покоя ни днем, ни ночью. Он пытался бороться с заговором, нити которого оставались невидимыми и неосязаемыми. Но, в конце концов, тайное стало явным. Герцогиня Бургундская признала Перкена королем. Ричард прибыл в Шотландию, и народ встал на его защиту. Давно назревавший удар по короне Ланкастеров был нанесен. Все сомнения остались позади: появился новый претендент на трон, впереди замаячили новая гражданская война, разлад в королевской семье и обострение вражды с европейскими монархиями.

Конечно, герцог Ричмонд совершил много «славных» дел до того, как он стал Генрихом VII. Сначала он избавился от Эдуарда IV, затем – от Ричарда III, выиграл битву при Босворте, забрал окровавленную корону у поверженного врага, женился на девице из рода Йорков, у которых отнял трон, смог ужиться и с женой, и с такой непростой тещей, научился скрывать свою ненависть к ним и им же публично угождать, чтобы не вызывать озлобление народа. Все это, конечно, было непросто. И вот теперь, когда его положение, как казалось, упрочилось, опять зашатался трон, и стала плохо держаться корона на голове. Значит, надо все начинать сначала, опять интриговать, опять тратить огромные деньги на борьбу с тенью. Это уже даже нельзя назвать несчастьем, это какой-то ужасный фатальный рок.

Сначала Генрих VII решил, что Ричард – это такая же химера, как и Симнел. Чтобы навсегда вырвать из сознания англичан слепую веру в выживших отпрысков Белой розы, в распоряжении Генриха было лишь одно средство: доказать, что оба сына Эдуарда мертвы. Он приказал найти то место, где были захоронены тела несчастных жертв. Опираясь на имевшиеся свидетельства, стали искать под какой-то темной лестницей, обнаружили кости и эксгумировали их. Но скелетов было не два, а только один.

Генрих был напуган так, словно у него с головы уже пытаются сорвать корону. Он попытался на корню пресечь распространение каких-либо слухов об этой находке. Чтобы сбить с толку общественное мнение и отвлечь внимание людей, стали весьма ловко распространять смутные ложные слухи. Но не так-то легко заставить все забыть и огромные массы народа, и ненадежных придворных, и безутешную мать. Елизавету Вудвил слишком взволновали признания Брекенбери, и она не могла не ловить с жадностью слухи, касающиеся Ричарда. В конце концов, несчастная мать, проводившая дни то в отчаянии, то в надежде, узнала и о результатах эксгумации, и о прибытии претендента в Шотландию.

Она немедленно отправилась к королю и добилась встречи с ним. Король опасался последствий беседы с Елизаветой, но даже предположить не мог, насколько серьезными они могут оказаться. Разыгралась нешуточная сцена, выглядевшая, как схватка материнской любви с амбициями тигра. По требованию Елизаветы Вудвил в объяснении участвовала молодая королева, ее дочь.

Но едва вдовствующая королева произнесла первые слова, как Генрих VII приказал жене удалиться, и она, мать будущего короля, опустила глаза под взглядом своей матери и подчинилась супругу.

Заклятые враги остались один на один.

– Ваше величество, – сказала Елизавета, – до меня дошли сведения, что один из моих сыновей не был убит в башне Тауэра. Вы должны знать правду, потому что вы приказали вскрыть их могилу. Я понимаю, что вы не желаете, чтобы Англия узнала правду. Но мне, матери, дочь которой правит вместе с вами, и которую вы не собираетесь лишать трона, вы обязаны сказать правду.

Генрих VII ничего не ответил. Елизавета продолжила:

– В могиле, которую вы вскрыли, находилась только одна жертва. А где другая? Сейчас от многих я слышу, что мой второй ребенок находится в Шотландии, что он во главе армии ведет наступление на Лондон. Что скажете в связи с этим, милорд?

– А булочник Симнел тоже был вашим сыном? – спросил Генрих VII. – Он тоже с армией наступал на Лондон.

– Я видела Симнела и покраснела от стыда в его присутствии. Вы простили ему тупое самозванство, а я просила вас наказать его. Так покажите мне теперь этого Лже-Ричарда. Я хочу увидеть его, поговорить с ним, понять, кто он. Если мое свидетельство окажется в вашу пользу, то считайте, что вы победили безоговорочно и окончательно.

– Вы увидите этого претендента, – ответил Генрих, – когда его приведут сюда в качестве заключенного.

– О! – воскликнула Елизавета, – что-то подсказывает мне, что на этот раз вы не пошлете его на кухню! Того, кто женился на Катрин Гордон, кого Яков IV называет своим братом, а моя бургундская сестра – своим племянником, того, милорд, вы не захотите посадить в крепость. Вы предпочтете его убить!

Генрих содрогнулся.

– А вы, мадам, – спросил он, – кем бы вы хотели его видеть? Уж не королем ли?

– Если это он и есть, если это тот самый ребенок, которого вы не обнаружили в захоронении, сделанном убийцами из Тауэра, если это мой сын, милорд, то не надейтесь, что я во второй раз позволю занести над ним топор или кинжал. Или вы полагаете, что я позволю своей дочери вести против родного брата нечестивую войну?

– Мадам, – мрачно и решительно ответил Генрих VII, – не забывайте, что не Белая роза теперь правит в Англии. Постарайтесь свыкнуться с этой мыслью. Сейчас на пути к трону ваш внук, а он, как вы знаете, мой сын. Я не позволю пожертвовать моим сыном ради вашего сына.

– Я только хочу знать, является ли этот претендент моим сыном Ричардом! Позвольте мне поговорить с ним, дайте мне возможность удостовериться в этом. Клянусь вам, если это он и есть, то я буду молчать и своими руками уведу его в ссылку, он никогда не получит власть, но останется живым. Но если это фальсификатор, то я сама сдам его вам.

На тонких губах Генриха VII показалась зловещая улыбка.

– Его смерть стала бы более отвратительным преступлением, – продолжала говорить мать, – чем убийство, которое раньше произошло в Тауэре. А как иначе? Предположим, молодой человек чудом избежал смерти, назвал вас братом, протянул руку сестре, ставшей вашей женой, а вы прикажете его убить?

– Он тянет руку к моему скипетру, мадам, а его меч угрожает моему сыну!

– Милорд, я обращусь к Англии, ко всему миру, я всем расскажу, что мне пришлось вытерпеть из-за вас, и пусть нас рассудят. Все узнают, что вы мешаете мне спасти человека, который, возможно, приходится сыном Эдуарду!

– Вы будете молчать, мадам, – холодно ответил Генрих, – и будете так поступать ради вашей дочери, ради собственной безопасности и безопасности всей вашей семьи. Человек, о котором вы говорите, это самозванец, потому что он хочет лишить трона вашу дочь и вашего зятя. Вы можете выбирать между сыном и дочерью, но хорошая мать не отдает предпочтения кому-то из своих детей. К тому же я полагал, что отныне Йорки тесно связаны с Ланкастерами, и вы первой должны подтверждать это единство. Но если вы отказываетесь выполнять свой долг, то мне придется вас к этому принудить!

Час спустя Генрих VII лично отвез свою тещу в монастырь Бермондси и фактически поместил ее в тюрьму, хотя официально было объявлено, что королева удалилась от дел. Зять оказался весьма дальновидным и ревностным защитником трона, и он добился того, что теща стала нема и недоступна в мрачном узилище государственной тюрьмы. Так мать несчастного Ричарда оказалась на пороге собственной могилы.

С семейной ссорой было покончено. Руки Генриха отныне были развязаны, и он полностью отдался борьбе против грозного претендента.

Сигналом к атаке послужил залп клеветы и насмешек. Ричард был объявлен сумасшедшим, его заклеймили, как отступника от иудейской веры, а затем военачальников и солдат его армии купили, завалив золотом. В результате под Эксетером боеспособная армия Ричарда потерпела поражение. Генрих VII решил отблагодарить жителей города за их верность королю и преподнес мэру города собственный меч, а также предоставил ему и его преемникам привилегию: по праздничным дням во время шествий они отныне будут идти впереди королей, держа в руках этот меч.

А Ричард после поражения под Таунтоном лишился последних сил. За его голову была объявлена крупная награда. Все остальное нам уже известно.

Но к чему были королю все эти победы? Генриху VII был нужен сам Ричард. Он хотел покрыть бесчестьем его королевское чело и заставить навсегда умолкнуть уста, говорящие людям правду. А подросшее тело, до которого не добрались глостерские убийцы, он мечтал закопать в яме под лестницей в башне Тауэра.

XX

Снаружи древнее аббатство Бермондси кажется темным и сумрачным. Но в действительности это историческое достояние и жемчужина архитектуры романтического графства Суррей.

Под его кирпичными сводами, украшенными каменными виньетками, испустила дух не одна королевская особа. Те, кто когда-то мирно прогуливался по гранитным плитам его внутреннего двора, сотрясая их своими шагами, ныне покоятся под этими плитами.

В мирное время аббатство выглядит внутри, как покрытый газонами цветущий сад, весь красный от огромного количества роз. Высокие стены сада увиты гирляндами плюща и ломоноса, а по водной глади его обширных водоемов скользят лебеди. Это место отдыха и забвения. Обитатели аббатства не ходят, а бесшумно скользят по тенистым аллеям.

Но в военное время аббатство превращается в неприступную крепость. Сверху по его стенам, словно по крепостным стенам Вавилона, построенного Семирамидой, может свободно перемещаться повозка. По ночам въезд в монастырь перегораживает подъемная решетка. В глубоких рвах, вырытых вокруг стен, чернеет вода. Позади зубцов крепостной стены в лунном свете блестят каски и пики защитников крепости. Обычный гарнизон Бермондси способен остановить целую армию. Но после появления в Англии отпрыска Йорков королю Генриху VII потребовалось разместить в самом Бермондси целую армию для охраны вдовствующей королевы.

Армия – это большая сила. Но она не годится для борьбы с врагом, стремящимся незаметно просочиться сквозь крепостные стены. Такой враг невидим, неуловим и подобен дуновению вольного ветра. Только матери дано почувствовать его приближение. Этот враг еще не появился и существует только в виде слуха о том, что Ричард ступил на английскую землю, что он продвигается вперед и увлекает за собой все больше людей. Разве могут солдаты помешать ему перебраться через крепостные стены? Ведь это лишь слух, и переносится он по воздуху облаками или ветром. А еще есть вздохи и упования Елизаветы, которые вырываются из тюрьмы и несутся в сторону равнин, где живет и борется Ричард. По силам ли солдатам запереть их в Бермондси?

Тем временем, долгожданный сын Елизаветы мужественно преодолевает пространство, разделяющее его с матерью. Небольшой отряд принца обходит города, уклоняется от встреч с многочисленными группами убийц, посланными за ним вдогонку Генрихом VII, и каждую ночь покрывает значительную часть пути. В дневное время они спят или следят за противником.

Лорд Килдар забыл про свои годы. Он движется в авангарде и прокладывает путь отряду принца. Его горцы, испытанные в сотнях боев, действуют, как разведчики. Они устраняют возникающие трудности, собирают сведения, передают их Ричарду, намечают маршруты движения.

Ричард поместил Катрин и двадцать лучших солдат в арьергард. С того вечера, когда произошла жестокая сцена у стен разрушенного аббатства, супруги не сказали друг другу ни слова. У Катрин уже стихла обида, угасли горькие воспоминания. Здоровье ее улучшилось, а с приливом надежды начали восстанавливаться силы и возрождаться любовь. Но безжалостный червь подтачивает все драгоценные ростки возможного счастья. Сюзанна следит за ней, не смыкая глаз, и чуть что безжалостно добавляет яду в еще не зажившие раны. Она безостановочно обвиняет Ричарда в вероломстве и лжи. Иной раз кажется, что ее ненавистью движет искренняя убежденность, но подчас создается впечатление, что тут не обошлось без чьего-то тайного воздействия. В каждом слове, в каждой мысли этой фанатички скрывается ядовитое жало, направленное в сторону Ричарда. Она гасит мелькающие во взгляде Катрин снисходительность и прощение. Она постоянно увещевает девушку и советует покончить с этой презренной любовью. Более того, она советует Катрин сбежать от Ричарда – либо тайком, либо подкупив эскорт. Она клянется, что сама обеспечит ее безопасность, сама найдет ведущие к морю секретные тропы. Она отвезет Катрин либо в Шотландию, к королю Якову, либо во Фландрию к «доброй» герцогине, которая ждет свою крестницу и сможет ее защитить.

Обращаясь к Катрин с такими смелыми советами, она каждый раз пытается прочитать ответ на наивном и добром лице воспитанницы и сердится, не получив твердого согласия. Тогда она смелеет и начинает перечислять все угрожающие им опасности, и среди них – возможность предательства.

– Тебя обманывают, девочка моя, – шепчет она. – Тебя везут вовсе не в Бермондси. Бермондси не распахнет ворота, сколько ни будут колотить в них шотландцы, ведомые Килдаром. Ведь в Бермондси этот самозванец сразу будет обличен и наказан за свою ложь. А ты разделишь его участь и тоже будешь наказана за преступления самозваного Йорка. Тебе уготована сомнительная честь разделить с ним горечь поражения. А тебя он тащит за собой, потому что ты его единственный трофей. Если его схватят, то он обязательно скажет: смотрите, я человек непростой, со мной дочь самого Хантли, Катрин Гордон, соратница короля Шотландии. Она называет меня своим господином. О, дитя мое, беги отсюда, послушайся моего совета, беги от стыда и беды. Только я твой настоящий друг, твоя кормилица, твоя вторая мать. А эти попутчики – лишь амбициозные ничтожества, для которых ты игрушка и заложница в возможном торге.

На все эти горькие слова и яростные обвинения Катрин отвечала лишь мягким отказом и рыданиями. Раздосадованная Сюзанна в итоге решила самостоятельно организовать побег и принялась искать сообщников.

Однажды темной дождливой ночью, когда отряд продвигался особенно быстро, Катрин обратила внимание, что ее шотландские охранники движутся медленнее обычного, не стараются держаться поближе к всадникам, которыми командовал Ричард, а забирают влево, отклоняясь от общего направления. Сюзанна, обмотавшись пледом, ехала позади нее и часто что-то обсуждала с горцами, причем, стоило Катрин обернуться, как их разговоры моментально прекращались.

Так продолжалось около часа. Обеспокоенная и уставшая герцогиня подозвала кормилицу и поделилась с ней своими наблюдениями. Сюзанна холодно ответила ей, что путь движения был заранее намечен их предводителем. Поначалу Катрин устроило это показное смирение, но через какое-то время она поняла, что до нее не доносится стук копыт лошадей дружины Ричарда. А потом, пересекая небольшую бурную речку, она вспомнила, что через эту речку они уже проходили этим утром. Катрин остановилась и принялась расспрашивать Сюзанну, которая все порывалась продолжить путь, не обращая внимание на замешательство хозяйки.

– Мы заблудились, – сказала Катрин. – Это река Лейг. Она должна быть в десяти лье отсюда позади нас. Не сбились ли мы с пути? Где мы находимся?

– Миледи, вы находитесь на верном пути, – назидательным тоном отвечала Сюзанна.

Но такой тон лишь разозлил Катрин.

– Мне не нужны намеки! – воскликнула она. – Где мы находимся? Отвечай! Молчишь? Отвечайте, Джордж, отвечайте Макфрай, отвечайте!

Горцы вопросительно взглянули на молчащую Сюзанну и, не получив поддержки, опустили глаза.

– Я вас спрашиваю! – с достоинством повторила Катрин. – Кто здесь командует? Мне здесь подчиняются или меня уже предали?

– Ты наша герцогиня, наше божество! – порывисто воскликнула шотландка. – Мы хотим спасти тебя, хочешь ты этого или нет! Следуй за верными шотландцами, мы доставим тебя в порт, и там ты спасешься.

Но эти успокаивающие слова лишь добавили последнюю каплю к тому ужасу, которым и так была переполнена Катрин. Она поняла, что ее заманили в ловушку, поняла смысл этого отклонения от маршрута. Дрожащая рука Катрин впилась в Сюзанну.

– Где герцог? – спросила она.

Сюзанна ответила с насмешливой улыбкой:

– Какой герцог? Этот самозванец? Фальсификатор?

– Мой супруг, мой хозяин! – воскликнула Катрин. – Где он? Не надейтесь, что я покину его! Пусть он преступник, пусть он будет опозорен, но я буду защищать его. Я люблю его!

Сюзанна издала глухое рычание.

– Вперед, – властно скомандовала она всадникам. – Возьмите ее лошадь за поводья и быстро вперед!

– Предательство!.. Подлость!.. – закричала Катрин. – О, презренные! Я запрещаю вам притрагиваться к моей лошади… На помощь!

Но никого не было вокруг, чтобы, услышав эти крики, прийти к ней на помощь. Однако в сердца ее храбрых охранников проникли замешательство и стыд.

– Не надо кричать, хозяйка, – сказал один из них умоляющим голосом.

– Хозяйка, мы лишь хотим спасти вас, – сказал другой.

– Несчастные! – сказала им Катрин. – Я-то думала, что вы благородны и верны мне. Я думала, что вы мне друзья, а вы хотите меня обесчестить. Вы же сами будете страдать, когда меня обвинят в предательстве и трусости. Ведь я обещала Ричарду и лорду Килдару следовать за ними, а вы принуждаете меня изменить собственному слову!

– Мы принуждаем тебя свернуть с пути лжи и бунта, – сказала Сюзанна, несгибаемая в своем фанатизме.

И она сдвинулась с места, чтобы взять под уздцы лошадь Катрин, которую та уже пыталась развернуть. Но один из всадников схватил Сюзанну за руку.

– Нет, Сюзанна, – сказал он. – Хозяйка лучше знает, что надо делать. Она командует, а мы подчиняемся. Ты обманула нас Сюзанна, ты нас заставила сбить хозяйку с пути. А вы, миледи, не беспокойтесь, мы будем сопровождать вас туда, куда вы захотите. Нас убедили в том, что вы пытаетесь сбежать в сторону моря, и мы решили вам в этом помочь. Но, если вы намерены следовать за господином герцогом, то следуйте. Наши тела и души принадлежат вам. Нам надо в ту сторону.

Шотландец показал Катрин, в каком направлении надо двигаться, и она бросилась туда, не слушая мольбы и угрозы Сюзанны. За герцогиней последовали ее верные охранники. Их караван по собственным следам быстро продвигался вперед. И лишь позднее, когда уже забрезжила заря, в маленьком отряде Катрин заметили отсутствие Сюзанны. Возможно, она отстала, потому что сильно утомилась, или ее лошадь выбилась из сил. Во всяком случае, на зов шотландцев она не отозвалась.

Катрин была сильно обижена на кормилицу и старалась не замечать ее. Так продолжалось до тех пор, пока ей не сообщили об исчезновении шотландки. Но Катрин и в голову не пришло, что отсутствие кормилицы может затянуться, и, опасаясь вызвать подозрения у Ричарда и лорда Килдара, она ничего не рассказала им о событиях прошедшей ночи. Когда ее спрашивали о причинах столь длительного отсутствия, Катрин отвечала, что сильно устала, и шотландцы, увидев ее состояние, решили остановиться и дать ей отдохнуть. Охранники не стали перечить Катрин, все продолжили движение в направлении Бермондси, а Ричард так ничего и не узнал о страшной опасности, которой угрожала ему Сюзанна, и от которой спасла его любовь Катрин.

Катрин ожидала, что шотландка рано или поздно вернется, но так и не дождалась. Конечно, следовало опасаться ее мстительности. Осторожность требовала, чтобы Катрин сообщила Ричарду об исчезновении Сюзанны. Но Катрин была слишком благородна и не могла подозревать свою старую кормилицу.

«Сюзанна, – думала Катрин, – бродит каждую ночь вокруг нашего лагеря. Она, как гордая собака, обижается, когда ее бьют, но скрытно следует за хозяином. Кроме того, она понимает, что, тронув Ричарда, она тронет и меня, а она ведь готова отдать за меня жизнь. Сюзанну нечего бояться, ей все можно простить».

После таких незрелых рассуждений юная герцогиня решила сохранить это дело в тайне. Так уж было на роду написано Ричарду Йоркскому. Он был обречен невинно погибнуть именно из-за того, что обычно дает спасение даже виновным: из-за любви, верности, отваги и преданности.

Тем временем, юный принц не медлил ни минуты и с поникшей головой продолжал свой скорбный путь. Килдар и его авангард проложили ему дорогу до самого Бермондси. Предполагалось, что, когда они достигнут цели, то с помощью интриг и золота смогут сделать так, чтобы им открыли ворота аббатства. Возможно, что внутри крепости придется принять бой, но в итоге этого сражения они не сомневались.

– Если вы, – сказал Килдар, – повстречаетесь с вдовствующей королевой, если она признает вас и вместе с вами покинет Бермондси, то не имеет значения, погибнем мы, ваши соратники, или нет. Когда вы, ваша мать и ваша жена объединитесь, вам уже не нужны будут солдаты. С этого момента вашей армией станет вся Англия.

Было условлено, что Ричард надежно укроется в соседнем с аббатством замке и будет ждать сигнала, получив который, он направится в Бермондси. Катрин же пока разместится в доме племянницы лорда Килдара. Ричард предупредит ее о дне, на который будет назначена атака на Бермондси, и в этот же день отведет ее к вдовствующей королеве. Там, наконец, ей будут представлены доказательства, от которых зависит будущее и законность их любви и брака.

Эта встреча, на которой были намечены их планы, стала для супругов первой после поражения у Таунтона. К этому времени сердце у Катрин совсем оттаяло, и она почувствовала раскаяние. Обращаясь к Ричарду, она, как прежде, назвала его монсеньор, и глаза ее с беспокойством вглядывались в холодные опущенные глаза несчастного принца.

А Ричарда интересовало только восстановление его доброго имени, и только к этому он неудержимо стремился. Он все еще чувствовал себя уязвленным и униженным и подавил в себе желание отозваться на теплые чувства жены. Он по-прежнему был холоден. Обращаясь к Катрин, он говорил «леди Катрин», и, едва шевеля губами, холодно благодарил ее за проявленные в пути отвагу и стойкость.

– Вот мы и достигли цели, мадам, – сказал он. Через несколько дней, я надеюсь, вам возвратят супруга, а Англии вернут ее короля. И, если счастье улыбнется мне, и я получу свою корону, то я предложу ее вам в качестве компенсации за те печали, которые причинил вам наш брак.

Сказав это и, не дожидаясь, когда она произнесет слова, которые явно уже были у нее на губах, Ричард добавил тоном командующего, раздающего приказы своим полковникам:

– Я позабочусь о том, чтобы вас позвали первой после того, как я проникну в Бермондси. После окончания схватки последуют объяснения. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы они вас удовлетворили.

Униженная Катрин почувствовала, что у нее отнимают надежду. Она сделала последнюю попытку добавить тепла в их отношения и растопить лед улыбкой. Катрин уже собиралась протянуть руки к своему молодому еще некоронованному супругу и поклясться ему в вечной любви. Но Ричард поклонился с видом оскорбленного в лучших чувствах короля и покинул ее. Девушке пришлось взять себя в руки и смириться с тем, что отвергли ее последний взгляд и последний вздох. Дверь за Ричардом закрылась. Все было кончено.

Бывает так, что человек кругом виноват, вдобавок к этому на него наваливаются несчастья, и он начинает винить Бога в том, что Тот не милостив к нему, да еще винит жизнь за то, что она не дает ему радости. А между тем, Бог дал этому человеку возможность любить и быть любимым уже на земле. Беда тому, из-за чьей гордости, скупости или гнева гибнут дарованные Богом дивные цветы и плоды.

Ричард дорого заплатил за то, что так жестоко обошелся со своей женой. Отвергнув Катрин, он словно утратил силу своей души, а сила эта когда-то была огромной. Но не было сожаления в его душе. Об одном Ричард горько сожалел: что не стал безвестным солдатом, одним из тех никому не нужных сирот, что ежедневно рискуют жизнью на поле боя. Такому не нужно прислушиваться к зову сердца, он лишь охотно пользуется всем, что подворачивается под руку.

Сильному человеку нетрудно быть принцем, даже если за свой титул приходится бороться. Но невыносимо быть супругом обожаемой женщины и краснеть под ее взглядом. Именно такое несчастье свалилось на Ричарда и изменило его полностью. По этой причине он как-то резко постарел и стал более подозрительным и недоверчивым, чем его самые страшные враги.

А ведь сколько любви и благородных устремлений было способно вместить его нежное сердце!

«Женщина, – размышлял Ричард, – делает нас счастливей, но приходит время, и она нас обманывает. Килдар прав, моя мать тоже любит меня, но не обманет. Слишком много страданий вышло из-за моей любви к Катрин. Если бы я был мудрее, повиновался законам природы и начал бы с того, что бросился к ногам моей матери, если бы только к ней я стремился, как только ступил на английскую землю, тогда ангел-хранитель моей семьи не отвернулся бы от меня. Все бы поверили, что я сын Йорков, если бы так сказала моя мать. И Катрин не усомнилась бы во мне и не заставила бы меня усомниться в ней. Но сегодня после стольких потерь вновь восходит моя звезда. Она сияет передо мной с тех пор, как я ступил на правильный путь. Теперь я глаз не оторву от моей звезды-хранительницы. Она будет освещать каждый мой шаг и сделает плодотворной каждую мою мысль. Отныне согревать меня будет не любовь Катрин, а свет путеводной звезды. О, наконец-то я все понял: Бог наказал меня за то, что я протянул руку к короне, не получив благословения моей матери».

Так, в печалях и горьких мыслях проводил время Ричард, ожидая возвращения Килдара из разведки, которую лорд предпринял в окрестностях Бермондси. Ричард стал похож на тех фанатиков любви, которые, пострадав от своего сильного чувства, ударяются в неимоверно жестокий аскетизм. В своем аскетизме молодой человек дошел до того, что стал укорять себя даже за воспоминания о Катрин. Между тем, он по-прежнему был полон страсти, бороться с которой уже не хватало сил. В итоге Ричард ушел в глухую тень и вступил в безнадежную схватку с хохочущим фантомом, которого не было сил оттолкнуть. Зачаровывающим воспоминаниям о ласках возлюбленной он пытался противопоставить в своем сознании строгую красоту плененной матери и мысли о священном королевском долге и величии, сияние которого не заслонят никакие бури. Он размышлял о полученной передышке, за время которой необходимо было набраться сил перед решительными действиями. В действительности же он лишь терял последние силы, предаваясь горьким сомнениям и болезненным думам. Очевидно, он забыл, а, возможно, никогда и не знал, что только тот добивается величия и славы, кто ничего не принимает близко к сердцу и никогда не оборачивается назад. Если человек только тем и занят, что анализирует прожитую им жизнь, значит, он не рожден для большого дела. В жесткой схватке, когда на кону скипетр и корона, тот, кто желает победить, не должен терять время на такие пустяки, как осыпание проклятиями предателей, спасение раненых и захоронение убитых.

Может быть, было бы лучше для Ричарда, если бы его душа размякла и вновь вернулась в объятия Катрин? Кто знает! Ясно одно, самым лучшим для него было бы броситься, не разбирая пути, на гигантские глыбы Бермондси, и, рискуя своей жизнью, своей кровью, пойти на отчаянный приступ. Это было бы куда лучше, чем тратить драгоценное время на ожидание и самокопание. Ведь потраченное время невосполнимо, и люди, не знакомые с любовным томлением и раздирающими сомнениями, никогда не позволяют себе тратить его таким образом.

XXI

Наконец все было готово. Килдар со своими шотландцами занял позицию рядом с аббатством. Один из лучников, сочувствующий Йоркам, обещал открыть для них потайную дверь. Шотландцы были легко вооружены и ждали сигнала. Старый лорд Килдар направил сообщение Катрин, в котором говорилось, что вскоре она предстанет перед вдовствующей королевой. Пройдет совсем немного времени, и судьба последнего сына Йорков будет решена: Белая роза победит или умрет.

Ричард покинул свое укрытие. Он вышел из него, как лев из пещеры: потягиваясь на ходу, выпустив когти и расправив пышную гриву. Стоило лишь взглянуть на его светловолосую голову, плечи, завернутые в шотландский плед, руку с зажатым в ней мечом, мечущие молнии голубые глаза, как становилось ясно, что в этом человеке течет кровь гордого короля Эдуарда. Если бы Катрин увидела в этот момент своего супруга, она бы точно не устояла и со слезами бросилась бы в его объятия, умоляя о прощении.

И вот, настал этот долгожданный, выстраданный момент! Сколько бессонных ночей предшествовало ему, как дорого пришлось заплатить за него кровью и золотом! Ричард готов к бою, он готов обнять свою мать, готов услышать, как ее королевские уста объявят его королем. При этой мысли сердце принца стучит и так сильно наливается кровью, что его уже не в силах вместить грудь человека.

Они договорились, что Килдар будет биться в первых рядах, чтобы расчистить путь для принца. Килдару выпала честь первым встретить поджидающие их опасности. Овладев ситуацией, он должен сбросить Ричарду лестницу, а принц будет ждать возле рва и поднимется по лестнице вместе со своими телохранителями.

В самом аббатстве лучник, преданный делу Йорков, уже успел все подготовить. Он предупредил королеву Елизавету, передал Килдару слова благодарности от взволнованной матери, и, наконец, именно он взялся проводить Ричарда в покои королевы.

Более того, этот человек переманил на сторону принца большую часть гарнизона. Он заявил, что солдаты Генриха VII устали от скупости и строгости узурпатора и с нетерпением ждут того дня, когда Белая роза заменит на английском флаге Алую розу. Все говорило о том, что появление Ричарда в Бермондси будет сопровождаться не битвой, а триумфом.

И действительно, Ричард вошел в аббатство, как триумфатор. Солдаты гарнизона сложили оружие, и шотландцы проникли в аббатство, не встретив сопротивления. Килдар послал Ричарду долгожданный сигнал, и сын Йорка, исполненный религиозного почтения, вошел в монастырь.

В тот же момент открылась потайная дверь, и солдаты встретили Катрин с сопровождавшими ее шотландцами не как врага, но как госпожу. Она прошла на широкую внутреннюю площадь аббатства. Ее сердце громко стучит от надежды и любви. Катрин смотрит на небо, чтобы отыскать на нем и благословить звезду, в которой она видит глаз Божий. Но небо черно и зловеще. А сцена, которая разыгрывается на земле, тоже выглядит зловеще. Безграничная, теряющаяся во тьме площадь окружена кольцом неподвижных солдат. Может показаться, что они собрались для участия в торжественной церемонии. Действительно, что может быть торжественней, чем церемония признания сына его матерью и передачи ему законной королевской власти? Но не слишком ли торжественно выглядят и небо, и земля, не слишком ли много величия в стоящих рядами военных, собравшихся отметить столь важное событие?

Катрин робко делает шаг вперед. Ей хочется уйти в тень, стать бестелесной феей, а общение с Ричардом ограничить невидимым поцелуем. Но юный принц также поражен величием разворачивающегося спектакля. Взгляды обоих пытаются охватить бесконечные ряды солдат, на фоне которых жалко и беззащитно выглядит группа преданных шотландцев.

Он хочет задать вопрос Килдару и ищет его глазами. Но Килдара нет на площади. Ричард зовет его, но все напрасно. Он не отвечает, его нигде нет.

Тогда принц просит, чтобы его отвели к вдовствующей королеве. Он обращается с этой просьбой к преданному лучнику, составившему заговор и сдавшему Бермондси.

Но этот человек опускает голову. В его глазах появляется какое-то странное выражение, в них мелькает чувство, похожее на стыд, и он словно отгораживается от Ричарда. Впервые Ричарда охватывает дрожь. Он хватает этого человека за руку.

– Где королева? – говорит он. – Я желаю видеть королеву!

– Она приближается, – отвечает лучник дрожащим голосом.

Ричард жадно всматривается в темноту. Он видит, как где-то в глубине площади, в нише, где расположен вход в монастырь, загорается свет. Он различает новых солдат, которые с опущенными остриями копий медленно движутся в красном свете факелов. Позади солдат идут служители церкви, и он слышит звуки мрачного псалма, раздающиеся в ночной тишине.

Вскоре появляется какое-то странное монументальное сооружение, похожее на белые носилки. Оно украшено золотыми гирляндами, в нем на смертном одре лежит женщина с закрытыми глазами и скрещенными руками, на ней саван, перепоясанный черными лентами. На ее челе лежит величественная тень смерти. На голове этой женщины корона. В ее руках две розы – белая и алая, это символ союза, который она заключила на земле, и который должен уйти с ней в могилу. Ее могила приготовлена в Виндзоре, и туда направляется траурный кортеж.

Кортеж приближается. Он уже совсем близко. На пути кортежа гремят затянутые траурными покрывалами барабаны, оружие склоняется к земле, в поклоне застывают солдаты, опускаются на одно колено офицеры. Покойная уже рядом с Ричардом. Сердце его холодеет, от ужаса волосы встают дыбом. Отшатнувшись, он способен произнести лишь два слова:

– Моя мать!

Он узнал ее. Черты лица покойной вновь обрели, как в прежние годы, безмятежность и свежесть. Уйдя от земных печалей и приблизившись к Богу, несчастная супруга и несчастная мать обрела вечную молодость и вечное блаженство. И Ричард вспомнил эту женщину, вспомнил, какой красивой, какой доброй она была, как нянчила она его в детстве и называла «мой сын».

Он раскрыл свои объятья. Он хочет плакать, хочет звать эту тень. Он готов отдать десять своих жизней, лишь бы вернуть к жизни Елизавету, лишь бы увидеть взгляд этих потухших глаз, ее улыбку, лишь бы одно слово сорвалось с этих навсегда умолкших уст.

Но эта невосполнимая утрата стала не единственным страшным несчастьем. Судьба приготовила для Ричарда много великих неудач. Что в такой момент означает смерть Елизаветы? Во-первых, он стал сиротой. Во-вторых, теперь он мошенник, фальсификатор, проклятый навеки подлый бастард. Он навеки покрыл себя позором, он полностью разорен, он навсегда потерял любовь Катрин, он, добравшийся благодаря своей отваге и доблести до самого неба, опять свалился на грешную землю. А что означает, что эту неожиданную смерть так тщательно скрывали и объявили о ней только сейчас, когда он стоит перед лицом вражеской армии? Что будет теперь: плен, пытки, казнь? Если найдется предатель, который опознает его, то ему конец. Все это наваливается на несчастного принца невыносимой тяжестью. Силы оставляют его. Он так и упал бы без сознания, если бы внезапно сквозь сумерки не прорвался захлебывающийся душераздирающий крик.

– Предательство! – кричал хорошо знакомый голос. – Предательство, мой принц, вы погибли!

Эти слова прозвучали, как гром с ясного неба, а падающую в этот миг Катрин подхватила Сюзанна и на руках унесла с площади, воя от радости. Ричард огляделся. Кортеж удалился за пределы аббатства. Подъемные ворота внезапно резко опустились, стоявшие вокруг солдаты взяли оружие на изготовку. В это время на площади появился бледный растерянный старик. Его волосы и борода были красными от крови. Он бежал по площади и звал Ричарда, а тот сразу узнал Килдара и бросился к нему.

– Бегите, – сказал благородный воин, – нас предала эта ничтожная шотландка. Я завел вас в ловушку. Но перед смертью я вас вызволю отсюда.

Он махнул рукой, и принц оказался в кольце шотландцев, готовых умереть ради его спасения. Как львы, кинулись они в безнадежную схватку. Они отступали, сражаясь, и их мертвые тела непреодолимым барьером заслонили Ричарда. Килдар попытался оттащить сына Йорка подальше от схватки. Он вытолкал его к лестнице, опущенной в ров, и приказал спускаться вместе с ним трем своим последним живым солдатам. Увидев, что они достигли земли, Килдар сбросил лестницу. Он совершил великий подвиг. Радостным криком приветствует Килдар белый плюмаж Йорков на шлеме Ричарда, который теперь спасен и свободен. Он продолжал радоваться и тогда, когда его тело, пронзенное двадцатью смертельными ударами, было сброшено с крепостной стены.

Пули и стрелы понапрасну пытались догнать беглецов. Ночь темна, пространство бесконечно. Так лучники Генриха VII потеряли лакомую добычу.

XXII

У герцогини Бургундской не было личных мотивов, чтобы ненавидеть Перкена и желать его гибели. Но победы Генриха VII в войне кланов и заметное ослабление партии Йорков побудили Маргариту отказаться от прежней политики и поддержки вымышленного племянника.

Разумеется, она была недовольна его военными неудачами, но не более того. А вот известие о браке Ричарда с Катрин привело ее в настоящую ярость. К тому же воспоминания о сцене, разыгравшейся на побережье, были столь горьки, что герцогиня уже всерьез выжидала подходящий момент и искала предлог, чтобы самой разоблачить Ричарда и заключить с Генрихом VII достойный мир, отвечающий ее интересам и не наносящий ущерба ее самолюбию.

Традиции рода и преданность Йоркам подсказывали ей, что сначала надо попытаться разлучить Ричарда и Катрин и заполучить назад свою горячо любимую крестницу. Нетрудно догадаться, что предательство Сюзанны было делом ее рук. Герцогиня решила, во что бы то ни стало, вернуть Катрин ко двору короля Шотландии или к своему бургундскому двору, полагая, что, когда этот вопрос будет решен, судьба Ричарда уже не будет иметь никакого значения. Известно, что победы приносят венценосным владыкам славу, но и поражения нисколько не вредят их репутации, потому что причины поражений всегда видят в неблагоприятном стечении обстоятельств. Вот и Маргарита решила, что поражение, которое она потерпела, не нанесло никакого урона ее чести. Ричард должен умереть, но умереть с честью. Он умрет, но его падение и смерть лишь усилят интерес к делу Йорков. Перкен, эта упрямая и гордая душа, будет до последнего вздоха играть роль принца и не признается в своем самозванстве. А Ланкастер, который, конечно же, прикончит его, будет абсолютно уверен, что в очередной раз пролил драгоценную кровь представителя вражеского клана. Кровь самозванца удобрит землю, и на ней пышно расцветет белый розарий, а еще его кровь утолит жажду мести и уймет ненависть герцогини к этому жалкому инструменту ее амбиций, осмелившемуся ее обмануть.

Таковы в целом были новые взгляды герцогини на создавшуюся ситуацию, и ничто, на первый взгляд, не могло их поколебать. Она сама и весь ее двор уже напустили на себя тоскливый вид, изображая страдание от свалившейся беды. Она уже успела громко и с глубоким чувством объявить, что у Ричарда больше нет средств для продолжения борьбы, что фактически он пропал и со дня на день попадет в руки Генриха VII, после чего весь мир станет свидетелем отвратительного спектакля, имя которому – политическое убийство. Затем наедине с собой она решила, что Катрин ей обязательно вернут, и политическая выгода от этого будет огромной. Приютив у себя одетую в длинное траурное платье молодую вдову последнего Йорка, герцогиня под аплодисменты всей Европы сыграет роль покровительницы детей Эдуарда. Прежде эта роль была опасной и даже компрометирующей, а теперь она стала беспроигрышной и может в будущем принести кое-какие дивиденды.

Герцогиня подговорила Сюзанну, чтобы та сообщила коменданту аббатства о намерении Перкена проникнуть в Бермондси. Она велела Сюзанне добиться ареста претендента и его казни еще до того, как он встретится с вдовствующей королевой. Нельзя было допустить, чтобы королева сама уличила его в самозванстве и объявила об этом во всеуслышание. Сюзанне было поручено захватить Катрин, посадить ее на корабль и морем доставить до устья Шельды, а оттуда препроводить к герцогине. В целом план предусматривал решение всех главных задач и выглядел вполне осуществимым. Залогом его выполнения служила дикая ненависть Сюзанны к Ричарду.

Сроки выполнения плана тоже были более или менее понятны. Настало время, и разведчики доложили герцогине, что в устье Шельды вошло небольшое судно. Маргарита, с нетерпением ожидавшая возвращения своей дорогой Катрин, отправилась в загородный дом, расположенный на берегу реки. Специальный отряд получил приказ: как только судно будет замечено, захватить его и направить к берегу. Маргарита уже была готова с распростертыми объятиями встретить свою беглянку. Но судно доставило одну лишь Сюзанну, распухшую от страданий и слез. Герцогиня страшно перепугалась при виде этой зловещей фигуры.

– Где же Катрин? – спросила она, с беспокойством оглядывая палубу.

– Она в плену у Генриха VII? – коротко ответила шотландка.

– Вместе с Ричардом?

– Ричард на свободе.

– На свободе?

– Ему удалось ускользнуть. Он укрылся в приорстве Боули. Оно неприкосновенно и Ричард спасен! Королева Елизавета умерла!

Эти страшные слова ударили по герцогине, словно залп разящих пуль. Судорожно вцепившись в подлокотники массивного кресла, обмякшая, бледная, дрожащая сестра Эдуарда пыталась из последних сил держаться, как королева. Но силы оставили ее, она сникла и еле слышно задала главный для нее вопрос:

– Как собирается поступить с Катрин этот трижды проклятый Ланкастер?

Ни один мускул не дрогнул на бесстрастном лице Сюзанны.

– Он сказал, – ответила шотландка, – что будет держать ее, как сообщницу самозваного Йорка.

– Как сообщницу! Ее!.. Этого ангела!.. Он осмелится…

– Он осмелится судить ее и отрубить ей голову, – проговорила шотландка.

Ужаснувшаяся Маргарита поднялась из кресла. Сюзанна подошла к ней и тихим, срывающимся от отчаяния голосом сказала:

– Генрих лично явился в Берсмондси. Он решил сам заняться этим делом, он все предусмотрел и отдал все распоряжения. Он держит Катрин в качестве заложницы и собирается использовать ее в борьбе с вами и с Ричардом. Мы все попали в ловушку. Мы сами себя предали. Катрин отрубят голову и виновата в этом буду я!

– Но почему Ланкастер верит в сообщничество Катрин? Если бы она не верила, что он настоящий Йорк, разве она вышла бы за него замуж? Она действовала чистосердечно, а, значит, она невинна.

– Во-первых, – ответила Сюзанна, – Катрин ничего не боится, не собирается предавать мужа и поэтому даже не думает защищаться. Она заявила, что вышла замуж за истинного Йорка.

– Она пропала!

– Вы сами все понимаете!

– Хочет она или не хочет, но я ее спасу!

– Нет, – спокойно ответила шотландка.

– Но почему нет? – воскликнула Маргарита, оскорбленная презрительным спокойствием этой женщины.

– Потому что, – ответила Сюзанна. – чтобы ее спасти, вам придется сделать то, чего вы не сделаете никогда.

– Что ты имеешь в виду?..

– Я имею в виду, что для этого вам придется смирить гордыню, признать свои ошибки, унизиться, наконец. Королевы никогда не идут на такие жертвы.

– Что-то мне подсказывает, – после долгой паузы сказала Маргарита, восстановив спокойствие в своей царственной душе, – что Ланкастер уже выставил свои условия.

– Так оно и есть.

– И ты, полагаю, на них согласилась?

– Да, я согласилась, но этого недостаточно.

– Очень благородно с твоей стороны признаться в этом. Спасибо, – с иронией проговорила герцогиня, увидев, что Сюзанна нахмурила брови и что-то недовольно бурчит. – И каковы же эти условия, под которыми кормилица Сюзанна соизволила подписаться? – спросила Маргарита, стараясь за язвительностью спрятать свое беспокойство.

– Вы ведь понимаете, – холодно сказала шотландка, – что я не королева. Но у меня есть сердце, и я умоляла Генриха отдать мне Катрин Гордон. Я объясняла ему, что дитя ошиблось и что у нее благородная душа. Я униженно просила его, чтобы он простил ее, я плакала кровавыми слезами, я валялась в пыли у его ног! Но я не королева! Это вы понимаете?

– И что потом? – прошептала Маргарита.

– Что потом? Он выслушал, поднял меня и сказал: «Если я заполучу этого самозваного Ричарда, тогда Катрин будет свободна. Но он находится в безопасном месте и все еще угрожает мне. Он под защитой приорства Боули, а это место священно. Никто во всей Англии не осмелится силой проникнуть в это убежище. Так как же быть? Я хочу, чтобы прекратилась война. Я знаю, что этот человек самозванец, но все остальные не знают об этом. Катрин неразумно объявила его сыном Эдуарда, а этот жалкий тип еще громче, чем она, кричит о своих законных правах на трон, да еще госпожа герцогиня Бургундская настаивает на том, что он ее племянник и наследник Йорков. Что же прикажете делать мне? Эти трое заставляют меня, помимо моей воли, гневаться и готовить наказание за самозванство. Если бы не эти настойчивые заявления, я бы лишь посмеялся и всех простил. Но безопасность Англии, честь моей короны и благополучие моего дома требуют, чтобы я уничтожил своих врагов. И я их уничтожу! Жена самозванца останется у меня. Она покается в самозванстве мужа или погибнет первой».

Маргарита содрогнулась.

– И я считаю, что он прав, – бесстрастно заявила Сюзанна.

– Тем не менее, – сказала герцогиня, – ты ему ответила, что Катрин не может предать человека, с которым она обвенчана перед Богом, и что виновный не может признать себя виновным, пока еще теплится последняя надежда. Ведь по-другому ты не могла ответить?

– Нет, я ничего не ответила, – безразличным тоном сказала шотландка. – Отвечать было бесполезно. Я знала, что ему надо, но я не могу отвечать за других и предпочла промолчать.

– Так что ему надо, в конце концов?

– Все три свидетельства, соединенные вместе, приводят его в ужас и не дают покоя, но решающим среди них является лишь одно – ваше свидетельство.

Маргарита гордо покачала головой.

– Ясно и то, – продолжила шотландка, – что, невзирая на все победы Генриха VII, невзирая на любые казни, Перкен в глазах многих англичан останется истинным наследником Йорков, и так будет продолжаться, пока вы утверждаете, что он ваш племянник.

– Так и есть, – сказала герцогиня.

– Конечно, но ведь это не так, – спокойно продолжила Сюзанна. – А сами вы готовы предать его и отправить на казнь так же, как приказали это сделать мне?

Маргарита позволила себе жест, который, впрочем, нисколько не поколебал невозмутимого спокойствия беседующей с ней дикарки.

– Хотя, – продолжала говорить Сюзанна, – если Ричард попадет в руки короля, и если после этого нам вернут Катрин и гарантируют, что узурпатор не будет ей мстить, то самое правильное, что вы можете сделать в такой ситуации, это продолжить вашу нынешнюю политику. Как удобно и приятно было бы по-прежнему мучить Генриха VII, объявив на весь мир, что этот тиран убил сына Йорка, законного короля!

Маргарита была настолько ошарашена, что даже вскочила на ноги. Как это существо, недостойное находиться среди нормальных людей, могло угадать ее сокровенные мысли?

– Но, к сожалению, – продолжила Сюзанна, – все обернулось против нас. Мы проиграли партию и теперь должны платить. Я готова отдать все, что у меня есть. Теперь очередь за вами.

– О чем ты? – спросила Маргарита, недоверчиво глядя на безмятежное лицо Сюзанны.

– Видите ли, мадам, я специально ездила встречаться с моим братом. Он старый солдат и так же, как и я, предан Катрин. Мы оба решили пожертвовать нашими жизнями, но спасти дорогое нам дитя. Жизнь – это все, что у нас есть, но мы охотно отдадим ее за Катрин.

– Пожертвовать жизнью… Что вы имеете в виду?

– Возможно, при осуществлении нашего плана возникнут серьезные препятствия. Ну что ж, значит, самый сильный из нас расстанется с жизнью.

– Вы хотите принудить короля Генриха VII?.. – воскликнула Маргарита.

– Нет, нет, – с улыбкой ответила шотландка, – зачем он нам нужен? Он ведь не отказывается вернуть Катрин. Генрих VII нисколько меня не беспокоит. Надо лишь выполнить то, о чем он просит, и Катрин будет свободна. Чего же еще желать?

– Кто же тогда вас беспокоит? – перебила ее герцогиня, устремив на шотландку пугающий ледяной взгляд.

Но шотландские орлы не отворачивают глаз, даже когда прямо в них светит солнце. Сюзанна, не моргнув, выдержала взгляд герцогини.

– Да, Боже ты мой! – просто сказала она, – только вы беспокоите меня, мадам. Ведь, если вы не решитесь выполнить требования короля Англии, то тогда…

– Что тогда? – спросила Маргарита, которую монотонные речи этой фанатички заставили побледнеть.

– Тогда вы станете причиной всех бед, которые свалятся на Катрин. Вы и сами это понимаете, – добавила она со странной интонацией, которую подкрепила зловещей улыбкой.

– Так вот, что вы с братом задумали, – внезапно сказала герцогиня, демонстрируя ловкость, присущую царственным особам, у которых зачастую возможность сохранить жизнь зависит от присутствия или отсутствия духа.

– Да, мадам.

– Где он, твой брат? Он здесь?

– Нет, – ответила Сюзанна, и ее улыбка стала еще более лукавой. Он далеко отсюда и ждет моего слова.

– Очень хорошо.

Герцогиня долгим взглядом впилась в лицо шотландки, напоминающее бронзовый циферблат часов, маятник которых может остановиться, и тогда на смену жизни придет смерть.

– Ты подождешь моего ответа до завтрашнего дня, добрая Сюзанна? – спросила Маргарита.

– О, да, и даже дольше, если вы захотите. Тут нелегко принять решение. Думайте! Думайте!

Сказав это, шотландка удалилась, все такая же улыбающаяся, спокойная и излучающая доброту. И она тихо, безмолвно и, никого не беспокоя, устроилась в доме герцогини.

Маргарита решила использовать предоставленную ей отсрочку, чтобы глубоко обдумать сложившуюся ситуацию. Вопрос того стоил. Всю ночь герцогиня провела в размышлениях.

Начала она с того, что от души посмеялась над наивностью бедной женщины, решившей, что острый шотландский нож способен повлиять на решение вдовы Карла Смелого. Затем она напрягла свой королевский мозг, чтобы шире взглянуть на стоящую перед ней проблему.

Стоит ли бесконечно вести эту войну или, говоря другими словами, множить бесконечную цепь поражений?

Чьим интересам отвечает поддержка ставшего опасным Ричарда, который, если он победит, вряд ли позволит собой манипулировать?

Хватит ли у нее сил смириться с этим браком, с этим позорным гнусным мезальянсом, соединившим еврея с самой родовитой дочерью Шотландии?

Станет ли и впредь Бог хранить династию, допустившую постыдные подлоги и преступные компромиссы?

Быть может, гнев Божий уже проявился в Его поддержке Ланкастеров? Позволит ли Он жить в мире и спокойно править той, которая из-за своих амбиций и тщеславия позволила умереть Катрин, этому ангелу, хотя для ее спасения хватило бы лишь признания, к тому же совершенно безопасного для ее крестной?

Ну и наконец, разве не будет справедливо, если, спасая Катрин, она уничтожит причину всех несчастий, этого гнусного неблагодарного Перкена, авантюриста, сделавшегося принцем стараниями несчастного Фриона, этого червяка, ставшего змеей, этого мошенника, для победы которого пришлось пожертвовать золотом, кровью и честью, и который отплатил ей бесчестьем, бедами и всяческими невзгодами? Да, такой человек должен погибнуть. Он должен умереть позорной смертью. Он должен заплатить за все, и смерть станет для него искуплением.

Остается последний вопрос: если уступить Генриху, то как? Как лучше начать переговоры, как с достоинством отречься от своих прежних взглядов? Иными словами, чем ее можно заинтересовать, чтобы она согласилась смирить перед Ланкастером гордыню рода Йорков? Интерес – вот главный довод. Интересом можно объяснить все на свете. Так в чем он? В спасении Катрин? Но это лишь эмоция. Разве такое ценится в политике? Что же выиграет Маргарита, заключив соглашение с Генрихом VII?

Она колебалась, гордость мешала ей пожертвовать высокими чувствами ради высших государственных интересов. И именно в этот момент, в самую критическую минуту всей ее жизни дворецкий объявил, что к ней прибыл и ожидает аудиенции посланец короля Англии. Создалось впечатление, что, сидя в своем дворце, Генрих VII внимательно отслеживает каждое движение политических механизмов и, анализируя действие той или иной машины, решает, стоит ли нажать на ту или иную пружину или потянуть за ту или иную нить. Его посланец появился в самый подходящий момент, обнаружил герцогиню в требуемом состоянии, помог ей преодолеть все сомнения и сделал ей предложение еще до того, как она сформулировала свои пожелания. Он пообещал освободить Катрин, осуществить примирение двух династий, возвратить имущество, оставшееся в наследство от Эдуарда IV, и прочее имущество, принадлежавшее семейству Йорков. Пообещав все это, он попросил взамен лишь одно, а именно то, что Маргарита уже была готова отдать даром: гарантировать забвение и прекращение поддержки Перкена Уорбека.

Теперь, после получения письма от Генриха, у герцогини все сошлось, и все встало на свои места: и ее интересы, и самолюбие, и чувства, и выгода. Все сомнения остались позади. Маргарита написала Генриху VII ответное письмо. Оно было весьма ловко составлено и исполнено достоинства. В письме герцогиня посетовала на нелегкую участь царствующих особ, которые постоянно оказываются жертвами предательства или чьей-то глупости, и признала свою ошибку в отношении самозваного герцога Йоркского. Она заявила, что после ознакомления с доказательствами самозванства, представленными Генрихом VII, у нее пелена упала с глаз. Приведя убедительные доводы в защиту прав Йорков, она признала, что и Генрих имеет право на защиту своих интересов. Такое заявление нельзя не оценить, как шедевр ловкости и хитроумия, проявив которое герцогиня фактически своими руками свила веревку, на которой Генрих VII собирался повесить супруга Катрин.

Таким образом, веревка для Ричарда была приготовлена. На следующий день посланнику вручили ответное письмо королю, после чего он распрощался с герцогиней и в сопровождении Сюзанны отправился в Лондон. Шотландке подробно объяснили, как завершить начатое дело, после чего она долго и исступленно целовала Маргарите руки и умчалась к своему обожаемому дитя. Она намеревалась забрать Катрин из Лондона и увезти ее в такую даль, куда никогда не донесется эхо утихших житейских бурь.

XXIII

Дело было сделано, и каждый из участников переговоров вновь погрузился в свои заботы. Секретный агент Генриха VII повез своему хозяину драгоценную добычу, а Маргарита, обретя, наконец, покой, спокойно осмысливала в своем дворце результаты сделки. С особым наслаждением она думала о том, как славно удалось ей отомстить Перкену Уорбеку, этому мерзкому выкресту, передав его в руки палача. А в это самое время в селении, находящемся неподалеку от дворца герцогини, неожиданно появились два всадника. Оба дрожали от холода и падали от усталости, при этом выглядели они весьма необычно.

Всадников не заинтересовали великолепные пейзажи и красота Шельды на закате дня. Их взор не привлекли ни зубчатые крыши, ни широкие наружные балки домов, украшенные лепниной и увитые хмелем, ни растущие повсюду нежные осенние розы. Было заметно, что озабочены они лишь состоянием своих лошадей, у которых тряслись от усталости ноги, кровоточили ободранные животы, и хлопьями с боков слетала пена. А еще их очень заинтересовал расположенный в конце главной улицы постоялый двор. Гремящую на ветру железную вывеску заведения они углядели еще издалека и впились в нее жадными глазами.

Когда они добрались до постоялого двора, уже наступила ночь. Один из всадников легко соскочил с лошади. Его лицо и все тело были полностью скрыты плотным капюшоном и широким дорожным плащом, но под складками плаща явно угадывалась мощная мужская фигура. Второй всадник смог слезть с лошади лишь с помощью своего компаньона. Ноги его дрожали, и при виде его скрюченной спины и замедленных движений нетрудно было догадаться, что он стар и страдает от множества болезней. Молодой всадник чуть ли не на себе втащил теряющего сознание старика в гостевой дом и усадил рядом с огромным очагом. Хозяева постоялого двора с почтением, к которому примешивался ужас, уставились на бледное костлявое, покрытое шрамами лицо старика, безжизненное, как лицо трупа, извлеченного из могилы.

Более молодой путешественник был и в самом деле молод, но его череп был совершенно лысым и нелепо контрастировал с рыжими усами. Он вывел из замешательства хозяев, уставившихся на его компаньона, громко потребовав, чтобы ему немедленно оказали все необходимые услуги. Слугам он передал на попечение лошадей, служанкам велел заняться кроватями, хозяйке приказал подавать ужин, а у хозяина потребовал бумагу, чернила и перо. Отдав распоряжения, он стал приводить в чувство своего старого попутчика. Молодой гость натер старику виски уксусом, согрел ему ноги и влил в рот укрепляющее лекарство. Проделав все это, он позаботился о том, чтобы хозяева и слуги быстрее научились понимать его англо-французский жаргон. Их успехи в учебе были вознаграждены брошенным на стол золотым флорином.

Усилия гостя принесли свои плоды. Старику немедленно предоставили лучшую комнату, а молодому для восстановления сил подали стакан маасского вина. Подкрепившись, молодой гость уверенно взял в руку новенькое перо, поданное ему хозяином, который с почтением относился ко всем, кто владеет этим опасным оружием.

Хозяева, раскрыв рты, следили за тем, как он быстро нацарапал несколько строк, свернул лист бумаги и запечатал его своим перстнем. Но самое большое изумление вызвал у них приказ гостя немедленно отнести письмо госпоже герцогине Бургундской.

Через час посыльный вернулся в сопровождении конюшего герцогини, который с самым учтивым видом сообщил путешественнику, что ее светлость готова немедленно его принять.

Молодой гость последний раз взглянул на своего старого компаньона. Несмотря на все заботы, ему так и не удалось согреть кровь старика, чье полубессознательное состояние сменилось тяжелым беспокойным сном, напоминающим агонию.

– К счастью, – сказал он, – у ее светлости хорошие врачи, и они быстро оживят этого престарелого негодяя.

И он удалился, не обращая внимания на знаки почтения, которое поспешили ему выразить все, кто слышал о приглашении герцогини.

Поднимаясь по ступеням дворца, он неожиданно подумал:

«Ни за что бы не поверил, если бы в тюрьме мне сказали, что я вновь увижу этот мрамор и прекрасные фламандские гобелены. Теперь я уж точно могу похвастаться, как Аякс: как ни охранял меня Генрих VII, а я все-таки сбежал».

Он вошел в кабинет, и за ним сразу плотно закрылась дверь. Встречала гостя сама герцогиня. Она сделала навстречу ему два шага. Два шага! С такими церемониями обычно встречают королей!

– Фрион! – проговорила Маргарита. – Это и вправду Фрион!

Герцогиня с любопытством, можно сказать, даже с интересом смотрела на это привидение, которое в свою очередь разглядывало ее с тонкой и насмешливой улыбкой.

Фрион поклонился, преклонил колени, поцеловал стелящийся по полу край платья и, не вставая с колен, произнес:

– Да, мадам, это Фрион, тот самый бедолага, которого ваша светлость уже тысячу раз похоронила.

– Увы, да, признаю это. Откуда ты взялся, Фрион?

– Из башни с толстыми стенами, в которой меня держал закованным в цепи милостивый Генрих VII.

– Он выпустил тебя? – воскликнула герцогиня. Фрион сразу уловил недоверие, прозвучавшее в ее голосе.

– А вот и нет, мадам. Я сам вышел на свободу. Наполовину мне это удалось благодаря лазу, который я проделал в стене, принадлежащей великодушному монарху. А еще наполовину все получилось, потому что я убедил одно юное наивное создание, а именно жену моего тюремщика, что наилучшим развлечением для невиновного человека является небольшое разрушение стены. Правда, все это мне стоило моих волос, но я о них не жалею. Не думаю, что вашей светлости интересны банальные подробности об условиях содержания, черством хлебе и побеге какого-то деревенщины. Если говорить в двух словах, то пару раз мне задавали кое-какие вопросы, к этому добавлю, что я не проронил ни слова, и в заключение доложу вам, что я воспользовался первой же возможностью, чтобы улизнуть. И вот, мадам, я здесь и теперь добавлю к сказанному лишь то, что может заинтересовать вашу светлость. Приехал я не с пустыми руками и держа кое-что в голове. Ведь не мог же я не выразить вам свою признательность за ту доброту, что вы проявили ко мне.

– Фрион! – повторила герцогиня, как всегда, очарованная шутками и философией этого человека. – Что же ты можешь привезти мне, бедолага, которого все уже давно похоронили? Я же вижу, что явился ты, как привидение: голый, босой и без мозгов.

– О, мадам! – заявил Фрион, – уж если чьи мозги и работали, так это мои. И облысел я именно от того, что у меня вскипели мозги. Работают мои мозги отменно и находятся в полном распоряжении вашей светлости. Но пора уже мне настроиться на серьезный лад, ведь беседую я с королевской особой. Как я уже сказал, приехал я не с пустыми руками и с головой полной мыслей. Теперь надо понять, что со всем этим делать. Клянусь, мадам, я в одно мгновение пролетел всю Англию, но тем не менее по дороге успел ухватить все, что может оказаться нам полезным.

Маргарита внимательно посмотрела на него.

– Не сомневайтесь, мадам, даже сидя в тюрьме, я оставался в курсе абсолютно всех дел, словно не покидал кабинета вашей светлости. Или скорее кабинета короля Генриха VII, который знает все ваши секреты лучше, чем знаете их вы сами. Именно это я хотел бы с вами обсудить. Начнем с того, что моя юная тюремщица охотно рассказывала мне обо всем, что происходило в Шотландии и Англии. Я знаю о событиях под Эксетером и Таунтоном, я знаю о Бермондси, я знаю все. Да, все эти несчастья, конечно, нарушили покой вашей светлости, но еще ничего не потеряно. Принц надежно спрятан в приорстве Боули. Генрих VII не осмелится туда войти, и мы заберем его оттуда. Приор мой друг, мы вместе учились. Именно я помог ему занять это место в мою бытность секретарем Генриха VII. Я знаком с Боули не хуже, чем со своей тюрьмой. Мы воспользуемся любыми погребами, подземными ходами, всеми нишами, входами и выходами. Если вы захотите, то через неделю какой-нибудь ваш капитан, снабженный моими планами и инструкциями, доберется до нашего беглеца, и он станет таким же свободным, как и я сам. Я и сам мог бы доставить вам эту радость, если бы у моей тюремщицы было столько же фунтов золота, сколько у нее нашлось ярдов веревки. Я хорошо знаю моего друга приора, мадам. Он не презирает мирские радости. Всего за двенадцать фунтов самого чистого вашего золота мы сможете сжать в объятиях вашего племянника, сына великого Эдуарда!

Фрион ожидал, что лицо герцогини засветится от радости, но вместо этого увидел нахмуренные брови. Черная тень набежала на ее гордое чело. Доброжелательность и свойский тон, которыми было отмечено начало разговора, сменились холодным строгим взглядом, высокомерием и видом оскорбленного достоинства.

– Несмотря на ваши уверения, – произнесла наконец герцогиня, – я вижу, что в тюрьме до вас доходило далеко не все, что происходит в мире. Вы называете людей устаревшими именами, которые им больше не принадлежат. Вы полагаете, что нам интересны дела, которые нас больше не касаются, и к которым мы теперь совершенно не причастны.

Фрион стал беспокойно озираться, словно подозревая, что где-то прячется свидетель их разговора. Увидев это, герцогиня сказала:

– Нас никто не слышит. Я говорю совершенно открыто.

– Как такое может быть? – спросил пораженный Фрион. – Ваша светлость больше не причастна к английским делам? Вы безразличны к интересам Йорков? Вы даже готовы заявить, что…

– Что вы именуете Йорком некое лицо, которому это имя не принадлежит. Эта привычка свое отжила, и, находясь при моем дворе, вы должны о ней забыть. Фрион, не надо смотреть на меня такими изумленными глазами. Я повторяю, мы теперь ни с кем не связаны, говорю вам это со всей откровенностью. Заговор, который вы так ловко замыслили, обошелся мне очень дорого и в итоге провалился. Он скомпрометировал и меня, и все, что мне дорого. А вам он стоил свободы и почти стоил жизни. Я отказалась от него и то же самое советую сделать вам. От этого вы выиграете больше, чем я проиграла.

Глаза Фриона вспыхнули и тут же погасли. Ему показалось, что у него земля уходит из-под ног. Он стоял оцепеневший, онемевший, с раскрытым ртом, словно идиот.

– Из-за того, что вы придумали, – продолжала говорить герцогиня, – я могла меньше, чем за год потерять все мои деньги, мои владения, мое положение и, вполне возможно, герцогскую корону. Пусть каждый выходит из игры, как может, и да хранит его Бог.

– Как же так! – пробормотал растерянный Фрион. – Значит, ваша светлость согласна на арест этого благородного обездоленного принца?..

– Знаете, не утомляйте меня! – гневно воскликнула Маргарита. – Принц! Принц!.. Говорю вам, эта шутка устарела. Вы полагаете, что я, как была, так и осталась простофилей? Ведь это вы сфабриковали этого принца, сфабриковали благодаря моему золоту, нацепили на него пестрые лохмотья и еще оба подъедались на моей кухне! Он неплохо играл свою роль, подкачал только на поле битвы. Но ведь всё это именно вы вложили ему в уши в Турне, в моем охотничьем доме. Вам так дорог ваш ученик, он так возвысил нас обоих, что вы никак не поймете, что пора вернуть ему имя Уорбека, вернуть ему его еврейскую грязь, а заодно и виселицу, которой он избежал лишь потому, что я ему благоволила.

– Святые небеса! – глухо произнес побледневший Фрион, – один из нас потерял разум, мадам!

– Господин Фрион!

– И это говорит о принце Ричарде герцогиня Бургундская, сестра Эдуарда IV! – не слыша герцогиню и конвульсивно дрожа, продолжал говорить Фрион.

– Герцогиня Бургундская так говорит о ничтожном самозванце. Я запрещаю произносить его имя при мне, Фрион! В противном случае вы будете объявлены его сообщником и разделите его участь.

– О! – закричал Фрион, в отчаянии стукнув себя по лбу. – Значит, вы не получили моего письма! Я писал его вам в охотничьем доме, в который вы направили меня с этим молодым человеком.

– Письмо, в котором говорилось «я нашел сокровище, приготовьтесь к огромной радости»? Хороша же радость, велико сокровище! Как видите, я получила это письмо. Вы отправили его в день вашего похищения, не так ли?

– Я написал его, мадам, – возбужденно сказал Фрион, – в тот самый день, когда готовился преподать молодому человеку свой первый урок. Задав ему несколько вопросов, я понял, что он знает больше, чем его учитель. Когда я ему, словно попугаю, пытался втолковать факты прежней жизни и рассказать о несчастьях, постигших семью Йорков, я увидел, как засветилось его лицо, каким умным оно стало, как проснулись все его воспоминания. В тот день, когда я, по вашему приказу, собирался знакомить его с тем, какую роль должен играть принц, я понял, что под лохмотьями нищего скрывается король. В тот день я позабыл свою так называемую науку и не говорил, а слушал, не поучал, а восхищенно любовался. Я пал ниц перед неисповедимым Провидением, столкнувшим меня, жалкую пылинку, с самим сыном Эдуарда, которого Брекенбери спас и передал еврею Уорбеку, и который чудом оказался на вашем пути, словно цветок в Альпийских горах, куда вечером ступила нога вашей лошади!

– Ты говоришь, – воскликнула трепещущая герцогиня, – ты осмеливаешься утверждать, что вы не сговаривались с этим молодым человеком, когда затевали всю эту интригу?

– Я говорю, что был совершенно прав, когда сообщил вам об обнаруженном сокровище и великой радости. Я говорю, что так же верю в легитимность Ричарда, как верую в Бога. Я говорю, что невозможно было обмануться, услышав этот выговор, увидев эту схожесть и этот взгляд, вдохнув этот запах величия и невинности. Я говорю, что направил к вам герцога Ричарда, мадам.

– Ты лгал тогда и лжешь сейчас, – прошептала герцогиня. Вся она покрылась синюшной бледностью и непроизвольно склонила голову.

– Если осмелитесь, то скажите это самому Брекенбери, – ответил ей вышедший из себя Фрион. – Посмотрим, что он вам ответит.

– Брекенбери – это призрак, как и всё остальное! Призрак! Призрак!

– Вы были бы правы, если бы я не обнаружил его, полумертвого от отчаяния и безумия, в соседней со мной камере, где он оказался, так и не раскрыв своего имени и не сознавшись в своем преступлении. Вы были бы правы, если бы я не обнаружил следы всей этой истории, и, если бы Бог, пожелавший спасти свое самое совершенное и самое обездоленное создание, не направил бы меня к вам с абсолютно бесспорными доказательствами.

– Ты видел Брекенбери? Он существует?.. – прошептала Маргарита.

– Он здесь, на постоялом дворе Уоперса, у меня под рукой. Прикажите привести его, мадам. Велите ему рассказать, как он унес окровавленного маленького Ричарда, завернув его в свой плащ, как он прятал его на берегу Женевского озера, как, оберегая его от Ричарда III и от еще более опасного Генриха VII, он передал его еврею Уорбеку, а тот подменил им зарезанного сына своей неверной жены. Услышьте всю эту историю, мадам, из уст Брекенбери и загляните ему в глаза, когда станете утверждать, что Ричарда Йоркского, вашего племянника, вашего короля, укрывшегося в Боули, зовут Уорбек, и вы собираетесь отправить его на виселицу Генриха VII.

У Фриона перехватило горло, и он замолчал. Потрясенная Маргарита заламывала руки и не могла выговорить ни слова. Фриону, который еще ничего не знал о происшедших событиях, даже стало жаль ее. Он решил, что это лишь нервная реакция человека, узнавшего, какой опасности ему удалось избежать.

– Не отчаивайтесь, – мягко сказал он. – Ваше состояние после стольких испытаний мне понятно, но теперь уже все позади. Ваша светлость не знала, что всё благородство ее души и все жертвы были отданы истинному наследнику Эдуарда. Вы ведь думали, что служите самозванцу, авантюристу. Надо признать, что вы, ваша светлость, вели себя героически, выполняя в течение столь длительного времени роль покровительницы по отношению к человеку, которого считали самозванцем и евреем. Но теперь-то нам остается только торжествовать и радоваться. Ведь защищаете вы свою родную кровь. Мы возобновим борьбу, продолжим наше богоугодное дело. Еще ничего не потеряно. Успокойтесь, мадам, я обещаю вам, что не пройдет и недели, как король Ричард будет в ваших объятиях.

Несчастная герцогиня испустила глухой крик. Она рухнула на колени на свою скамейку для молитв и дрожащими руками стала рвать на себе волосы, в которых, несмотря на возраст и пережитые трагедии, было не так много седины.

– Ричард, сын мой! – произнесла она и зашлась от рыданий.

– Да что вы, мадам! – стал успокаивать ее Фрион, опускаясь рядом с ней на колени. – Я клянусь вам, что спасу его.

– А я говорю тебе, что он уже мертв! – возразила Маргарита.

– Понимаю, вы хотите сказать, что Генрих VII нарушит неприкосновенность Боули и захватит принца. Но в этом случае его просто переведут в другую тюрьму. Никто не осмелится покуситься на жизнь принца крови, мадам, пока вся Англия следит за его судьбой, и вы, правящая герцогиня и дочь Йорков, заявляете, что он ваш племянник. О, до тех пор, пока вы признаете Ричарда законным принцем, вы можете за него не беспокоиться.

Герцогиня обратила к Фриону покрытое потом чело и схватила его руку своей холодной, как мрамор, рукой.

– Так знайте, – прошептала она, собрав последние силы, – что именно сегодня я своей рукой написала, что Ричард Йоркский – это мошенник и его настоящая фамилия Уорбек. Это заявление, а по существу – проклятие, посланник Генриха VII уже, возможно, передал своему хозяину.

Фрион взглянул на небо, и смысл этого взгляда не смог бы объяснить ни один человек на земле. Потом он оторвал взгляд от святых небес и перевел его на всесильное ничтожество, которое распростерлось у его ног. Первой мыслью его было немедленно возобновить борьбу, чтобы покончить, наконец, с роковыми несчастьями этой проклятой семьи. Но потом, сопоставив свои ничтожные силы пигмея с коварством гигантов, он встал, накинул на плечи плащ и бросился вон из этого пропахшего миазмами дворца, чтобы вдохнуть наконец чистого воздуха.

– О, Эдуард! – стенала герцогиня. – О, дорогой мой Йорк! Я убила нашего последнего ребенка!

И было далеко слышно, как ее увенчанная короной голова стучит по сверкающему дубовому паркету.

XXIV

После катастрофы, случившейся в Бермондси, Катрин Гордон стала пленницей Генриха VII. Герцогиню Йоркскую поместили в темницу в этом же аббатстве. Относились к ней с глубоким почтением, но и стерегли со всей тщательностью. Король позволил видеться с Катрин только своему капеллану, которому он поручил решить вопрос о ее разводе с Ричардом.

Капеллан, будучи доверенным лицом английского Соломона, действовал настойчиво и целеустремленно. Но добиться согласия Катрин оказалось совсем непросто. Слабый человек, потерявший ко всем доверие, становится крайне неуступчивым. А у Катрин было предостаточно поводов не доверять всем и вся.

К этому времени беззащитная женщина успела пережить предательство Сюзанны, угодила в расставленную в аббатстве западню, стала жертвой похищения, а вдобавок ко всему она еще и сильно страдала, не получая никаких сведений о Ричарде. Всего этого было вполне достаточно, и Катрин вела себя недоверчиво, неуступчиво и настороженно, как того требовал ее проницательный разум. Сказалось и ее искусство выстраивать политические комбинации, которым она овладела при дворе шотландского короля.

Такая недоверчивая и неуступчивая Катрин была бы явно не по зубам своим тюремщикам, если бы не одно роковое обстоятельство, из-за которого ее положение становилось весьма уязвимым. Заключалось оно в том, что Катрин очень любила Ричарда, а после его поражения она совсем потеряла голову от любви. У другого человека выпавшие на ее долю сомнения, разочарование, разлука неминуемо задушили бы любовное чувство, но у Катрин эти испытания лишь укрепили ее любовь. Она знала, что Ричард невиновен, понимала, что он предан своему высшему предназначению и гордилась тем, что служит для него источником вдохновения. Она видела, что благородный сын Эдуарда, пренебрегая опасностями, рискуя жизнью, твердо идет к цели и ведет за собой свою подругу, и это стало для нее лучшим доказательством истинности его происхождения. Катрин так сильно любила Ричарда, как супруга и короля, что уже не нуждалась в доказательствах того, что он действительно принц. Она совершенно смирилась с тем, что королева-мать унесла с собой в могилу последнюю надежду на официальное подтверждение ее родства с Ричардом. Катрин и так была в этом уверена. Она просто верила, как верят только апостолы и великомученики.

Капеллан решил воспользоваться изоляцией Катрин от внешнего мира и ее угнетенным состоянием и, не теряя времени, перешел в наступление. Он заявил, что король не может выпустить на свободу неразумную женщину, утверждающую, что она носит титул герцогини Йоркской. По существу, утверждал капеллан, она узурпировала этот титул, и поэтому проявление милости к ней просто невозможно.

На это Катрин ответила, что она и не просит милости, что она вышла замуж за принца из рода Йорков и у алтаря получила от него не только обручальное кольцо, но также имя и честь, которые намерена хранить до последнего вздоха.

На обвинения своего супруга в самозванстве и преступном завладении титулом она ответила, что долг священнослужителя заключается в уважении святости брака, а не в том, чтобы оскорблять жену клеветой на ее мужа. К этому она добавила, что самозванство еще никем не доказано, а победа Генриха и его откровенное везение говорят лишь о том, что он всего-навсего сильнее своего противника. В дальнейшем же, – заключила Катрин, – она готова объяснять мотивы своих действий только такому суду, который она признает соответствующим ее положению.

Капеллан покинул ее в полном замешательстве. Он не ожидал, что девушка будет защищаться, как львица. Но король вновь отправил капеллана к Катрин и велел объявить ей, что напрасно она пытается демонстрировать героизм, что самозванец уже схвачен, и его поведение не свидетельствует о том, что он благодарен жене за ее преданность и отвагу. И вообще, не исключено, что он уже мертв и всеми забыт.

Генрих ожидал, что она содрогнется и проявит слабость. Но Катрин только пожала плечами и с презрительной улыбкой ответила, что если бы Ричард был мертв, то король не стал бы упорствовать, держать взаперти бедную вдову и добиваться от нее никому не нужных заявлений. Преследование жены, – заявила Катрин, – само по себе говорит об участи ее мужа. Поэтому она уверена, что принц жив, здоров и на свободе, и вообще она верит, что удача еще улыбнется ему.

Заявив все это, она отпустила капеллана с миром. Генрих VII понял, что пытается голыми руками взломать железную дверь и что, действуя таким образом, он ничего не добьется. Тогда он взялся за Сюзанну и стал угрожать, что Катрин ждет суд, и ей отрубят голову, если эта упрямица, полагающая, что ее поддержат Шотландия и герцогиня Бургундская, будет и дальше настаивать на том, что она жена истинного герцога Йоркского.

Растерянная, полубезумная Сюзанна рассказала королю все, что знала: о ее договоренности с герцогиней, о том, что герцогиня колеблется, что она поссорилась с Ричардом, и что всем известна их взаимная неприязнь. После этого Сюзанна внезапно отправилась во Фландрию, решив, что назло Маргарите и всему миру она сама спасет Катрин. Генрих с трудом скрывал свою радость. Узнав, что между его врагами возникли раздоры, он начал придумывать политические ходы, которые позволили бы вбить еще один клин между ними.

Надо сказать, что этот монарх отличался большой разборчивостью и предусмотрительностью. Он не любил действовать в манере Александра Македонского, предпочитая не рубить, а распутывать узлы. Даже если быстро распутать узел не получалось, он все равно считал, что это лучше, чем поспешно рубить сплеча. «Нет ничего приятнее сердцу и уму, – говорил Генрих, – чем разорять вражеские гнезда, побеждать врагов одного за другим, а еще лучше – одних врагов руками других». Его предшественник, Глостер, скорее всего, покончил бы с Йорками гораздо быстрее. Он послал бы в Боули хорошего специалиста с хорошим кинжалом, а затем устроил бы там большой пожар, чтобы замести следы. Но такие решительные действия, полагал Генрих, имеют свои недостатки. Свидетельством тому – убийство детей в Лондонском Тауэре. Ведь именно из-за Глостера кинжал убийцы не достиг цели. В результате Ричард Йоркский до сих пор жив, а он, Генрих, вынужден разбираться с последствиями небрежности Глостера.

Рассуждая таким образом, Генрих VII пришел к выводу, что сейчас необходимо действовать особенно неспешно и осторожно. Он начал тщательно изучать характер Катрин, полагая, что это может оказаться полезным. Он стал посещать церковные службы, которые вел приор Боули, и уговаривать приора выдать ему узника. О том, что Ричард попытается самостоятельно сбежать из приорства, не могло быть и речи: вокруг монастыря была выставлена многочисленная и неподкупная стража. И, тем не менее, оставлять все, как есть, было бы весьма неразумно. Поэтому в хитроумной голове монарха непрерывно крутились сотни хитрых и смелых проектов, однако решение проблемы никак не удавалось найти.

Но внезапно фортуна смиловалась над ним. Его посланник привез из Фландрии письмо от герцогини Бургундской. И вот это уже была победа, причем победа полная и окончательная. Теперь интрига исчерпала себя, и ее исход стал абсолютно ясен. Ему не надо больше осторожничать, и если возникнет необходимость, то он покончит со всем быстро и решительно. Отныне речь уже не идет о том, что Йорк противостоит Ланкастеру, что законный король пытается отнять корону у узурпатора, что жертва заговора демонстрирует старые шрамы, зовет в свидетели королеву-мать и очаровывает Англию своими невзгодами, словно в них состоит вся его привлекательность. Теперь все будет не так. Благодаря письму герцогини все роли переменились: Генрих теперь жертва и положительный герой, он защищается от ничтожества, мошенника, пытающегося присвоить то, что ему не принадлежит, от незаконнорожденного еврея. Затеянная самозванцем война – это, по существу, вооруженный разбой. Генрих теперь выступает, как поборник справедливости. Англия благословит его за то, что он подавил этот бунт, и обяжет его покарать самозванца. Сила законного монарха, по мнению Генриха, безмерно возросла, и его скорый триумф не вызывает сомнений. Теперь он может играть со своими врагами, как тигр, в когтях которого бьются два трепещущих олененка.

XXV

Капеллан перестал навещать Катрин в ее заточении. Из этого она поспешила сделать наивный вывод, что дела у Ричарда идут совсем неплохо.

«Нет никаких сомнений, – думала она, – что с помощью верных шотландцев ему удалось скрыться. Скорее всего, он уплыл на каком-нибудь ирландском корабле. Теперь он опять начнет войну. Понятно, почему английский король так хочет нас развести: он просто боится нашего союза».

Катрин казалось очень странным, что герцогиня возненавидела Ричарда. Ведь она так много сделала для него. Но девушка продолжала верить, что со временем эта ненависть утихнет. Она полагала, что виноват во всем английский король: это он распространяет обвинения в самозванстве, которые в итоге подхватила Маргарита. Катрин самонадеянно полагала, что ей удастся пресечь английские происки. Она и подумать не могла, что герцогиня Бургундская, дочь Йорка, начавшая борьбу за дело Йорков против узурпатора Ланкастера и вооружившая законного наследника, может так низко пасть, что сознается в подлоге и согласится из корыстных побуждений признать свою вину. Катрин, как и все семейство Хантли, была упряма. Поэтому она твердо решила стоять на своем, полагая, что в незыблемости своей позиции она будет черпать силу, чтобы еще больше любить Ричарда и восхищаться им.

Таково было состояние умов действующих лиц нашего повествования. И вот однажды утром, когда ласковое солнце осветило поросшие лесом холмы и длинные черные аллеи Бермондси, Катрин услышала какие-то звуки, напоминающие жужжание пчел, вьющихся вокруг улья. Послышались тяжелые шаги, открылась дверь, и Катрин оказалась в жарких, а лучше сказать – удушающих, объятиях Сюзанны.

Катрин давно возненавидела эту женщину за предательство и поклялась, что жестоко ее накажет. Она оттолкнула от себя шотландку, смерила ее презрительным взглядом и спросила, как у нее хватило смелости явиться к жертве своей гнусной измены.

Сюзанна встала на колени перед своим кумиром, поцеловала край платья госпожи и поклялась в любви и верности, проливая при этом потоки слез. Предательство своей госпожи она попыталась объяснить избыточной преданностью. Катрин ответила ей презрительным молчанием и через какое-то время жестко спросила, с какой целью она явилась в аббатство Бермондси.

Сюзанна ответила, что принесла ей свободу. Она объявила, что король Англии издал указ, в котором он велел препроводить Катрин Гордон во Фландрию, где ее с нетерпением ожидает герцогиня Бургундская, ее крестная мать.

Катрин содрогнулась. То, что она услышала, не укладывалось у нее в голове. Девушка решила, что не скрывающая радости Сюзанна притворяется, ссылаясь на какой-то указ, а на уме у нее лишь одно: любым путем вырвать воспитанницу из заключения. Стало ясно, что за спиной Катрин произошел странный сговор между Генрихом VII, герцогиней и Сюзанной. Кроме того, ту легкость, с которой арестовывают, а затем освобождают ни в чем не повинную жену принца, она сочла крайне оскорбительной. В ответ на сообщение Сюзанны Катрин спросила:

– А как же принц?

– Какой принц? – переспросила Сюзанна, сопроводив свои слова дикой гримасой.

– Твой повелитель и господин, твой и мой король! – воскликнула Катрин, испепелив ее взглядом. – Тот, кого ты трусливо, как Иуда, продала врагам, и о котором ты и думать забыла, презренная тварь! Но я, в отличие от тебя, ничего не забыла. Я верна своим клятвам и выйду отсюда только вместе с принцем, моим супругом. Иди, передай эту новость своим новым хозяевам и еще скажи им, что в Шотландии служанка может предать свою госпожу, но благородные дамы живут и хранят верность до самой смерти. Уходи!

Сюзанна побледнела. Она знала, какой упрямой может быть эта овечка, когда взбунтуется, столкнувшись с несправедливостью. Много раз она видела, как Катрин, еще будучи ребенком, была готова принять любое наказание и даже смерть, но не соглашалась поступиться ни своим правом, ни своим долгом. Поэтому она сразу отказалась от борьбы. Шотландка нахмурила брови, постояла и, вызывающе глядя на Катрин, спросила:

– Значит, ты отказываешься следовать за мной и ехать к крестной?

Вместо ответа Катрин указала ей пальцем на дверь. Сюзанна сделала вид, что подчинилась, но вместо этого позвала охранников, которые в течение всего разговора мерили шагами примыкающую галерею, волоча копья по гранитным плитам. Пять охранников явились на ее зов и застыли на пороге помещения, занимаемого Катрин. Девушка при их появлении пришла в бешенство и стала осыпать шотландку энергичными проклятиями.

– Эта госпожа, – заявила Сюзанна охранникам, – отказывается исполнять указ короля. Вы обязаны ее принудить.

Старший охранник сделал шаг вперед, намереваясь потребовать от принцессы, чтобы она подчинилась. В этот момент Катрин посмотрела в окно и увидела, что во дворе стоит запряженная карета, вокруг которой выстроился конный эскорт.

– Одну минуту! – воскликнула она. – Мне необходимо объясниться с королем. Король не откажется выслушать меня. Я хочу поговорить с ним.

Старший охранник ответил, что не получал на этот счет никаких приказов, да и Генриха VII в этот момент не было в Бермондси. А тут еще Сюзанна достала и показала ему документ с королевской печатью, в котором говорилось, что леди Катрин Гордон следует незамедлительно усадить в карету и отвезти в морской порт. Но неожиданно в галерее появился капеллан и, обращаясь к заключенной, сказал:

– Никто не вправе помешать леди Катрин поговорить с королем, если она об этом просит. Я берусь проводить ее к нашему милостивому монарху, который только что прибыл в аббатство.

Катрин с победным видом бросилась к своему нежданному защитнику. Сюзанна отступила, теребя в руках ставший бесполезным указ. Капеллан с безмятежным видом пошел вперед, показывая дорогу, и через несколько минут привел девушку в королевские покои, где ловкий охотник уже поджидал свою добычу, собираясь поскорее решить эту затянувшуюся проблему.

Разговор все никак не начинался. Тигр и газель долго смотрели друг на друга. Генрих восхищенно любовался нежной красотой девушки, ее жемчужной бледностью, напоминавшей лазурную белизну лилии. Катрин же с ужасом и недоверием вглядывалась в лицо короля, тоже бледное, но эта бледность, скорее всего, была вызвана бессонницей. Она видела, что в глубине глаз Генриха поселилась скука, щеки его избороздили преждевременные морщины, тонкие волосы побелели. Довершали портрет короля тонкие, как ниточки, красные губы, похожие на царапины. Тигр любовался нежными чертами Катрин, и сердце его постепенно смягчалось. По правде говоря, он предпочел бы иметь дело с пантерой, вроде Сюзанны, или с такой львицей, как Маргарита. Он уже в полной мере оценил свою противницу, и, чем лучше он понимал, с кем имеет дело, тем мягче становился взгляд короля, и тем больше расслаблялся его мощный мозг. Генрих сидел в кожаном с позолотой кресле. Рядом с ним уже успел пристроиться капеллан. Король приподнялся и жестом предложил Катрин подойти и присесть в стоявшее рядом кресло. Одновременно он взглядом, полным какой-то кошачьей истомы, приказал капеллану покинуть помещение. Катрин словно не заметила его приглашения и продолжала стоять.

– Садитесь, мадам, – произнес король. – Женщины такого происхождения созданы для того, чтобы сидеть в присутствии королей.

Катрин была готова к тому, что он зарычит, а он произнес эти слова так мягко, что его голос даже показался ей приятным. Она подчинилась, села и опустила глаза. Наступило молчание. Выждав какое-то время, Генрих произнес:

– Что вы хотели мне сказать?

– Ваше величество, меня хотят увезти во Фландрию, – ответила Катрин, – а я не могу с этим согласиться.

– Почему? – спросил Генрих, глядя на нее в упор.

– Я замужем, ваше величество, и принадлежу моему мужу в горе и в радости.

Генрих сокрушенно покачал головой.

– Напрасное благородство, – пробормотал он. – Тот, кого вы называете своим мужем, вор, и вы не можете его так называть. В случае необходимости папская курия расторгнет этот брак, основанный на самозванстве, жертвой которого вы не должны оставаться.

– Никогда! – с чувством воскликнула Катрин. – Никогда я не соглашусь на развод!

– Вы настолько безразличны к своей чести и так не уважаете ваш род? – спокойно произнес король. – Я в это не верю.

– Я не считаю, что этот брак обесчестил меня, – ответила Катрин. Ей хотелось сказать больше, назвать Ричарда герцогом Йоркским и королем Англии, но она решила, что может скомпрометировать мужа в глазах его соперника.

Генрих решил, что она щадит его самолюбие и поэтому подбирает слова. И он с настойчивостью в голосе произнес:

– Вы совершаете ошибку. Вступить в неравный брак по неведению – это большое несчастье. Но если упорствовать в своей ошибке, то это уже будет расцениваться, как преступление.

После таких слов ей стало ясно, что говорить придется начистоту. Катрин опустила голову, молитвенно сложила руки, и из ее глаз полились слезы, которые могли бы растопить мрамор.

– Ваше величество, – сказала она, – ваша мудрость велика. Вы читаете в моем сердце, словно это открытая книга. Вы сами знаете, кем я себя считаю. Если я ошибаюсь, пожалейте меня, но, если, на ваш взгляд, я совершаю преступление, причина которого для меня священна, не наказывайте меня.

– Вас!.. О, нет! – сказал король. – Только не вас!

– Но наказываете вы именно меня, – прошептала Катрин.

– Возможно ли это? – воскликнул Генрих, искусно сыграв удивление. – Вы любите этого?..

Он запнулся. Катрин даже покраснела от гордости.

– …этого Перкена Уорбека? – закончил фразу король.

– Не Уорбека я люблю, ваше величество, – заявила смелая девушка. – Вы вынуждаете меня возвращаться к этому вопросу. Но я не хочу его обсуждать, потому что уверена, что мой благородный супруг осудил бы меня за это.

Генрих поднялся и принялся тяжело мерить шагами зал. Он опустил голову и сложил руки за спиной, всем своим видом показывая, что либо пытается подавить гнев, либо его терзают тяжелые мысли.

– Надо раскрыть ей глаза, – пробормотал он вроде бы сам себе, но достаточно громко, чтобы его было слышно. – Если не я, то кто осмелится это сделать?

После этого он обратился к удивленной Катрин:

– Поверьте моей седой бороде. Я смотрю на вас, такую молодую, такую красивую, и чувствую, что начинаю относиться к вам, как к любимой дочери. Поверьте мне и уезжайте во Фландрию. Я не заинтересован в том, чтобы давать вам такой совет. Но поверьте мне и уезжайте.

– А… принц… что будет с ним?

Упоминание титула не вызвало у Генриха никакого раздражения. На его лице промелькнула тень улыбки, которая тут же исчезла.

– Забудьте этого человека, – сказал он, – если вы хотите, чтобы и мы его забыли, чтобы его забыли мои дворяне, мои солдаты, мой палач. Забудьте его, леди Катрин Гордон.

Она с трудом сдержала крик. Король приблизился к ней и с чувством сказал:

– Потому что этот человек самозванец и мошенник. Его преступления доказаны, сообщники покинули его, отринули и передали в руки моего правосудия, которое действует слишком медленно. Скоро я предъявлю доказательства европейским странам, и они потребуют, чтобы я объяснил, почему преступление остается безнаказанным.

– Те, кто его предал, – воскликнула Катрин, – это подлецы. Они ничего не знают о нем!

Генрих ничего не сказал в ответ. Он, молча, выдвинул ящик из инкрустированного слоновой костью секретера из эбенового дерева, стоявшего рядом с его письменным столом. Из ящика он достал письмо герцогини Бургундской и вручил его Катрин. Она прочитала, глаза ее закатились, лицо побледнело, словно смерть махнула над ней своим крылом. Пальцы девушки разжались, и письмо выпало из рук.

Генрих подхватил письмо и одновременно прикоснулся к ледяной руке Катрин.

– Теперь вы понимаете, почему вы вправе порвать с этим человеком. Судьба его предопределена, и дочь благородного графа Хантли не может разделить ее.

– Милорд! Милорд! – прошептала несчастная женщина и, не совладав с обрушившейся на нее болью, упала к ногам короля. – Спасите его!.. сохраните ему жизнь!.. Милорд, прошу вас именем вашей матери, не проливайте кровь того, кого я назвала своим супругом!

Катрин ясно поняла, что письмо герцогини равнозначно смертному приговору Ричарду. Она поняла, что пришло время, когда необходимо унизиться перед победителем.

– Я тоже страдаю, – сказал Генрих, – оттого, что придется отправить на эшафот человека, преступника, которому была оказана честь вступить в брак с вами. Но как я могу уклониться от выполнения своей обязанности? Что скажет Англия? Будьте со мной честны, леди Катрин, поставьте себя на место королевы. Если бы вы были моей женой или дочерью, разве вы просили бы меня, чтобы я пощадил этого человека? Только что вы назвали себя герцогиней Йоркской. Значит, его вы считаете Ричардом, сыном Эдуарда, королем Англии! Если сегодня я пощажу его, то завтра все скажут: «Он и есть король!»

– Милорд, я не герцогиня Йоркская! Я несчастная женщина, и я умоляю вас, как христианина, как могущественного, единственного короля, единственного владыку, умоляю вас простить ваших врагов. Вы видите, я склоняю голову и признаю свои ошибки. Если захотите, я признаюсь в этом публично. Милорд, я готова просить об этой милости, стоя босой на ступенях Виндзора с веревкой на шее.

– Но не вас я опасаюсь, – сказал Генрих, трепеща от радости. – Не вас, благородная Катрин. Вы-то, как раз, воплощаете собой порядочность, добродетель и честь.

– Он будет поступать, как я! – воскликнула Катрин. – Он сделает больше, чем я. Я поручаюсь за него!

– Это еще одна ваша иллюзия, дитя мое. Тот, о ком вы говорите, это закоренелый грешник, и он никогда не прислушается к доброму совету. Он порождение тщеславия и от тщеславия погибнет.

– Но если он узнает, как вы милостивы и великодушны…

– А разве он, дочь моя, не ощущает моего милосердия?

– Милорд, мне достаточно сказать два слова, и он уверится во всем. До сих пор его лишь ожесточали, ему угрожали, а он гордый человек!.. Если я поговорю с ним, если его глаза увидят свет правды, тогда рассеется дым обмана.

– Вы в это верите? – спросил король отеческим тоном.

– Я отвечаю за него! Я клянусь! Но ведь я могу обещать ему, что вы будете милостивы?

– Вам так хочется, чтобы я сохранил ему жизнь?

– Я хочу, чтобы вы вообще его помиловали! Так поступил бы сам Господь. Поступите, как Господь Бог, ведь вы Его наместник на земле!.. О, ваше величество, вы такой добрый великий король!

– Это дитя очаровало и покорило меня, – сказал Генрих VII и прикрыл рукой свои хищные глаза, сделав вид, что они наполнились слезами.

– Где он? – спросила Катрин, трясясь, словно в лихорадке.

– В монастыре Боули, в трех милях отсюда.

– Но эта обитель неприкосновенна! – неосторожно воскликнула Катрин.

– Вы так думаете? – отозвался король. – Значит, вы не сможете туда проникнуть?

Несчастная женщина содрогнулась. О какой неприкосновенности обители можно было говорить после письма герцогини?

– Я еду туда, милорд, – сказала она, целуя белые сухие руки короля. А тот делал вид, что пытается отнять их.

Генрих вызвал капеллана, написал письмо приору Боули, и вскоре уже несчастная женщина стучала в решетку священной обители.

– Что ж, – подумал король, – обе эти женщины были моими противниками. Одна из них мне сильно помогла, потому что желала гибели Ричарда. Посмотрим, не окажется ли более полезной та, что пытается его спасти.

XXVI

Верные шотландцы спасли принца от смерти в аббатстве Бермондси и переправили его в обитель Боули. С этого дня начался новый этап в жизни Ричарда: он встал на путь мученичества.

Из сотни героических шотландских защитников в живых остались только двое. Приор Боули не смог отказать им в убежище. Но как только Ричард и охранявшие его шотландцы появились в монастыре, приора начал неотступно преследовать страх из-за обрушившейся на него ответственности и ненависти короля, которую он навлек на себя, приютив в обители его врагов. Тем не менее, престиж обители и отношение к ней в народе побуждали приора мужественно сопротивляться попыткам Генриха заполучить поверженного врага. В результате он наотрез отказался выдать Ричарда королю-победителю.

Но как долго мог позволить себе упорствовать неуступчивый приор? Каждый день он видел, как вокруг монастыря сгущается лес копий и мушкетов. Он предупреждал узника о возрастающей опасности, он вздыхал и наставлял своего подопечного, говоря, что уповать он может только на Бога. Ричард охотно соглашался с приором, понимая, что силы человеческие не беспредельны, а монахи – тоже люди.

Один из двух оставшихся шотландцев умер от ран. Ричард оплакивал его, как брата. Второй шотландец, похоронив своего друга, день и ночь стерег герцога, как сокровище, которое отныне было доверено лишь ему одному. У этого храброго горца начисто пропали сон и аппетит. В конце концов, недоедание и лихорадка подкосили его, он заболел и умер. Но даже во время агонии он конвульсивно хватался рукой за одежду Ричарда, пытаясь охранять его, пока оставались силы. Пальцы покойного так крепко вцепились в одежду принца, что после того, как он испустил последний вздох, Ричарду пришлось отрезать от своего кафтана кусок бархатной полы, который остался в руке верного шотландца. Так он и унес с собой в могилу это свидетельство доблести и преданности.

И вот Ричард остался совсем один. Теперь бояться, бороться и думать ему предстояло в одиночку. Нескончаемыми казались ему ночи, во время которых он слышал, как вблизи окруженной обители звенит оружие в руках озверелых солдат, видел, как колышутся их тени, с презрением слушал их песни, в которых говорилось, что виселица ждет не дождется самозваного Йорка. И еще он день и ночь караулил дверь своей кельи, через которую мог проникнуть менее шумный и более скорый убийца.

Иногда Ричард вспоминал лучшие дни своей жизни, которые уже давно были в прошлом. Вспоминал свой триумфальный приезд, приветствия огромного количества народа, зеленые холмы Ирландии, вспоминал колонны шотландцев, шествующих под голубым небом и ярким солнцем. И тут же он начинал думать о Катрин, очаровавшей его фее, которая, в сущности, и увлекла его в эту бездну. Он вспоминал ее милые глаза, свежую улыбку, пьянящий запах. Он всей душой оплакивал утрату Катрин, своей возлюбленной и жены. Разум его тоже оплакивал Катрин, а сердце его, хранитель невыразимых наслаждений, при этом кричало от боли. Все лучшее в жизни теперь было так далеко, а дальше всего была Катрин, ангел его скорбного пути, внезапно появившийся лишь на миг и так же внезапно покинувший его.

Ричард уже не строил иллюзий. Было ясно, что он пропал. Ревнивый король будет соблюдать правила обители лишь то тех пор, пока не найдет способ проникнуть в монастырь без скандала. Сомневаться уже не приходилось. Здесь, в этой темной келье, удар ножа или петля шелкового шнура прервет его тягостную, но такую желанную жизнь. А ведь Ричард хотел жить, потому что он любил!

В часы одиночества и обострения беспокойства больше всего он страдал от мучавших его сомнений и подозрений. О чем сейчас думает Катрин? Возвратилась ли она к бурной светской жизни, нашла ли утешение, помогающее женщине забыть о печалях, о которых стыдно вспоминать? Допустил ли ее король Яков к своему двору? А, может быть, она вернулась во Фландрию к герцогине?.. О, живя рядом с таким ярым врагом, Катрин быстро научится презирать своего супруга! Обуявшая герцогиню непонятная ненависть к нему, возникшая после стольких благодеяний, стала для Ричарда настоящим кошмаром, не покидавшим его усталую голову. Проблема эта была неразрешима и из-за нее Ричард находился на пороге безумия.

Иногда этот молодой отважный мужчина, полный жизненных сил и талантов, внезапно начинал бунтовать против своей участи. Он говорил себе, что жизнь, успех и счастье зависят только от собственной воли, что просто надо сильно хотеть, причем все равно чего – хоть героических подвигов, хоть преступлений, что в безвыходной ситуации надо быть готовым на все, и тогда все получиться. Он начинал мечтать о битвах, убийствах, пожарах, он, словно демон-губитель, расправлял окровавленные крылья и взмывал над стенами Боули, собирал друзей и бился на смерть, до последнего солдата, до смерти всех верных соратников, таких, как Килдар, павший за Йорков и заслуживший уважение даже своих врагов.

Но потом силы оставляли его, словно все они были растрачены в битвах. Тогда Ричард смирялся, опускал голову и начинал молиться.

«А может быть, – думал он, – Бог решил именно меня покарать за все преступления, совершенные моей семьей. Страшная история двух Роз еще не окончена, и завершить ее предстоит мне. Именно история моей жизни, эта таинственная легенда, полная неожиданностей и ужасных событий, завершит нескончаемую серию убийств, насилий, захватов власти, в которых упрекают и Йорков, и Ланкастеров. Люди будут оплакивать мою участь, мою молодость, мою невинность и мою дважды случившуюся трагическую смерть. И эти благоговейные слезы смоют пятна грязи с моей семьи. Для этого необходимо лишь одно: чтобы на этот раз я точно погиб, и чтобы Англия не осталась равнодушной к моей смерти. Нельзя, чтобы все повторилось, как в тот раз, когда убийцы, посланные моим дядей, Глостером, старались вонзить свои кинжалы в мою белокурую голову, а я пытался слабеющими руками защитить моего старшего брата, короля, убитого у меня на груди!»

Затем несчастный принц обращался к своей матери, которая, не сумев помочь ему на земле, теперь ждала его на небе. Он просил ее о заступничестве перед разгневанным им Богом и после этого ощущал утешение, прилив доверия и силы.

Его келья была единственным жилым помещением в этой части монастыря. Приор, стремившийся примирить мирские и церковные власти и умиротворить Йорков и Ланкастеров, относился к Ричарду не как к принцу, а как к высокопоставленному беженцу.

Он приглашал его к своему столу, заставленному самыми изысканными плодами английской земли, вкуснейшим мясом и ароматными фруктами. Но молодой человек довольствовался хлебом и водой и с неизменным смирением отказывался от всех излишеств, заслужив тем самым уважение монахов и восхищение самого приора. В результате отношение к нему со стороны приора сменилось с враждебного на безразличное, а потом безразличие постепенно перешло в сочувствие этому красивому, доброму и смиренному пленнику. Глядя на него, приор решил, что в случае штурма монастыря или каких-нибудь иных непредвиденных насильственных действий, он предупредит Ричарда, чтобы тот успел с миром вверить свою душу Богу.

Однажды Ричард услышал крик и громкий топот в своем коридоре. Оказалось, что это явился растерянный приор. Он пришел сказать, что ничего страшного не произошло, а как раз наоборот, случилась большая радость, получен добрый знак. Он весь светился, хотя Ричард никак не мог понять причин такого возбуждения и сердечных объятий. Но внезапно в проеме открытой двери показалось небесное существо, появился добрый ангел. Это Катрин собственной персоной, страдающая и трепещущая, вошла и встала на пороге.

Он с криком бросился к ней, но внезапно остановился. Она поняла причину его сомнений и, раскрыв объятия, бросилась Ричарду на грудь, а он даже зашатался, придавленный грузом свалившегося счастья. Слезы их смешались, сердца сжались одновременно. Каждый слышал рыдания любимого человека и вновь переживал и прежние надежды, и прежнее отчаяние.

– Да, – сказала Катрин, стремясь воспользоваться очарованием момента встречи, – это я. Я приехала за вами, чтобы увезти вас отсюда.

Он содрогнулся.

– Кто вас послал? – спросил он.

– Король. Я виделась с ним, он милостив, он не желает вашей смерти.

– Вы просили его помиловать меня? – воскликнул Ричард и нахмурил брови.

– Не будьте слишком гордым, мой друг, – ласково, но твердо, сказала молодая женщина. – У вас нет на это ни права, ни времени. Не надо бунтовать, я знаю, о чем говорю. Все вас покинули. У вас больше никого нет в этом мире. Осталась только любовь вашей жены, любовь искренняя, которая не отступит ни перед чем и спасет вас, даже ценой того, что вы ее разлюбите.

– Позвольте, Катрин, – сказал Ричард. – Я восхищаюсь вашим мужеством и вашим добрым отношением ко мне. Но причины доброжелательства Генриха VII мне не понятны. Извольте сначала мне все объяснить.

– Скажу в двух словах: я была пленницей, как и вы, меня собирались отправить во Фландрию к герцогине. Но я отказалась уезжать до тех пор, пока не удостоверюсь в вашей безопасности. Я объявила об этом решении королю и добилась от него разрешения посетить вас.

– На каких условиях, Катрин?

– При условии, что вы смиритесь перед лицом правды, но в первую очередь – перед лицом необходимости.

– Значит ли это, что я должен просить о помиловании?

– Нет.

– Но есть еще какое-то условие, и весьма жесткое. Я это вижу, как и вижу то, что вы не решаетесь мне его объявить.

Катрин огляделась вокруг, заметила дубовую скамеечку и поставила ее рядом с креслом, которое также служило Ричарду кроватью. Она присела, усадила в кресло его и, протянув к нему руки и заглянув в глаза, сказала:

– Я поклялась вам у алтаря в любви и верности. Вы мой супруг, я люблю вас. Ничто не способно охладить мои нежные чувства и ослабить доверие к вам. Если когда-то в приступе позорной заносчивости, за которую я себя ненавижу, я оскорбила вас, то простите меня. Это была ошибка незрелого духа, отягощенного мирскими предрассудками. С тех пор я многое передумала и теперь понимаю, что мои сомнения в чем-то были преступными. Я не вправе сомневаться в вас. Ведь я сразу вас полюбила, как только увидела в первый раз, и ваш образ навсегда отпечатался в моем сердце. Это не была любовь к принцу, к какому-то титулу или имени. Если бы вас звали Ланкастер, я бы любила Ланкастера. Если бы вы были ремесленником, крепостным, не знаю, какой еще вульгарный пример привести, и тогда моя любовь искала бы вас в толпе. Теперь я ваша жена, и меня сближает с вами не только слепая любовь, но и долг, а этот долг для меня – самый сладостный и священный. Поэтому, что бы с нами ни случилось, что бы о нас ни говорили, как бы ни упрекали каждого из нас, мы все равно будем вместе, и ничто нас не разлучит. Вы понимаете меня, супруг мой, мое сокровище?

– Да, я вас понимаю, – ответил бледный и трепещущий Ричард. – Вы хотите сказать, что вы так великодушны и добры, что готовы любить такое ничтожество, как я, такого лжеца, каким я являюсь. Одним словом, вы хотите сказать следующее: «Ты не Ричард, герцог Йоркский, тебя зовут Перкен Уорбек, но из этого не следует, что я покину плоть от плоти моей, и я спасу Уорбека, даже если он будет противиться этому».

Катрин поднялась и взглянула отважно и страстно.

– А когда я скажу это, – воскликнула она, – то кому из нас Бог, который слышит нас обоих, улыбнется с небес: той, у кого преданное сердце, или тому, кто упорствует в гордыне? Той, кто несмотря ни на что подтверждает свою клятву в любви и преданности, или тому, кто, невзирая на неопровержимые свидетельства, упрямо отталкивает протянутую руку и попирает лежащую у его ног жену?

– Каковы же эти неопровержимые свидетельства того, кто я есть? – спросил Ричард.

– Только что, будучи у короля, я держала в руках письмо, в котором герцогиня Бургундская признается, что она стала жертвой ошибки, что вы не Ричард Йоркский, и она разрешает Генриху VII объявить об этом во всеуслышание по всей Европе.

– О! – только и смог прошептать несчастный принц, у которого после такого смертельного удара заледеневшая кровь прихлынула к сердцу.

Но в это мгновение Катрин прижала его к себе, согрела ласками и поцелуями и воскликнула:

– Какое это имеет значение! Я люблю этого мужчину, будь он Йорк или кто угодно! Вот, кого я люблю, вот эту дорогую мне голову моего супруга, моего властелина. Ты вновь хочешь сражаться, но ведь это все от благородства, это все из-за твоей любви. Ты так меня любишь, что хочешь увенчать меня короной. О, сколько в тебе достоинства, мой возлюбленный, мой герой! Но ты уже сделал достаточно. Судьба оказалась против тебя, против нас. Теперь необходимо спасать твою жизнь, от которой зависит и моя жизнь. Вот, что я хочу от тебя, и вот, что я тебе предлагаю. Но я не прошу, я приказываю тебе согласиться, если у тебя осталось хоть сколько-то уважения и любви ко мне.

Ричард, неподвижный и бесчувственный, пытался собрать остатки сил. Катрин воспрянула, приняв его молчание за неуверенность.

– Решайся, – сказала она. – Все уже готово и обговорено. Против этого письма герцогини нам нечего возразить, дальнейшая борьба бессмысленна и смешна. Король ждет лишь одного: что ты признаешь все, что сказано в письме, и после этого ты свободен, невредим, а мне нужно только одно – чтобы мой супруг, столько сделавший для меня, сохранил свою бесценную жизнь.

Ричард с видимым усилием прикоснулся к руке Катрин, с нежностью сжал ее и сказал:

– Все это хорошо. С вашей стороны это истинное возвышенное благородство. Вы выполнили свой долг верной и преданной жены. Я благословляю вас, и Бог наградит вас за это.

– Ты согласен? – с упоением воскликнула она.

– Согласен с чем? С тем, чтобы объявить себя Перкеном Уорбеком, евреем? Но я не являюсь им, любимая моя.

Она отпрянула от него.

– Объявить о том, что я не Ричард, сын Эдуарда? Но это невозможно, потому что я и есть Ричард.

– О!.. О!.. – нетерпеливо бормотала Катрин, тряся головой и притоптывая ногой по каменному полу кельи.

– У госпожи герцогини, – продолжал говорить Ричард, – свои резоны, чтобы сегодня отрицать то, что она утверждала и защищала вчера. В глазах всей Европы, то есть тех, кто близок вам, это может быть воспринято, как вы выражаетесь, как бесспорные доказательства. А ведь ей не верили, когда она утверждала правду, но поверили, когда стала все отрицать. Ну да Бог с ней. Но внутри себя, внутри моей совести, в глубине моего мозга, куда я заглядываю и тоже получаю доказательства, везде я нахожу подтверждения того, что зовут меня Ричард, что трон Англии принадлежит мне, и вы не осмелитесь требовать, чтобы я отрицал самого себя. Нет, если бы вы твердо верили, что я герцог Йоркский, тогда у вас не хватило бы духу заставлять меня признать, что я Перкен Уорбек и что я еврей. Отвечайте, хватило бы у вас духу?

Катрин чувствовала себя раздавленной и молчала. Казалось, что она даже не поняла того, что он ей сказал.

– Жизнь не стоит чести, – закончил Ричард. – Вы согласны со мной, дорогая Катрин?

– О, – прошептала она, – я-то думала, что жизнь, прожитая рядом со мной, жизнь счастливая и благословенная, для вас так же ценна, как и для меня. Мне показалось, что величие, корона, высокое положение отвернулись от нас, что перед нами открываются новые горизонты, что Бог уже давно отметил нас, но предназначил Он нам не трон, а уединенную незаметную жизнь. Разве не об этом свидетельствуют ваши несчастья? Милостивый Бог дает вам возможность начать новую жизнь, полную мира, любви и благоденствия. Я все обдумала. Мы вместе покинем Европу и перенесемся далеко отсюда в уединенное место, куда никогда не долетит эхо нашей бурной прошлой жизни. Там мы все забудем и даже забудем самих себя. У нас не будет имен, даже друг друга мы не будем называть по именам. Я буду обращаться к вам на «ты». И там, душа моя, мое единственное богатство, в тишине и смирении мы укротим демонов, которые едва не навлекли на нас гибель. Разве эта мечта не прекрасна? Разве она не реальна? Разве обязательно носить имя Йорка или Хантли, чтобы идти таким путем? Мы станем Йорком и Хантли много позже, когда закончим земную жизнь и достигнем вечного блаженства.

Эта перспектива, страстно и убедительно нарисованная Катрин, была так красочна, так наполнена надеждой и любовью, что Ричард заколебался. Сердце его дрогнуло, глаза потемнели. А она почувствовала прилив отваги и нежно прижала его к себе.

– Видит Бог, – сказал он, – что ради жизни с тобой я готов отказаться от всех тронов на земле. Генрих VII хочет, чтобы я подписал отречение? Ради тебя я принесу эту жертву, любимая Катрин. Пусть в его руках остается скипетр моего отца. Он теперь его и на этом все кончено.

– После письма герцогини, – с горечью произнесла молодая женщина, – эта жертва не кажется такой уж великой.

– Это правда, – стоически согласился Ричард. – Мое отречение с насмешкой будет отвергнуто. Лучше уж не поступаться ничем и умереть таким, как есть: Йорком, королем и с короной на голове.

– Это будет корона мученика, дорогой мой сумасброд!

– Коль нет другой, то будь благословенна та, что есть, – гордо ответил он. – Зато Катрин не будет так уверена, что вышла замуж за Перкена Уорбека. А когда я умру с этой короной на голове, она скажет: «Был он принцем или не был, но замуж я вышла за человека чести, а такой брак не может быть неравным».

– Но ты не можешь умереть, несчастный! – воскликнула Катрин и в отчаянии потащила его в дальний угол кельи, подальше от открытой двери, за которой были слышны шаги приора, так и не покинувшего галерею.

Она заговорила совсем тихо, прижав губы к уху Ричарда, а свое сердце – к его бунтующему сердцу. С любовью и страстью она обратила к нему свои мольбы:

– Ты отказываешься от жизни, ты ее презираешь, а мне она нужна, я требую, чтобы ты жил. Она нужна мне, чтобы своими соками питать ребенка, которого я ношу под сердцем.

Растерянный Ричард молитвенно сложил руки. Она порывисто обняла его и прижала к груди. Он замер в объятиях Катрин и вдруг почувствовал, что в ее благородной груди бьется еще одна таинственная жизнь, признание о которой он только что услышал. Он поднял глаза к небу. В его взгляде была благодарность и одновременно – вызов отчаявшегося человека.

– Теперь ты понимаешь, – глухо сказала она, – что случится, если ты умрешь. А что будет с твоим сыном, если ты из упрямства назовешь его Йорком?

Ричард вонзил ногти себе в грудь, словно пытался вырвать из нее невыносимую боль. Ее вопрос остался без ответа.

– Ты ведь хочешь, – продолжала она, – ты ведь хочешь, чтобы он жил!

– Но я не хочу, чтобы он назывался Перкен Уорбек! – внезапно взорвался Ричард.

– Но говорю же тебе, что его убьют!

– Тогда он умрет герцогом Йоркским, как и я.

– Но он мой, и я спасу его, хотите вы того или нет, – в отчаянии безумным голосом крикнула она.

– Что ж, – серьезно сказал Ричард, и в его величественном голосе послышался гнев, – если вы, Катрин, опуститесь до того, что станете выпрашивать, чтобы вам и вашему сыну сохранили жизнь в обмен на вашу честь и честь ребенка, то тогда вы превратитесь в самое отвратительное и подлое существо на свете. Тогда вы превзойдете в трусости и невежестве даже самого Уорбека, которого обвиняют во всех этих преступлениях. Моя честь бесценна, Катрин, я готов умереть, но сохранить ее в неприкосновенности, я умру, чтобы наш сын родился принцем и королем. Вы стали принцессой и королевой при моей жизни, и вы останетесь ею и после моей смерти. Я – Йорк, Катрин, не забывайте об этом. До последнего вздоха я буду повторять это имя. У меня было три доказательства и три свидетеля: Килдар, но он умер, Фрион, признавший меня первым, но его убил Генрих VII, и моя мать, встретившая меня в Бермондси в гробу. Пожалейте меня в моем несчастье. Небеса проявляют ко мне невиданную жестокость. Если я готов отказаться от счастья, если я жертвую всем, что вы предлагаете мне, если я обрекаю на смерть этого бедного не родившегося ребенка, значит, остается только пожалеть меня, мадам. Я так страдаю. Имейте жалость ко мне, не лишайте меня чести, не позорьте память обо мне, на коленях молю вас об этом!

– Значит, ты все-таки Ричард Йоркский! – воскликнула она, пораженная открывшейся ей истиной и раздавленная безысходностью смертельного тупика. Ее буквально озарило при виде этих мук и при соприкосновении с его героизмом.

– Благословляю тебя, – сказал молодой человек, который после ее слов буквально светился от счастья. – Наконец, ты поняла, что Уорбек согласился бы на ту трусливую участь, которую ты предлагала.

Он страстно обнял ее, а она не удержалась на ногах и стала падать, теряя сознание.

– Я поняла, ты пропал, – прошептала она. – Ты умрешь!

XXVII

Катрин, белая и холодная, лежала на полу. Приор прибежал, едва заслышал, как вскрикнула бедная женщина. Он увидел Ричарда, который, задыхаясь, целовал ее посиневшие руки и ледяные ступни.

– Сын мой, – сказал растроганный старик, – вы не хотите слушать ангела, который говорит с вами от имени Бога. Откажитесь от лжи, откажитесь от искушений и терзаний, в которых вы упорствуете. Если не хотите подумать о себе, то подумайте хотя бы о ней. Она страдает! Неужели вы лишите ее помощи так же, как лишили надежды?

Ричард поднялся на ноги. По его перекошенному лицу и дрожащим синим губам было видно, что он пережил тяжелейший кризис.

Он бросил на приора мягкий умный взгляд, словно хотел поблагодарить его за мудрый совет. Затем, подняв на руки обожаемое тело той, что уже не видела его слез и не слышала его рыданий, твердым шагом вышел с ним из кельи и понес по галерее.

Он спустился с драгоценным грузом по внутренней лестнице, а затем повернул налево, в сторону загороженного металлическими решетками обширного вестибюля. По ту сторону решетки виднелось голубое небо, а еще он увидел людей, сопровождавших Катрин, и солдат Генриха VII, которые стояли, опираясь на свое оружие.

Ричард шел, не останавливаясь, и был похож на лунатика, который шагает, не выходя из своего лихорадочного сна. Он все больше приближался к решетке. Офицеры, часовые и обычные люди, заметившие его, когда он был еще на верхнем уровне монастыря, встречали его приближение угрожающими воплями.

– Куда вы, несчастный! – воскликнул бросившийся ему наперерез приор. – Вы забыли, что за решеткой кончается священная земля? Еще один шаг, и вы окажетесь в руках короля Англии!

– Я должен, – ответил Ричард, – передать Катрин ее слугам. Бедная Катрин! Никто, кроме меня, не притронется к герцогине Йоркской!

Сюзанна жадно наблюдала за этой сценой, и ее хищные глаза расширились при виде идущей ей в руки двойной добычи. Ричард заметил ее взгляд и ответил на него своим твердым взглядом. Она немедленно подбежала и, расставив руки, поднялась по каменным ступеням.

Приор бросился между ними, стараясь остановить толпу солдат, которые торопились схватить долгожданную жертву.

Ричард запечатлел поцелуй на лбу жены, затем поцеловал ее еще раз и так нежно посмотрел на нее, что даже вся эта дикая орда не смогла сдержать волнения. Не говоря ни слова, не высказав ни единого упрека, он передал Катрин на руки шотландке. Та опустила глаза, приняла Катрин и, спустившись по ступеням, помчалась подальше от решетки в сторону кареты, в которой она и заперла свое сокровище.

Застоявшиеся лошади рванули с места и умчались. Любовь, будущее, сама жизнь Ричарда унеслись вместе с ними. Он неподвижным взглядом смотрел им вслед до тех пор, пока не рассеялась пыль, поднятая их копытами.

– Пойдемте, сын мой, пойдемте, – сказал ему приор, – не стойте здесь, возвращайтесь! Здесь, на пороге, обитель уже не охраняет вас, вы понапрасну раздражаете врагов и бросаете им вызов. Берегитесь, стоит им сделать только один шаг, и они доберутся до вас. Слышите, как они рычат!.. Им достаточно одного прыжка, чтобы схватить вас на священной земле!.. Возвращайтесь, сын мой, возвращайтесь!

И в самом деле, солдаты, привлеченные запахом крови, трясли решетку, подбадривали друг друга и словно ждали, когда самый смелый проявит инициативу, перейдет незримую черту и схватит узника.

Спокойный и улыбающийся Ричард схватил и горячо сжал руки старика. Он поблагодарил его за заботу, преданность и данные им советы. Затем он двинулся в сторону лестницы, внизу которой он уже становился беззащитным. Приор догадался о его намерениях, перегородил ему дорогу и вцепился в его одежду.

– Что такое? – сказал Ричард. – Не вы ли, святой отец, только что советовали мне отказаться от искушений и терзаний? Я повинуюсь. Я отказываюсь от этой ничтожной жизни и иду навстречу вечности!

Сказав это, он с достоинством освободился от вцепившегося в него приора, и медленно, спокойно и гордо глядя перед собой, спустился по ступеням. Он сам открыл решетку и, обратившись к изумленным солдатам, сказал:

– Сделайте шаг назад, не оскверняйте понапрасну священную обитель. Ричард Йоркский сдается королю Генриху VII.

И он пересек границу священной земли.

После этих слов вся рычащая масса взбешенных людей, которые еще секунду назад были готовы разнести все в клочья, а его самого разорвать на куски, послушно и с трепетом отступила, пораженная величием его жертвы.

Ричард шел, не останавливаясь. Его молча и почтительно окружили офицеры. Позади них солдаты постепенно выстроились в ряды и украдкой дивились твердому, как сталь, взгляду его голубых глаз, золотым волосам, свидетельствующим о его принадлежности к саксонской расе, и несокрушимой силе его прекрасной души, заключенной в столь совершенном теле. Один из них, старый солдат, участвовавший еще в гражданской войне, вспомнил, как выглядел Эдуард IV на поле сражения, и с суеверным трепетом, вздохнув, сказал:

– Похоже, это и вправду герцог Ричард!

XXVIII

Ричард надеялся, что, сдавшись, он сразу умрет. Но Генрих VII собирался применить к нему более жестокое наказание, чем смерть. Он обнародовал манифест, содержащий текст письма герцогини Бургундской, и вся Англия узнала, что претендент оказался обыкновенным самозванцем, и что его выставят напоказ в Лондоне, словно пойманное дикое животное, каких водят по улицам и демонстрируют толпе.

На Ричарда нацепили грубую одежду, усадили на мула без седла и узды, лишь с одним недоуздком, и в таком виде он въехал в столицу своего королевства. Посмотреть на него сбежались четыреста тысяч зевак. Впереди на великолепных лошадях ехали герольды, которые дули в фанфары и кричали: «Вот едет еврей Перкен Уорбек, объявивший себя герцогом Йоркским, сыном великого короля Эдуарда IV!»

И сто тысяч глоток вторили этому крику. Какой-то пьяный негодяй, явно подкупленный, бегал вокруг мула и осыпал Ричарда угрозами и руганью. Стражники не успевали оттеснять самых ярых фанатиков, и они забрасывали Ричарда камнями и нечистотами.

Несчастный Ричард, бледный и безропотный, поворачивая на очередную улицу, надеялся, что в конце ее стоит эшафот, и ожидание близкой смерти придавало ему мужество. На сбежавшуюся гнусную чернь он глядел гордо, доброжелательно и спокойно. Ведь он был принц, король Ричард, и он въезжал в королевство, принадлежавшее его предкам. Историки единогласно сходятся в том, что именно в этот день позора и мук он больше, чем когда-либо, оказался достоин того великого имени, которым решил себя назвать. В этот день его благородство и добродетель не изменили ему ни на миг.

На подъезде к рыночной площади вопли и оскорбительные выкрики стали еще громче. Ричард повернул голову и заметил в толпе единственное спокойное лицо, глаза на котором не пылали гневом. Лицо было нетрудно заметить, потому что оно возвышалось над толпой.

Он задержал взгляд на этом лице, и ему показалось, что он узнал человека, которого давно считал погибшим. Приглядевшись, он понял: это точно был Фрион! Принц непроизвольно сделал удивленный жест. Таинственный человек устремил взгляд в небо, приложил палец к губам, потом спустился с тумбы, на которую специально забрался, чтобы стать заметнее для принца, после чего смешался с толпой.

Ричард понял, что ему посоветовали молчать и уповать на Бога. А поскольку воспоминания о Фрионе были связаны у него с первой встречей с Катрин, несчастный принц почувствовал, как его сердце, которое уже почти перестало биться, вновь наполняется жизнью и молодой силой. Он с облегчением и почти радостно вздохнул. Но тут впереди показался Лондонский Тауэр. Кортеж проехал по мосту, пересек подъемные ворота и въехал во двор темного строения, куда не проникали крики толпы. Здесь главный герольд сообщил Ричарду, что король Генрих VII помиловал его, и он приговорен всего лишь к тюремному заключению.

XXIX

Прошел месяц с того дня, когда Ричарда поместили в Тауэр. Этот месяц показался ему длинным, как целый век. Все это время надежда не покидала узника. И вот однажды вместо одного приглядывавшего за ним тюремщика в камеру вошли два человека.

Тюремщик сразу вышел, и Ричард остался наедине с неизвестным визитером. Тот стащил с головы подбитый мехом колпак, надвинутый на самые глаза, и изумленный Ричард увидел живое лицо, умную улыбку и острый взгляд Фриона, его неутомимого и нежданного покровителя.

– Милорд, – взволнованно сказал Фрион, – я начну с самого срочного: я должен передать вам от леди Катрин…

– Письмо? – воскликнул Ричард.

– О, нет, я не ношу писем, – ответил француз. – Достаточно того, что я доставил сюда себя самого. Здесь моя голова и без того является очень лакомым куском для его величества Генриха VII. Нельзя быть слишком неосторожным! Пока что, я передаю вам наилучшие пожелания и уверения в нежных чувствах от госпожи герцогини Йоркской и ее светлости герцогини Бургундской.

– О!.. по меньшей мере, половину вашего послания я не могу воспринять иначе, как бред, – меланхолически сказал Ричард. – Пожелания от госпожи герцогини!.. Мне!.. Ее жертве!..

– Послушайте, милорд, и поймите, наконец, – перебил его Фрион.

И он поведал ему о своем похищении из охотничьего дома в Турне, о том, что по этой причине герцогиня осталась в неведении и была уверена, что имеет дело с Перкеном Уорбеком, то есть с ловким и хорошо выдрессированным самозванцем. Затем он объяснил, почему разгневалась герцогиня, узнав о его браке с Катрин. Тут пелена упала с глаз Ричарда, и он все понял: откуда взялась ненависть герцогини, причины ее отказа от поддержки и даже предательства, причины сомнений и жертв, принесенных ему благородной Катрин.

Фрион рассказал о своем побеге из королевской тюрьмы, о визите к герцогине и живо описал волнительную сцену, во время которой он сообщил Маргарите, что она выдала Ланкастеру истинного потомка Йорков.

– Я сбежал из дворца, – сказал он, – оставив рыдать герцогиню, сраженную моим сообщением, и поклялся никогда более не служить гибельному делу венценосных особ. После этого я вернулся на постоялый двор, чтобы забрать моего старого друга Брекенбери, но оказалось, что он умирает. Опасаясь реакции герцогини, я сел на свежую лошадь и помчался к границе. Когда ее светлость вышла из оцепенения, она приказала догнать меня, схватить и, невзирая на сопротивление доставить во дворец. Я подумал, что мне конец, что она собирается ради сохранения государственного секрета навсегда закрыть рот этому проклятому негодяю, которого упустил Генрих VII. Но каково же было мое изумление, когда обнаружилось, что достойная герцогиня опять пылает к вам нежностью и любовью, и что ее терзают угрызения совести из-за того, что она испытывала к вам неприязнь и мстительное чувство. Она так упрашивала меня, так настойчиво умоляла помочь ей загладить ее преступление, помочь спасти ее честь и вашу жизнь, что в итоге тронула мое сердце, и в результате мы вновь начали обдумывать партию, которую нам предстояло сыграть. Мне с трудом удалось отговорить ее от того, чтобы немедленно отправиться в Лондон. Она хотела поговорить с королем, во всем ему признаться и добиться вашего помилования, угрожая, что в противном случае соберет трибунал монархов стран Европы, и там расскажет всю правду. С большим трудом я убедил ее, что своей фанатичной любовью она принесет вам гораздо больше вреда, чем неуемной ненавистью. А в это время из Англии Сюзанна привезла едва живую леди Катрин, которая с ума сходила, беспокоясь о вашей безопасности. Мы уже знали о твердости вашего духа и о вашем героизме, но мы также знали, что вы покинули обитель. Нельзя было терять время, и я помчался в Лондон, укрывшись на корабле официального посланника, направленного ее светлостью к Генриху VII.

– Ну, наконец! – воскликнул Ричард, трепеща от радости. – Теперь Катрин знает, что я не Перкен Уорбек!

– О, милорд, сказать, что она знает – это ничего не сказать, – откликнулся Фрион. – Какая была душераздирающая сцена! Жаль, что вы не видели, как гордая герцогиня валялась в ногах у этого ангела, вымаливая у нее прощение и рыдая. За две недели непрерывной истерики она постарела больше, чем за все шестьдесят лет своей непростой жизни. Что касается леди Катрин, то она сначала благодарила Бога за то, что вы оказались достойным ее происхождения, а через мгновение она уже задыхалась от отчаяния и кричала, что вы пропали. На моих глазах эти две отчаявшиеся женщины то обнимались, то отталкивали друг друга, а потом опять бросались обниматься. А уж какие взгляды они кидали! Один такой взгляд вознаградил бы вас, милорд, за все принятые вами муки!

– Ну вот и всё, – прошептал Ричард, – я словно никогда и не страдал.

Он встал на колени и, испытывая великую радость, конвульсивно свел руки в молитвенном жесте.

– О, нет, далеко не всё, – сказал Фрион и с силой развел ему руки. – А о посланнике-то мы и забыли. Именно он-то теперь и выходит на сцену.

– Что ты хочешь сказать?

– Посланник должен объяснить королю Англии, что ее светлость герцогиня Бургундская ждет от него милости. Вот тут попрошу вашего внимания, милорд: теперь, когда все политические вопросы решены, когда никто не оспаривает у Ланкастера корону, и он одержал полную победу над Перкеном Уорбеком, Ланкастеру становится довольно-таки невыгодно держать этого самого Уорбека под замком. Мы же, со своей стороны, доведем до сведения его величества, что для нас жизнь любого человека, соединившегося браком с леди Катрин, священна. Мы предложим отправить этого человека в вечную ссылку, притом, что мы сами возьмем на себя труд без шума и скандала отвезти его в какой-нибудь тихий уголок этого мира. В общем, мы собираемся выпросить вас у нашего союзника.

– Но… – перебил его Ричард.

– Никакие «но», милорд, не рассматриваются. Я явился сюда, рискуя своей головой, не для того, чтобы попросить вас поставить подпись под отречением, и не для того, чтобы вы сделали секретное или публичное заявление. Я явился, чтобы попросить вас молчать, сохранять глухое и нерушимое молчание, прикинуться немым, мертвым, да хоть сумасшедшим. Действуйте, как ваш кузен Уорвик, герцог Кларенс. Он, как и вы, соперничал с Генрихом VII и теперь, как и вы, сидит в Тауэре. Но после Ламберта Симнела про него забыли. Он сумасшедший, он помалкивает, и он жив.

– Уорвик! – прошептал принц.

– Он здесь, в шести футах от вас, возможно, за стеной, к которой вы прислонились. Делайте, как он: молчите и живите! О, господин мой, живите, если вы не хотите убить леди Катрин, живите, если не хотите оскорбить Бога, который уже готовит ваш оглушительный реванш в этой трудной партии, которую я считал проигранной. Живите! Ведь трон вы сможете обрести, только оставшись в живых. А от мертвого Йорка толку мало!

– Это правда, Фрион, это правда: выжить, чтобы получить власть.

– Ну, и чтобы обрести счастье. Для этого, кстати, тоже надо быть живым, так надежнее. Итак, дорогой повелитель, я выполнил свою задачу – доставил вам послание и дал необходимые инструкции. Теперь вы готовы к дальнейшим действиям. Ждите, вас вытащат отсюда, в полной тайне доставят к морскому побережью и посадят на корабль. Для несчастного узника такое ожидание может оказаться слишком тягостным. Но я должен еще кое-что вам сообщить.

– Друг Фрион, – сказал Ричард, – во всей этой красивой мечте мы не учли только одно: а что, если король Генрих VII откажется передать меня вашему посланнику?

Фрион приблизился к принцу и совсем тихо проговорил:

– Милорд, вероятность такого развития событий мы учли в первую очередь. Может получиться так, что весь этот план окажется лишь хитрой уловкой, скрывающей наши истинные намерения.

Ричард слушал его, затаив дыхание.

– Вполне вероятно, – продолжал Фрион, – что король откажет нам. Но посланнику велено вести переговоры так, чтобы рассеять подозрения Ланкастера. И пока его будут усыплять бесконечными переговорами, мы будем действовать.

– Но как?

– План наш такой. Мы выкрадем вас из Тауэра. Осталось четыре дня и дело будет сделано.

Ричард вздрогнул и тоже придвинулся ближе к Фриону.

– Возле нового рынка, – продолжал француз, – мы сняли дом, задняя дверь которого выходит к Темзе. Там в шлюпке вас будут ждать хорошо вооруженные друзья.

– Но, чтобы добраться до этого славного дома, надо сначала выбраться отсюда.

– А разве я не смог сюда проникнуть? – отозвался Фрион. – Говорю вам, все уже решено. Четыре двери отделяют вашу камеру от выхода из Тауэра: дверь главного входа, дверь во двор, дверь на внутреннюю лестницу и дверь самой камеры. Охранники первых двух дверей – это мои люди. С ними я уже обо всем договорился. Госпожа герцогиня умеет решать вопросы. Клянусь вам, эти два честных человека проживут остаток дней в покое и достатке.

– Но это только две двери, Фрион, а как же две остальные?

– О, вот в этом месте все пока под вопросом. Две другие двери охраняет ваш тюремщик. Это странный старик, замкнутый и продувной. Он не берет на себя никаких обязательств и согласился только на то, чтобы один раз пустить меня к вам, причем строго в полдень. Боюсь, с ним у нас возникнут затруднения, он даже может наотрез отказаться.

– В таком случае ничего не получится, и я пропал.

– Подождите, подождите, милорд. Если он откажется, тогда вы сможете использовать два действенных средства: одно называется убеждение, а другое – сила. Обоими я вас обеспечу.

– Кошелек? Кинжал?

– Именно так. Не советую вам тратить слишком много времени на кошелек. Если он откажется, сразу применяйте второе средство.

– Он закричит.

– Он закричит, если вы ему позволите. Как только убьете его, сразу забирайте ключи и идите к лестнице. Там вас будет ждать наш первый охранник, и он отведет вас ко второму, а тот уже приведет вас ко мне. Я буду ждать вас на углу у внешней стороны стены, опоясывающей Тауэр.

– Убить человека, Фрион! – прошептал Ричард. – Обагрить руки невинной кровью!

– Не такой уж невинной, как вы себе представляете, милорд. Я бы с удовольствием избавил вас от этого затруднения, но вы же понимаете: я больше не рискну сюда вернуться. Залезть два раза подряд в одну и ту же мышеловку!.. Для Фриона такое было бы непростительно, а король Генрих VII обхохотался бы над своим бывшим секретарем. Поймите, когда проникаешь сюда лишь один раз, и то чувствуешь себя героем.

– Ох, Фрион!.. обретать таким путем свободу!..

– Уж больно вы деликатны, милорд, особенно в сравнении с вашим тюремщиком. Он-то не станет церемониться, если милостивый монарх велит ему прямо здесь задушить вас. И потом, вы хотите или не хотите увидеться с леди Катрин? Она, кстати, храбрее вас. Она захотела разделить все риски, связанные с этой экспедицией, и готова либо жить, либо умереть рядом с вашим высочеством. Поэтому в следующий вторник она будет ждать вас в том самом домике на берегу Темзы.

– Катрин! – воскликнул Ричард. – О, тогда я готов на все!

– Вот это слова мужчины! Кстати, как я понимаю, ваш тюремщик навещает вас каждое утро между шестью и семью часами?

– Да.

– В это время года ночи длинные, в семь часов еще темно и туманно. Мы все просчитали. Во вторник, в семь утра вы воспользуетесь кошельком или кинжалом. Если первый способ покажется ему убедительным, тогда идите вместе с ним к следующему охраннику. В его интересах бежать отсюда, после того как он вас выпустит. Он пойдет с нами вместе с двумя его товарищами, и у нас, таким образом, будут три крепких гребца, так что шлюпка наша полетит, как птица. Они сами в этом заинтересованы. А может получиться так, что вся эта отчаянная экспедиция и не понадобится. Ведь король может уступить уговорам посланника.

– Я на это не рассчитываю, – сказал принц.

– Сказать по правде, милорд, я тоже. Значит, во вторник. Я буду первым, кто поцелует вашу руку после того, как вы покинете Тауэр. Не дайте мне погибнуть!

Ричард с радостью, к которой примешивалось беспокойство, обнял Фриона и крепко прижал к себе.

– Передай Катрин, – прошептал он, – что теперь мне вновь дорога́ моя жизнь. И еще скажи, что, если мне предстоит умереть, я умру счастливым, с улыбкой, потому что со мной ее любовь и я вновь обрел счастье.

Тюремщик открыл дверь. Обговоренный срок истек.

– Вот старый плут, какая пунктуальность! – сказал Фрион.

Потом, понизив голос, добавил, шепнув на ухо принцу:

– Только один удар, точный и прямо в сердце.

Оба человека скрылись за невероятно прочной дверью. Ричард остался один. Он задумчиво прижимал к груди эмблемы своих покровительниц, которые они передали с Фрионом. Одна из них была из железа, а другая – из золота.

XXX

В назначенный вторник леди Катрин ожидала своего узника в просторной комнате дома, стоявшего между Темзой и новым рынком. Лондон в тот день был окутан туманом.

Еще не рассвело. Назначенный час побега был близок. Катрин уже не жила, а лишь с трудом дышала.

Она непрерывно прислушивалась к звукам, доносящимся с улицы и с реки. Услышав шаги, она вздрагивала, услышав крики, вскакивала с места.

Юная герцогиня прильнула к окну, в которое были вставлены мутные стекла в ромбовидных свинцовых оплетках, и пыталась понять, о чем говорят люди на рыночной площади, которые, то как-то чудно́ выплывали из тумана, то опять исчезали в нем. Слышались какие-то удары. Иногда неясный дрожащий луч света пронизывал висевший в воздухе пар.

Все эти тени, пляшущие огни и странные звуки придавили Катрин. Ей казалось, что она видит страшный сон.

У входа в дом два верных человека герцогини дожидались появления Фриона и узника и были готовы открыть дверь еще до того, как они начнут стучать. Двое других держали закрепленный на шлюпке швартовый трос и пребывали в полной готовности отчалить, как только беглецы поднимутся на борт.

Пробило семь часов. С улицы донесся звук быстрых шагов, звук приблизился и внезапно затих. Катрин бросилась к лестнице.

К ногам герцогини упал бледный окровавленный Фрион.

Он задыхался, ему свело горло, и он не мог выговорить ни слова. Наконец, с трудом, заикаясь, он выдавил:

– Все пропало! Нас предали, бегите!

– А Ричард! – закричала несчастная Катрин, заламывая руки.

Фрион поднялся на ноги. Он был растерян, дикий взгляд метался из стороны в сторону.

– Вы слышите? – сказал он. – Это скачут всадники Генриха VII. О, не подходите к окну. Бегите, говорю вам, бегите, если успеете!

– Но что случилось, Фрион, что случилось?

– Случилось то, мадам, что король все знал, за всем следил, и теперь он нас ищет и может схватить. Слышите?

С нижнего этажа донеслись звуки отчаянной борьбы. Солдаты ворвались в дом, схватили или закололи людей герцогини и уже поднимались по лестнице.

– А Ричард! – жалобно закричала бедная женщина. – А Ричард!

Фрион подбежал к окну, выходящему на реку, открыл его и, повернувшись к Катрин, сказал:

– К вам, мадам, отнесутся с почтением, а меня повесят. Видит небо, я сделал больше, чем велел мне долг. Прощайте!

Он вылез в окно, повис над бездной на выступающей свинцовой водосточной трубе и, стал ждать, когда его окутает туман, чтобы незаметно спрыгнуть вниз.

Солдаты ворвались в комнату. Придворный офицер объявил леди Катрин, что она арестована. Принялись искать ее сообщника. Фрион, который уже не слышал никаких звуков, отпустил трубу, рухнул в реку и скрылся под водой. Его пытались найти, но безуспешно. Он пробрался между камнями и исчез.

Катрин, по-прежнему стоявшая у окна, спросила, что они сделали с ее Ричардом, ее супругом, герцогом Йоркским.

– Предатель и бунтарь, – заявил офицер, – совершил новое преступление. Он пытался сбежать. Он собирался убить охранника, но его схватили и разоружили. Не советую вам слишком внимательно смотреть в окно, которое выходит на рыночную площадь. Там ставят виселицу, и может случится так, что вы увидите, как его будут вешать.

Катрин издала ужасающий вопль. Она призывала на помощь Бога. Это было последнее, на что она была способна, последнее проявление ее способности мыслить. Солдаты оказались гуманнее своего начальника. Они осторожно подхватили Катрин и передали ее людям короля, явившимся, чтобы отвести ее во дворец.

Между тем, офицер сказал правду. Ричарда обвинили в попытке убийства и побега, а также вместе с герцогом Кларенсом обвинили в заговоре с целью убийства короля. Несчастного сумасшедшего, сидевшего в той же тюрьме, что и Ричард, приговорили к смерти вместе с его вымышленным сообщником. Так ловкий политик Генрих VII одним ударом избавился от всего, что отравляло ему жизнь.

Сумасшедшему племяннику Эдуарда он приказал отрубить голову, а сына Эдуарда, объявленного евреем, король велел повесить.

Начиная с полудня наступившего дня, больше ни один Йорк не нарушит сон венценосного Ланкастера.

XXXI

Ричарда отправили на виселицу, как гнусного злодея и подлого вора.

Он впервые встретился с Кларенсом лишь в тот момент, когда увидел, как голова герцога покатилась по эшафоту, воздвигнутому напротив его виселицы.

Поднявшись по ступеням позора, он оказался напротив дома, в котором совсем недавно его ожидала возлюбленная. Окно еще оставалось открытым. Среди прочих окон, в которых теснились зрители, это единственное окно оставалось пустым.

Ричард понял, что это было за окно, и благословил его. Он отдался в руки палача без единой жалобы, без гнева и сожаления, улыбаясь небу, которое, как казалось, призывало его к себе, чтобы вознаградить за мученический подвиг на земле.

И когда глашатай объявил народу, что будет повешен убийца Перкен Уорбек, Ричард спокойно покачал пока еще свободной головой и сказал:

– Мое имя Йорк и мои руки не запятнаны кровью.

Палач торопился. Он одновременно облегчил участь Йорка и Ланкастера: одного лишил жизни, а другого освободил от страха.

XXXII

Леди Катрин отвезли во дворец. Ее встретила королева, жена Генриха VII, дочь Эдуарда. Она обняла Катрин и залилась слезами.

Катрин лишилась рассудка. Она навсегда осталась доброй и незлобивой, никогда не горевала и никогда не улыбалась. Драгоценный плод, который она носила под сердцем, умер, не родившись, подобно чахлому бутону на стебле цветка… Катрин выпало счастье никогда не стать матерью.

Люди обожали ее за красоту и называли не иначе, как Белой розой. Так же называл ее Генрих VII, а с ним и весь его двор. И в истории она осталась под этим именем. Умерла Катрин молодой. Бог рассудил, что наслал на нее достаточно бед.

После всего пережитого герцогиня Бургундская утешилась и по-прежнему правила в своих владениях.

Конец

Примечания

1

В 1475–1477 гг. у этих городов происходили битвы бургундцев со швейцарцами. Все они закончились победой швейцарцев, причем в битве при Нанси был убит герцог Бургундии Карл Смелый.

Content

Огюст Маке
Белая роза

Кто вы, господин Огюст Маке?

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Примечания