Антон Горский

Князья и княгини Русского Средневековья. Исторические последствия малоизвестных событий

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ

Рецензенты:

доктор филологческих наук Е.Л. Конявская, кандидат исторических наук Т.А. Матасова

© Горский А.А., 2024

© ФГБУ Издательство «Наука», редакционно-издательское оформление, 2024

Предисловие

В исторической памяти любого народа или страны всегда есть события, которые стоят на первом плане. Чаще всего это происходит вполне заслуженно: недаром же они запомнились современникам и потомкам. Но можно выявить и немало событий, которые не были отмечены современниками (и соответственно позднейшим историописанием) как значимые, но, как ясно из происходившего впоследствии, сыграли значительную роль в истории. Еще в большей степени это касается исторических фигур. Некоторые из них стали популярны в исторической традиции, и опять-таки часто по заслугам. Но много и таких, кто по тем или иным причинам остался в тени, хотя в реальности их деяния имели важные, долгосрочные последствия.

В книге речь пойдет именно о некоторых оставшихся малозамеченными событиях, деяниях и личностях эпохи Русского Средневековья. Хронологические рамки – от конца XI до начала XIV в. В семи главах в центре внимания князья, и в трех – княгини. Тексты носят исследовательский характер (и соответственно, многие выводы являются в той или иной степени гипотетическими), но автор старался сделать их доступными и широкому кругу читателей, интересующихся отечественной историей: для этого цитаты из древнерусских источников снабжены переводами на современный русский язык[1]. Кроме того, в Приложении помещены (также с переводами) летописные повести об одном из персонажей книги – князе из смоленского дома Мстиславе Ростиславиче Храбром, читающиеся в Ипатьевской летописи.

Часть I

Князья

Глава 1

Всеволод Олегович

В 1127 г. при драматических обстоятельствах произошла смена князя в Чернигове – одном из крупнейших центров Руси. Вот как об этом рассказывает Лаврентьевская летопись:

В се же лѣто выгна Олговичь Всеволодъ своего стры[я] Ярослава ис Чернигова, и дружину его исѣче и разграби. Мстистав[2] же съ Ярополком совокуписта воѣ, хотяще ити на Всеволода про Ярослава. И Всеволодъ послася по половцѣ, и приде ихъ 7 тысящь со Селукомь и с Ташемъ. И сташа оу Ратьмирѣ дубровы за Выремъ, послали бо бяхуть послы ко Всеволоду, и не пропустиша их опять: Ярополчи бо бяхуть посадници по всей Семи, и Мстиславича Изяслава посадилъ Курьскѣ, и изъимаша ихъ послы на Локнѣ, и приведоша и къ Ярополку. И половци, не вземше вѣсти от Олговичь, сотснувшеся с бѣгом возворотишася. Мстиславу же боле налѣгающю на Всеволода, река ему: «Повелъ еси половци, и не оуспѣлъ еси ничтоже». Оному же боле емшюся мольбѣ, и боляры подъоучая и дары дая; и тако пребысть все лѣто до зимы. И приде Ярославъ из Мурома и поклонися Местиславу, река: «Хресть еси ко мнѣ цѣловалъ, поиди на Всеволода». И Всеволодъ боле поча молитися Мстиславу, не оуспѣяше противу хрестьному цѣлованью. Бяшеть бо в ты дни Григореи игуменъ святаго Андрѣя, иже бѣ любим Володимеру, честен же от Мстислава и от всѣх люди. То же не дадяшеть на рать по Ярославѣ никому же молвити, река: «На тя будетъ грѣхъ, аже переступишь хрестьное цѣлованье; то есть льжѣе, неже прольяти кровь хрестьяньску». И совкупи въсь сборъ иерѣискыи, митрополита бо в то время не бяше, и рекоша Мстиславу: «На ны буди то грѣх, створи миръ». И створи волю ихъ, и переступи хресть къ Ярославу, и плакася того вся дни живота своего. И Ярославъ иде опять Мурому[3](В том же году выгнал Всеволод своего дядю Ярослава из Чернигова, и дружину его посек и разграбил. Мстислав же с Ярополком собрали воинов, собираясь идти на Всеволода из-за Ярослава. Всеволод послал за половцами, и пришло их 7 тысяч с Селуком и Ташем, и встали они у Ратмировой дубравы за Вырем, и отправили послов к Всеволоду, но их не пропустили: по всему Сейму сидели посадники Ярополка, а Изяслава Мстиславича посадил [Мстислав] в Курске, и захватили послов на Локне, и привели к Ярополку И половцы, не имея вести от Ольговичей, забеспокоились и быстро вернулись. Мстислав же стал больше давить на Всеволода, говоря: «Привел половцев, и не добился ничего». Тот же еще больше стал молить, и бояр подучивая, и дары раздавая; и так они пребывали все лето до зимы. И пришел Ярослав из Мурома, и поклонился Мстиславу, говоря: «Ты ко мне крест целовал, пойди на Всеволода». А Всеволод больше стал умолять Мстислава, но не имел успеха из-за крестного целования. Был в те дни Григорий игуменом монастыря святого Андрея, которого любил Владимир (Мономах, отец Мстислава. – А.Г) и которого почитал Мстислав и все люди. Он не позволил никому высказываться в пользу войны из-за Ярослава, сказав: «На тебе будет грех, если преступишь крестное целование; но это лучше, чем проливать кровь христианскую». И собрал иерейский собор (ибо митрополита в то время не было), и сказали [участники собора] Мстиславу: «На нас да будет тот грех, заключи мир». И выполнил [Мстислав] волю их, и преступил крестное целование к Ярославу, и сокрушался об этом до конца дней своих. А Ярослав пошел опять в Муром).

Изгнанный из Чернигова Ярослав Святославич княжил там с 1123 г.[4] Он был младшим из сыновей Святослава Ярославича (ум. в 1076 г.). По решению Любецкого съезда 1097 г. бывшие владения Святослава, полученные им от отца, Ярослава Владимировича, в 1054 г., закреплялись за его сыновьями[5]. Они включали в себя обширную территорию от Чернигова до Мурома[6]. В Чернигове княжил Давыд Святославич, а после его кончины в 1123 г. – последний оставшийся на тот момент Святославич – Ярослав. Всеволод Ольгович был старшим сыном Олега Святославича (ум. в 1115 г.) и являлся, по древнерусским нормам наследования княжеской власти, следующим в очереди на черниговское княжение[7]. Однако он не захотел ждать и изгнал дядю из Чернигова. Из летописного рассказа выясняется, что киевский князь Мстислав Владимирович, сын Владимира Мономаха, целовал крест Ярославу – несомненно, в качестве гарантии его княжения в Чернигове. К этому крестоцелованию апеллировал Ярослав, требуя у Мстислава вернуть его на черниговский стол. Крестоцелование Мстислава могло иметь место еще в 1123 г.: тогда киевским князем был его отец, но с 1117 г., когда Мстислав был переведен Мономахом из Новгорода в киевский «пригород» Белгород[8], старший Владимирович стал фактически соправителем отца, и, возможно, они санкционировали вокняжение Ярослава вместе. Другой вариант – что Мстислав целовал крест Ярославу после своего вступления на киевский престол в 1125 г., подтверждая, таким образом, обещание отца блюсти под Ярославом Чернигов. В любом случае очевидно, что киевский князь давал санкцию на занятие стола в Чернигове, т. е. оно не являлось внутренним делом местной княжеской ветви – Святославичей. В этом не было ничего необычного: и ранее занятие стола в той или иной волости[9] требовало санкции киевского князя или коллектива князей во главе с киевским. Отец Владимира Мономаха, Всеволод Ярославич, в период своего киевского княжения (1078–1093), «раздаваше волости» своим племянникам[10]; распределение волостей было произведено на Любецком съезде князей 1097 г.[11] После некоторого ослабления влияния киевского князя при Святополке Изяславиче (1093–1113), в киевское княжение Владимира Мономаха (1113–1125) власть главного правителя Руси вновь усилилась. Владимир жестко пресекал противодействие своей воле, отняв княжение в Минске у Глеба Всеславича и во Владимире-Волынском – у Ярослава Святополчича[12]. Мстислав продолжил политику отца: в 1129 г. он лишит своих владений полоцких князей и вышлет их в Византию[13]. И вот Всеволод Ольгович грубо нарушает волю киевского князя… Мстислав и его брат Ярополк, княживший в Переяславле, намереваются военной силой восстановить Ярослава на черниговском столе. Всеволод включает свои ресурсы. Он приглашает половцев во главе со своим дедом по матери – Селуком (Осолуком)[14]. Но половецкие послы ко Всеволоду были перехвачены людьми Ярополка, в результате половцы уходят восвояси. Тогда Всеволод пытается повлиять на окружение Мстислава и упросить о мире его самого. Здесь у него был серьезный козырь: Всеволод был женат на дочери Мстислава[15], и тот должен был быть заинтересован, чтобы она повысила свой статус, став черниговской княгиней. Решающим, согласно летописному изложению, стало вмешательство в ситуацию влиятельного игумена крупного киевского монастыря. Мстислав отказался от военного решения вопроса, и Ярослав был вынужден довольствоваться княжением в Муроме (где он сидел до 1123 г.)[16].

Вскоре на Руси наступит смутное время. После смерти Мстислава и вокняжения в Киеве Ярополка Владимировича начнется полоса междоусобных войн. В них сойдутся сыновья Владимира Мономаха, активно поучаствуют Ольговичи во главе с тем же Всеволодом. Наступил период, который ныне принято называть «политической раздробленностью». Теперь князья и черниговской ветви, и других княжеских линий стали самостоятельно, внутри своих семейств, решать вопросы о замещении столов в своих владениях[17]. И действия Всеволода в 1127 г. создали в этом отношении серьезный прецедент: они показали, что можно решать вопрос о замещении стола внутри владений одного семейства вопреки воле даже сильного киевского князя; что же говорить о сменивших Мстислава менее влиятельных правителях?

В 1130-е годы Всеволод Ольгович не раз воевал с киевским князем Ярополком Владимировичем – с переменным успехом. О претензиях его на киевский стол при жизни Ярополка, впрочем, источники не говорят[18]. Но когда по смерти Ярополка в начале 1139 г. в Киеве сел следующий по старшинству Мономашич – Вячеслав (отличавшийся политической пассивностью), Всеволод сразу же предпринял решительные действия.

Ипатьевская летопись: И оувѣда Всеволодъ Ярополка оумерша, а Вячьславъ сѣдить в Киевѣ, и събравъ мало дроужины, съ братомъ своимъ Святославомъ и с Володимеромъ Давыдовицемъ придоша Вышегородоу и сташе тоу въшедше в городъ… Поиде Всеволодъ Олговичь из Вышегорода къ Кыевоу, изрядивъ полны, и пришедъ ста оу города в Копыревѣ копии, и нача зажигати дворы, иже соуть предъ городомъ в Копыревѣ кончи, мѣсяца марта въ 4 день. А Вячьславъ противоу не изииде, не хотя крови пролияти, но створися мнии, и выела к немоу митрополита, река ему тако: «Иди опять Вышегородоу, а язь днесь идоу въ свою волость, а то тобѣ Киевъ». И створи тако: Всеволодъ иде Вышегородоу опять, въ тъ день Вячьславъ иде во свою волость в Туровъ. Всеволодъ же вниде в Киевъ марта в 5 день с честью и славою великою[19](И узнал Всеволод, что Ярополк умер, а Вячеслав сидит в Киеве, и, собрав немного дружины, с братом своим Святославом и Владимиром Давыдовичем пришел к Вышгороду, и встав там, вошел в город… Пошел Всеволод Олегович из Вышгорода к Киеву, построив полки, и придя встал у города в Копыреве конце, и начал поджигать дворы, которые возле города в Копыреве конце, 4 марта. А Вячеслав не вышел против него, не желая проливать кровь, но объявил себя младшим, и выслал к нему митрополита, говоря так: «Иди обратно в Вышгород, а я в тот же день уйду в свою волость, а Киев – тебе». И сделали так: Всеволод пошел обратно в Вышгород, а Вячеслав в тот же день пошел в свою волость в Туров. Всеволод же вошел в Киев 5 марта с честью и славой великою).

Предыстория этих событий следующая. По решению Любецкого съезда 1097 г. Киев должен был остаться за Святополком Изяславичем как отчина его отца (старшего из сыновей Ярослава Владимировича – Изяслава)[20]. Но в 1113 г., по смерти Святополка, киевская знать пригласила на княжение Владимира Мономаха[21]. Сын Святополка Ярослав рассчитывал, что будет преемником Мономаха, но когда в 1117 г. Владимир перевел из Новгорода в Белгород своего старшего сына Мстислава[22], стало ясно, что киевский стол предназначается именно ему. Ярослав, княживший тогда во Владимире-Волынском, тут же восстал и был изгнан со своего стола[23]. Мономах планировал закрепить Киев за своими потомками[24]. После Мстислава должен был княжить Ярополк, а затем Мстиславичи. Но этому плану в 1134 г. воспротивились младшие сыновья Владимира (от его второго брака) – Юрий и Андрей. Им удалось воспрепятствовать вокняжению в Переяславле старшего из Мстиславичей – Всеволода (такое вокняжение делало бы его преемником Ярополка)[25]. Потомки Святослава Ярославича – Ольговичи и Давыдовичи – от борьбы за Киев в этот период были отстранены. Правление в Киеве Святослава Ярославича (1073–1076) было, по-видимому, признано нелегитимным, так как он изгнал своего старшего брата Изяслава[26]. Не было у Ольговичей и Давыдовичей и прав на Киев «по отчине» – их отцы, Олег и Давыд Святославичи, там не сидели. И вот Всеволод Ольгович все это рушит…

С тех пор на Киев претендовали как Мономашичи (разделившиеся вскоре на три ветви – волынскую, смоленскую и суздальскую[27]), так и Святославичи[28], а отчинные права перестали быть обязательными[29]. Занятие киевского княжения стало результатом договоренностей князей, междоусобной борьбы. Сложилась также традиция, что в пределах Киевской земли имели свои владения («части») другие князья, помимо киевского, в том числе часто принадлежавшие к иным, чем киевский князь, ветвям[30].

Таким образом, два нарушения Всеволодом Ольговичем существовавших порядков престолонаследия серьезно повлияли на дальнейшее политическое развитие русских земель. Первое, 1127 г. – захват черниговского стола вопреки «очереди» – подтолкнуло к обособлению волостей, становившихся фактически независимыми политическими образованиями – «землями»[31]. Второе, 1139 г., – воспрепятствовало превращению Киева в отчину одной княжеской ветви. Первое нарушение ускорило переход к «раздробленности», который был объективным процессом, и, разумеется, произошел бы и независимо от действий Всеволода. А вот второе, как ни парадоксально, поспособствовало сохранению некоего единства русских земель. Если бы Киев оказался закреплен за Мономаховичами, Киевская земля могла бы стать, подобно другим землям, политическим образованием под властью определенной княжеской ветви, и статус главного русского князя («князя всея Руси»[32]) у киевских князей сошел бы на нет. В результате же происшедшего в 1139 г. Киев остался объектом притязаний князей разных ветвей, которые в течение середины XII – первой половины XIII в. сменяли друг друга на киевском столе, а Киевская земля – фактически объектом коллективного владения. Вплоть до нашествия Батыя киевский князь сохранял формальный статус главного на всей Руси. Это препятствовало полному распаду страны на не связанные между собой политические образования[33].

Но был момент, когда место Киева в политической системе Руси подверглось испытанию. Это случилось через три десятилетия после акции Всеволода Ольговича 1139 г. Об этом – следующая глава.

Глава 2

Мстислав Ростиславич

В начале 1169 г. суздальский князь Андрей Юрьевич «Боголюбский» организовал поход на киевского князя Мстислава Изяславича. Во главе войска был поставлен сын Андрея Мстислав, а вошли в него князья Глеб Юрьевич Переяславский (младший брат Андрея), Роман Ростиславич Смоленский, его братья Рюрик и Давыд (княжившие в Овруче и Вышгороде – городах Киевской земли), новгород-северский князь Олег Святославич и его брат Игорь (будущий герой «Слова о полку Игореве»), Владимир Андреевич Дорогобужский, а также самый младший из братьев Андрея Всеволод (будущий «Великое Гнездо»). После непродолжительной осады Мстислав Изяславич ушел во Владимир-Волынский, и Киев был взят. При этом Андрей Боголюбский сам не стал садиться на княжение в Киеве, хотя имел на это право: Мстиславу Изяславичу он приходился двоюродным дядей; по смерти Ростислава Мстиславича (1167), сына Мстислава Владимировича, Андрей мог считать себя «старейшим» среди потомков Владимира Мономаха. Но на киевский стол был посажен брат Андрея Глеб Юрьевич[34]. Современники оценивали это событие как именно осуществление воли Андрея: «Богъ посадилъ тя и князь Андрѣи на отчьнѣ своей и на дѣдинѣ вь Киевѣ», – говорили в 1170 г. половецкие послы Глебу[35].

После смерти Глеба Юрьевича (20 января 1171 г.) Давыд и Мстислав Ростиславичи пригласили на киевский стол своего дядю Владимира Мстиславича, младшего и последнего из оставшихся к тому времени в живых сыновей Мстислава Владимировича (от второго его брака). Но Андрею Боголюбскому «не любо бяше сѣдѣнье Володимере Киевѣ, и насылаша на нь, веля ему ити ис Киева, а Романовѣ Ростиславичю веляше ити Киеву»[36] (не нравилось, что Владимир сидит в Киеве, и посылал к нему повеление уйти из Киева, а Роману Ростиславичу велел идти в Киев). До конфликта дело не дошло, потому что Владимир Мстиславич умер 30 мая того же 1171 г. Тогда «приела Аньдрѣи к Ростиславичем, река тако: “Нарекли мя есте собѣ отцемь, а хочю вы добра; а даю Романови брату вашему Киевъ”. Послаша по Романа Смоленьску, и приде Романъ Киеву… и сѣде на столѣ отца своего и дѣда»[37](прислал Андрей к Ростиславичам, говоря так: «Вы назвали меня себе отцом, и я хочу вам добра; даю Киев брату вашему Роману». Послали за Романом в Смоленск, и пришел Роман в Киев… и сел на столе отца своего и деда). Таким образом, Андрей присвоил себе право распоряжаться киевским столом.

Эти события, особенно поход 1169 г., много раз описывались в исторической литературе и породили устойчивое убеждение, что за ними последовал упадок Киева, а значение главного центра Руси приобрел Владимир-на-Клязьме – столица Суздальской земли[38]. Последующие события, из которых ясно, что подобных последствий у взятия Киева 1169 г. не было, не столь популярны в историографии[39].

В 1173 г. благоволение Андрея к Ростиславичам сменилось гневом. Тогда «нача Аньдрѣи вины покладывати на Ростиславичи, и приела кь нимь Михна, река тако: “Выдайте ми Григоря Хотовича и Степаньца и Олексу Святословця, яко тѣ суть оуморили брата моего Глѣба, а то суть ворозѣ всимъ намъ”. Сего же Ростиславьчи не послушаша, и пустиша Григоря от себе. И рече Андрѣи Романови: “Не ходити в моей воли съ братьею своею, а поиди с Киева, а Давыдъ исъ Вышегорода, а Мьстиславъ из Бѣлагорода, а то вы Смоленескь, а темь ся подѣлите”» (начал Андрей возводить вину на Ростиславичей, и прислал к ним Михна, говоря так: «Выдайте мне Григория Хотовича и Степанца и Олексу Святословца, так как они уморили брата моего Глеба, и это враги всем нам». Ростиславичи этого не послушали. И сказал Андрей Роману: «Не подчиняешься моей воле с братьями своими, так уходи из Киева, а Давыд из Вышгорода, а Мстислав из Белгорода, вот вам Смоленск, поделите там владения»). Княжить в Киев Андрей послал своего брата Михалка, а тот отправил вместо себя самого младшего из Юрьевичей – Всеволода. Тогда «Ростиславичи же, и Рюрикъ и Давыдъ и Мьстиславъ послаша кь Андрѣеви, рекуче тако: “Брате, вь правду тя нарекли отцемь собѣ, и крестъ есмы цѣловали к тобѣ и стоимъ вь крестьномъ цѣлованьи, хотяче добра тобѣ, а се нынѣ брата нашего Романа вывелъ еси исъ Киева, а намъ путь кажеши и изъ Руськой земли без нашеѣ вины, да за всими Богъ и сила крестьная”» (Ростиславичи же, Рюрик, Давыд и Мстислав, послали к Андрею, говоря так: «Брат, мы действительно назвали тебя отцом себе, и крест к тебе целовали, и стоим на крестном целовании, желая тебе добра, а ты ныне брата нашего Романа вывел из Киева, а нам указываешь путь из Русской земли[40] без нашей вины, да будет со всеми Бог и сила крестная)». Андрей не дал им ответа, и тогда Ростиславичи въехали в Киев. Киевским князем стал Рюрик Ростиславич[41].

После этого Андрей Боголюбский послал к Ростиславичам мечника Михна с ультиматумом: «Не ходите в моей воли; ты же, Рюриче, поиди вь Смолньскь кь брату во свою отчину; а Давыдови рци – а ты поиди вь Берладь, а в Руськой земли не велю ти быти; а Мьстиславу молви: “В тобѣ стоить все, а не велю ти в Рускои землѣ быти”»[42](«Вы не подчиняетесь моей воле; ты, Рюрик, иди в Смоленск к брату, в свою отчину; а Давыду скажи – иди в Берладь, не велю тебе быть в Русской земле[43]; а Мстиславу скажи: “Все это из-за тебя, не велю тебе в Русской земле быть”»). Из этого послания следует, что именно Мстислав, младший из Ростиславичей, был наиболее активным сторонником того, чтобы выйти из подчинения Андрею. Далее события развивались следующим образом:

Мьстиславъ бо от уности навыклъ бяше не оуполошитися никого же, но токъмо Бога единого блюстися. И повелѣ Андрѣева посла емъше, постричи голову передъ собою и бороду. Рекъ ему: «Иди же ко князю и рци ему: “Мы тя до сихъ мѣстъ акы отца имѣли по любви, аже еси съ сякыми рѣчьми прислалъ, не акы кь князю, но акы кь подручнику и просту человеку, а что оумыслилъ еси, а тое дѣи, а Богъ за всѣмъ”» (Мстислав с юности привык не бояться никого, кроме Бога единого. И повелел, схватив Андреева посла, постричь ему перед собою голову и бороду. И сказал ему: «Иди к князю и скажи: мы тебя доныне как отца считали, по любви, но если с такими речами прислал, не как к князю, но как к подручнику и простому человеку, то что замыслил – то делай, а Бог всем правит»).

После этого Андрей послал на Ростиславичей крупное войско, в которое вошли войска Суздальской, Новгородской, Рязанской, Муромской, Полоцкой, Туровской и Черниговской земель (и даже Роман Ростиславич вынужден был отправить на своих братьев из Смоленска полк во главе с сыном). Командующим войском – сыну Андрея Юрию и воеводе Борису Жидиславичу – Андрей повелел: «Рюрика и Давыда… изьгнати изъ отчины своей, а Мьстислава емыне, не створите ему ничто же, приведете и ко мнѣ» (Рюрика и Давыда изгнать из своей отчины, а Мстиславу, схватив, не делайте ничего, приведите его ко мне). Рюрик затворился в Белгороде, Давыд ушел в Галицкую землю искать там поддержки, а Мстислав засел в Вышгороде, городе Давыда, со своим и Давыдовым полком. К Вышгороду подступила часть сил коалиции во главе с братом Андрея Всеволодом и Игорем Святославичем из черниговских Ольговичей[44]. Дальнейшие события киевская летопись описывает так:

Видивъ же Мьстиславъ Ростиславичь пришедшюю рать, изрядивъ полисы своѣ и выеха на болоньи противу имъ. Обои бо еще жадахуть боя, и свадишася стрѣлци ихъ, и почаша ся стрѣляти межи собою, гонячеся. Видивъ же Мьстиславъ стрѣльци своѣ смятыпеся с ратными, и абье оустрѣмися на нѣ, и рече дружинѣ своей: «Братье, оузрѣвше на Божию милость и на святую мученику Бориса и Глѣба помочь», и абье поѣха кь нимь; бяхуть бо ратьнии на 3 полкы стояще: новгородци, ростовци, посредѣ же ихъ Всеволодъ Дюрдевичь своим полкомъ стоя. И абье Мьстиславъ сшибеся с полкы ихъ, и потопташа середнии полкъ, и инии ратнии видѣвше обьяша ѣ. Бѣ бо Мьстиславъ в малѣ вьѣхалъ в нѣ, и тако смятошася обои, и бысть мятежь великъ и стонава, и клич рамня, и гласѣ незнаемии, и ту бѣ видити ломъ копииныи, и звукъ оружьиныи, от множьства праха не знати ни кониика, ни пѣшьць. И тако бишася крѣпко и разидоша, много же бѣ раненых[45], мертвых же бѣ не много. И се бысть одинъ бои первого дни на болоньи Мьстиславу со Всеволодомъ, со Игоремь и со инѣми моложыпими людми. И по сѣмь придоша всѣ силы, и тако оступиша всь градъ, и приступаху по вся дни, и вырищюще изъ града, да бьяхуться крѣпко, и много бысть Мьстиславлѣ дружинѣ раненыхъ и смертьныхъ добрыхъ. И остояша около города 9 недѣль[46](Мстислав, увидев пришедшую рать, построил свои полки и выехал на поле против них. Обе стороны хотели боя, и схватились их стрелки, начали перестреливаться, гоняясь друг за другом. Мстислав, увидев, что его стрелки сошлись с противником, тотчас устремился на них, и сказал своей дружине: «Братья, уповаем на Божью милость и помощь святых мучеников Бориса и Глеба», и тотчас поехал к ним; противники же выстроились в три полка: новгородцы, ростовцы, а посередине стоял со своим полком Всеволод Юрьевич. И тогда Мстислав сшибся с их полками, и потоптал центральный полк, а другие воины, видев это, окружили его. Мстислав врезался в них с небольшим числом [воинов], и так сразились обе силы, и было великое смятение и стенание, и клич сильный, и голоса неведомые, и тут было видно, как ломаются копья, и [слышен] звук оружия, и от многой пыли не отличить было ни конного, ни пеших. И так бились крепко и разошлись, много было раненых, а убитых немного. И это был один бой на поле у Мстислава со Всеволодом, Игорем и другими молодыми людьми. А потом пришли все силы, и окружили весь город, и приступали к нему каждый день, и выходили [воины Мстислава] из города, и бились крепко, и много было в дружине Мстислава раненых и убитых добрыхъ [мужей]. И стояли около города 9 недель).

Затем подошедший к Киеву из Луцка Ярослав Изяславич перешел на сторону Ростиславичей в обмен на обещание ему киевского стола, и Андреево войско отступило из Южной Руси[47].

И то видивъ Мьстиславъ, и похвали всемилостиваго Бога и святою Бориса и Глѣба помочь невидимо гонящеѣ, и выѣде изь города с дружиною своею, и гнавшие дружина его и оударишася на товарѣ ихъ, и много колодникъ изьимаша. Мьстиславъ же много пота оутеръ с дружиною своею, и не мало мужьства показа с мужьми своими, се же оуже сбысться слово апостола Павла, рекша, еже передѣ написахомъ: «Возносяися смириться, а смиряйся вьзнесеться». И тако вьзвратишася вся сила Андрѣя, князя Суждальского, совокупилъ бо бяшеть всѣ землѣ, и множеству вой не бяше числа; пришли бо бяху высокомысляще, а смирении отидоша в домы свои[48]. (И Мстислав, увидев это, похвалил всемилостивого Бога и помощь святых Бориса и Глеба, которые невидимо гнали [противника], и выехал из города с дружиною своею, и погналась дружина его [за противником], и ударили по их обозам, и взяли много пленных. Мстислав же много пота утер с дружиною своею, и много мужества показал с мужами своими, и так сбылось слово апостола Павла, сказавшего, как раньше мы написали: «Вознесшийся смирится, а смирившийся вознесется». И так возвратилась вся сила Андрея, князя Суздальского, собрал войска со всех земель, и воинов было бесчисленное множество; пришли высоко мысля, а ушли к себе домой смиренные).

Таким образом, попытки распоряжения киевским столом со стороны Андрея потерпели крах. И главным действующим лицом в этой коллизии был младший из Ростиславичей – Мстислав. В следующем году Андрей Боголюбский будет убит в результате заговора своих приближенных, и в Суздальской земле начнется трехлетняя междоусобица – между братьями Андрея Михалкой и Всеволодом и племянниками Мстиславом и Ярополком Ростиславичами. Вышедший из нее победителем к 1177 г. Всеволод Юрьевич будет считаться «старейшим в Володимере племени» (среди потомков Владимира Мономаха), но не станет, подобно Андрею, пытаться присваивать себе право распорядителя киевского стола[49].

Что же известно о герое событий 1173 г. – Мстиславе Ростиславиче?

Он был младшим сыном смоленского и киевского (с 1159 г.) князя Ростислава Мстиславича, внуком киевского князя Мстислава Владимировича, правнуком Владимира Всеволодича Мономаха. Родился Мстислав, по косвенным данным, в конце 1140-х или начале 1150-х годов[50]. Кем была его мать, неизвестно; возможно, она происходила из галицкой княжеской ветви (шедшей от старшего сына Ярослава Владимировича – Владимира, умершего в 1052 г.)[51]. Крестильное имя Мстислава также достоверно не известно: позднейшая агиографическая традиция именует его Георгием; В. Л. Янин отнес к Мстиславу Ростиславичу печати с изображением св. Феодора, но эта интерпретация спорна[52].

Впервые Мстислав упоминается под 1162 г., когда его отец, княживший в Киеве, направил сына в Белгород[53]. По смерти Ростислава (1167) он несколько лет действует совместно с братьями в Южной Руси. В 1169 г. участвует вместе с братьями Рюриком и Давыдом в походе на Киев против Мстислава Изяславича, организованном Андреем Боголюбским[54]. В 1170 г. с теми же Рюриком и Давыдом по повелению нового киевского князя Глеба Юрьевича Мстислав идет на князя Василия Ярополчича (племянника изгнанного из Киева Мстислава Изяславича) к Михайлову (южнее Киева), вынуждая того уйти в Чернигов[55]. В 1170 г. с братом Романом участвует в организованном Андреем Боголюбским походе на Новгород против сына Мстислава Изяславича Романа, окончившемся неудачей[56]. В 1171 г., после смерти Глеба Юрьевича, вместе с братом Давыдом приглашает на княжение в Киев из Дорогобужа своего дядю Владимира Мстиславича[57]. Таким образом, Мстислав долгое время вместе с братьями «ходил в воле» Андрея. Но в 1173 г. его терпение лопнуло и произошли описанные выше события.

В дальнейшем судьба отвела Мстиславу немного времени. В 1175 г. смольняне изгнали княжившего у них его племянника Ярополка Романовича (его отец Роман Ростиславич в это время вновь занимал киевский стол), и «вьведоша» на княжение Мстислава[58]. В следующем 1176 г. произошел конфликт Ростиславичей с черниговским князем Святославом Всеволодичем, потребовавшим себе киевский стол. Святослав занял Киев, но тут пришел на помощь братьям из Смоленска Мстислав с полком, и Ростиславичи хотели дать бой. В результате Святослав бежал из Киева обратно в Чернигов, но после переговоров Ростиславичи уступили ему Киев. Роман отправился в Смоленск на место Мстислава, а Мстислав остался в Киевской земле, по-видимому, вновь получив там княжение в Белгороде. В 1177 г. он просил Святослава Всеволодича способствовать тому, чтобы суздальский князь Всеволод Юрьевич отпустил из плена рязанского князя Глеба Ростиславича, тестя Мстислава[59].

В 1179 г. Мстислава пригласили к себе на княжение новгородцы. Согласно киевской летописи, Мстислав не хотел уходить из «Русской земли» (в смысле Южной Руси), но братья уговорили его. В ноябре 1179 г. Мстислав Ростиславич занял новгородский стол. Той же зимой он совершил большой победоносный поход на «Чудь» (Эстонию). На обратном пути Мстислав урегулировал вопрос о псковском княжении, куда часть местной верхушки не желала принять его племянника Мстислава-Бориса Романовича. Весной Мстислав Ростиславич собирался пойти на Полоцк против князя Всеслава Васильковича, но, дойдя до Великих Лук, отказался от этого замысла, узнав, что его брат смоленский князь Роман заключил с Всеславом (приходившимся Ростилавичам зятем – мужем сестры) союз. Вернувшись в Новгород, Мстислав разболелся и скончался 13 (или 14[60]) июня 1180 г. Был похоронен в новгородском Софийском соборе. В киевской летописи Мстиславу посвящен обширный панегирический некролог. В нем говорится, в частности, что князь «всегда бо тосняшеться оумрети за Роускоую землю и за хрестьяны», что «не бѣ бо тоѣ землѣ в Роуси, которая же его не хотяшеть, ни любяшеть», и «плакашеся по немь вся земля Роуская, не може забыти доблести его»[61] (всегда стремился умереть за Русскую землю и за христиан; не было такой земли в Руси, которая его не хотела бы [иметь князем] и не любила; плакала по нему вся земля Русская, не могла забыть доблести его).

В позднейшей традиции Мстислав Ростиславич известен под прозвищем «Храбрый»; впервые оно фиксируется в статье «А се князи великого Новгорода» Комиссионного списка Новгородской первой летописи младшего извода (середина XV в.): «Мьстиславъ Храбрый Ростиславичь»[62].Такая характеристика вполне соответствует изображению Мстислава в киевской летописи XII в. Но существовало ли прозвище «Храбрый» ранее середины XV в. или изобретено автором статьи «А се князи великого Новгорода», остается неясным[63].

Женат Мстислав был на дочери рязанского князя Глеба Ростиславича (предположение, что это был второй брак, а первой женой Мстислава являлась галицкая княжна, подтверждений не имеет)[64]. Его сыновьями были Мстислав и Владимир. Большинство исследователей считало старшим прославленного полководца Мстислава Мстиславича (ум. в 1228 г.), но вероятнее старшинство Владимира: только о нем Мстислав перед кончиной просит позаботиться своего воеводу Бориса Захарьича; это может свидетельствовать, что сын Мстислав либо был очень мал, либо появился на свет уже по смерти отца (в пользу второго варианта говорит отсутствие до XIII столетия практики называть сына именем живого отца)[65]. Иногда еще одним сыном Мстислава Ростиславича считают Торопецкого князя Давыда, упоминаемого в новгородском летописании под 1212 и 1225–1226 гг., но это мнение, скорее всего, ошибочно[66].

Мстислав Ростиславич, таким образом, внес едва ли не решающий вклад в разрушение проекта Андрея Боголюбского, согласно которому киевские князья должны были, по сути, стать вассалами князей суздальских. Это отсрочило на целое столетие смену общерусской столицы – с Киева на Владимир-на-Клязьме[67]. О том, кто такую смену все же осуществил, – в четвертой главе.

Глава 3

Ярослав Всеволодич и установление монгольской власти

Оценка последствий монгольских походов 1236–1242 гг. в Восточную и Центральную Европу обычно отталкивается от свершившихся фактов: степная часть Восточной Европы и Волжская Булгария оказались под непосредственным владычеством завоевателей, земли Руси стали управляться через посредство местных правителей, Венгрия и Польша сохранили независимость. Между тем есть основания для постановки вопроса, была ли зависимость с сохранением местных князей у власти запланирована для Руси завоевателями изначально.

Действительно, для действий Чингисидов в завоеванных странах были характерны две основных модели. Первая – это военная оккупация и непосредственное управление, когда местные правители заменяются монгольскими администраторами. Вторая – управление через посредство династов местного происхождения, признавших власть Чингисидов, получающих от них ярлыки на свое правление, обеспечивающих выплату дани и участвующих в монгольских военных предприятиях. Но ранее западных походов Батыя практически везде применялась первая модель. Так было в Северном Китае, в Средней Азии, Иране, Половецкой земле – местная знать лишалась власти, ее заменяли монгольские правители. Вторая модель управления – через посредство местных владетелей – стала осуществляться в ряде регионов (Закавказье и Малая Азия, Дунайская Болгария, на Дальнем Востоке – Корея) одновременно с покорением Руси или несколько позже. При этом нет оснований полагать, что во время завоевательных походов в ту или иную страну будущий вариант управления ею был заранее запланирован. Это во многом зависело от поведения местных правителей. Так, в Закавказье во второй половине 1230-х годов владения тех князей, которые во время завоевательного похода являлись к монгольским предводителям и признавали власть великого хана, не разорялись и сохранялись за ними[68].

В связи с этим вопросом следует обратить внимание, что на Руси долгое время существовали представления, что Орда может вынашивать планы непосредственно управлять русскими землями.

В зачине «Сказания о Мамаевом побоище» (начало XVI в.) Мамаю приписывается цель превзойти Батыя – не просто разгромить Русь, но перейти к непосредственному владычеству ею: «Азъ не хощу тако сътворити, яко же Батый, нъ егда доиду Руси и убию князя их, и которые грады красные довлѣютъ нам, и ту сядем и Русью владѣем, тихо и безмятежно пожывемъ»[69] (Я не так хочу сделать, как Батый, но когда приду на Русь и убью князя их, то какие прекрасные города подойдут нам, там сядем и Русью будем владеть, тихо и безмятежно поживем). Исследователи русско-ордынских отношений никогда не воспринимали этот пассаж как отражение реальных намерений правителя Орды[70]. Фантастичность утверждения «Сказания» о намерении Мамая тем более очевидна в свете утвердившейся ныне в науке поздней датировки этого произведения – началом XVI в.[71] В более раннем памятнике Куликовского цикла, летописной Повести, говорится о намерении правителя Орды повторитъ сделанное Батыем: «Пойдемъ на русского князя и на всю Русскую землю, яко же при Батый цари бывши, и христианьство потеряемъ, и церкви божиа попалимъ огнемъ, а законъ ихъ погубимъ, а кровь християньску прольем»[72] (Пойдем на русского князя и на всю Русскую землю, как при царе Батые было, и христианство порушим, и церкви Божии попалим огнем, и веру их погубим, и кровь христианскую прольем). Ясно, что в «Сказании» перед нами попытка усилить драматизм ситуации, приписав Мамаю мысль уже не просто повторить Батыя, но превзойти его. И можно было бы, казалось, видеть в данном месте позднего произведения о Куликовской победе не более чем художественный вымысел автора, писавшего о давно минувших днях. Однако ограничиться такой констатацией нельзя. Дело в том, что мотив приписывания ордынцам намерения перейти к непосредственному владычеству над Русью встречается и в более ранних текстах.

После того как Василий II в конце 1445 г. вернулся из плена у хана Улуг-Мухаммеда (куда он попал в результате битвы под Суздалем в июле того года), его двоюродный брат Дмитрий Шемяка, по утверждению московского великокняжеского летописца, обвинял великого князя перед Иваном Андреевичем Можайским и Борисом Александровичем Тверским в следующем: «Царь на том отпустилъ великого князя, а онъ къ царю целовал, что царю сидѣти на Москвѣ и на всѣхъ градѣхъ Русскых и на наших отъчинах, а сам хочет сѣсти на Тфери»[73] (Царь отпустил великого князя с тем условием, и тот к нему [крест] целовал, чтобы царю править в Москве и во всех городах русских, в наших отчинах, а сам хочет сесть в Твери). Обвинения, конечно, фантастические. Тем не менее и Иван, и Борис поверили этой клевете и присоединились к заговору против Василия[74]. Можно, конечно, допустить, что великокняжеский летописец возводит напраслину на Дмитрия Шемяку, и в действительности тот не выдвигал подобных утверждений. Но в этом случае все равно такого рода обвинения должны были как минимум выглядеть правдоподобно, чтобы летописца нельзя было уличить в явной лжи. Между тем события предшествующих пленению Василия лет давали определенные основания для подобных опасений. Хан Улуг-Мухаммед, изгнанный в 1438 г. из Орды, обосновался сначала в верховьях Оки в городе Белеве (являвшемся столицей русского княжества)[75], затем, в 1444 г., занимал Нижний Новгород и Муром (прежде, до присоединения к московским владениям, также бывшие стольными городами)[76], и только после пленения московского князя ушел вниз по Волге, в Казань. Разумеется, в данном случае речь шла о попытках закрепиться на окраинных русских территориях, причем попытках вынужденных, связанных с утерей власти в Орде. Но русским современникам событий видна была их внешняя сторона – хан реально занимал русские города, причем стольные[77]. Отсюда возможность тех подозрений в отношении намерений Улуг-Мухаммеда, которые были приписаны Дмитрию Шемяке.

Но есть и более ранние свидетельства о существовании опасений, что в Орде захотят перейти к непосредственному владычеству над Русью. Они содержатся в летописных повестях о восстании в Твери в 1327 г., в ходе которого был убит посол хана Узбека, его двоюродный брат Чолхан (Шевкал, Щелкан). Согласно повести, читающейся в новгородско-софийских и псковских летописях, Шевкал имел следующие планы: «А князя Александра Михаиловича и его брата хотяще убити, а самъ хотя сѣсти въ Тфѣри на княженьи, а иных князей своих хотя посажати по инымъ городомъ по рускым, хотяще привести крестьянскую вѣру въ бесерменьскую вѣру»[78] (А князя Александра Михайловича и его брата хотел убить, а сам хотел сесть в Твери на княжении, и других князей своих хотел посадить по другим городам русским, желая христианскую веру заменить мусульманской). Повесть, содержащаяся в Рогожском летописце и Тверском сборнике, утверждает, что «безбожные татары» говорили хану Узбеку: «Аще не погубити князя Александра и всѣхъ князии роусскыхъ, то не имаши власти надъ ними» (Если не погубишь князя Александра и всех князей русских, то не будет у тебя власти над ними); затем «всему злу началникъ Шевкалъ» предложил: «Господине царю, аще ми велиши, азъ иду въ Роусъ и разорю христианство, а князя ихъ избию, а княгини и дѣти къ тебѣ приведу» (Господин царь, если повелишь, я пойду на Русь и разорю христианство, и князя их убью, а княгиню и детей к тебе приведу). Явившись в Тверь, Шевкал поселился на княжеском дворе, изгнав оттуда Александра Михайловича[79]. По сути оба варианта сходны: в Рогожском летописце и Тверском сборнике прямо не говорится о намерении заменить русских князей татарскими, но коль скоро первых планировалось «погубить», это подразумевается само собой. Повесть новгородско-софийских и псковских летописей появилась во всяком случае не позднее начала XV в., когда был создан протограф Новгородской Карамзинской, Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей. Вероятно, что в ее основе лежал рассказ, созданный во Пскове во время пребывания там Александра Михайловича (1331–1337). Повесть Рогожского летописца и Тверского сборника входила в тверской летописный свод последней четверти XIV в., а создана была, по-видимому, в Твери вскоре после описываемых в ней событий[80]. В любом случае появление этих текстов не могло быть связано с событиями 1430-1440-х годов, когда отдельные ордынские предводители делали попытки закрепиться в пограничных русских городах. Но в XIV столетии мы не встретим событий, которые могли бы породить страх перед возможностью непосредственной оккупации ордынцами русских земель. Не исключено, правда, что в обстановке 1327 г. к такому опасению могло привести упомянутое в тверской версии «Повести о Шевкале» занятие Чолханом княжеского двора (в домонгольский период именно овладение княжеским двором символизировало вокняжение в городе[81]). Но чтобы на основе этого факта сложилось представление о столь масштабных общерусских планах Орды, нужна была благодатная почва, сложившаяся в более раннее время. И здесь следует обратиться к событиям эпохи нашествия Батыя.

Поскольку во время походов Батыя на Северо-Восточную и Южную Русь никто из сильнейших русских князей не признал власть завоевателей, и их земли были повоеваны, на Руси закономерно должны были ожидать осуществления «первой модели» властвования – непосредственного управления. И есть данные, говорящие о том, что некоторые действия монголов в первые годы после Батыева нашествия такому сценарию соответствовали.

В 1240-е годы под непосредственной властью монгольской администрации находилась южная часть Киевской земли: посол папы римского к монгольскому великому хану Иоанн де Плано Карпини в повествовании о своем путешествии (1245–1247) отмечает, что расположенный на Днепре ниже Киева Канев «непосредственно» находился «под властью татар»[82]. Канев не был стольным городом, и можно было бы полагать, что речь идет не более чем о попытке монголов контролировать узкую приграничную со степью полосу. Но сходную ситуацию фиксирует Галицко-Волынская летопись для Переяславля-Русского, в домонгольский период бывшего столицей одной из русских земель. Волынский и галицкий князь Даниил Романович во время своей поездки в 1245 г. к Батыю через Киев и Переяславль встретил в последнем татар: «и прииде Переяславлю, и стрѣтоша татаровѣ; оттуда же ѣха къ Коуремѣсѣ»[83] (и пришел в Переяславль, и встретил там татар; оттуда же поехал к Куремсе). В 1245 г. полководец Батыя Моуци, ведавший западной окраиной улуса Джучи, обратился к Даниилу Романовичу с требованием: «Дай Галичъ»[84]. Речь явно шла о передаче стольного города под непосредственное управление монголов. Наконец, есть основания полагать, что в начале 1240-х годов под непосредственным управлением завоевателей находился Киев – номинальная столица всей Руси.

Прямо об этом говорится в монгольском источнике (составленном в 1240-е годы) – «Сокровенном сказании»: «Посланные в помощь Субеетаю царевичи Бату, Бури, Гуюк, Мунке и все другие царевичи, покорив народы Канлин, Кипчаут и Бачжигит, разрушили города Эчжил, Чжаях и Мегет, а также совершенно разгромили и полонили Орусутов (русских. – А.Г.). Они полностью покорили Асутов и Сесутов, а также население городов Белерман (Биляр в Волжской Булгарии. – А.Г), Керманкива (Киев. – А.Г) и прочих городов, поставили даругачинов (наместников. – А.Г) и танмачинов и возвратились на родину»[85]. Из Галицко-Волынской летописи известно, что в конце 1245 г., когда через Киев по пути к Батыю проезжал Даниил Романович, «обдержащоу Кыевъ Ярославоу бояриномъ своимъ Еиковичемь Дмитромъ»[86] (управлял Киевом Ярослав через своего боярина Дмитра Ейковича). Но Ярослав получил Киев вместе с общерусским «старейшинством» от Батыя только в 1243 г.[87] Между тем в 1241 г. Михаил Всеволодич Черниговский, вернувшись в Киев после ухода завоевателей из Руси, жил не в городе, а «подъ Киевомъ во островѣ»[88]; это может объясняться как раз пребыванием в самом Киеве монгольского наместника, о котором говорит «Сокровенное сказание». Таким образом, в период сразу после нашествия Батыя и обоснования правителя улуса Джучи в Поволжье имели место реальные случаи как непосредственного владения монголами русскими городами, в том числе стольными, так и претензий на такое владение.

О том, что опасения относительно возможного установления режима непосредственного управления были реальными, свидетельствует рассказ Плано Карпини об отравлении Ярослава Всеволодича в ставке великого хана Гуюка близ Каракорума в 1246 г. Явно передавая информацию, полученную от людей Ярослава (с которыми папский посол тесно общался), он пишет: «…все полагали, что он был там отравлен, чтобы они смогли беспрепятственно и полностью владеть его страной»[89], т. е. даже в 1246 г., когда сохранение за русскими князьями, признавшими власть завоевателей, их владений уже, казалось бы, становилось очевидным, переход к «первой модели» властвования представлялся вполне возможным.

Вероятность такого хода событий показывали и случаи с правителями некоторых других завоеванных монголами стран, свидетелями которых были русские люди, посещавшие Монгольскую империю. Плано Карпини рассказывает о случившемся с одним из корейских правителей: «И если отец или сын умирают без наследника, то сына или брата они никогда не отпускают; мало того, забирают себе все его княжество, что, как мы видели, произошло с каким-то вождем солангов»[90].

С точки зрения современных научных знаний страх перед возможным переходом монголов к непосредственной власти над Русью кажется необоснованным. Но не так было в середине XIII столетия. Традиционно считается, что монголы непосредственно оккупировали те регионы, где можно было вести кочевое скотоводство. Но, скажем, о Южном Китае и значительной части Ирана такое сказать нельзя, однако, там монголы властвовали непосредственно. Более нюансированный подход попытался обосновать Т. Олсен. По его мнению, непосредственное управление устанавливалось в странах, расположенных к югу от степной зоны, где можно было использовать традиции местной бюрократии (Китай, Иран, Средняя Азия); к северу от степи (т. е. в первую очередь на Руси), где таких традиций не было, у власти оставались местные князья. Исключениями в таком случае оказываются уйгуры и Грузинское царство, расположенные южнее степей, но сохранившие своих правителей[91]. Однако исключений при таком подходе насчитывается намного больше. Южнее степной зоны находились сохранившие местных династов под монгольским верховным владычеством Корея, Киликийская Армения, Румский (Конийский) султанат, Трапезундская империя, Дунайская Болгария. Это уже не исключения, а тенденция. Напротив, севернее степей располагалась Волжская Булгария, непосредственно вошедшая в состав владений потомков Чингис-хана. Более вероятным представляется, что «опосредованное» управление устанавливалось, как правило, на крайних рубежах монгольской экспансии, где завоевателям недоставало ресурсов для осуществления прямого властвования: Корея стала восточным пределом завоеваний монголов, русские земли – северо-западным, Грузинское царство, Киликия, Трапезундская империя и Румский султанат – юго-западным. Плано Карпини писал в 1247 г.: «С тех народов, которые живут вдали от них, которых они до известной степени опасаются и которые им неподвластны, они берут дань… Другим же народам они пока позволяют жить в мире, но судя по тому, что мы от них узнали, они замышляют новую войну»[92]. Страны, где после завоевания были сохранены местные правители, действительно рассматривались Чингисидами как плацдарм для дальнейших завоеваний: за Кореей должна была последовать Япония, за Закавказьем и Малой Азией – Сирия и Египет, за Русью – Польша и Венгрия. Планам этим, несмотря на неоднократные вторжения монгольских войск в названные государства, не суждено было осуществиться, но система «опосредованного» управления для стран, дальше которых экспансия монголов не продвинулась, стала традицией.

Решение сохранить на Руси местных правителей вряд ли было заложено в планы завоевателей изначально. Скорее всего, оно было принято в конкретной ситуации 1240-х годов. Войско Монгольской империи под командованием Батыя завоевало огромную территорию Восточной и Центральной Европы. Удержать ее всю под непосредственной властью сил было недостаточно. И были применены три разных подхода. Наиболее западные из разоренных в ходе военных действий 1236–1242 гг. стран – Венгрия и Польша – были на время оставлены в покое (хотя в ходе нашествия они были разгромлены так же, как и русские земли, и в этом смысле, скажем, Бела IV и Даниил Романович были в равной степени побежденными и бежавшими правителями). Половецкая земля и Волжская Булгария (в которой, как и на Руси, жило оседлое население) перешли под непосредственную власть монголов. В русских же землях был применен промежуточный вариант: обращение местных правителей в зависимых. Со временем такое положение дел стало традицией. Но на Руси веками сохранялось опасение, что в Орде решат от нее отойти.

Таким образом, наиболее вероятным представляется, что именно события конца 1230-1240-х годов породили в русском обществе страх перед возможной непосредственной монгольской оккупацией. Эта фобия сохранялась в XIV столетии, вспыхнув в связи с событиями 1327 г. в Тверском княжестве. В середине XV в., когда Орда распалась, и отдельные ордынские группировки проявили стремление обосноваться на окраинных русских территориях, опасения такого рода вновь усилились. В «Сказании о Мамаевом побоище» перед нами поздний отголосок этих представлений, перенесенный на события 1380 г.

Длительное сохранение зависимости русских земель от Орды во многом связано было с перенесением на ее правителя титула цесарь/царь. который был выше титулов правителей Руси, в силу чего подчинение «царю» стало традицией, которую очень сложно было сломать, его власть рассматривалась в определенной мере как легитимная[93]. Приведенные выше наблюдения могут дать дополнительное объяснение продолжительности «ига». Принципиально иной в сравнении с большинством завоеванных монголами стран, опосредованный характер власти над Русью, по-видимому, расценивался как меньшее из возможных зол, которое лучше терпеть, дабы оно не переросло в зло несравненно худшее – непосредственное владычество ордынских ханов и их администрации в русских городах.

* * *

В свете приведенных данных следует внимательнее рассмотреть сведения о первых после возвращения Батыя из похода в Центральную Европу контактах с монгольскими правителями сильнейших на тот момент русских князей – Ярослава Всеволодича, великого князя владимирского, Даниила Романовича, князя владимиро-волынского и галицкого, и Михаила Всеволодича, князя черниговского.

Ярослав Всеволодич, занявший главный стол Суздальской земли – во Владимире-на-Клязьме – после гибели в 1238 г. брата Юрия, в 1243 г. отправился к Батыю, будучи «позван», и получил от правителя улуса Джучи «старейшинство» среди всех русских князей.

Новгородская первая летопись старшего извода под 6750 г.: «Того же лѣта князь Ярославъ Всеволодичь позванъ цесаремъ татарьскымь Батыемъ, иде к нему въ Орду»[94] (В том же году князь Ярослав Всеволодич, позванный царем татарским Батыем, пошел к нему в Орду).

Новгородская первая летопись младшего извода под 6750 г.: «Того же лѣта князь Ярославъ Всеволодиць позванъ цесаремъ Татарьскымъ, и иде в Татары къ Батыеви, воеводѣ татарьску»[95](В том же году князь Ярослав Всеволодич, позванный царем татарским, пошел в Татарскую землю к Батыю, воеводе татарскому).

Лаврентьевская летопись под 6751 г.: «Великыи князь Ярославъ поѣха в Татары к Батыеви, а сына своего Константина посла къ Канови. Батый же почти Ярослава великого честью и мужи его, и отпусти, и рече ему: “Ярославе, буди ты старѣй всѣм князем в Русском языцѣ”. Ярославъ же възвратися в свою землю с великою честью»[96] (Великий князь Ярослав поехал в Татарскую землю к Батыю, а сына своего Константина послал к [великому] хану. Батый же почтил Ярослава и мужей его великой честью, и отпустил, сказав ему: «Ярослав, будь ты старейшим среди всех князей в русском народе»).

Новгородская первая летопись помещает известие о требовании приехать, полученном Ярославом, в конце статьи 6750 мартовского года, заканчивавшегося 28 февраля 1243 г. Лаврентьевская поездку князя относит к 6751 мартовскому году, начавшемуся 1 марта 1243 г. Отсюда следует, что вызов поступил к Ярославу, скорее всего, зимой 1242/43 г.

Выражением общерусского «старейшинства» Ярослава стало обладание Киевом[97].

Даниил Романович отправился в ставку Батыя осенью 1245 г., после получения требования от монгольского полководца Моуци отдать Галич, который он только что отстоял от посягательств сына Михаила Черниговского Ростислава, поддержанного войсками своего тестя венгерского короля Белы IV. В результате за Даниилом были утверждены его владения, включая Галицкую землю[98].

Ярослав в начале 1246 г. вновь приехал к Батыю, а от него отправился в ставку великого хана под Каракорумом, где присутствовал на коронации Гуюка в качестве монгольского императора. Перед отъездом в обратный путь он был отравлен матерью Гуюка Туракиной и умер 30 сентября 1246 г.[99]

Михаил Всеволодич отправился в ставку правителя улуса Джучи летом 1246 г. просить «волости своей» (т. е. Чернигова), но после отказа поклониться идолу Чингисхана был по приказу Батыя 20 сентября убит[100]. Причем невыполнение требуемого обряда, по свидетельству Плано Карпини, являлось только поводом, который монголы использовали для расправы[101].

Таким образом, три сильнейших князя Руси посещали монгольских правителей разновременно: Ярослав впервые в 1243 г., Даниил и Михаил спустя два и три года соответственно. Однако есть основания полагать, что сразу по возвращении Батыя из Западного похода требование приехать получил от него не только Ярослав, но и Даниил с Михаилом[102]. Об их действиях в это время сообщает только Галицко-Волынская летопись (т. е. летописец Даниила Романовича):

«Ростислава розгнаша Татарове во Боркоу и бѣжа Оугры, и вдасть за нь пакы король Оугорьскыи дочѣрь свою. Данил оу же боудоущоу во Холмѣ, прибѣже к немоу Половчинъ его именемь Актаи, рекыи, яко Батый воротилъся есть изо Оугоръ, и отрядил есть на тя два богатыря возискати тебе, Манъмана и Балаа. Данилъ же, затворивъ Холмъ, еха ко братоу си Василкови, пойма с собою Коурила митрополита; а Татарове воеваша до Володавы и по озерамъ, много зла створше <…> Слышавъ же короля Михаилъ вдавъ дочѣрь за сына его, и бѣже Оугры, король же Оугорьскыи и сынъ его Ростиславъ чести емоу не створиста. Он же розгнѣвася на сына возвратися Черниговоу»[103] (За Ростиславом гнались татары в Борку, и он бежал в Венгрию, отдал за него замуж король венгерский свою дочь. Даниил же был в Холме, и прибежал к нему его половец по имени Актай, говоря, что Батый вернулся из Венгрии, и отправил искать тебя двух богатырей, Манмана и Балая. Даниил же, укрепив Холм, поехал к своему брату Васильку, взяв с собой митрополита Кирилла; а татары повоевали до Володавы и по озерам, много зла совершив <…> Услышал Михаил, что король отдал дочь за его сына, и бежал в Венгрию, но король венгерский и сын его Ростислав не оказали ему чести. Он же разгневался на сына и вернулся в Чернигов).

Основанием для датировки перечисленных в этом повествовании событий является увязка с возвращением Батыя «изо Оугоръ». Монголы начали отход с разоренной ими территории Венгерского королевства в конце марта – апреле 1242 г.[104] Бежать в Венгрию Ростислав Михайлович мог только после того, как до него дошла информация, что король Бела IV возвратился из бегства на острова Адриатики и вернул контроль над своим государством. Это вряд ли случилось ранее лета. Та деталь, что отряды Манмана и Балая, «искавшие» Даниила Романовича, воевали близ Холма и Володавы (на западном берегу Буга севернее Холма) «по озерам», возможно, является указанием на время, когда водоемы были покрыты льдом. Следовательно, наиболее вероятная датировка описываемых событий: бегство Ростислава в Венгрию и его женитьба на королевне – лето-осень 1242 г.; уход Даниила от Манмана и Балая – зима 1242/43 г.; бегство Михаила в Венгрию после получения известия о женитьбе сына – начало 1243 г.[105], т. е. имеет место хронологическое совпадение с первым контактом с монголами Ярослава Всеволодича: его вызов к Батыю, отъезд Даниила Романовича из Холма и бегство Михаила Всеволодича оказываются близкими по времени – все эти события приходятся на конец 1242 – начало 1243 г.

Когда в конце 1245 г. Даниил появится при дворе Батыя, тот начнет беседу с упрека: «Данило, чему еси давно не пришелъ?»[106]. Отсюда следует, что «приглашение» было отправлено много ранее. Очевидно, Манман и Балай «возыскивали» Даниила именно с целью понудить его к визиту в ставку Батыя[107]. Но князь уклонился от встречи с монголами, уехав из своей новой столицы Холма за р. Буг – к брату во Владимир-Волынский.

Михаил «бежал», узнав о браке сына с венгерской королевной. Ранее галицкий летописец в таких же выражениях говорит об отъездах Михаила в Венгрию и Польшу – в 1239 г. после приближения монголов к Киеву, где он тогда княжил («Михаилъ бѣжа по сыноу своемъ перед Татары Оугры»[108] – Михаил бежал вслед за сыном своим от татар в Венгрию), и в 1240 г. после получения вести о взятии Киева («Михаилъ же оувѣдѣвъ приятье Киевьское и бѣжа со сыномъ своимъ во Ляхы Кондратови»[109] – Михаил же, узнав, что Киев взят, бежал с сыном своим в Польшу к Конраду). От кого мог бежать Михаил Всеволодич в 1243 г.? Только от тех же «татар». Поскольку после предыдущих случаев он возвращался на Русь ис 1241 до 1243 г. находился там[110], очевидно, что к новому бегству его должна была побудить какая-то конкретная угроза. Скорее всего, это было требование явиться к вернувшемуся из похода Батыю. Но Михаил, рассчитывая на поддержку венгерского короля, ставшего только что его сватом, предпочел отправиться не на восток, а на запад[111].

Итак, вероятнее всего, что требование явиться к Батыю с личным визитом было направлено одновременно трем главным русским князьям. Каждый из них незадолго до нашествия владел Киевом – номинальной столицей всей Руси. Ярослав был киевским князем в 1236–1238 гг., Михаил в 1238–1239 гг., Даниил – в 1240-м[112]. Вопрос стоял о признании зависимости, и в случае, если бы оно состоялось, – кого из них утвердить киевским князем и, соответственно, главным среди русских князей[113].

Согласно тексту старшего извода Новгородской первой летописи, Ярослав был «позванъ цесаремъ татарьскымь Батыемъ», согласно младшему изводу – «позванъ цесаремъ Татарьскымь, и иде в татары къ Батыеви, воеводѣ татарьску». Вполне возможно, что младший извод в данном случае ближе к первоначальному тексту, поскольку в середине XV в. (время его составления) тонкости титулатуры монгольских правителей середины XIII столетия[114] были неактуальны, и сомнительно, чтобы летописец мог исправить простое и понятное «позван цесаремь татарьскымь Батыемь» на более сложную конструкцию с упоминанием безымянного «цесаря» и Батыя в качестве воеводы. Но основанное на этом чтении допущение, что Ярослав был вызван еще великим ханом Угедеем[115] (умершим в декабре 1241 г.), представляется избыточным. Скорее всего, Батый имел полномочия приглашать к себе князей от имени великого хана[116]: подразумевалось, что тот, кто будет им выбран в качестве «старейшего», отправится в Каракорум.

В результате на вызов откликнулся только Ярослав Всеволодич. Батый пожаловал ему «старейшинство», а в Каракорум, поскольку в 1243 г. Гуюк еще не был утвержден в качестве преемника Угедея, поехал его сын Константин. Самого Ярослава Батый направит к великоханскому двору тогда, когда вопрос о коронации Гуюка станет делом решенным, – в 1246 г.[117]

* * *

Таким образом, в первые годы после нашествия Батыя завоевателями на Руси вводились элементы прямого управления. Наместники были оставлены в Киеве и Переяславле – стольных городах, оказавшихся в тылу двигавшегося на запад войска. Русь воспринималась монголами как единое политическое целое во главе с Киевом. Далее встал вопрос – продолжать устанавливать непосредственное управление или сохранить местных правителей на условиях завоевателей. Для этого сразу по возвращении из Западного похода – в конце 1242 г. – трем сильнейшим князьям были направлены требования явиться к Батыю, со ссылкой на волю великого хана.

Даниил и Михаил тогда уклонились от визита к Батыю. У них имелись серьезные резоны опасаться за свою жизнь. Михаил не сдал Киев при подходе к нему отряда во главе с Менгу в 1239 г.[118] Даниил владел Киевом на момент его осады осенью 1240 г. (хотя сам там и не находился), столицу Руси оборонял его тысяцкий Дмитр[119]. Ярослав же во время нашествия на Северо-Восточную Русь пребывал в Киеве, а во время похода на Южную Русь – во Владимире; в вину ему можно было поставить только «несдачу» Переяславля-Русского, захваченного монголами в марте 1239 г.[120]

Данные о визите Ярослава к Батыю скупы, особенно в сравнении с красочными рассказами Галицко-Волынской летописи о поездке в ставку правителя улуса Джучи волынского и галицкого князя Даниила Романовича (1245–1246)[121] и Жития Михаила Всеволодича Черниговского о визите к Батыю сильнейшего (в период до нашествия) князя Юго-Восточной Руси[122]. Эта скудость сведений порождает иногда фантазийные версии, подобно точке зрения о союзе Ярослава с Батыем с 1238 г., времени похода последнего на Северо-Восточную Русь; соответственно получение «старейшинства» в 1243 г. трактуется как следствие этого союза[123]. Такие предположения исходят из соображений общего порядка: того факта, что Батый не дошел до Новгорода, где княжил сын Ярослава Александр, а Ярослав не участвовал в битве с монголами на р. Сить, где погиб его брат великий князь владимирский Юрий Всеволодич.

Однако Новгород не был целью похода Батыя. Его действия 1237–1238 гг. были ударом по отказавшимся признать монгольскую власть князьям Рязанской и Суздальской земель, с целью обеспечения фланга для главного похода (состоявшегося в 1240–1242 гг.) – через Южную Русь в Центральную Европу. Ярослав в начале 1238 г. княжил в Киеве[124]. Владимирский стол, главный в Суздальской земле, он занял летом 1238 г., после гибели брата Юрия (4 марта) и ухода войск Батыя в степи[125]. Никаких сведений о санкции на его вокняжение со стороны Батыя уже в то время источники не содержат.

3 марта 1239 г. монголы взяли Переяславль-Русский[126]. Последнее время перед нашествием он был владением владимирских князей[127]. Причем после захвата Переяславля монголы стали владеть им непосредственно[128]. Эти акции завоевателей означают, что Батый оставался в состоянии войны с Суздальской землей, никакой договоренности с ее правителем не было.

18 октября 1239 г. монголы взяли Чернигов, затем подходили к Киеву и предлагали правившему там Михаилу Всеволодичу и горожанам сдаться (это требование было отвергнуто)[129]. Вскоре после этого Ярослав отправился в поход на юг Руси. Михаил бежал из Киева, Ярослав[130] преследовал его до Каменца (на пограничье Киевской и Волынской земель)[131]. Очень вероятно, что занявший киевский стол после бегства Михаила Ростислав Мстиславич (из смоленской княжеской ветви)[132] был посажен Ярославом[133]. Ярослав также освободил от литовцев захваченный ими было Смоленск[134], посадив там брата Ростислава – Всеволода Мстиславича[135].

В чьих интересах действовал Ярослав в конце 1239 – начале 1240 г.? Если на момент захвата монголами Переяславля у него не было с ними договоренности, может быть, она имела место позже, и он действовал как союзник Батыя? Однако зимой 1239/40 г. монголы разоряют Мордовскую землю и Муром, воюют по Клязьме (это уже территория не Муромской, а Суздальской земли) и сжигают Гороховец – «град святыя Богородицы» (т. е. считавшийся принадлежностью владимирского Успенского собора – главного храма земли)[136]. Это мало походит на услугу союзнику, а вот как кара неподчиняющемуся правителю выглядит вполне подходяще. Согласно владимирскому летописцу, в результате этих событий «бѣ пополохъ золъ по всей земли и сами не вѣдаху и гдѣ хто бѣжитъ»[137] (был сильный переполох по всей земле, и сами [люди] не знали, кто куда бежит), т. е. население Суздальской земли (под «всей землей» владимирский летописец имел в виду, разумеется, всю Суздальскую землю, а не всю Русь) восприняло происходящее как начало нового нашествия. Вряд ли такое было бы возможно, если бы ее правитель уже установил отношения с завоевателями.

Таким образом, действия Ярослава на юге Руси гораздо вероятнее трактовать как попытку взять контроль над Киевом (которым он владел до Михаила, в 1236–1238 гг., прежде чем ушел в Северо-Восточную Русь на освободившийся владимирский стол[138]) накануне нападения на него монголов, чем как выполнение мифических союзнических обязанностей перед Батыем.

Но контроль над Киевом вскоре после водворения там Ростислава Мстиславича захватывает Даниил Романович[139], и именно под его властью находилась древняя столица Руси во время ее осады и разрушения Батыем в конце 1240 г. Далее монголы вторгаются в Центральную Европу, а Ярослава в конце 1240 – начале 1242 г. больше заботят западные рубежи Новгородской земли, где княжил его сын Александр – из-за агрессии туда немецких крестоносцев.

После возвращения Батыя из Западного похода в Нижнее Поволжье, в конце 1242 г., последовал вызов Ярослава в ставку правителя улуса Джучи. Что мог ожидать Ярослав и его окружение от этого шага, видно из событий 1246 г. Тогда Ярослав умер (30 сентября) близ ставки великого хана Гуюка в Монголии, куда приехал от Батыя для присутствия на официальном возведении Гуюка на престол монгольского императора[140]. Как уже говорилось выше, посол римского папы Плано Карпини, общавшийся с людьми Ярослава, отмечал в своем сочинении-отчете о поездке, что «все полагали, что он был там отравлен, чтобы они смогли беспрепятственно и полностью владеть его страной»[141]. Под «всеми» имеются в виду, несомненно, люди из окружения Ярослава; таким образом, они не сомневались, что монголы умертвили великого князя, чтобы непосредственно владеть Суздальской землей[142]. Далее Плано Карпини упоминает о послании матери Гуюка Туракины (именно ее считали виновной в отравлении Ярослава) к Александру Ярославичу с требованием явиться в Монголию, чтобы получить землю отца, но, отмечает францисканец, «все («все», разумеется, те же самые – люди Ярослава, с которыми общался Плано Карпини. – А.77), однако, думали, что если он приедет, она либо убьет его, либо вечно будет держать в плену» (Credebatur tamen ab omnibus guod eum occideret vel perpetuo captivaret, si veniret)[143]. И такие настроения существовали после милости, оказанной Ярославу Батыем в 1243 г.! Что же говорить о 1242 г. – перспектива гибели Ярослава, с 1238 г. ведшего самостоятельную политику (несмотря на завоевание Суздальской земли Батыем), и последующей оккупации Северо-Восточной Руси должна была казаться наиболее вероятной.

В то же время отказ от поездки неминуемо, с точки зрения современников, должен был обернуться новым нашествием. В том, что вернувшееся из Центральной Европы войско может такое вторжение осуществить, вряд ли кто-то мог тогда усомниться.

Ярослав рискнул и преуспел. У Батыя не было намерений затевать новый крупный поход. Помимо усталости войск, он был озабочен проблемой вероятного избрания на великоханский престол (после смерти в декабре 1241 г. Угедея) Гуюка, с которым не ладил. В этой ситуации правитель улуса Джучи предпочел выстраивать отношения зависимости с сильнейшими русскими князьями.

Выбор Ярослава в качестве «старейшего» над всеми русскими князьями с точки зрения Батыя тоже понятен. В его пользу говорил не только факт приезда. Батый не побеждал суздальского князя в бою, а победы сына Ярослава Александра над шведами и особенно над знакомыми монголам немецкими рыцарями придавали Ярославу значимости. К тому же немцы оказывались общим врагом – ведь монголы бились с ними под Легницей в 1241 г. Убийство же Ярослава не решало ничего – в Северной Руси оставались его братья и сыновья, в том числе Александр, и такое решение предполагало бы обострение конфликта. Батый предпочел обязать Ярослава поклониться перед приемом идолу Чингисхана[144] (что заставляли делать далеко не всех знатных лиц, приезжавших к хану[145]) и признать зависимость, после чего передал ему не только Суздальскую землю, но и верховенство над всей Русью.

Даниил «оттянул» свою поездку в ставку правителя улуса Джучи до 1245 г., не покидая своей земли[146]. Михаил же, узнав в одно время с вызовом к Батыю о женитьбе сына на королевне, предпочел бежать в Венгрию, но этот выбор не принес желаемого. Очевидно, Бела IV боялся спровоцировать новый поход монголов на свою страну, поддержав бежавшего от них правителя. Король чутко следил за настроениями завоевателей по отношению к русским князьям: позже (в 1246 г.) перемену его отношения к Даниилу Романовичу (приведшую к браку дочери Белы и Льва Даниловича) галицкий летописец объяснит именно успешным визитом последнего к Батыю[147].

Ярослав решился приехать – и получил общерусское главенство, став не только великим владимирским, но и киевским князем. Даниилу и Михаилу пришлось реагировать на сложившуюся ситуацию; они позже сами принимали решение отправиться к Батыю и рассчитывать уже могли только на отчинные владения – Галич с Владимиром-Волынским и Чернигов, соответственно. Даниил получил желаемое, для Михаила поездка закончилась гибелью. И его выбор в пользу Венгрии 1243 г. сыграл здесь, скорее всего, роковую роль.

Если бы никто из сильнейших русских князей не явился бы в 1243 г. к правителю Джучиева улуса, установление прямого управления, скорее всего, продолжилось бы. На все русские земли ресурсов вряд ли бы хватило, но Киевская и Переяславская остались бы под непосредственной властью завоевателей[148], возможно, подпали бы под нее и Черниговская с Галицко-Волынской (в зависимости от дальнейшего поведения их князей). Таким образом, именно визит Ярослава Всеволодича в ставку Батыя в 1243 г. во многом предопределил установление на Руси модели опосредованного, с сохранением местных правителей, владычества Монгольской империи. И несомненно обусловил тот факт, что старейшинство среди всех русских князей закрепилось затем за великими князьями владимирскими.

Глава 4

Долгосрочные последствия деятельности Александра Невского

В отличие от героев предыдущих глав Александр Невский – фигура, всегда находившаяся в центре внимания историографии, и, казалось бы, деятельность его изучена вдоль и поперек. Однако, если говорить о вопросе воздействия политики Александра на дальнейшую историю Руси, все не так однозначно.

Разумеется, наибольшее внимание всегда уделялось самым громким военным победам Александра Ярославича – над шведами и немецкими крестоносцами: Невской битве 15 июля 1240 г. и битве на Чудском озере (с конца XV в. именуемой «Ледовым побоищем»[149]) 5 апреля 1242 г. Но оценки их значения в историографии различны. Мнения здесь колеблются от отражения скоординированного нашествия католического Запада на Русь[150] до объявления этих событий малозначительными, рядовыми пограничными столкновениями, каких много было и до, и после того времени[151].

Конфликты со шведами 1240 г. и немецкими крестоносцами 1240–1242 гг. действительно разворачивались на границах Новгородской земли, но заурядными отнюдь не были.

Ранее 1240 г. шведские войска только однажды входили в Неву – почти столетием раньше, в 1164 г. Тогда шведам удалось пройти через нее в Ладожское озеро и осадить Ладогу, где подоспевшее новгородское войско нанесло им поражение[152]. Какова была цель похода шведов 1240 г. – неясно: то ли дальнейшее движение к той же Ладоге, то ли попытка закрепиться на Неве возле устья Ижоры[153]. Удар, нанесенный шведам Александром, вынудил их бежать[154], и планы завоевателей, какими бы они ни были, не осуществились. Следующая попытка войти в Неву была предпринята шведами только через 60 лет, в 1300 г. Она поначалу имела успех, в устье Невы ими была построена крепость Ландскрона («Венец земли»), но в следующем году русские войска во главе с сыном Александра Невского великим князем владимирским Андреем взяли ее и разрушили[155].

Немецкие крестоносцы, в течение предшествующих десятилетий завоевавшие земли народов Восточной Прибалтики, в конце 1240 г. впервые совершили масштабное вторжение на территорию собственно Новгородской земли. Им удалось захватить Изборск – самый западный ее город, а затем второй по значению город Новгородской земли – Псков (и удерживать его более года), а также Копорье – опорный пункт Новгорода на юго-восточном побережье Финского залива. В 1241 г. немецкие отряды появлялись уже в 30 верстах от самого Новгорода[156]. Экстраординарность происходящего для современников не вызывает сомнений.

Александр, возвратившийся в 1241 г. на новгородское княжение, отвоевал Копорье и Псков, а затем нанес поражение немцам на Чудском озере, после чего крестоносцы отказались от претензий на новгородские территории[157]. Следующее столкновение произошло в 1253 г.[158], бывали они и позже, но никогда ливонские немцы не достигали больше таких успехов (захват Пскова), как те, что были сведены на нет действиями Александра в 1242 г.

Таким образом, победы, одержанные Александром Ярославичем над шведами и немецкими крестоносцами, привели к приостановке экспансионистских устремлений тех и других, проявившихся именно в годы Батыева нашествия на Русь. При этом, разумеется, эти вторжения были несопоставимы по масштабам с монгольским нашествием: шведы и ливонские немцы не могли рассчитывать на подчинение всей Новгородской земли (не говоря уже о Руси в целом) – их цель была в отторжении ее территорий, пограничных соответственно со шведскими (в Финляндии) и немецкими (в Восточной Прибалтике) владениями.

Следует отметить в этой связи, что до XIII в. на северо-западе Восточной Европы не существовало государственных границ в прямом смысле этого понятия – «рубежей между государствами». Новгородская земля здесь соприкасалась с территориями, населенными прибалтийскими народами, еще не перешедшими на государственную стадию развития. И когда в начале XIII в. на эти территории начали продвижение завоеватели из Западной Европы – шведы на Финляндию, а немцы на Восточную Прибалтику, – встал вопрос, где остановится их экспансия. И те, и другие, как показали события 1240–1242 гг., не собирались «притормаживать» там, где начинались новгородские владения: шведы пытались утвердиться на Неве, немецкие рыцари заняли Псков, Изборск и Копорье. Отпор, данный захватчикам Александром Невским, их экспансию остановил, определив в основных чертах западные и северо-западные границы Новгородской (и будущей Псковской) земли с Немецким орденом и Швецией на несколько столетий[159].

Другой предмет дискуссий – отношения Александра с монгольскими завоевателями. Здесь следует сразу отвести два «сенсационных» утверждения, гуляющих по СМИ и иногда встречающихся в научно-популярных публикациях, – что в 1238 г. Александр вместе со своим отцом Ярославом Всеволодичем вступил в союзнические отношения с Батыем[160] и что он стал побратимом сына Батыя Сартака и приемным сыном самого основателя Орды[161]. О несостоятельности первого предположения сказано выше, в гл. 3 («Ярослав Всеволодич и установление монгольской власти»). Второе утверждение и вовсе является художественным вымыслом. В 1940-е годы писатель А. К. Югов приписал в своем романе «Ратоборцы» Батыю желание женить Александра на своей дочери, сделать «нареченным сыном» и наследником своего улуса[162]. В 1970 г. данную фантазию развил Л. Н. Гумилев, утверждавший, что Александр побратался с сыном Батыя Сартаком[163]. В более поздней книге автор умудрился «братание» даже «датировать» – 1251 годом…[164] Популярность Л.Н. Гумилева способствовала тиражированию выдумки – в дилетантских сочинениях и СМИ[165].

Но, помимо данных анекдотичных сюжетов, в исторической литературе и публицистике распространено утверждение, что Александр Невский совершил судьбоносный «цивилизационный выбор», осознанно избрав подчинение монголам, не посягавшим на православную веру, и отпор Западу, стремившемуся обратить Русь в католичество. В зависимости от взглядов авторов (в том числе политических) этот «выбор» оценивается со знаком плюс (Александр спас русскую цивилизацию от поглощения Западом)[166] или минус (его деятельность привела к установлению ордынского «ига», отрыву от европейской цивилизации, развитию деспотизма и т. п.)[167].

Но насколько основателен сам исходный тезис об осознанном историческом выборе?

До середины 1240-х годов едва вступивший в третье десятилетие своей жизни Александр, княжа в Новгороде, не входил в число наиболее влиятельных князей Руси. Ими являлись три правителя. Во-первых, это отец Александра, Ярослав Всеволодич, княживший во Владимире, а в 1243 г., после того как он был вызван к Батыю и совершил поездку в ставку правителя улуса Джучи, получивший старейшинство среди всех русских князей и княжение в Киеве (который продолжал тогда считаться номинальной столицей всей Руси), потерянное им ранее с уходом во Владимир в 1238 г.[168] Во-вторых, Даниил Романович, князь волынский, присоединивший в конце 1230-х годов к своим владениям Галич. В-третьих, Михаил Всеволодич, князь черниговский (до нашествия владевший одно время также Киевом и Галичем). Все трое в середине 1240-х годов посещали монгольских правителей по поводу оформления своих владельческих прав. Даниил благодаря визиту к Батыю зимой 1245/46 г. закрепил за собой Галич[169]. Михаил был казнен в ставке Батыя 20 сентября 1246 г.[170], Ярослав, несмотря на поддержку со стороны Батыя, был отравлен в ставке монгольского великого хана Гуюка близ Каракорума в Монголии и умер 30 сентября 1246 г.[171] После этого Александр остался старшим в семье отца, но на великое княжение владимирское взошел (в соответствии с утвержденной Батыем в начале 1246 г. волей Ярослава[172]) его дядя Святослав Всеволодич[173].

Таким образом, отношения зависимости с Монгольской империей и улусом Джучи (будущей Ордой) в основных чертах (получение князьями власти из рук монгольских правителей[174]) были оформлены еще в то время, когда Александр принадлежал к младшим князьям и без всякого его участия.

В то же время об Александре монгольские правители хорошо знали. Посол папы римского Иннокентия IV к великому хану Гуюку Иоанн де Плано Карпини писал, что после смерти Ярослава мать Гуюка Туракина «отправила на Русь к его сыну Александру посольство, с тем чтобы он (Александр) прибыл к ней, так как она хотела даровать ему страну его отца; он хотел поехать, но остался [дома]. И тем временем она давала грамоты его людям, чтобы он сам приехал и получил страну своего отца. Все, однако, думали, что если он приедет, она либо убьет его, либо вечно будет держать в плену»[175]. Таким образом, Александр не откликнулся на вызов в Каракорум. К этому факту имеется отсылка в послании, которое в январе 1248 г. (после получения отчета о поездке от Плано Карпини) отправил Александру папа Иннокентий IV: «За то же, что не пожелал ты подставить выю твою под ярмо татарских дикарей, мы будем воздавать хвалу мудрости твоей к вящей славе Господней»[176]. Цель письма была склонить Александра присоединиться к Римской католической церкви. Иннокентий IV стремился использовать ситуацию, чтобы распространить на Русь католичество и получить союзников на случай возможного нового монгольского похода на Западную Европу. Еще с 1246 г. он завязал отношения с Даниилом Галицким, который дал формальное согласие на унию. Теперь папа пытался склонить к унии Александра. За первой буллой последовала вторая (от 15 сентября 1248 г.). В ней утверждалось, что Александр, по сведениям, дошедшим до папы от архиепископа Прусского, дал согласие на присоединение к Римской церкви[177]. Однако известно, что князь в конце 1247 г. отправился, вслед за своим младшим братом Андреем, к Батыю, и весь 1248 г. пробыл вне Руси[178]. Скорее всего, папское послание от 23 января 1248 г. (или его содержание) стало известно Александру, когда он находился в ставке Батыя в низовьях Волги. Пребывая в неопределенном положении, князь дал ответ в нейтрально-дружелюбном духе, который был представлен папой (получившим сведения о нем из вторых рук) как согласие[179].

Второе послание Иннокентия IV не могло вовремя дойти до Александра, так как Батый отправил его и Андрея к великому хану в Монголию. Оттуда Ярославичи вернулись только в конце 1249 г. При великоханском дворе Александру был пожалован Киев и номинальное старейшинство над всеми русскими князьями, а Андрею – владимирский великокняжеский стол[180]. По возвращении на Русь Александр дал отрицательный ответ на предложение об унии[181].

Есть ли основания говорить, что тем самым он делал выбор между «Востоком и Западом», который ему ныне приписывают? Такая постановка вопроса была бы правомерна, если бы в тот момент существовала реальная альтернатива. Но ее не было, что показал пример Даниила Романовича Галицкого. Даниил формально соглашался на унию, но фактически не собирался отказываться от православия, о чем свидетельствует отправление им своего ставленника Кирилла осенью 1246 г., в разгар переговоров с папой, в Никею к православному патриарху, для поставления на русскую митрополию[182]. В 1249 г. Даниил отказался от предложенной Иннокентием IV королевской короны со ссылкой на отсутствие помощи против татар[183]. В 1252 г., в условиях конфронтации с Куремсой, монгольским наместником в степях западнее Днепра, галицкий князь вновь завязал переговоры с Римом, получил в 1253 г. королевскую корону, но реальной помощи опять не было (и не могло быть, поскольку папа и европейские светские правители не были тогда способны организовать соединенный крестовый поход против монголов), и к середине 1250-х годов Даниил прекратил сношения с папским престолом, а затем и окончательно подчинился ордынской власти[184]. Распространенное представление, что политика Даниила привела к поглощению Галицко-Волынской земли католическими соседями (и соответственно противопоставление его в этом плане Александру Невскому), не имеет оснований. Даниил, как и Александр, остался православным правителем, планы унии 1240-1250-х годов не были реализованы и не возобновлялись ни при сыновьях Даниила, ни при его внуке Юрии Львовиче, ни при правнуках. Раздел Галицко-Волынской земли между Польшей и Литвой (кстати, еще не католической, а языческой в то время) произошел только в середине XIV в., столетие спустя со времени Даниила, после прекращения его династии, в совершенно иных исторических условиях. Никакой связи с политикой Даниила в отношении Рима 1240-1250-х годов это событие не имело.

Таким образом, постановка вопроса о так называемом «выборе Александра Невского между Востоком и Западом» неосновательна сама по себе. Реальной альтернативы не было. Разница между Александром и Даниилом только в том, что первый принял решение отказаться от идеи церковной унии быстрее, чем второй. Здесь мог повлиять как его личный опыт войн с крестоносцами, поддерживаемыми Римом, так и впечатления от поездки в Каракорум 1248–1249 гг., когда князь должен был убедиться в мощи Монгольской империи, подчинившей большую часть Евразии, а также, собственно, пример Даниила (около 1249 г., как раз когда Александр вернулся из Монголии, прервавшего на время отношения с папой по причине отсутствия от него помощи). Зависимость же от монгольских правителей была признана ведущими русскими князьями (включая Даниила) до того, как Александр вышел на первые роли, и ему приходилось действовать, исходя из уже сложившейся ситуации.

Дело было не в том, кто опаснее – «Запад» или «Восток», а в том, кто сильнее. Монголы уже завоевали Русь ко времени, когда Александр стал претендовать на наследие своего отца. Крестоносцы же не имели сил для того, чтобы политически подчинить всю Русь или даже всю Новгородскую землю. Церковная уния с Римом была теоретически возможна, но от утверждения монгольской власти она бы не спасла. Собственно, даже с присоединением западных и южных русских земель к Литве и Польше в XIV в. зависимость их от Орды не исчезла (вопреки, кстати, еще одному упорно тиражируемому представлению): на эти территории продолжали выдаваться ханские ярлыки, с них выплачивалась дань[185].

В 1252 г. Александр поехал в Орду. После этого Батый направил на князя владимирского Андрея Ярославича рать под командованием Неврюя. Андрей бежал из Северо-Восточной Руси, а Александр после ухода Неврюя прибыл из Орды и сел во Владимире[186].

В исторической литературе часто высказывалось мнение, что Александр поехал в Орду по своей инициативе с жалобой на брата Андрея, и поход Неврюя был следствием этой жалобы[187]. Однако ни один средневековый источник не упоминает о жалобе Александра хану на брата. О ней говорится только в сочинении историка XVIII в. В.Н. Татищева: «Жаловася Александр на брата своего великого князя Андрея, яко сольстив хана, взя великое княжение под ним, яко старейшим, и грады отческие ему поймал, и выходы и тамги хану платит не сполна». Эта фраза присоединена к тексту о событиях 1252 г., взятому из поздней (XVI в.) Никоновской летописи[188]. Нет оснований полагать в данном случае, что у Татищева был еще некий недошедший до нас источник. Сделанное им добавление выдает реконструкцию историка[189], сделанную по аналогии с более поздними событиями. С конца XIII в. жалобы князей хану на соперников станут обычным делом (в том числе на родных братьев – по этой части «отличится» средний сын Александра Андрей[190]). Из позднейших времен взяты и конкретные детали «жалобы», содержащие явные неточности. Из текста следует, что владимирский стол Андрей получил от хана Орды (с помощью «лести»), хотя на самом деле это было пожалование великой ханши Огуль-Гаймиш (вдовы хана Гуюка), сделанное в Монголии. Упрек в невыплате всей положенной дани перекликается с обвинением, предъявленным на суде у хана Узбека в 1318 г. великому князю Михаилу Ярославичу Тверскому (и читающимся, в частности, в той же Никоновской летописи, из которой взят основной текст о событиях 1252 г.[191]); при этом упоминается термин «выход», известный только с XIV в., а также «тамга» (налог с торгово-ремесленной деятельности), впервые фигурирующая в монгольских требованиях Новгороду в 1257 г.[192]

Ранние источники позволяют полагать, что ситуация в 1252 г. развивалась совсем иначе.

Андрей Ярославич опирался на ярлык на владимирское княжение, полученный в 1249 г. в Каракоруме от враждебной Батыю великой ханши. Но в 1251 г. Батый сумел посадить на каракорумский престол своего ставленника Менгу (Мунке)[193]. На следующий год произошли походы на двух князей – во главе с Неврюем на Андрея Ярославича и под командованием Куремсы на Даниила Романовича Галицкого, фактически переставшего в это время признавать власть Орды[194]. Таким образом, поход Неврюя явно был запланированной акцией хана в рамках действий против нелояльных ему князей, а не следствием неизвестной источникам жалобы Александра.

В Лаврентьевской летописи (древнейшей из содержащих рассказ о событиях 1252 г.) факты излагаются в следующей последовательности: сначала говорится, что «иде Олександръ князь новгородьскыи Ярославич в Татары и отпустиша и с честью великою, давше ему старѣйшинство во всей братьи его» (пошел новгородский князь Александр Ярославич в Татарскую землю, и отпустили его [оттуда] с великой честью, дав ему старейшинство среди его братьев), затем рассказывается о монгольском походе против Андрея, после чего повествуется о приезде Александра из Орды во Владимир[195]. Поскольку Александр приехал на Русь несомненно после «Неврюевой рати», слова, что «отпустиша и с честью и т. д.», следует отнести к тому же времени. Прежде чем рассказать об ордынском походе, летописец отмечает, что «здума Андрѣи князь Ярославич с своими бояры бѣгати, нежели цесаремъ служити»[196] (задумал князь Андрей Ярославич со своими боярами бежать, всесто того чтобы подчиняться царям). Речь идет явно о решении Андрея, принятом не в момент нападения Неврюя (тогда вопрос стоял не «служить или бежать», а «сражаться или бежать»), а ранее. Скорее всего, «дума» Андрея с боярами имела место после получения владимирским князем требования приехать в Орду. Батый, покончив с внутримонгольскими делами, собрался пересмотреть решение о распределении главных столов на Руси, принятое в 1249 г. прежним, враждебным ему каракорумским двором, и вызвал к себе и Александра, и Андрея. Александр подчинился требованию хана, Андрей же, посоветовавшись со своими боярами, решил не ездить (что и означало отказ «служить»): возможно, он не рассчитывал на успех поездки из-за благосклонности, проявленной к нему в 1249 г. правительством ныне свергнутой и умерщвленной великой ханши. После этого Батый принял решение направить на Андрея военную экспедицию, а Александру выдал ярлык на владимирское великое княжение. Поход Неврюя был гораздо более «локальным» предприятием, чем позднейшие походы на нелояльных Сараю князей – в начале 1280-х годов и в 1293 г. («Дюденева рать»), когда были взяты и разграблены многие города; в 1252 г. были разорены только окрестности Переяславля-Залесского и, возможно, Владимира[197]. Не исключено, что такая «ограниченность» стала следствием дипломатических усилий, предпринятых Александром во время его визита в Орду.

Итак, последствия в виде судьбоносного цивилизационного выбора Александру приписывать нет оснований. Однако реальные долгосрочные последствия его деятельности для внутреннего развития Руси имели место. Но они (как ни парадоксально это выглядит в свете абсолютно преобладающего панегирического отношения к Александру в исторической традиции) еще со Средневековья стали приписываться другим древнерусским князьям.

Одним из таких последствий был переход статуса номинальной общерусской столицы от Киева к Владимиру. В XVI в. это деяние оказалось приписано Андрею Боголюбскому. «Степенная книга царского родословия» (1560-е годы) утверждает следующее: «Глава 3. Начало Владимерскаго самодерьжства. И уже тогда Киевстии велицыи князи подручни бяху Владимерским самодерьжцем. Во гради бо Владимери тогда начальство утвержашеся пришествием чюдотворнаго образа Богоматери. С ним прииде из Вышеграда великий князь Андрѣи Георгиевич и державствова»[198] (Глава 3. Начало Владимирского самодержавия. И уже тогда киевские великие князья были подручниками владимирских самодержцев. Верховенство Владимира утвердилось тогда с приходом чудотворного образа Богоматери. С ним пришел из Вышгорода великий князь Андрей Юрьевич и державствовал). Таким образом, прямо утверждалось, что «самодержавство» при Андрее Боголюбском перешло из Киева во Владимир, после чего киевские князья стали «подручниками» владимирских.

Обобщающие труды по русской истории XIX в. (Н. М. Карамзина, С.М. Соловьева) следовали концепции Степенной книги[199]. Однако исследования позднейшего времени показали ее искусственность[200]. На самом деле попытка Андрея Боголюбского распоряжаться киевским княжением, оставаясь во Владимире, окончилась неудачей[201]. Киев сохранял статус главного княжеского стола и в конце XII – начале XIII в., его князья именовались «князьями всея Руси»[202]. Принципиальные изменения произошли после разгрома Киева Батыем 1240 г. В 1243 г. великий князь Суздальской земли Ярослав Всеволодич был вызван к Батыю и тот признал его «старѣй всѣм князем в Русском языцѣ»[203](старшим над всеми князьями в русском народе): это означало, что хан передавал ему именно Киев (в котором Ярослав уже княжил ранее – в 1236–1238 гг.)[204]. Ярослав, однако, в разоренном монголами Киеве сам княжить не стал, управлял им через боярина-наместника[205]. После смерти Ярослава (1246) решение о том, кто будет считаться главным среди русских князей, принималось в ставке великого хана Монгольской империи. Здесь, как уже говорилось выше, в 1249 г. Александр получил «Кыевъ и всю Русьскую землю», а его младший брат Андрей – княжение во Владимире, столице Суздальской земли[206]. Таким образом, владение Киевом по-прежнему ассоциировалось с номинальной властью над всей Русью. Но Александр сам в Киеве, так же, как и его отец, садиться не стал, предпочитая находиться в Новгороде. В 1252 г. он занял владимирский стол, объединив под своей властью Владимир и Киев[207]. Именно тогда и оказалась реализованной та возможность, что мелькнула на два года (1169–1171) при Андрее Боголюбском: князь, признаваемый главным на Руси, сделал своей резиденцией не Киев, а Владимир. Преемники Александра на владимирском великокняжеском столе (братья Ярослав и Василий, сын Дмитрий) также, скорее всего, формально одновременно являлись киевскими князьями[208]. Но в конце XIII столетия, в результате междоусобной борьбы внутри Орды, в которую были вовлечены русские князья, Киев был передан монголами мелким южнорусским князьям[209]. Тогда же (в 1299 г.) Киев покинул глава русской церкви – митрополит всея Руси[210]; с этого времени его резиденция была перенесена на Северо-Восток (сначала во Владимир, потом в Москву). Теперь владимирское княжение непосредственно (вне связи с киевским) обрело статус главного на Руси. Великий князь земли Суздальской стал именоваться «князем всея Руси» без одновременного владения Киевом; два титула, «великий князь суздальский» и «князь всея Руси», слились в один – «великий князь всея Руси»[211]. Разумеется, статус главного русского князя был тогда, в начале XIV столетия, в значительной мере номинальным. Но позднее, с усилением московских князей (прямых потомков Александра, причем с начала XIV в. – единственных), сделавших к концу XIV в. владимирское великое княжение (т. е. «княжение всея Руси») своим наследственным достоянием[212], этот статус стал реально действовать, давая основания претендовать на всю древнерусскую территорию. И решающий шаг к утверждению Владимира в качестве общерусского центра был сделан Александром Невским.

Другим имевшим важные последствия событием стало произошедшее при Александре изменение отношений князя и Новгорода. Ранее, с XII в., новгородцы приглашали к себе князей из разных русских земель (Киевской, Черниговской, Смоленской, Суздальской) по своему усмотрению (так называемый принцип «вольности в князьях»). Со времени Александра Невского сложилась иная система. В период его великого княжения (1252–1263) произошло изменение во взаимоотношениях князей Северо-Восточной Руси с Новгородом. Вокняжившись в 1252 г. во Владимире, Александр направляет в Новгород сына Василия. В 1255 г.[213] новгородцы изгнали Василия и приняли к себе Ярослава, брата Александра. Александр двинулся на Новгород походом, Ярослав бежал, и великий князь владимирский сел на новгородский стол сам («сѣде князь Олександръ на своемь столѣ»)[214]. В следующем году он вновь сажает в Новгороде Василия, а в 1257 г. смещает его и правит сам до 1259 г., когда оставляет в городе другого сына, Дмитрия[215]. Но эти князья считались всего лишь наместниками Александра[216]. Список новгородских князей, помещенный в Новгородскую первую летопись младшего извода, не упоминает ни Василия, ни Ярослава, ни Дмитрия. Ярослав Ярославич и Дмитрий Александрович называются в нем лишь после Александра, когда они были великими князьями владимирскими[217]. С 1250-х годов Новгород признает над собой сюзеренитет очередного великого князя владимирского – он считается и новгородским князем; в Новгороде великий князь имел право держать наместников[218]. Впоследствии, в конце XV в., эта традиция, утверждавшая, что Новгород является «отчиной» великих князей владимирских (в то время уже фактически московских), сыграет важную роль при присоединении Новгородской земли к Московскому государству. Иван III в 1471 г. в ходе конфликта с новгородцами утверждал, что Новгород является «отчиной» его прародителей: от Рюрика до Всеволода Юрьевича («Великое Гнездо») – киевских князей, со времени Всеволода – владимирских[219]. В реальности Всеволод, дед Александра, пытался закрепить новгородское княжение за своей династической линией, сажая там в начале XIII в. сыновей (Константина и Святослава), но не смог этого сделать: в конце 1200-х годов (еще при жизни Всеволода, умершего в 1212 г.) в Новгороде утвердился князь смоленской ветви Мстислав Мстиславич (позже тоже ставший дедом Александра Невского – по материнской линии); и позднее, в 1220-е и начале 1230-х годов, на новгородском столе бывали представители не только суздальской, но и смоленской и черниговской ветвей Рюриковичей[220]. Утверждение нового порядка – признание Новгородом своим князем великого князя владимирского – связано было именно с Александром Невским.

Итак, долгосрочными последствиями деятельности Александра Невского были переход статуса номинальной общерусской столицы от Киева к Владимиру, во многом благодаря которому северо-восток Руси стал ядром нового единого государства, и установление тесной политической связи Северо-Восточной Руси с Новгородом, способствовавшей впоследствии вхождению Новгородской земли в единое Русское государство[221]. В средневековой историографии не произошло осмысления роли Александра в этих событиях: превращение Новгорода в отчину владимирских князей связывалось с именем Всеволода Юрьевича «Великое Гнездо», а перенос во Владимир столицы – с Андреем Юрьевичем Боголюбским. Историческая мысль Нового времени отчасти пошла тем же путем, «не замечая» этих последствий деятельности Александра. Ныне же наблюдается тенденция подставить на их место не существовавший в реальности выбор между «Востоком и Западом»[222]. В действительности значение политики Александра (рассматриваемой в контексте обстоятельств эпохи) состояло не в мифическом «цивилизационном выборе», а в том, что она способствовала созданию условий для формирования под властью его потомков единого Российского государства. Приходится признать, что его деятельность в этом отношении осталась недооцененной.

Глава 5

Дмитрий Александрович

Второй сын Александра Невского, Дмитрий Александрович, редко привлекал к себе специальное внимание исследователей. Время его деятельности – 1260-1290-е годы – всегда виделось эпохой беспросветного ордынского «ига» и междоусобных войн. Фигуры сыновей Александра представлялись как второстепенные (кроме младшего, Даниила, – в силу того, что он был первым московским князем). Дмитрий, соответственно, оставался в тени, с одной стороны, знаменитого отца, с другой – московских и тверских князей начала XIV в.

Дата рождения Дмитрия неизвестна. Обычно в литературе называют 1250 г. (или осторожнее – «около 1250 г.»)[223]. Но такой даты в источниках нет. Единственное косвенное указание на возраст Дмитрия содержится в Новгородской первой летописи под 1264 г. Там сказано, что «выгнаша новгородци князя Дмитрия Александровича, сдумавше с посадникомь Михаиломъ, зане князь еще малъ бяше; а по Ярослава послаша, по брата Александрова, во Тфѣрь сынъ посадничь и лучший бояры»[224] (выгнали новгородцы князя Дмитрия Александровича, посоветовавшись с посадником Михаилом, так как князь был еще мал; и послали за Ярославом, братом Александра, в Тверь сына посадника и лучших бояр). Отсюда и следует вывод, что Дмитрий тогда был подростком, и выводится приблизительная дата рождения. Но есть основания сомневаться, что мотивировка нежелания новгородцев иметь Дмитрия князем связана со столь юными его летами. Зимой 1267/68 г. Новгород замыслил большой поход на Раковор – центр датских владений в земле эстов. Среди привлеченных к нему князей были князь псковский (литовского происхождения) Довмонт, уже прославленный полководческими успехами, племянник великого князя владимирского Ярослава Ярославича и его наместник в Новгороде Юрий Андреевич и сыновья великого князя Святослав и Михаил. Но в качестве главнокомандующего новгородцы пригласили княжившего тогда в Переяславле-Залесском Дмитрия Александровича[225]. В историографии можно встретить такую мотивировку этого шага: Дмитрий был «лучший из русских военачальников того времени»[226]. Но если Дмитрию было всего 17 лет, то где он успел прославиться как полководец? Единственным военным походом Дмитрия до этого времени был успешный поход новгородцев с помощью сил князей Суздальской земли в 1262 г. на Юрьев (Дорпат) – один из главных центров ливонских немцев. Дмитрий, княживший тогда по повелению отца в Новгороде, считался командующим войском[227]. Если ему было всего около 12 лет, его командование могло быть только номинальным. Но коль скоро в 1267 г., когда Дмитрий уже не имел отношения к Новгороду, новгородцы тем не менее пригласили его командовать войском, значит, в 1262 г. его полководческие качества произвели на них впечатление. И тогда надо признать, что в походе на Юрьев Дмитрий был реальным командующим. А это значит, что ему вряд ли было тогда менее 17 лет. В 1265 же году новгородцы на юный возраст князя ссылались, чтобы не выпячивать истинную причину его удаления из Новгорода – уступку силе: речь ведь шла о признании новгородским князем великого князя владимирского Ярослава Ярославича, чей статус был незадолго до этого закреплен решением ордынского хана Берке. Скорее всего, реально Дмитрию было тогда около 20 лет (если бы больше, то мотивировка новгородцев выглядела бы совсем абсурдно). Соответственно, родился он в середине 1240-х годов.

В 1259 г. Дмитрий был посажен отцом в Новгороде[228]. В 1262 г. он возглавил, как уже говорилось, поход на Юрьев, подготовленный Александром[229]. Сильная крепость была взята «одинымь приступлениемь»[230] (в один приступ). Успех не получилось развить, так как не удалась предполагавшаяся координация действий с литовцами князя Миндовга, наступавшими на другой ливонский город – Венден (Цесис)[231].

После смерти Александра Невского (14 ноября 1263 г.) новгородцы сначала продолжали держать у себя князем Дмитрия, но в начале 1265 г. приняли на новгородский стол нового великого князя владимирского – Ярослава Ярославича[232]. Дмитрий отправился в Переяславль-Залесский, завещанный ему отцом. Но когда Новгород стал организовывать поход на Раковор, в качестве главного военачальника был приглашен именно Дмитрий Александрович.

Поход выдался тяжелым. Ливонские немцы нарушили договоренность о нейтралитете и выступили против русского войска. Битва с ними произошла 18 января 1268 г. Дмитрий со своим полком располагался на правом фланге. Именно его доблесть[233] и стойкость его воинов помогли одержать общую победу, хотя и ценой огромных потерь[234].

В 1270 г., когда Новгород вступил в конфликт с Ярославом Ярославичем, новгородцы пригласили Дмитрия на княжение. Но переяславский князь не выступил против дяди, сказав: «Не хочю взяти стола передъ стрыемь своим»[235] (не хочу занимать стол вперед дяди своего). В 1272 г., после кончины Ярослава, он вокняжился все же в Новгороде, но вскоре был вынужден уступить своему дяде Василию Ярославичу (самому младшему из братьев Александра Невского), получившему в Орде ярлык на великое княжение[236].

В 1277 г., после смерти Василия, Дмитрий Александрович, как старший в поколении внуков Ярослава Всеволодича, занял великокняжеский престол (и соответственно, стал и новгородским князем)[237]. В 1279 г. он задумал построить крепость в Копорье, на побережье Финского залива, из-за чего имел конфликт с новгородцами, впрочем, завершившийся миром в 1280 г.[238]

А в 1281 г. началась длительная борьба Дмитрия с его младшим братом Андреем Александровичем, княжившим в Городце-на-Волге.

В этом году, после смерти хана Орды Менгу-Тимура, на престол вступил его брат Туда-Менгу[239]. И зимой 1281/82 г. по его повелению был совершен поход в Северо-Восточную Русь. Андрей Александрович отправился в Орду и привел оттуда войско против Дмитрия. Целью похода являлся Переяславль. К татарам, возглавляемым Ковадыем и Алчедаем, присоединились князья Федор Ростиславич Ярославский, Михаил Иванович Стародубский и Константин Борисович Ростовский. Были опустошены Муром, окрестности Владимира, Юрьева, Суздаля, Переяславля, Ростова и Твери. Дмитрий Александрович покинул Переяславль, и 19 декабря город был взят. Великий князь отправился в Новгородскую землю, думая укрепиться в Копорье, где двумя годами ранее он построил каменную крепость. Но новгородцы воспрепятствовали Дмитрию, и он был вынужден отказаться от этого замысла. Союзником великого князя выступил Довмонт, князь псковский, вывезший из Копорья «товар» (имущество) Дмитрия; поэтому можно полагать, что Дмитрий нашел убежище именно в Пскове. Андрей Александрович, отпустив татар в Орду, приехал в феврале 1282 г. в Новгород, где был посажен на новгородский стол[240]. К нему, таким образом, переходили прерогативы великого князя владимирского.

В чем обвинил Андрей Дмитрия перед ханом, источники не сообщают. Можно допустить, что Дмитрий не поехал к Туда-Менгу за новым ярлыком на великое княжение, как было положено, и это было использовано Андреем.

Но вскоре Андрей уезжает из Новгорода во Владимир, а оттуда отправляется в свой удельный Городец и затем в Орду; в то же время в Торжок (город, находившийся под совместным управлением Новгорода и великого князя) пытаются войти наместники Дмитрия. Против последнего выступают походом новгородцы в союзе с тверским (им был тогда Святослав Ярославич) и московским (Даниил Александрович, младший сын Александра Невского) князьями. Войска встречаются у Дмитрова, и стороны приходят к мирному соглашению[241].

Очевидно, что после того как приведенные Андреем татары покинули Северо-Восточную Русь, Дмитрию удалось вернуться в Переяславль (встретиться с его войском у Дмитрова новгородцы, тверичи и москвичи могли только в случае, если Дмитрий шел с востока, от Переяславля), и он начал восстанавливать свои великокняжеские права. При этом контрнаступление Дмитрия Александровича было столь внушительным, что Андрей вынужден был покинуть Владимир и вновь отправиться за помощью в Орду.

Андрею в Орде была дана новая рать – на сей раз под командованием Туратемира и Алыня[242]. В условиях второго вторжения Дмитрий Александрович принимает решение, имевшее серьезные последствия: он «съ своею дружиною отьѣха в Орду к царю татарскому Ногою»[243]. Что значил этот шаг?

В последние два десятилетия XIII в. в западной части Золотой Орды существовало фактически независимое политическое образование, во главе которого стоял Ногай – внучатый племянник Батыя. Ногай пользовался огромным влиянием в Юго-Восточной Европе и сопредельных регионах – в зависимости от него временами были правители Болгарии и Сербии, с ним считались в Византии, Венгрии, Иране, Египте[244]. Ядром его владений было Нижнее Подунавье и Поднестровье, а ставка располагалась в районе г. Исакчи в низовьях Дуная[245]. Кочевое население этих территорий считалось, в соответствии с монгольской традицией дуального военно-территориального деления, «правым крылом» Орды, и Ногай являлся его предводителем[246]. Как раз в описываемое время, после смерти Менгу-Тимура, Ногай превратился в фактически независимого правителя, и приезд к нему великого князя владимирского был, по-видимому, первым серьезным контактом с князьями Северной Руси, послужившим началом создания там собственной сферы влияния Ногая.

В следующем 1283 г. Дмитрий вернулся на Русь. Андрей, несмотря на поддержку его новгородцами, вынужден был уступить великое княжение («съступися брату своему»). Боярин Семен Тонильевич, один из зачинщиков и руководителей обоих походов против Дмитрия, был убит по его приказу в Костроме. В самом конце года «приде Дмитрии князь с братомъ своимъ Андрѣемъ ратью к Новугороду и с татары и со всею Низовьскою землею, и много зла учиниша, волости пожгоша… и створиша миръ; и сѣде Дмитрии в Новѣгородѣ на столѣ своемъ»[247] (пришел князь Дмитрий с братом своим Андреем войной к Новгороду, и с татарами и всей Низовской землей [т. е. с войсками из Северо-Восточной Руси], и много зла учинили, волости пожгли… и заключили мир; и сел Дмитрий в Новгороде на своем столе). Из этого сообщения прямо следует, что Дмитрий вернулся от Ногая с ордынским отрядом, присутствие которого и вынудило Андрея отказаться от борьбы с братом и даже демонстрировать показное единство с ним, выступив против сочувствующего Андрею Новгорода.

Таким образом, в 1282–1283 гг. произошли события, немыслимые в правление Менгу-Тимура: сильнейший князь Северо-Восточной Руси отправился за помощью против занявшего его место по воле Орды брата не ко двору волжского (правившего из столицы Орды – г. Сарае на Волге) хана, а к главе одного из улусов, входивших в Орду; причем он получил требуемую поддержку, а его соперник вынужден был подчиниться.

Новый хан Орды, Туда-Менгу, не интересовался государственными делами; по свидетельству египетского хрониста Руки ад-Дина Бейбарса, он «привязался к шейхам и факирам, посещал богомолов и благочестивцев, довольствуясь малым после большего»[248]. По-видимому, поддержка того или иного князя зависела от влияния на хана разных группировок ордынской знати. Одна из таких группировок (видимо, во главе с будущим ханом Телебугой) сделала ставку на Андрея Александровича. Ногай, напротив, решил поддержать Дмитрия и, скорее всего, за длительное (около года) время пребывания последнего в степях сумел добиться от Туда-Менгу подтверждения ярлыка на великое княжение, выданного Дмитрию Менгу-Тимуром (по которому он княжил во Владимире с 1277 г.). Полагать, что Ногай выдал собственный ярлык, оснований нет: это означало бы открытую узурпацию ханских прерогатив, на что Ногай до середины 1290-х годов не шел[249].

Можно полагать, что, помимо силы и авторитета Ногая, у его желания иметь на Руси свою сферу влияния имелась и другая причина, по которой Дмитрий Александрович и Ногай оказались взаимно заинтересованы друг в друге. По пути на юг во владения Ногая Дмитрий должен был, скорее всего, проезжать через Киев. Судьба киевского стола во второй половине XIII в. остается неясной. Согласно известию Лаврентьевской летописи, в 1249 г. Киев был пожалован в ставке великого монгольского хана Александру Невскому[250]. В Густынской летописи киевским князем называется брат и преемник Александра на владимирском великом княжении (1263–1271) Ярослав Ярославич[251]. Но этот источник слишком поздний (XVII в.), чтобы можно было доверять его сообщению. Следующее и, несомненно, достоверное летописное известие о князе в Киеве относится только к 1331 г.[252] На основе сведений ряда синодиков можно предположить, что за некоторое время до этого в Киеве стали княжить представители путивльской ветви черниговского княжеского дома[253].

Что касается последней трети XIII столетия, то высказывалось предположение, что тогда в Киеве вообще не было князей[254]. Это представляется сомнительным, так как Киев, хотя и перестал быть столицей всей Руси, сохранял значение важного экономического и культурного центра[255]; во второй половине XIV–XV в., после его включения в состав Великого княжества Литовского, здесь постоянно существовал княжеский стол, занимаемый видными представителями династии Гедиминовичей. Вероятнее всего, что после смерти Александра Невского киевское княжение продолжало считаться принадлежностью великих князей владимирских. Если Дмитрий Александрович являлся киевским князем, то его поездка в кочевья Ногая (отстоявшие от Северо-Восточной Руси на гораздо большее расстояние, чем Сарай) не выглядит авантюрой: владения временщика располагались по соседству с Киевским княжеством. Ногай, став сюзереном Дмитрия, приобретал, по-видимому, влияние не только на владимирское, но и на киевское княжение.

В 1285 г. «князь Андрѣи приведе царевича, и много зла сътворися крестьяномъ. Дмитрии же, съчтався съ братьею, царевича прогна, а боляры Андрѣевы изнима»[256] (князь Андрей привел царевича, и много зла свершилось для христиан. Дмитрий же, объединившись с братьями, царевича прогнал и захватил Андреевых бояр). «Царевичами» на Руси именовали представителей правящей в Орде династии Чингисидов, не обладавших верховной властью. Еще зимой 1283/84 г. Андрей проявлял вынужденную лояльность к брату; теперь же он попытался вновь свергнуть Дмитрия с ордынской помощью. Очевидно, поездка Андрея в Орду была следствием получения им сведений о разладе между двумя самыми влиятельными в ней лицами – Ногаем и Телебугой[257]. Группировка, возглавляемая последним, и решила использовать Андрея для нанесения удара по ставленнику Ногая в Северо-Восточной Руси; с этой целью было послано войско под началом одного из родственников Телебуги. Однако Дмитрию и его союзникам удалось нанести ордынскому отряду поражение. А. Н. Насонов полагал, что «братьями», выступившими в союзе с Дмитрием, были его родной брат, московский князь Даниил (младший из трех Александровичей), и двоюродный брат, тверской князь Михаил Ярославич[258]; данные, которые можно почерпнуть из сведений источников о позиции Москвы и Твери в предшествующие и последующие годы, позволяют считать такое предположение весьма вероятным[259].

В 1285 г. имел место еще один конфликт между русскими князьями: «Роман князь Брянскыи приходилъ ратью к Смоленску и пожже пригороды и отиде в своя си»[260] (Роман, князь брянский, приходил войной к Смоленску, пожег пригороды и ушел восвояси). Смоленским князем был Федор Ростиславич, одновременно являвшийся князем ярославским и живший в основном в Северо-Восточной Руси. Федор в 1281 г. был главным союзником Андрея Александровича; оставался он им и позже, вплоть до своей смерти в 1299 г. Очень вероятно, что Роман Михайлович Брянский (одновременно являвшийся князем черниговским[261], т. е. сюзереном всех князей Черниговской земли) действовал как союзник Дмитрия Александровича[262]. Брянск был ключевым пунктом на пути из Северо-Восточной Руси в Южную[263]; маршруты поездки Дмитрия к Ногаю в 1282 г. и возвращения его год спустя с ордынским отрядом, а также маршруты последующих поездок к Ногаю князей Северо-Восточной Руси и походов войск из Орды Ногая в противоположном направлении (о них см. ниже) проходили через Брянское княжество (как и путь, по которому отвозилась в Орду Ногая дань с владений ориентировавшихся на него на Северо-Востоке князей), так как западнее Черниговщины находились владения Федора Ростиславича – союзника Андрея Александровича, а восточнее – степи, контролируемые Волжской Ордой. Можно полагать, что Роман Михайлович с 1282–1283 гг. имел союзнические отношения с Дмитрием Александровичем и, следовательно, вошел в сферу влияния Ногая.

Междоусобная борьба князей в Северо-Восточной Руси продолжилась. В 1288 г. «седе Андрѣи Александрович на Ярославлѣ, а Олександръ Федорович на Углечѣ полѣ»[264] (сел Андрей Александрович [на княжение] в Ярославле, а Александр Федорович – в Угличе; Александр Федорович – сын Федора Ростиславича Ярославского). Ранее Угличем, после прекращения местной княжеской ветви, два года владел князь из ростовской династии Дмитрий Борисович. Он, в отличие от своего брата, ростовского князя Константина, склонялся к союзу с Дмитрием Александровичем[265]. Смена князя на углицком столе на сына верного вассала Сарая Федора Ростиславича не могла не быть санкционирована Ордой. Очевидно, после происшедшего в 1287 г. воцарения в Орде Телебуги[266] Андрей Александрович и Федор приехали ко двору нового хана, предполагая, что он предоставит им возможность расширить свои владения за счет земель князей, ориентировавшихся на Ногая. Великое княжение Владимирское Телебуга Андрею не передал, но санкционировал обмен княжениями между Андреем и Федором (Городца на Ярославль) и отнятие Углича у Дмитрия Борисовича с передачей его сыну Федора. Андрей получил, таким образом, более богатое в то время княжество, а потери Федора от обмена с лихвой компенсировались приданием его семье Углицкого княжества.

Но в следующем 1289 г. «седе Дмитрии Борисович Ростовѣ, тогда же бѣ много татаръ в Ростовѣ, и изгнаша их вечьем, и ограбиша их; того же лѣта князь Костянтинъ иде въ Орду»[267] (сел в Ростове [на княжение] Дмитрий Борисович, тогда было много татар в Ростове, и изгнали их по решению веча, и ограбили; в том же году князь Константин пошел в Орду). Согласно другому летописному источнику, Дмитрий в 1289 г. «нача ведати всю свою очиноу»[268] (начал управлять всей своей отчиной), т. е. и Ростов, и Углич. Таким образом, он вернул себе в 1289 г. Углич и вытеснил брата Константина из Ростова. Объяснить эти успехи можно только поддержкой со стороны великого князя Дмитрия Александровича и Ногая. Татары, «умножившиеся» в Ростове с вокняжением Дмитрия, – это, очевидно, отряд, присланный Ногаем. Скорее всего, именно присутствие в Северо-Восточной Руси на стороне Дмитрия и его союзников ордынского воинского контингента вынудило Андрея Александровича выступить в том же 1289 г., как и в 1283 г., в союзе с Дмитрием (а также Даниилом Московским и Дмитрием Ростовским) против Михаила Ярославича Тверского (конфликт закончился миром у г. Кашина)[269]. Константин Борисович Ростовский в этой ситуации отправился за помощью к Телебуге. Тем временем восстание ростовцев привело к разгрому находившегося в Ростовском княжестве ордынского отряда, что изменило соотношение сил в борьбе за ростовский стол. По возвращении Константина из Волжской Орды Дмитрию Борисовичу пришлось согласиться на совместное с ним княжение в Ростове, а Углич, по-видимому, был возвращен Александру Федоровичу[270].

В 1291 г., Ногаю удалось хитростью заманить Телебугу в ловушку. Верховный правитель Орды и его сторонники из числа родственников были убиты[271]. При поддержке Ногая ханом стал Тохта, сын Менгу-Тимура, ранее вынужденный скрываться от Телебуги. Ногай рассчитывал, что троюродный племянник подчинится его воле как старшего в роде – «аки», будучи обязан ему воцарением[272]. Первоначально расчет Ногая вроде бы оправдывался. В 1293 г. по его требованию Тохта казнил 23-х эмиров, служивших Телебуге[273]. Среди казненных был Туратемир, очевидно, тот самый, что возглавлял поход против Дмитрия Александровича в 1282 г. Ко времени вскоре после воцарения Тохты следует отнести и расширение владений великого князя Дмитрия Александровича и его сторонников за счет территорий, принадлежавших князьям-вассалам Телебуги. Именно тогда, по-видимому, Углич был передан в состав великого княжения Владимирского, а Можайск, принадлежавший Смоленскому княжеству Федора Ростиславича, включен во владения Даниила Александровича Московского[274].

Но казнь эмиров в 1293 г. была последним действием Тохты в пользу Ногая. После того как в том же году к нему приехали Андрей Александрович, Федор Ростиславич, Дмитрий и Константин Борисовичи Ростовские, хан послал на Дмитрия Александровича и его союзников войско во главе со своим братом Туданом (Дюденем). Великий князь бежал в Псков. Были взяты города Владимир, Суздаль, Муром, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Волок, Дмитров, Углич[275]. Андрей Александрович стал великим князем владимирским, Федор Ростиславич получил Переяславль – столицу собственного княжества Дмитрия Александровича, Углич достался сыну Константина Борисовича Александру. Одновременно Андрей и Федор произвели обратный обмен своими удельными княжествами: Федору возвращался Ярославль, а Андрею – Городец[276]. Крайней западной точкой продвижения татар стал Волок; оттуда они отправились восвояси, а Андрей двинулся в Новгород и 28 февраля 1294 г. взошел в качестве нового великого князя владимирского на новгородский стол. Вскоре Дмитрий сумел перебраться из Пскова в Тверь (к своему союзнику Михаилу Ярославичу), откуда начал переговоры с Андреем. В источниках зафиксирован один пункт заключенного тогда мирного соглашения: «А Волокъ опять Новугороду»[277] (А Волоколамск опять переходит к Новгороду).

Перечень взятых Дюденем и союзными Тохте русскими князьями городов позволяет расширить представления о сфере влияния Ногая на северо-востоке Руси (города, принадлежавшие князьям – союзникам Тохты, естественно, не разорялись). В коалицию его вассалов входили, кроме Дмитрия и Даниила Александровичей и Михаила Тверского, также суздальский, юрьевский и дмитровский князья. К ней же следует отнести правителей Муромского и Рязанского княжеств (Коломна была тогда рязанским городом). В то же время среди нетронутых Дюденем городов, помимо принадлежавших Ярославскому, Городецкому и Ростовскому княжествам, наличествует Стародуб. В 1281 г. стародубский князь был союзником Андрея Александровича. Очевидно, он сохранил принадлежность к этой группировке.

Традиционное представление о полной победе в результате похода Дюденя «просарайской» группировки князей сталкивается с непреодолимыми противоречиями. Еще в то время, когда татары находились в Москве, в Тверь вернулся из Орды (несомненно, Ногаевой) местный князь Михаил Ярославич; узнав об этом, Дюдень и Андрей не решились напасть на Тверь[278]. Но ведь Михаил не был сильнее Даниила Московского или тем паче великого князя Дмитрия Александровича, а их стольные города пали. Весной 1294 г., после переговоров с Андреем, Дмитрий возвращался в Переяславль, т. е. отчинное княжество было ему возвращено[279]. Более того, разные летописные памятники рассматривают Дмитрия вплоть до его смерти в том же 1294 г. в качестве великого князя владимирского[280]. Все эти факты получают объяснение при должном внимании к известию, сообщающему о приходе в Северо-Восточную Русь той же зимой 1293/94 г. еще одного татарского войска: «Тое же зимы цесарь татарскыи приде въ Тфѣръ, имя ему Токтомѣрь, и много тягости людем учинивъ, поиде в своя си»[281]

(В ту же зиму пришел в Тверь татарский царь по имени Токтомер, и много тягости людям учинив, пошел восвояси). Обычно поход Токтомера трактуется как военная акция Волжской Орды против Тверского княжества[282]. Казалось бы, это логично: ведь Тверь не была взята Дюденем, и для приведения тверского князя в покорность был нужен еще один поход. Но по времени появление Токтомера совпадает с уходом из Северо-Восточной Руси Дюденя: войско последнего отправилось восвояси от Волока через Переяславль в феврале (Андрей, поехавший из Волока в противоположном направлении, в Новгород, был возведен на новгородский стол 28 февраля), а поход Токтомера состоялся еще зимой, т. е. не позднее того же февраля. Между тем, как уже отмечалось в литературе[283], ранние летописи указаний на военные действия Токтомера в Тверском княжестве не содержат; они говорят лишь о «тягости»[284], а так называлось не военное разорение, а поборы[285]. Кроме того, если бы речь шла о военном походе против тверского князя, следовало бы ожидать предлог «на» или «к»[286], а в летописном известии говорится о приходе Токтомера «в» Тверь. Следовательно, остается полагать, что войско Токтомера пришло не из Волжской Орды, а из Орды Ногая. Оно двигалось вслед за поехавшим вперед Михаилом Тверским; именно приближение Токтомера заставило Дюденя отказаться от похода на Тверь (судя по хронологии, Токтомер продвигался на тверскую территорию практически одновременно с отходом Дюденя от Волока), а на плечи населения Тверского княжества легла «тягость» – обязанность содержать отряд Токтомера[287] (а также, возможно, и побор в счет платы за оказанную военную помощь).

Присутствие на стороне Дмитрия Александровича и его союзников в марте 1294 г. татарского отряда объясняет последующие события. В руках противников Андрея, Даниила Московского и Михаила Тверского, оказался Волок – город, находившийся в совместном владении Новгорода и великого князя и в географическом отношении отделенный от Новгородской земли тверской территорией. Дмитрий Александрович соединился со своими союзниками, и Андрей был вынужден ввиду присутствия на стороне его противников татарских сил пойти на заключение мира: он вернул Дмитрию великое княжение и Переяславль, взамен сохранив за собой новгородский стол (о сохранении за Андреем Новгорода говорит тот факт, что новгородский посадник возвращается после заключения мира в Новгород по его повелению[288]), князья «проногаевской» коалиции возвратили Новгороду также Волок. Таким образом, вопреки обычному взгляду, поход Дюденя, благодаря контрдействиям Ногая, имел ограниченный конечный успех – из-под власти Дмитрия Александровича удалось изъять только Новгородскую землю.

Но Дмитрий Александрович фактически не успел вновь вступить в свои права великого князя владимирского и князя переяславского – он умер по дороге из Твери в Переяславль[289]. Теперь Андрей уже с полным правом, как старший из потомков Ярослава Всеволодича, отца Александра Невского (за которыми был закреплен великокняжеский стол[290]), занимал владимирское великое княжение.

Таким образом, в 1280-х – начале 1290-х годов в северо-восточных русских землях на фоне борьбы за сферы влияния между Волжской Ордой и Ордой Ногая происходили серьезные изменения в распределении княжеских владений. В 1283 г. великий князь владимирский Дмитрий Александрович, исчерпав возможности противостоять Волжской Орде и союзным ей князьям своими силами, обратился за поддержкой к Ногаю. Это был расчетливый политический ход, приведший к серьезным последствиям. Орда Ногая, более удаленная от Северо-Восточной Руси, чем Волжская Орда, имела меньшие возможности для постоянного политического контроля. По убедительному выводу А. Н. Насонова, во владениях князей-вассалов Ногая произошел переход к самостоятельному сбору ими ордынской дани; впоследствии этот порядок распространился на всю территорию Северо-Восточной Руси[291]. Войска, посылаемые в Северо-Восточную Русь Ногаем, не осуществляли, в отличие от войск Волжской Орды, масштабных разорительных походов: их действия носили ограниченный характер (поход на Новгород с Дмитрием Александровичем в 1284 г., поддержка Дмитрия Борисовича в Ростове в 1289 г. и князей-сторонников Ногая в Твери в 1294 г.)[292].

Если подводить итоги деятельности Дмитрия Александровича, можно с уверенностью сказать, что эта личность оказалась в тени незаслуженно. Дмитрий был князем, достойным своего выдающегося отца. Среди его полководческих достижений взятие города Юрьева с каменными стенами в 1262 г., победа под Раковором 1268 г., наконец первая в Северо-Восточной Руси победа над ордынцами (изгнание «царевича» в 1285 г.). Долгосрочными последствиями деятельности Дмитрия стали переход к сбору дани великими князьями владимирскими, а также, вероятно, исчезновение в Северо-Восточной Руси баскаков – ордынских чиновников, контролировавших деятельность князей (последнее упоминание здесь баскака относится к 1305 г.)[293].

Во многом незначительное внимание к фигуре Дмитрия Александровича связано с несчастливой судьбой его династической линии. Старший сын князя, Александр, умер еще в 1292 г.[294] Второй, Иван, унаследовал княжение в Переяславле-Залесском и с помощью дяди Даниила Александровича Московского и двоюродного дяди Михаила Ярославича Тверского смог отстоять Переяславль в 1296–1297 гг. от попыток его захвата великим князем Андреем[295]. Если бы Иван пережил своих дядьев, он остался бы старшим среди потомков Ярослава Всеволодича и должен был занять великое княжение. Переяславль тогда мог стать главным центром Северо-Восточной Руси (как произошло в XIV в. с Москвой). Но Иван умер бездетным в 1302 г., после чего Переяславское княжество вошло сначала во владения московских князей, а с 1305 г. в состав великого княжения Владимирского[296].

Глава 6

Лев Данилович и Войшелк Миндовгович

В Галицко-Волынской летописи, в части, принадлежащей перу владимиро-волынского летописца, присутствуют известия, в совокупности представляющие пространный рассказ о деятельности литовского князя Войшелка, сына правителя Литвы Миндовга. Он стал христианином, а позже принял монашеский постриг и поселился сначала в Полонинском монастыре в Галицко-Волынской земле, а затем в основанном им самим монастыре в верховьях Немана. После гибели отца в результате заговора (1263) Войшелк бежал в Пинск, а затем сумел захватить власть в Литве и расправиться со своими противниками. Его союзниками были младший сын галицкого князя Даниила Романовича (ум. в 1264 г.) холмский князь Шварн (женатый на дочери Миндовга, сестре Войшелка) и дядя последнего (брат Даниила) владимиро-волынский князь Василько Романович. Войшелк стал править в Литве совместно со Шварном («Княжащоу Воишелкови во Литвѣ и Шварнови», стол последнего находился в Новогрудке). Затем он захотел вернуться в монашество и «да княжение свое зятю своемоу Шварнови», после чего поселился в Даниловом монастыре в Угровске. Лев, старший из Даниловичей, ставший после отца галицким князем, уговорил своего дядю Василька Романовича позвать Войшелка на «снем» (переговоры) во Владимир-Волынский: «Приела Левъ к Василкови, тако река: “Хотѣлъ быхъ снятися с тобою, абы тоуто и Воишелкъ былъ”» (Прислал Лев [посла] к Васильку с такой речью: «Хотел бы встретиться с тобою, так, чтобы при этом и Войшелк был»)[297]. Дальнейшие события в летописи описаны следующим образом:

Василко же посла по Войшелка страстноѣ нѣдели, тако река: «Прислалъ ко мнѣ Левъ, а быхом ся сняли, а не бойся ничего же». Воишелкъ же бояшеться Лва, и не хотяшеть ехати, но поѣха на Василкови роукѣ. И приѣха на святой недели в Володимѣрь, и ста в монастырѣ святаго Михаила Великого. Марколтъ же Нѣмѣчинь зва к собѣ всѣ князѣ на обѣдъ, Василка, Лва, Воишелка. И начаша обѣдати, и пити, и веселитися. Василко же напився, поѣха домовъ спать, а Воишелкъ поѣха до манастыря, идеже стояшеть. И посемь Левъ приѣха к немоу в манастырь, и поча молвити Воишелкови: «Коуме, напимся!». И начаша пити. Дьяволъ же исконѣи не хотя добра человечьскомоу родоу, и вложи во сердце Лвови, оуби Воишелка завистью, оже бяшеть далъ землю Литовьскоую братоу его Шварнови. И такъ бысть конѣць оубитья его. Спрятавше тело его и положиша во церкви святаго Михаила Великаго[298](Василько послал за Войшелком на страстной неделе, говоря так: «Прислал Лев ко мне предложение нам встретиться, не бойся ничего». Войшелк боялся Льва, и не хотел ехать, но поехал под поручительство Василька. И приехал во Владимир на святой неделе, и остановился в монастыре святого Михаила Великого. И позвал к себе всех князей – Василька, Льва, Войшелка – на обед Марколт Немец. И начали обедать, и пить, и веселиться. Василько же напился и поехал домой спать, а Войшелк поехал в монастырь, где остановился. И потом Лев приехал к нему в монастырь, и начал говорить: «Кум, напьемся!». И начали пить. Дьявол же, всегда не желающий добра роду человеческому, вложил Льву в сердце [замысел], и тот убил Войшелка – из зависти, за то, что тот отдал Литовскую землю его брату Шварну. Таково было убиение Войшелка. Спрятали тело его и положили в церкви святого Михаила Великого).

Убийство Войшелка произошло в апреле 1267 г.[299] Большинство исследователей не сомневались в причине деяния Льва, указанной летописцем, – передача литовского княжения Шварну, при этом полагая, что Лев хотел сам получить это княжение[300]. Выдвигалась и другая версия – что истинной, главной причиной была месть за брата, Романа Даниловича, который ушел из жизни в 1259 г.[301] и предположительно был убит Войшелком[302]. Но, во-первых, из источников следует лишь, что Роман был Войшелком пленен[303], о причинах его кончины сведений нет; другие родственники Романа – его дядя Василько и брат Шварн – стали союзниками Войшелка, следовательно, не предъявляли ему претензий по поводу Романа. Во-вторых, стремление Льва «снятися» с Войшелком явно подразумевает необходимость обсуждения актуального для галицкого князя на тот момент вопроса, и таковым могла быть только судьба литовского княжения. Таким образом, летописной трактовке повода для убийства можно доверять[304].

Однако ее сторонники не обращали внимания, что в летописном рассказе причиной для негодования Льва объявляется передача Войшелком Литовской земли Шварну, но альтернативная кандидатура на литовский стол не названа – «оуби Войшелка завистью, оже бяшеть далъ землю Литовьскоую братоу его Шварнови». На основании текста можно лишь утверждать, что подразумевался кто-то, кого Лев хотел бы видеть на литовском княжении и кому теоретически мог бы отдать предпочтение перед Шварном Войшелк.

Разумеется, наилучшим вариантом для Льва стала бы передача княжения ему самому. Но какие основания имелись у Льва на это рассчитывать? Шварн был женат на сестре Войшелка, т. е. приходился тому зятем (в летописном рассказе это как раз и подчеркивается – «да княжение свое зятю своемоу Шварнови»). Данное родство по браку и являлось основанием для наследования стола – при отсутствии у Войшелка потомства. Но у Льва, женатого на дочери венгерского короля Белы IV Констанции, подобного свойства с литовским князем не было. Предполагать, что Войшелк предпочтет его Шварну, Лев, таким образом, причин не имел. А были у кого-то, кроме Шварна, основания претендовать на литовский стол и при этом рассчитывать на положительное отношение к этим претензиям не только Льва, но и Войшелка?

А. Дубонис отметил, что Лев, скорее всего, был не против, чтобы литовское княжение занял чешский король Пшемысл II или литовский князь Тройден (который стал правителем Литвы позже, после смерти Шварна)[305]. Но эти кандидатуры, во-первых, не могли устраивать Войшелка[306], во-вторых, вряд ли их неприятие со стороны последнего могло вызвать у Льва такой гнев, под воздействием которого он пошел бы на убийство. Был только один человек, кроме Шварна, который мог рассчитывать на литовское княжение в силу династических прав и при этом был настолько значим для Льва, что отказ Войшелка в их удовлетворении способен был вызвать приступ неконтролируемой ярости. Намек на отношение этого персонажа к Войшелку в летописном рассказе присутствует – в том месте, где Лев, обращаясь к последнему, именует его «кумом» (а не «братом», как обычно обращались князья друг к другу[307]): «Коуме, напимся»[308]. Это Юрий Львович, единственный сын Льва Даниловича.

Юрий родился в 1254 или 1255 г.[309], и крестным отцом его (и, соответственно, кумом Льва) стал находившийся в то время в Галицко-Волынской земле Войшелк: «Тогда же и Воишелкъ хрести Юрья Лвовича»[310]. Как крестник Войшелка, при отсутствии кровных сыновей, Юрий вполне мог бы стать его наследником. Очевидно, этого Лев и хотел: в случае вокняжения Юрия он распространил бы свое влияние на Литву[311]. Однако Войшелк предпочел крестному сыну зятя – Шварна, видимо, опасаясь усиливать Льва[312]. Неудивительно, что после этого Войшелк опасался встречи со своим кумом…

Во время переговоров во Владимире-Волынском Лев, скорее всего, поднял вопрос о том, чтобы Юрий получил если не все княжение в Литве, то его часть. Льву не удалось убедить Войшелка пересмотреть свое решение отдать все литовское княжение Шварну[313], и в приступе гнева, разгоряченный напитками, он убил князя-монаха. Это деяние не открыло Юрию Львовичу дорогу к литовскому столу, но ослабило позиции Шварна. В результате после его скорой смерти[314] княжить в Литве стал Тройден, с которым у Льва установились (правда, ненадолго) союзнические отношения[315].

Итак, Лев убил Войшелка за то, что тот не захотел наделить княжением в Литве его сына, своего крестника Юрия. Убеждение, что, согласно летописи, Лев разгневался, потому что литовское княжение досталось не ему самому (повторяемое в течение двух веков[316]), является ошибочным.

Ныне мы знаем, что в период ордынской власти над Русью Литва осуществила успешную экспансию на западные и южные русские земли. В конце XIII – начале XIV в. в состав Литовского государства вошли Полоцкая и Пинская земли, в середине XIV в. – Волынь, в 1360-е годы – Киевская земля и большая часть Черниговской земли, в конце XIV – начале XV в. – земля Смоленская[317]. Но для 1260-х годов такой сценарий еще никоим образом не выглядит предопределенным. К Литве из русских территорий отошла тогда только так называемая Черная Русь (в верховьях Немана) с Новогрудком. До 1263 г. в Полоцке правил литовский князь Товтивил, но это еще не было присоединением Полоцкой земли к Литве, и позже в Полоцке вновь княжили представители местной ветви Рюриковичей[318]. В то же время законный отчич Литвы Войшелк крестился на Руси в православие, называл Владимира Васильковича Волынского «отцом и господином», наконец, передал литовское княжение – сначала половину, затем, после своего пострижения, всё – русскому князю Шварну, – т. е. налицо «династическое взаимопроникновение» между Литвой и Галицко-Волынской Русью. И во что оно выльется – в княжение в русских землях литовских князей или русских в Литве, – было тогда совершенно неясно.

Династический фактор в Средневековье имел первостепенную важность. Позже, в первой половине XIV в., именно прекращение мужской линии династии Романовичей в Галицко-Волынской земле во многом предопределит ее раздел между Литвой и Польшей[319]. Если бы Шварн Данилович и Юрий Львович поделили княжение в Литве, или если бы его получил один Юрий, Литва вполне могла превратиться в русское княжество: несомненно получило бы серьезный импульс к распространению там православие; у Юрия, в отличие от Шварна, было потомство. После отца Юрий в начале XIV в. стал правителем всей Галицко-Волынской земли, и к этому времени могло бы сложиться крупное русско-литовское государство с русской династией во главе и православием как единственной религией. Но происшедшее в 1267 г. перекрыло эту возможность: сначала Войшелк нежеланием дать княжение своему крестнику Юрию, затем Лев – убийством Войшелка, которое ослабило позиции в Литве Шварна и перспективы распространения там православия (чему влиятельный и популярный среди литовцев Войшелк служил бы, останься он в живых, ярким примером). В результате к власти в Литве пришел ревностный язычник Тройден, и ее христианизация сошла с повестки дня[320]. Альтернатива была упущена.

Глава 7

Юрий Данилович

В 1317 г. московский князь впервые получил великое княжение владимирское: «…прииде изъ Орды князь велики Юрьи Даниловичь на великое княжение, а с нимъ царевъ посолъ Ковгадыи»[321](пришел из Орды великий князь Юрий Данилович на великое княжение, а с ним ханский посол Кавгадый). Обычно это событие рассматривается в контексте борьбы Москвы и Твери, Юрия Даниловича Московского с Михаилом Ярославичем Тверским, причем сам факт вступления московского князя на великокняжеский стол заслоняют последующие драматические коллизии – разгром Михаилом Юрия в битве при Бортеневе в декабре 1317 г. и казнь тверского князя в Орде в ноябре следующего, 1318 г. Занятие Юрием великокняжеского стола обесценивает, казалось бы, тот факт, что в 1322 г. он его лишился; куда более важным всегда виделось вступление на великое княжение младшего брата Юрия, Ивана Калиты, в 1328 г. – ведь он сохранил главный на Руси стол до конца жизни (1340), а после него великое княжение занял его сын Семен. Однако на самом деле именно событие, происшедшее в 1317 г., было знаковым по своим последствиям.

Ко второй половине XIII в. в Северо-Восточной Руси сформировалась политическая система, характеризующаяся наличием нескольких (более десятка) княжеств, управлявшихся определенными ветвями потомков Всеволода Юрьевича «Великое Гнездо», а также великого княжества Владимирского (в источниках именуемого «великим княжением»), самого крупного и освоенного. Великое княжение получал по ярлыку хана Орды правитель одного из княжеств. Его владения при этом вырастали за счет территории «великого княжения» в несколько раз. Кроме этого, обладатель великокняжеского титула становился главным князем не только в Северо-Восточной Руси («Суздальской земле», как она именуется до начала XIV в. в источниках), но, пусть номинально, на всей Руси. Он имел право именоваться «князем всея Руси» (с начала XIV в. – «великим князем всея Руси»). До конца XIII столетия это общерусское «старейшинство» владимирских князей было обусловлено тем, что они владели Киевом – древней столицей Руси. Позднее Киев был утрачен, но номинальное главенство владимирских князей над всей Русью продолжало признаваться[322].

Однако борьбу за ярлык на великое княжение могли вести не все князья Суздальской земли. Это было право только потомков Ярослава Всеволодича – первого князя, получившего ярлык на великое княжение от монгольских ханов[323]. Великими князьями, следовательно, не могли стать князья ростовские, ярославские, углицкие, белозерские, юрьевские, стародубские, происходившие от других сыновей Всеволода Юрьевича – Константина, Святослава и Ивана[324]. Круг претендентов ограничивался князьями переяславскими, Городецкими, московскими, тверскими, костромскими и суздальскими. Но и из этого круга права на великое княжение мог предъявлять не каждый. Монгольские правители в основном следовали нормам наследования княжеской власти, принятым на Руси, согласно которым претендент на княжеский стол должен был быть «старейшим» в семействе плюс иметь право на искомое княжение и «по отчине»[325]. Соответственно, ярлык должен был принадлежать «старейшему» среди потомков Ярослава Всеволодича. Оспорить его право мог только следующий, второй по старшинству, – в случае, если ему удавалось обосновать какую-либо вину «старейшего» перед ханом. Кроме того, необходимо было соблюсти принцип «отчины» – на великое княжение мог претендовать только тот князь, чей отец побывал на владимирском столе.

После княжения старшего сына Ярослава Всеволодича – Александра Невского (1252–1263) – на великокняжеском столе последовательно побывали его младшие братья Ярослав, князь тверской (1264–1271), и Василий, князь костромской (1272–1276)[326]. Далее пришел черед внуков Ярослава Всеволодича. Великим князем стал старший из них – старший сын Александра Ярославича Дмитрий, князь переяславский (1277). Его права вскоре (с 1281 г.) стал оспаривать следующий по старшинству Александрович – Андрей, князь городецкий. В Северо-Восточной Руси сложились две княжеские коалиции: одна, во главе с Андреем Александровичем, ориентировалась на сарайских ханов, а другая, возглавляемая Дмитрием Александровичем, – на Ногая, фактически самостоятельного правителя западной части Орды[327].

Московский князь, младший из сыновей Александра – Даниил – был сторонником Дмитрия. После смерти последнего в 1294 г. он стал вторым по старшинству после Андрея Александровича, возглавил коалицию сторонников Ногая и начал борьбу за великое княжение. В 1296 г. Даниил некоторое время занимал княжение в Новгороде, бывшее частью великокняжеских прерогатив[328]. Но в 1300 г., после поражения Ногая от хана Тохты и его гибели, коалиция, возглавляемая Даниилом, распалась: его двоюродный брат и главный союзник, тверской князь Михаил Ярославич, перешел на сторону Андрея Александровича. Тем не менее Даниил продолжил борьбу с братом (чему способствовал его союз с галицко-волынским князем Юрием Львовичем, шурином Даниила, а также переезд в Москву большого количества служилых людей из княжеств Южной Руси, ранее входивших в сферу влияния Ногая[329]).

Ситуацию резко поменяла смерть Даниила Александровича 5 марта 1303 г.[330] Великий князь Андрей пережил младшего брата – на один год (ум. 27 июля 1304 г.)[331]. В результате после его кончины старейшим среди потомков Ярослава Всеволодича оказался Михаил Ярославич Тверской – он оставался единственным из поколения его внуков. Что касается московских Даниловичей, то они должны были навсегда выбыть из числа претендентов на великое княжение. Старший из сыновей Даниила, Юрий, был в 1304 г. только третьим по старшинству среди потомков Ярослава – после Михаила Тверского и сына Андрея Александровича Михаила. Но даже если он в будущем оказался бы «старейшим» (такая ситуация возникнет после гибели Михаила Ярославича в 1318 г.), это не позволяло занять великокняжеский стол, ибо у Юрия отсутствовало на него «отчинное» право – его отец, Даниил, великим князем не побывал.

Тем не менее Юрий Данилович отправился наряду с Михаилом Ярославичем в Орду оспаривать великое княжение. Хан Тохта принял в 1305 г. решение в пользу тверского князя – в соответствии со старшинством[332]. Однако Юрий не прекратил борьбы. До 1308 г. он претендовал на княжение в Новгороде, а в 1314 г., воспользовавшись пребыванием Михаила в Орде у нового хана Узбека, занял новгородский стол[333]. После этого последовал вызов Юрия к хану в Орду. Узбек принял здесь решение тоже в пользу Михаила: Юрий был задержан в Орде, а Михаил отправлен на Русь в сопровождении сильного отряда во главе с ханским послом Таитемером, поддержка которого позволила ему нанести в начале 1316 г. поражение стоявшим на стороне Юрия новгородцам (во главе с братом московского князя Афанасием Даниловичем)[334].

Однако в 1317 г., после двухлетнего пребывания Юрия в Орде, Узбек принял новое решение – о передаче великого княжения московскому князю, более того – замуж за Юрия была выдана сестра хана[335] (причины такой перемены позиции правителя Орды из источников неясны[336]).

Когда Юрий пришел на Русь с ханским послом Кавгадыем, Михаил уступил ему великое княжение и уехал в Тверь. Но после того как Юрий начал разорять собственное Тверское княжество Михаила, тот оказал сопротивление и разбил нового великого князя. Затем оба соперника договорились отправиться на суд в Орду. Здесь Михаил был обвинен в неуплате положенной дани, умерщвлении ханской сестры (жена Юрия попала во время битвы в плен и умерла в Твери) и сопротивлении ханскому послу. 22 ноября 1318 г. Михаил Ярославич был казнен[337].

Юрий Данилович сохранял за собой великое княжение пять лет. В 1322 г. он не передал собранную дань ханскому послу, а уехал с ней в Новгород, чьи западные рубежи требовалось защищать от шведов и ливонских немцев. После этого тверской князь Дмитрий Михайлович, старший сын Михаила, отправился в Орду с жалобой на Юрия и получил великое княжение[338]. Юрий, однако, продолжал считать себя великим князем[339]. В 1325 г. ему пришлось поехать на разбирательство в Орду. Здесь 21 ноября 1325 г. без ханского разрешения Юрий Данилович был убит великим князем Дмитрием Михайловичем[340].

Несмотря на то что московский князь не сумел сохранить за собой великое княжение, факт его получения имел необратимые последствия. Дело в том, что после 1317 г. перестали действовать оба основания для вступления на великокняжеский стол, нарушенные в результате деятельности Юрия Даниловича: «старейшинство» среди потомков Ярослава Всеволодича и «отчинное» право.

Так, вступивший на великое княжение в 1322 г. Дмитрий Михайлович Тверской[341] имел на него «отчинные» права, но по принципу «старейшинства» уступал Ивану Даниловичу Калите. Аналогичная ситуация имела место у его брата Александра Михайловича, получившего ярлык на великое княжение в 1326 г.[342]В 1328 г. великое княжение было поделено ханом Узбеком между Александром Васильевичем Суздальским и Иваном Калитой[343]; оба не имели на него «отчинного» права. Ставший великим князем в 1340 г. Семен Иванович[344] правом «по отчине» обладал, но не был «старейшим» среди потомков Ярослава Всеволодича, уступая младшим из тверских Михайловичей Константину и Василию, а также Константину Васильевичу Суздальскому (все они были старше его на поколение). То же самое следует констатировать в отношении его брата и преемника Ивана Ивановича (великий князь с 1354 г.[345]). Занимавший великокняжеский стол в 1360–1362 гг. Дмитрий Константинович Суздальский[346] не имел на него «отчинного» права, а по принципу «старейшинства» уступал Василию Михайловичу Тверскому. Дмитрий Иванович Донской (великий князь с 1362 г.[347]) «отчинным» правом обладал, но с точки зрения «старейшинства» был младше нижегородско-суздальских Константиновичей (на поколение), Василия Михайловича Тверского (на два поколения) и сыновей Александра Михайловича Тверского (на одно поколение). Таким образом, ни при одном вступлении на великое княжение после 1317 г. не были приняты во внимание оба соблюдавшихся с середины XIII по начало XIV в. принципа – «старейшинства» и «отчины». Традиция была сломана, и именно в 1317 г.

Для Москвы вокняжение Юрия во Владимире создало важнейший прецедент: после него брат Юрия Иван Калита, а затем его сыновья с полным правом могли претендовать на великокняжеский стол. Впервые Москва стала резиденцией главного из русских князей – «великого князя всея Руси». Сложилось так, что она переставала впоследствии быть ею только дважды – с 1322 по 1328 г. и с 1360 по 1362 г., в общей сложности не более восьми лет. Разумеется, это не было еще приобретением статуса общерусской столицы (таковой продолжал считаться Владимир), но в 1317 г. был сделан первый и необходимый шаг к этому, несмотря на то что традиционные нормы наследования власти такому шагу препятствовали.

Часть II

Княгини

Если князья Средневековой Руси – главные персонажи на страницах исторических источников, особенно летописей, то княгини находятся в совсем ином положении. Сведения о женских представителях княжеского рода крайне скупы. Исключение составляют буквально единицы, такие как княгиня Ольга (в силу того, что она являлась правительницей Руси). И в предлагаемых далее главах речь пойдет о княгинях, про которых в русских источниках сохранилось всего по одному прямому известию. Тем не менее есть основания полагать, что их роль в отечественной истории была весьма приметной.

Глава 1

Королевна, княгиня, монахиня

Из скандинавских источников известно, что первой женой Владимира Мономаха была Гида, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда, павшего в битве при Гастингсе с Вильгельмом Завоевателем 14 октября 1066 г. После бегства из Англии она жила при дворе датского короля Свейна Ульвссона (своего двоюродного дяди), а затем была выдана замуж за Владимира, в то время (середина 1070-х годов) одного из младших русских князей[348]. О жизни и деятельности Гиды на Руси долгое время ничего не было известно, поскольку в русских источниках упоминания о ней отсутствуют.

Положение изменилось после того, как А. В. Назаренко ввел в научный оборот сведения «Слова о св. мученике Пантелеймоне» – немецкого агиографического памятника начала XII в. В нем среди чудес святого излагается сюжет об исцелении благодаря его помощи новгородского князя Мстислава, старшего сына Владимира Мономаха и Гиды. Из источника следует, что мать Мстислава находилась вместе с ним и после исцеления сына (пострадавшего на охоте от медведя), исполняя данный обет, совершила паломничество в Иерусалим[349].

«Харальд (Aroldus), король народа Руси (Russia)[350], который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились наземь, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы, и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным лицом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя – Пантелеймон (Pantaleo), добавив, что любимый дом его находится в Кёльне (Colonia). Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим (Iherosolima). И вот, как только тот, кто лежал все равно что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань – звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же [вариант: Матери же его по имени Гида (Gida)] и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, – мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому – вернее, безнадежно больному – жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»[351].

Кроме того, в синодике Кёльнского Пантелеймонова монастыря записано (в начале XIII в.) поминовение «королевы Гиды» – под 10 марта: «VI. Id. Marc… †Sigebertus sac. †Godefridus conv. †Gida regina»[352].

«Повесть временных лет» сообщает о кончине второй супруги Владимира Мономаха, указывая точную дату – 7 мая 6615 (1107) г.[353]Упоминается это событие и самим Владимиром Мономахом в его «Поучении», в разделе, который принято именовать «летописью путей», – перечне походов и поездок князя: «И-Смоленска по Велицѣ дни выидох, и Гюргева мати оумре»[354] (Выехал из Смоленска после Пасхи, и умерла мать Юрия). Супругу Мономах определяет здесь по старшему сыну от второго брака – Юрию («Долгорукому»). Соответственно, более старшие сыновья – Мстислав (р. в 1076 г.), Изяслав, Святослав, Ярополк и Вячеслав – были рождены от первой жены, Гиды.

Если относительно кончины второй жены Владимира Мономаха имеются известия двух независимых источников с точной датой в одном и относительными хронологическими указаниями в другом[355], то о времени и обстоятельствах прекращения первого брака данных нет. Обычно предполагают, что князь в 1090-е годы овдовел. По мнению А. В. Назаренко, Гида умерла во время или после паломничества в Иерусалим, в 1098 или 1099 г.[356] В. А. Кучкин полагает, что брак прекратился ранее, и уже в 1096 г. у Мономаха были дети (или один ребенок) от второй жены[357]. При этом В. А. Кучкин справедливо заметил, что прекращение брака могло произойти не только в результате смерти супруги, но и по причине ее пострижения с согласия мужа в монашество, а сведения «Слова о св. Пантелеймоне» о глубокой религиозности Гиды указывают на вероятность такого хода событий[358]. Однако исследователь не развил эту мысль, склонившись все же к версии вдовства Владимира. Аргументом послужил тот факт, что в помещенном в Лаврентьевской летописи после «Поучения» письме Мономаха к двоюродному брату черниговскому князю Олегу Святославичу, в битве с которым под Муромом 6 сентября 1096 г. погиб второй по старшинству сын Владимира и Гиды Изяслав, говорится о намерении оплакать погибшего вместе со снохой, но не упоминается мать[359]. Однако коль скоро из «Слова о св. Пантелеймоне» следует, что Гида жила при старшем сыне Мстиславе (т. е. в Новгороде, где тот княжил на момент гибели Изяслава[360]), то она физически не могла скорбеть вместе с Мономахом. При этом в письме Владимир призывает Олега признать, что он «налѣзох грех собѣ, отцю и матери слезы»[361] (нажил себе грех, а отцу и матери [погибшего] слезы). Если матери Изяслава не было в живых, такое ее упоминание не имело бы смысла[362]. Из письма следует, что гибель Изяслава причиняет горе обоим родителям, но оплакивать сына Владимир может только со снохой, если Олег, в плену у которого оказалась молодая жена Изяслава, пришлет ее к нему (просьба о чем содержится в письме)[363]; следовательно, мать Изяслава находится вдали от Мономаха. Это подтверждает сведения «Слова о св. Пантелеймоне» о проживании ее с Мстиславом, но одновременно свидетельствует: в конце 1096 г. Гида была жива. Предположение о ее разводе с Владимиром по причине пострижения в монахини было поддержано А.Ю. Карповым. В качестве аргумента он отметил, что Гида, согласно «Слову о св. Пантелеймоне», испрашивала разрешение на паломничество в Иерусалим не у мужа, а у сына[364].

Действительно, церковное право разрешало развод по причине пострижения одного из супругов и последующее вступление остававшегося в миру в новый брак[365]. А. В. Назаренко отверг возможность поступления Гиды в монашество, указав, что известный случай такого деяния при живом муже – пострижение супруги Всеволода Юрьевича «Великое Гнездо» Марии в 1205 г. – был связан с тяжелой болезнью, от которой княгиня и скончалась через 18 дней после перехода в монашество[366]. Но этот пример не единственный. В 1228 г. приняла постриг жена сына Всеволода – князя юрьевского Святослава: «Святославъ отпусти княгыню свою по свѣту, всхотѣвши ей в манастырь, и дастъ ей надѣлокъ многъ; отиде от него до Бориша дни, иде в Муром къ братьи и пострижеся»[367] (Святослав отпустил свою княгиню по согласию [с ней], так как она захотела уйти в монастырь, и дал ей много имущества; уехала она от него до дня святого Бориса, поехала к братьям в Муром и постриглась). О болезни княгини при этом не говорится; указания на выделенное ей имущество и поездку для пострижения в Муром свидетельствуют, что постриг принимался не в преддверие скорой кончины.

Есть ряд обстоятельств, заставляющих усомниться в том, что Гида умерла в 1090-е годы и что Владимир Мономах вступил во второй брак по причине вдовства.

1. Смерть второй жены князя упомянута, причем в двух независимых источниках – «Повести временных лет» и «Поучении» Владимира Мономаха. Об уходе из жизни в 1090-е годы первой супруги не говорится ни в летописи, ни в «Поучении». При этом в «Поучении» отмечено рождение первенца от нее Мстислава[368], а «Повесть временных лет» излагает события 1090-х годов, связанные с Мономахом, очень подробно, с передачей его прямой речи (1093, 1095, 1096, 1097 гг.), описанием его слез (1093,1097 гг.) и даже мыслей (1093 г.)[369]. Выходит, что два источника без видимых причин умолчали о смерти матери пяти старших сыновей князя[370]. Можно, конечно, допустить несчастливое совпадение, но надо иметь в виду и другие возможные объяснения: во втором десятилетии XII в. (время создания «Повести временных лет» и «летописи путей» Мономаха, доведенной до событий 1117 г.) Гида была еще жива либо ушла из жизни, но уже не будучи женой Владимира.

2. Коль скоро Гида была жива в конце 1096 г. (что следует, как говорилось выше, из письма Мономаха Олегу Святославичу), тогда ее кончина должна датироваться самое раннее 1097 г.[371] В этом случае рождение во втором браке Владимира Мономаха сына Юрия не могло произойти ранее второй половины 1098 г., а другие дети от второго брака появились еще позже. Между тем Юрий Владимирович женился в январе 1108 г.[372]; дочь Евфимия была выдана замуж за венгерского короля Кальмана в середине 1112 г., а не позднее начала 1114 г. (по возвращении после разрыва брака на Русь) родила сына[373]; следующий после Юрия сын Роман женился в сентябре 1113 г.[374] Если дети от второго брака начали появляться на свет не ранее второй половины 1098 г., Юрию при женитьбе должно было быть максимум 8–9 лет, Евфимии на момент замужества не более 12, а при родах – соответственно, максимум 14, женитьба же Романа произошла в возрасте, не превышающем 13 лет. Князья при заключении браков своих детей нередко нарушали канонические правила минимально допустимого возраста (15 лет для юношей и 12 для девушек[375]), но три подряд столь ранних брака все же вряд ли могли иметь место. Намного вероятнее, что Юрий родился около 1096 г.[376], а Роман и Евфимия между 1097 и 1101 гг. (Андрей, самый младший сын Мономаха, появился на свет в 1102 г.[377]). Тогда максимальный возраст Евфимии при вступлении в брак – 14–15 лет, Романа – 15–16, и только женитьба Юрия (в 11 лет) окажется осуществленной несомненно ранее положенного срока[378]. Но в этом случае надо признать: второй брак Владимира Всеволодича был заключен при жизни Гиды.

3. При принятии версии, что первый брак Владимира Мономаха завершился вдовством, приходится подразумевать, что паломничество в Иерусалим, о котором говорится в «Слове о св. Пантелеймоне», Гида совершила, будучи замужем. Но среди известных случаев женских паломничеств из европейских стран в Иерусалим в конце XI–XII в. путешествий замужней дамы без супруга не фиксируется. Женщины-мирянки совершали туда паломничества либо вместе с мужьями, либо имея статус вдов или незамужних[379]. Все эти варианты для Гиды исключены. Остается полагать, что паломничество она совершила как монахиня (аналогичный случай – паломничество в Иерусалим после пострига при наличии здравствующего бывшего мужа – известен[380]). Зафиксированные факты паломничеств женщин из русских княжеских семейств свидетельствуют именно о таком статусе их участниц: это поездка сестры Мономаха Янки в Константинополь (1089)[381] и полоцкой княжны Евфросинии и ее сестры в Иерусалим (вторая половина XII в.)[382].

Итак, вероятнее всего, первый брак Владимира Мономаха был расторгнут по причине пострижения Гиды в монашество. Именно это позволило князю жениться вторично (не позднее 1095 г.). Именно разводом объясняется не свойственное русским княгиням пребывание Гиды вместе с сыном (княжившим в 1088–1117 гг., с небольшим перерывом в середине 1090-х годов, в Новгороде), а не с мужем[383].

Исцеление Мстислава и последующее паломничество Гиды в Иерусалим, о которых рассказано в «Слове о св. Пантелеймоне», при принятии версии о пострижении княгини в монашество необязательно относить к 1090-м годам. Помимо представления, что Гида должна была уйти из жизни в 1090-е, других аргументов в пользу именно такой датировки нет. Крестильное имя Пантелеймон, которое носил второй сын Мстислава Изяслав, могло быть дано как после исцеления, так и до него (коль скоро в «Слове» говорится, что у Гиды была давняя связь с монастырем Св. Пантелеймона в Кёльне)[384]. Поэтому события, описанные в «Слове», могут быть датированы в широких пределах – от середины 1090-х до начала 1120-х годов (когда создавался текст произведения). Более ранняя дата в этом отрезке предпочтительнее, так как в начале рассказа говорится, что Мстислав («Арольд») «жив и сейчас», т. е. речь идет не о недавних событиях. В то же время, в конце 1090-х годов, когда в Палестине велись военные действия, паломничество туда Гиды кажется менее вероятным, чем в первое десятилетие XII в., когда власть крестоносцев над Иерусалимом была прочной, и присутствие там немалого числа русских паломников (в том числе из Новгорода) зафиксировано в «Хожении» игумена Даниила[385].

А. В. Назаренко допускал, что Гида направлялась в Иерусалим вместе с участниками Первого крестового похода (1096–1099)[386]. Более вероятным представляется другое предположение. В 1103 г. в паломничество в Иерусалим отправился король Дании Эйрик Добрый со своей женой Бодиль. Путь его, скорее всего, проходил через Русь[387], и тогда он не мог миновать Новгорода (Хольмгарда скандинавских источников), где проживала рядом со старшим сыном Гида. Эйрик, сын Свейна Ульвссона, был троюродным братом княгини. Помимо того, что они были знакомы со времен пребывания Гиды до замужества при датском дворе, известно, что Эйрик посещал Русь и ранее путешествия в Святую землю[388]. Вероятнее всего, именно в сопровождении датской королевской четы Гида отправилась «исполнять обет благочестивого паломничества».

Такие выводы дают основания для того, чтобы внимательнее присмотреться к некоторым событиям конца XI – начала XII в.

Мстислав вокняжился в Новгороде в 1088 г.[389] Ему тогда исполнилось 12 лет – возраст вполне подходящий для занятия княжеского стола. Но необычность ситуации в том, что Мстислав занял новгородский стол «вне очереди». Ранее в Новгороде никогда не сажались внуки киевского князя[390], всегда это были стоявшие выше в генеалогическом отношении княжичи[391]. При Игоре в середине X в. в Новгороде сидел его сын Святослав, при Святославе – сын Владимир, при Владимире – старший сын Вышеслав, после его смерти Ярослав – старший на тот момент из родных сыновей, при Ярославе – старший сын Владимир, при Изяславе Ярославиче – старший сын Мстислав. После изгнания Изяслава из Киева в 1068 г. новгородский стол занял старший сын следующего по старшинству Ярославича, Святослава, – Глеб, он же остался в Новгороде после возвращения Изяслава из изгнания. В 1078 г., по смерти Глеба, в Новгороде княжит сын киевского князя Изяслава Святополк[392]. Он остался в Новгороде в княжение своего дяди Всеволода, став после гибели брата Ярополка старшим из племянников киевского князя и первым наследником киевского стола. В 1088 г. Святополк перешел из Новгорода в Туров, но остался первым претендентом на Киев после смерти Всеволода (и в 1093 г. занял киевский стол)[393]. А в Новгороде начал княжить внук Всеволода Мстислав. Почему именно он? Допустим, его отца, Владимира Мономаха, сидевшего тогда в Чернигове, старевший Всеволод предпочитал держать близ себя. Но был еще младший Всеволодич, Ростислав, уже взрослый. Из поколения внуков Ярослава на Руси пребывал Давыд Святославич. Старше по родовому счету был и сын Святополка – Ярослав, т. е. Мстислав опередил в условной очереди на новгородское княжение сразу пятерых князей (с учетом Святополка, чье место он занял)[394]. К тому же такому юному и младшему можно было выделить стол поскромнее: например, Курск, куда Владимир Мономах позже отправит своего второго сына – Изяслава, или Ростов, куда еще позднее он пошлет на княжение Юрия, одного из младших сыновей[395].

Таким образом, вокняжение Мстислава в Новгороде было событием неординарным. И случилось оно тогда, когда на родине Гиды, в Англии, после смерти Вильгельма Завоевателя (1087) развернулась междоусобица: помимо наследовавшего Вильгельму сына, Вильгельма Руфуса (Рыжего), на английскую корону предъявил претензии его старший брат, герцог Нормандии Роберт Куртгёз[396]. Разумеется, это может быть простым совпадением. Но данное совпадение – не единственное.

Выше говорилось, что поездку в Иерусалим Гида предприняла, скорее всего, в 1103 г., вместе с датским королем Эйриком. Между тем как раз в это время вновь развернулась борьба за английский престол (после гибели на охоте Вильгельма II в 1100 г.). Права младшего брата Вильгельма, Генриха, оспорил тогда все тот же Роберт Куртгёз, герцог Нормандии[397]. Но надо иметь в виду, что претенденты на английский престол не исчерпывались семейством Вильгельма Завоевателя. Права последнего при его жизни оспаривали по праву родства датские короли – сначала Свейн[398], потом его сын Кнут. Права Свейна основывались на родстве с Кнутом Могучим, королем Дании и Англии в 1016–1035 гг. – его матерью была сестра Кнута Эстрид[399]. В 1085 г. (еще при жизни Вильгельма Завоевателя) Кнут Свейнссон собрал флот для вторжения в Англию, при этом он действовал в союзе с норвежским королем Олафом Тихим и своим тестем Робертом, графом Фландрским[400]. Эйрик был младшим братом Кнута, т. е. обладал как внучатый племянник Кнута Могучего такими же правами на английский престол. Не могла ли его вероятная совместная поездка с Гидой 1103 г. стать поводом для переговоров о вмешательстве во внутрианглийскую борьбу? Эйрик умер на Кипре, не доехав до Святой земли[401], Гида же достигла цели своего путешествия[402]. Между тем со времени Первого крестового похода в Палестине пребывал Эдгар Этелинг, представитель династии предпоследнего англосаксонского короля Эдуарда Исповедника[403] (1042–1066), до 1074 г. оспаривавший у Вильгельма трон[404]. Правда, он покинул Палестину, скорее всего, в год, предшествующий путешествию датской четы (и, по нашему предположению, Гиды) – 1102-й, но вернувшись, ввязался в борьбу за Англию на стороне Роберта Куртгёза и примирился с Генрихом I только после поражения нормандского герцога, в 1106 г.[405] Такое пересечение (пусть и неудавшееся) в Святой земле в период обострения борьбы за английский престол представителей трех семейств, имевших на него права, – потомков Кнута Могучего, Гарольда II и Эдуарда Исповедника – возможно, было неслучайным.

Старший сын Гиды, Мстислав (род. в 1076 г.), помимо русского княжеского имени и крестильного Феодор имел еще одно – Харальд (=Гарольд) – имя деда по материнской линии. Причем в зарубежных источниках он упоминается исключительно под этим именем[406], -т. е. оно было не внутрисемейным, а употребляемым на равных с русским Мстислав. Уже в этом именовании можно видеть заявку на наследственные права, вряд ли Гида руководствовалась здесь одной ностальгией. Родился и соответственно был наречен Мстислав-Гарольд через два года после того, как Эдгар Этелинг отказался от претензий на английский престол, – еще одно «совпадение».

Претензии детей Гиды на трон королей Англии после схода со сцены ее братьев (которые позже конца 1060-х годов в политической жизни не участвовали[407]) должны были быть более основательны, чем у всех остальных, кроме Эдгара Этелинга, который в 1074 г. от своего права отказался. Сыновья Мономаха от Гиды – Мстислав, Изяслав, Святослав, Ярополк и Вячеслав – были родными внуками короля Гарольда, их отец и здравствующий дед являлись князьями (т. е. обладали титулом, равным др. – сканд. konungr и др. – англ. cyning), таким образом, статус по отцовской линии был равен статусу по материнской[408]. Скорее было бы странно, если бы Гида в такой ситуации об английском престоле для сына не помышляла, чем наоборот. Отдаленность Англии от Руси вряд ли могла появлению таких планов помешать. Связи с Данией, где Гида провела юные годы, несомненно, должны были у нее сохраняться[409]. Кнут, который в 1085 г. собирался вторгнуться в Англию, был троюродным братом Гиды, знакомым ей с детства. У его союзника, Роберта Фландрского, Гида пребывала до переезда в Данию[410]. Скорее всего, она была в курсе ситуации в Дании и знала о планах Кнута в отношении Англии.

В 1088 г., когда Мстислав вокняжился в Новгороде, в Дании правил уже средний из сыновей Свейна, Олаф, тоже троюродный брат Гиды, да еще женатый на дочери Харальда Норвежского и Елизаветы Ярославны – Ингигерд (т. е. племяннице Всеволода Ярославича и двоюродной сестре Владимира Мономаха). Но Олаф был противником замысла вторжения в Англию. Младший сын Свейна, Эйрик, был, напротив, сподвижником Кнута и укрывался от Олафа в Швеции[411]. Известно, что Эйрик, еще не являясь королем (т. е. до 1095 г.), бывал на Руси[412]. Нельзя исключать, что они вели с Гидой переговоры об английских делах уже тогда[413].

Совокупность приведенных данных позволяет предположить, что Гида имела надежды на возвращение в Англию и занятие ее старшим сыном там королевского престола. Вокняжение Мстислава в 1088 г. в Новгороде (вопреки традиции) было, вероятно, произведено под ее влиянием, с целью пребывать вместе с сыном ближе к Балтийско-Северноморскому региону. По имеющимся данным, отец Мстислава Владимир Мономах не слишком дорожил новгородским княжением. В 1094 (или 1095) г. он вместе с киевским князем Святополком Изяславичем перевел в Новгород из Смоленска Давыда Святославича[414], а Мстислава отправил в Ростов[415]. В 1102 г. (за год до наиболее вероятной даты поездки Гиды в Иерусалим) Владимир согласился на перевод Мстислава из Новгорода во Владимир-Волынский, в Новгороде должен был сесть Ярослав Святополчич; но новгородское посольство, прибывшее с Мстиславом в Киев, не поддалось на уговоры Святополка, заявив: «Сего ны далъ Всеволодъ, а въскормили есмы собѣ князь»[416](Этого [Мстислава] дал нам Всеволод, и мы вскормили для себя князя). Не Гида ли способствовала такому настрою новгородцев, не желая, чтобы сын уходил на Юг (она ведь тоже «вскармливала» Мстислава в качестве новгородского князя)? В 1117 г. Владимир перевел Мстислава в Белгород, сделав его фактически своим соправителем[417]. Таким образом, Мономах три раза уводил сына из Новгорода. В его «Поучении детям» есть фраза: «Жену свою любите, но не дайте имъ надъ собою власти»[418] (Жену свою любите, но не дайте им [женам] над собой власти). За второй половиной этой фразы, не имеющей (в отличие от первой, восходящей к «Шестодневу» Иоанна Экзарха, оказавшему влияние на «Поучение»[419]) книжного источника, может стоять что-то личное. Конечно, это было написано после того, как Владимир уже побывал во втором браке; но тот закончился вдовством, а брак с Гидой – разводом. Не исключено, что именно ее стремление к новгородскому столу для старшего сына (как первому шагу к английскому престолу) привело к ухудшению отношений между супругами, имевшему результатом пострижение Гиды в монахини и развод.

Таким образом, благодаря в первую очередь изысканиям А. В. Назаренко, удается реконструировать (разумеется, с немалой долей гипотетичности) неизвестные ранее детали политической ситуации на севере Европы в конце XI – начале XII в.

Сколько прожила Гида в монашестве? На первый взгляд ответа на данный вопрос нет. Но это не совсем так.

В Лаврентьевской летописи под 6634 мартовским (1126) г. помещены четыре лаконичные известия с точными датами: «постави князь Ярополкъ игумена Марка святаго Иоана, его же постави Никита митрополитъ епископомъ Переяславлю, мѣсяца октября в 4 день. В то же лѣто преставися митрополитъ Никита, мѣсяца марта въ 9 день, а княгини Володимеря преставися мѣсяца июня въ 11 день. В то же лѣто потрясеся земля, мѣсяца августа въ 1 день и въ час 8 нощи»[420] (Поставил князь Ярополк Марка, игумена монастыря святого Иоанна, которого поставил митрополит Никита епископом Переяславля, 4 октября. В тот же год преставился митрополит Никита, 9 марта, и княгиня Владимирова преставилась 11 июня. В тот же год тряслась земля, 1 августа в восьмой час ночи). В Ипатьевской летописи аналогичная статья (под 6635 ультрамартовским годом) дана в сокращенном виде, и кончина «княгини Володимерей» отнесена не к июню, а к июлю: «Преставися митрополитъ Никита. В се же лѣто преставися княгини Володимеря мѣсяца июля въ первый на десять. Того же лѣта потрясеся земля мѣсяца августа въ З»[421](Преставился митрополит Никита. В тот же год преставилась княгиня Владимирова, 11 июля. В тот же год тряслась земля, 3 августа).

Согласно господствующему мнению, в этой летописной статье[422]речь идет о третьей жене Владимира Мономаха (умершего годом ранее, 19 мая 1125 г.)[423]. Однако с канонической точки зрения третий брак считался тогда на Руси недопустимым[424]. Случаи нарушения данного запрета в истории династии Рюриковичей известны, но крайне немногочисленны. Бесспорных фиксируется только два:

1. Ярослав Всеволодич, отец Александра Невского, после смерти второй жены (1244), незадолго до своего отравления в столице Монгольской империи Каракоруме (30 сентября 1246 г.), вступил в третий брак[425], скорее всего – во время нахождения в начале 1246 г. в ставке Батыя на Нижней Волге с представительницей монгольской знати[426].

2. Московский и великий владимирский князь Семен Иванович в 1347 г. женился третьим браком на дочери Александра Михайловича Тверского; митрополит Феогност отказался признать этот брак, и пришлось обращаться за разрешением к константинопольскому патриарху[427].

Кроме того, существуют предположения, что трижды вступал в брак двоюродный племянник Владимира Мономаха Ярослав, сын Святополка Изяславича[428], а также (в середине XIII в.) Роман Данилович, сын Даниила Романовича Галицкого[429]. Но в отношении этих князей достоверно известно только о двух женитьбах; допущения о браке (втором) Ярослава с дочерью польского князя Владислава-Германа и (первом) Романа с дочерью половецкого князя Тегяка покоятся на крайне шатких основаниях[430].

Семену Ивановичу на момент третьей женитьбы было 30 лет, и у него отсутствовали сыновья[431]. В начале XV в. митрополит Фотий допускал вступление в третий брак именно при таких условиях – молодой возраст и отсутствие потомства[432]. Брак Ярослава Всеволодича явно был заключен в экстраординарной ситуации – при монгольском дворе в период оформления зависимости русских земель от Чингисидов. Обычным же для князей, побывавших во втором браке, было невступление после его прекращения в третий. Так произошло с Ярославом Владимировичем (ум. в 1054 г.), потерявшим вторую жену в 1050 г.[433], Рюриком Ростиславичем, который после насильственного пострижения вместе со второй супругой и последующего расстрижения (1205) прожил до начала 1210-х годов (в то время как его жена осталась монахиней)[434], Даниилом Романовичем (1201–1264), чья вторая жена скончалась не позднее середины 1250-х годов[435], его братом Василько (1203–1269), второй раз овдовевшим в 1265 г.[436], Юрием Даниловичем Московским (ум. в 1325 г.), вторично овдовевшим в 1318 г. (в возрасте не более 40 лет и не имея сыновей)[437].

Таким образом, случаев третьего брака князя, не сопровождавшихся особыми обстоятельствами, не зафиксировано ни до, ни после Владимира Мономаха[438]. У Владимира Всеволодича причин добиваться санкции на нарушение канонических правил не видно: в 1107 г. ему было 54 года, здравствующих сыновей имелось семеро. И если признать, что первый брак Владимира, с Гидой, прекратился не в результате смерти супруги, а по причине ее пострижения, встает вопрос: а обязательно ли предполагать третью женитьбу? Может быть, под «княгиней Володимерей» известия 1126 г. скрывается именно первая супруга Мономаха – Гида?

В известных по источникам случаях, когда княгини принимали постриг, летописные известия о кончине именовали их все равно «княгинями» и по мужьям, независимо от времени пребывания в монашестве и сроке, прошедшем с момента смерти мужа.

Вдова Всеволода Ольговича (ум. в 1146 г.), князя черниговского и киевского: «Того же лѣта преставися княгини Всеволожая, приемши на ся чернечкоу скимоу» (1179)[439] (В том же году преставилась княгиня Всеволодова, приняв монашескую схиму).

Жена Всеволода Юрьевича «Великое Гнездо» Мария, постригшаяся при жизни мужа: «Преставися благовѣрная великая княгыни Всеволожая, именем Мария, бывши въ мнишьскомъ чину 18 днии» (1205)[440] (Преставилась благоверная великая княгиня Всеволодова, пробыв в монашестве 18 дней).

Вдова ростовского и великого владимирского князя Константина Всеволодича (ум. в 1218 г.): «Преставися княгыни Костянтинова Огафья черноризица» (1220 г., постриглась в 1218 г.)[441] (Преставилась княгиня Константинова, монахиня Агафья).

Жена Ярослава Всеволодича Ростислава-Феодосия, постригшаяся при жизни мужа перед кончиной: «Преставися княгыни Ярославляя, постригшися у святого Георгия в манастыри; ту же и положена бысть, сторонь сына своего Федора, мѣсяца майя въ 4, на память святыя Ирины; наречено имя ей Ефросинья» (1244)[442] (Преставилась княгиня Ярославова, постригшись в монастыря святого Георгия; тут и была положена, рядом с сыном своим Федором, 4 мая, на память святой Ирины; наречено ей было имя [в монашестве] Ефросинья).

Вдова князя тверского и великого владимирского Ярослава Ярославича (ум. в 1271 г.) Ксения: «Того же лѣта преставися вел[икая] княгини Ярославля Оксиниа, а въ пострижении Мариа» (1313)[443] (В том же году преставилась великая княгиня Ярославова Аксинья, а в монашестве Мария).

Вдова тверского и великого владимирского князя Михаила Ярославича (ум. в 1318 г.) Анна (в монашестве Софья): «Того же лѣта мѣсяца нуля 24 день преставися князь Василеи въ Кашинѣ и потом въсенинѣ мати его княгини велика Софиа Михаиловаа преставис[я] въ Свободѣ» (1368 г., постриглась задолго до кончины, уже в 1358 г. была игуменьей)[444] (В том же году преставился князь Василий в Кашине, а потом, осенью, мать его княгиня великая княгиня Михайлова Софья преставилась в Слободе).

Вдова великого князя Дмитрия Ивановича Донского (ум. в 1389 г.) Евдокия: «Мѣсяца июня въ 7 день, преставися великая княгини Евдокия Дмитриева Ивановича, нареченная въ мнишьскомъ чину Ефросиниа» (1407)[445] (7 июня преставилась великая княгиня Дмитрия Ивановича Евдокия, нареченная в монашестве Ефросиньей).

Именование пребывавшей в монашестве матери киевского (т. е. всея Руси) князя Мстислава, переяславского князя Ярополка и туровского князя Вячеслава, бабки князей новгородского, курского и смоленского (Всеволода, Изяслава и Ростислава Мстиславичей) в киевском летописном сообщении о ее смерти «княгиней Володимерей» было бы, таким образом, естественно[446]. Та «деталь», что Владимир Мономах побывал во втором браке, и Гида по закону не должна была считаться его вдовой, вряд ли могла быть препятствием для такого определения – в ситуации, когда второй жены князя давно не было в живых, а потомки Гиды занимали ведущие позиции на Руси[447].

Аргументом против отождествления «княгини Володимерей» летописного известия 1126 г. с Гидой остается расхождение в датах – 11 июня (или июля) как дата смерти в летописном известии и 10 марта как дата поминовения в синодике Кёльнского Пантелеймонова монастыря. Однако нельзя исключить, что в одном из источников дата неточна. Во-первых, в летописном известии возможна ошибка в обозначении месяца[448]; разница же в один день – 11 вместо 10 – может объясняться существовавшими расхождениями, к какому числу относить кончину княгини[449]. Во-вторых, если запись синодика (сделанная в начале XIII в.[450]) восходила к русской поминальной записи, в которой, как и в летописном сообщении, рядом были записаны даты кончин митрополита Никиты (9 марта) и княгини («митрополитъникитамѣсяцамартавъ9денькнягиниволодимерямѣсяцаиюнявъ 11 день»), то к Гиде могли отнести по ошибке день смерти митрополита (расхождение на один день в числе могло произойти при переводе даты в иды – VI вместо правильных VII или присутствовать изначально в записи о Никите).

Таким образом, оснований предполагать тождество «княгини Володимерей» летописной статьи 1126 г. и первой жены Владимира Мономаха Гиды Гарольдовны как минимум не меньше, чем для допущения, что речь идет о неведомой третьей жене князя. По-видимому, между 1088 и 1095 гг. Владимир и Гида пришли к соглашению о ее пострижении, дающему еще далеко не старому (р. в 1053 г.) князю возможность вступить во второй брак. Очень вероятно, что после этого Гида прожила в монашестве более 30 лет и умерла в 1126 г., через 60 лет после вынужденного бегства из родной Англии[451], пережив отца своих детей. Если это так, и известие о «княгине Володимерей» относится к ней, то Владимир Мономах не нарушал канонов, будучи женат только дважды. А Гида, не сумев вернуться на родину в роли королевы-матери и не дождавшись восхождения старшего сына на английский трон в качестве короля Гарольда III, застала его вступление на киевский престол как Мстислава, князя всея Руси…

Что касается более чем четвертьвекового правления Мстислава в Новгороде (которым он, по-видимому, во многом обязан был своей матери), то оно способствовало усилению Новгородской волости, и это во многом заложило основу последующей устойчивости и могущества Новгородской земли – крупнейшей из земель Руси XII–XV вв.[452]

Глава 2

Мачеха Александра Невского

В Житии Александра Невского приводится характеристика князя, якобы данная Батыем при первой встрече с ним: «Истинну ми сказасте яко нѣсть подобна сему князю»[453] (Правду мне говорили, что нет подобных этому князю). Эти слова можно отнести на счет агиографа, имевшего цель превознести достоинства своего героя. Но бесспорным фактом является передача Батыем в 1252 г. Александру Ярославичу великого княжения владимирского, в результате чего последний соединил под своей властью Суздальскую землю, Новгород и Киев[454], т. е. поддержка основателем Орды Александра сомнений не вызывает. Однако, помимо хорошо известных свидетельств Жития и летописной статьи 1252 г., существуют данные, позволяющие говорить о предпочтении, оказываемом не одному Александру, а вообще сыновьям и потомкам Ярослава Всеволодича, притом о предпочтении со стороны не только Батыя, но и других монгольских правителей.

Ярослав Всеволодич в 1243 г. был признан Батыем «старейшим» среди всех русских князей, что означало передачу под его власть, помимо владимирского стола, также Киева – номинальной столицы всей Руси[455]. В конце 1245 г. Ярослав вновь приехал к Батыю и был отправлен им в столицу Монгольской империи Каракорум для участия в церемонии возведения на великоханский престол Гуюка, где князь умер 30 сентября 1246 г., вероятно, отравленный матерью нового великого хана Туракиной[456]. После похорон Ярослава во Владимире, состоявшихся уже в следующем, 1247 г., великокняжеский стол занял его младший брат, Святослав Всеволодич, а сыновья Ярослава получили владения согласно воле покойного отца: «Святославъ князь сынъ Всеволожь сѣде в Володимери на столѣ отца своего, а сыновци свои посади по городом, яко же бѣ имъ отецъ оурядилъ Ярославъ»[457](Князь Святослав, сын Всеволода, сел во Владимире на столе отца своего, а племянников своих посадил по городам, как им завещал отец их Ярослав). Очевидно, и вокняжение Святослава во Владимире осуществилось по завещанию Ярослава. В 1238 г., когда Ярослав занял владимирский стол (после гибели старшего брата Юрия в битве с монголами на р. Сить), он передал Святославу, ранее княжившему в Юрьеве-Польском, Суздаль[458]. Между тем со времени Андрея Боголюбского, перенесшего столицу Суздальской земли из Суздаля во Владимир, Суздаль особого стола не имел, принадлежа великому князю владимирскому. Исключением стал короткий период после вокняжения во Владимире в 1216 г. в результате междоусобной борьбы старшего из сыновей Всеволода «Великое Гнездо» Константина, когда он передал побежденному брату Юрию Суздаль; после смерти Константина в 1218 г. Юрий вернулся во Владимир, а Суздаль вновь остался без особого князя[459]. Передача Суздаля в 1238 г. Святославу означала, скорее всего, то же самое: Ярослав вступил на великое княжение и отдал этот расположенный близ Владимира город, бывший своеобразным символом земли (она по-прежнему в то время называлась «землей Суздальской», а сокращенно – просто «Суздалем»[460]), следующему по старшинству князю, который должен был наследовать после Ярослава великое княжение. В 1245–1246 гг. Святослав и младший из Всеволодичей – Иван – ездили вместе со старшим братом в ставку Батыя: Ярослав оттуда отправился в Каракорум, а «Святославъ Иванъ князи с сыновци своими приѣхаша ис Татаръ в свою очину»[461] (князья Святослав и Иван с племянниками своими приехали из Татарской земли в свою отчину). Вероятно, во время этой поездки права Святослава на занятие владимирского стола в случае смерти Ярослава оговаривались, почему он и занял его в 1247 г. без нового визита к Батыю.

Однако почти сразу после происшедшего в 1247 г. распределения столов сыновья Ярослава ему воспротивились. В конце 1247 г. второй из них по старшинству, Андрей Ярославич, отправился к Батыю; следом за ним поехал старший, Александр. Правитель улуса Джучи отправил братьев в ставку великого хана, где в 1249 г. Александр получил Киев (его отец владел им в 1243–1246 гг.) «и всю Русьскую землю» (т. е. формальное старшинство над всеми русскими князьями), а Андрей – Владимир[462]. Уже после возвращения Александра и Андрея, в 1250 г., Святослав с сыном ездил к Батыю[463], но, скорее всего, не для того, чтобы оспорить решение о великом княжении владимирском, а для закрепления за ним и его потомками стола в Юрьеве (им позднее до 1340-х годов и владели Святославичи)[464]. Между тем Святослав как следующий по старшинству брат великого князя по древнерусским нормам наследования являлся первым кандидатом на великое княжение Ярослава Всеволодича[465]. Не противоречило это и монгольским порядкам: у Чингисидов не было четких правил наследования, но в отношении русских князей они обычно следовали местным нормам. Так, в 1246 г. Батый передал владения казненного князя из Черниговской земли Андрея его брату[466]; убитому по приказу Батыя в том же году черниговскому князю Михаилу Всеволодичу наследовал, скорее всего, не сын, а следующий по старшинству (троюродный брат)[467]. После великого княжения Александра Невского во Владимире с санкции Орды правили его братья – Ярослав, затем Василий. Лишь после ухода всех Ярославичей из жизни настал черед сыновей Александра. При этом на великое княжение и во второй половине XIII, и в XIV в. претендовали только потомки Ярослава, представители других ветвей этого никогда не делали[468].

Таким образом, налицо явное предпочтение монгольскими правителями потомков Ярослава Всеволодича, причем в конце 1240-х годов – вопреки порядку наследования, принятому на Руси, и даже вопреки воле самого Ярослава.

В связи с этим заслуживает внимания сообщение Плано Карпини, посла папы римского Иннокентия IV к монгольскому великому хану Гуюку, общавшегося с Ярославом в ставке Гуюка незадолго до кончины князя: «In reversione in terram Biserminorum, in civitate Lemfinc, invenimus Coligneum qui de mandato uxoris lerozlai et Bati ibant ad predictum lerozlaum» (На обратном пути в страну бесермен, в городе Лемфинк, мы встретили Колигнева, который по приказу жены Ярослава и Батыя ехал к вышеуказанному Ярославу)[469]. Встреча произошла во время возвращения францисканцев из Каракорума в ставку Батыя, примерно в середине пути, в феврале-марте 1247 г.[470] Из приведенного текста следует, что в момент смерти Ярослава (30 сентября 1246 г.) в ставке Батыя в низовьях Волги находилась его супруга[471]. Из русских источников известно о двух женитьбах Ярослава. Первый брак был заключен в 1206 г. с дочерью половецкого князя Юрия Кончаковича[472] (о дальнейшей судьбе первой жены сведения отсутствуют), второй – в середине 1210-х годов с дочерью князя из смоленской ветви Мстислава Мстиславича[473]. Однако новгородская летопись сохранила подробное известие о кончине второй жены[474] Ярослава с точной датой – 4 мая 6752 (1244) г.[475]

Ярослав отправился к Батыю, скорее всего, зимой 1245/46 г.[476]У него было полтора года пребывания на Руси, чтобы жениться вновь, но это представляется маловероятным. Во-первых, из позднейших многочисленных данных о поездках князей в Орду следует, что жен в них брали исключительно редко[477]. Во-вторых, третий брак запрещался каноническим правом[478]. В 1347 г. на него пошел праправнук Ярослава великий князь Семен Иванович, и это вызвало серьезный конфликт с митрополитом (вплоть до того, что пришлось обращаться за разрешением в Константинополь к патриарху)[479]. Семен имел резоны для такого рискованного шага: 30-летний князь не имел сыновей. Но зачем было спешно нарушать установленные правила 55-летнему Ярославу, в семействе которого насчитывалось семеро сыновей? Вопросы снимаются при принятии предположения, сформулированного Д. Домбровским: в брак великий князь вступил во время пребывания в ставке Батыя, и новой супругой Ярослава стала женщина, приближенная к хану. В качестве основания приводятся слова Плано Карпини, что гонец Колигнев отправился в путь по поручению как жены Ярослава, так и Батыя («de mandate uxoris lerozlai et Bati»), что указывает на согласованность их действий[480]. Могут быть высказаны и дополнительные аргументы, склоняющие к тому, что третья супруга князя была не просто приближенной Батыя, а его близкой родственницей.

Факты выдачи монгольскими ханами родственниц замуж за местных князей, признавших свою зависимость, известны. Правителю Уйгурии Барчуку в 1227 г. обещали в жены дочь Чингисхана (брак не состоялся сначала из-за смерти Чингисхана, потом из-за кончины невесты), позже за сына Барчука новый великий хан Угедей выдал другую представительницу монгольского «Золотого рода» (вероятно, свою дочь). Чингисхан дал в жены девицу из своего рода также правителю карлуков[481]. Что касается Батыя, то на его сестре был женат Карбон – военачальник, в чьих кочевьях возле Дона Плано Карпини встретил по пути из Киева к Батыю Даниила Галицкого[482]. Другую сестру Батый выдал за Инальчи из племени ойрат[483]. Оба эти зятя Батыя стояли рангом ниже Ярослава, и выдача за него, признанного главным из русских князей, менее близкой родственницы или тем более представительницы другого знатного рода была бы не вполне логична[484]. В пользу версии о близком родстве новой супруги великого князя с правителем улуса Джучи говорит также одно свидетельство Плано Карпини. Во время курултая, избравшего (в августе 1246 г.) великим ханом Гуюка, Ярославу предоставлялось «высшее место» (locum superiorem) среди иноземцев – при том, что кроме него присутствовали китайские и корейские князья, два претендента на престол Грузии и несколько ближневосточных султанов[485]. Это вполне объяснимо, если Ярослав имел статус зятя Батыя.

Таким образом, представляется очень вероятным, что третья жена Ярослава Всеволодича относилась к ханскому роду, возможно, являлась сестрой Батыя. В первый приезд Ярослава к хану (1243) последний не мог закрепить его зависимость браком, так как князь был женат. Но в начале 1246 г. он являлся вдовцом, и Батый имел возможность сделать Ярославу «предложение, от которого невозможно отказаться»[486]. В этом случае у Ярославичей появилось свойство с Батыем и вообще Чингисидами. Известный бесспорный случай такого рода – брак сестры хана Узбека Кончаки-Агафьи с московским князем Юрием Даниловичем (тоже вдовцом) сопровождался передачей ему (вопреки «старейшинству») великого княжения (1317)[487]. Если аналогичная коллизия имела место в 1246 г. с Ярославом, то понятна последующая поддержка владельческих претензий его сыновей в Каракоруме и Сарае.

Через шесть лет после смерти Ярослава Всеволодича в рассказе владимирской летописи о «Неврюевой рати» 1252 г., направленной Батыем против его сына Андрея, занимавшего стол во Владимире, встречается упоминание «княгини Ярославлей»: «В то же лѣто здума Андрѣи князь Ярославич с своими бояры бѣгати, нежели цесаремъ служити, и побѣже на невѣдому землю со княгынею своею и с бояры своими. И погнаша татарове вслѣдъ его, и постигоша и оу города Переяславля. Богъ же схрани и молитва его отца. Татарове же россунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша и дѣти изъимаша; и воеводу Жидослава ту оубиша, и княг[ын]ю оубиша, и дѣти Ярославли в полонъ послаша»[488] (В том же году задумал князь Андрей Ярославич со своими боярами бежать, вместо того чтобы подчиняться царям, и побежал в неведомую землю с княгиней своей и боярами своими. И погнались татары вслед за ним, и настигли у города Переяславля. Его же сохранил Бог и молитва его отца. Татары же рассеялись по земле, и княгиню Ярославову захватили и детей; и воеводу Жидослава тут убили, и княгиню убили, а детей Ярослава увели в плен). Традиционно подразумевается, что речь идет о жене и детях брата Андрея – Ярослава Ярославича[489]. Иначе интерпретировал упоминание «княгини и детей Ярославлих» только М.Б. Свердлов (без полемики с признанной версией): «Ордынцы… захватили вдову Ярослава Всеволодича и его младших детей»[490]. И такая идентификация представляется более вероятной. Ярослав Ярославич выше в летописном тексте назван лишь в перечне сыновей Ярослава Всеволодича под 1239 г., и то под крестильным именем – Афанасий[491]. Как Ярослав он впервые фигурирует в источнике только под 1254 г., и выглядит это упоминание как первое представление князя: «Ярославъ князь Тфѣрьскыи, сын великого князя Ярослава»[492]. Если жена Ярослава Ярославича ушла из жизни в 1252 г., неясно, почему во второй брак он вступил только спустя 12 лет[493]. Непонятно также, почему, сказав о спасении Андрея и о несчастьях, постигших семью Ярослава, летописец умалчивает о судьбе самого брата владимирского князя. Между тем непосредственно перед фразой о «княгине и детях Ярослава» упоминается покойный Ярослав Всеволодич – ведь именно он является тем «отцом», чья молитва помогла спастись Андрею. По прямому смыслу текста о его семье и должна далее идти речь[494].

Под «детьми Ярослава» необязательно иметь в виду сыновей Ярослава Ярославича от первого брака Святослава и Михаила (как обычно предполагается)[495]. В 1252 г. находились в детском возрасте младшие дочь и сын Ярослава Всеволодича (Мария родилась в 1240-м, Василий в 1241 г.[496]). Третья жена также могла успеть родить от него (в конце 1246 г.) ребенка[497]. Переяславль-Залесский – столица первого (с 1212 г.) княжения Ярослава Всеволодича в Северо-Восточной Руси, и вполне естественно, чтобы его вдова и младшие дети находились там[498].

Если «княгиня Ярославля» известия 1252 г. – третья жена Ярослава Всеволодича, это означает, что она по смерти мужа переселилась на Русь, и их брак здесь признали. Тогда можно допустить, что выступление Ярославичей против своего дяди Святослава и поддержка их Батыем проистекали не просто из факта родства с Чингисидами по браку, но произошли при непосредственном участии жены Ярослава, предпочитавшей быть в положении мачехи нынешнего великого князя, а не просто вдовы прежнего. В результате наследственные права Святослава на великое княжение, утвержденные в начале 1246 г. Батыем, оказались оспорены, и впоследствии владимирский великокняжеский стол стали традиционно занимать только прямые потомки Ярослава Всеволодича.

Остается неясным вопрос, чем могло быть вызвано убийство столь знатной особы? На первый взгляд, ее умерщвление не могло входить в полномочия Неврюя и его отряда. Автор этих строк допустил, что имел место какой-то эксцесс, связанный с действиями погибшего одновременно с княгиней воеводы Жидослава (возможно, охранявшего великокняжескую семью и пытавшегося помешать ее уводу в плен)[499]. По версии А. В. Майорова (разделившего мою точку зрения, что «княгиня Ярославля» – это вдова Ярослава Всеволодича), мачеха Ярославичей была связана с семьей Гуюка, отстраненной Батыем и новым (с 1251 г.) великим ханом Менгу от власти, и была убита намеренно, именно по этой причине[500].

В любом случае неизвестная по имени третья жена Ярослава Всеволодича сыграла по воле обстоятельств существенную роль: брак с ней закрепил великое княжение, дающее номинальное «старейшинство» на всей Руси, за потомками Ярослава Всеволодича. Тем самым открывалась перспектива выхода на первые роли для московских князей, потомков Александра Невского.

Глава 3

Первая Московская Княгиня

Московское княжество было выделено Александром Невским его самому младшему сыну Даниилу, родившемуся в 1261 г.[501] Реально Даниил вступил в свои права в 1270-е годы[502]. И свои первые шаги Московское княжество делало в сложной политической ситуации.

В начале 1280-х годов на Руси складывается княжеская коалиция, ориентировавшаяся на правителя западной части Орды – Ногая, по смерти хана Менгу-Тимура (1280) ставшего фактически самостоятельным[503]. Ее главой стал великий князь владимирский и князь Переяславля-Залесского Дмитрий Александрович, старший брат Даниила; испытав на себе в 1281–1282 гг. два ордынских похода, инспирированных средним из братьев-Александровичей – Андреем, он в 1282–1283 гг. совершил поездку к Ногаю и заручился его поддержкой[504]. Даниил Александрович в те годы был в союзе с тверским князем Святославом Ярославичем; в 1282 г., до отъезда Дмитрия к Ногаю, Даниил и Святослав имели конфликт с великим князем, но пришли к мирному соглашению, а впоследствии являлись союзниками Дмитрия[505]. В «проногаевскую» коалицию входил также Роман Михайлович, князь брянский и черниговский, а на юго-западе Руси сторонником Ногая был Лев Данилович Галицкий[506]. До начала 1290-х годов «проногаевская» группировка превосходила своих соперников, главными из которых были Андрей Александрович и ярославский (и смоленский) князь Федор Ростиславич[507]. Но затем положение поменялось.

Зимой 1293/94 г. хан Тохта, начав выходить из-под влияния Ногая, лишил Дмитрия Александровича великого княжения и направил на него рать во главе со своим братом Туданом (Дюденем). В начале 1294 г. Дмитрий Александрович умирает. Даниил Александрович стал после этого главой «проногаевской» коалиции в Северо-Восточной Руси, но в 1299–1300 гг. Ногай потерпел поражение в войне с Тохтой и погиб[508]. Положение Даниила после краха Ногая стало крайне сложным: его главный союзник – Михаил Ярославич Тверской – перешел в стан союзников великого князя Андрея Александровича[509].

Тем не менее возникшие на рубеже веков трудности московские князья преодолели на удивление успешно. В 1300 г. Даниил идет походом на Рязанское княжество, разбивает и захватывает в плен рязанского князя Константина Романовича, присоединяет к своим владениям Коломну[510]. В 1302 г. он занимает ставшее выморочным Переяславское княжество, изгнав оттуда наместников великого князя, который намеревался присоединить оставшееся без наследников княжение к своим владениям[511]. Андрей Александрович после этого отправляется в Орду, откуда возвращается осенью 1303 г. с ханским послом; тем не менее по итогам княжеского съезда в Переяславле, на котором «чли (т. е. зачитывали) грамоты, царевы ярлыки», этот город остался за московским князем (которым по смерти Даниила 5 марта 1303 г. стал Юрий Данилович)[512]. В то же время за московскими князьями окончательно закрепляется Можайск, ранее входивший в состав Смоленской земли[513]. По смерти великого князя Андрея Александровича (1304) Юрий Данилович начинает борьбу за великое княжение владимирское, несмотря на отсутствие у него в тот момент династических оснований на него – ни по принципу «старейшинства», ни по принципу «отчины»[514]. Этим успехам способствовал приход контингентов служилых людей из Южной Руси (около 1300 г. на службу к Даниилу Александровичу поступили боярин Федор Бяконт из Чернигова и Нестер Рябец из Киева[515]), но без сильных союзников-князей они все же труднообъяснимы. Кто мог быть этими влиятельными союзниками, коль скоро в Северо-Восточной Руси таковых в данное время не обнаруживается?

Источники не донесли сведений о происхождении жены Даниила Александровича. Исходя из даты его рождения – 1261 г., и того факта, что старший сын Даниила Юрий в 1297 г. вступил в брак[516], следует полагать, что Даниил Александрович должен был жениться в конце 1270-х или начале 1280-х годов. Из относительно недавно введенного в научный оборот памятника – Ростовского соборного синодика (список датируется 1636–1643 гг.[517]) – известно имя жены Даниила – Агриппина. Там же названы девять их сыновей (в том числе три – Михаил, Василий и Даниил – неизвестные по иным источникам), старшие Юрий и Иван (бывшие на великом княжении владимирском) отдельно, а остальные в следующем порядке: Михаил, Александр, Борис, Симеон, Василий, Афанасий, Даниил[518]. Из завещания внука Даниила – великого князя Симеона Ивановича (1353) – следует, что у него была тетка (т. е. сестра его отца Ивана Калиты и дочь Даниила Александровича) по имени Анна[519].

Имянаречение в княжеских семьях ориентировалось во многом на имена близких родственников – преимущественно из отцовского рода, но иногда (в том числе в отношении дочерей) и из рода матери[520]. Дает ли именослов семейства Даниила Александровича какие-либо основания строить предположения относительно происхождения его супруги?

Начнем с женских имен – матери Агриппины и дочери Анны.

Если имя Анна в древнерусских княжеских семьях встречается нередко, то имя Агриппина в домонгольский период не фиксируется[521]. Что касается второй половины XIII столетия, то оно известно только у одной современницы жены Даниила Александровича: Агриппиной звали дочь Ростислава Михайловича (сына Михаила Всеволодича Черниговского), обосновавшегося в Венгрии после поражения в войне за Галич от Даниила Романовича в 1245 г. Его женой и матерью Агриппины Ростиславны[522] была дочь венгерского короля Белы IV Анна, т. е. в данной семье встречается то же сочетание имен матери и дочери, что и в семье Даниила Александровича, – Агриппина и Анна, только в обратной последовательности. Если обратиться к имянаречению дочерей ближайших потомков Белы IV, то видно, что повторение имен здесь закономерность. Все дети и внуки короля, оставившие женское потомство, давали дочерям имена близких родственниц[523].

Дети Белы IV:

Иштван V: Елизавета, Екатерина и Анна – имена сестер, дочерей Белы; Мария – имя матери, жены Белы, а также тетки – его сестры; Елизавета – также имя тетки, сестры Белы.

Анна, жена Ростислава Михайловича: Кунигунда и Маргарита – имена своих сестер.

Констанция, жена галицкого князя Льва Даниловича: Елена – имя сестры, Иоланты-Елены.

Иоланта-Елена, жена Болеслава, князя калишского и гнезненского: Елизавета и Анна – имена сестер и одновременно племянниц (дочерей Иштвана); Елизавета к тому же имя тетки, сестры Белы IV.

Внуки Белы IV:

Дочь Иштвана Мария, жена неаполитанского короля Карла II: Маргарита – имя тетки.

Дочь Иштвана Екатерина, жена Стефана Драгутина, короля Сербии: Елизавета – имя сестры и тетки.

Дочь Анны Кунигунда, жена чешского короля Пшемысла II Оттокара: Кунигунда – свое имя и имя тетки.

Сын Констанции Юрий Львович: Мария – имя двоюродной сестры (дочери Иштвана), а также бабки (жены Белы).

Дочь Констанции Елена, жена Казимира, князя бытомского: Мария – имя двоюродной сестры (дочери Иштвана), а также бабки (жены Белы).

Ядвига, дочь Иоланты-Елены, жена краковского князя Владислава Локетека: Кунигунда – имя тетки, Елизавета – имя сестры.

Елизавета, дочь Иоланты-Елены, жена польского князя Генриха Брюхатого: Ядвига – имя двоюродной сестры, Анна – имя тетки и двоюродной сестры (дочери Иштвана), Елизавета – свое имя, имя тетки и двоюродной сестры (дочери Иштвана).

Таким образом, учитывая уникальность имени Агриппина у Рюриковичей в рассматриваемый период и наличие в семье Даниила Александровича сочетания имен Агриппина-Анна, наиболее вероятным представляется, что жена Даниила была близкой родственницей Анны, дочери Белы IV, одну из дочерей которой звали Агриппина. Отсюда следует предположение, что Даниил вступил в брак с дочерью Льва Даниловича Галицкого. Его жена Констанция была младшей сестрой Анны. Брак Констанции и Льва был заключен в конце 1246 или первой половине 1247 г.[524], на четыре года позже замужества Анны[525]. Полного перечня детей Льва и Констанции в источниках нет. Две «признанные» в историографии их дочери – Елена и Святослава – упоминаются в польских источниках, но прямо дочерьми Льва не именуются: их идентификация как Львовен является результатом научных штудий[526]. Следовательно, у Льва и Констанции вполне могли быть и другие дочери. Предполагаемая Агриппина Львовна должна была родиться в первой половине – середине 1260-х годов, что вполне вероятно, учитывая дату женитьбы Льва на Констанции и тот факт, что Елена Львовна вышла замуж между 1274–1278 гг.[527] Агриппина Львовна была младше Агриппины Ростиславны (которая в 1265 г. уже была выдана замуж) и имя получила по примеру наречения двоюродной сестры[528].

Подкрепляется ли предположение об идентификации жены Даниила Александровича с дочерью Льва Даниловича анализом имен сыновей московской княжеской четы?

Имя Михаил носили дядя Даниила Александровича – Михаил Ярославич, и двоюродный брат – Михаил Ярославич Тверской. Александр – имя отца Даниила. Борисом звали троюродного брата Даниила, ростовского князя Бориса Васильковича. Иванами были брат деда Даниила – Иван Всеволодич, а также сын старшего брата – Дмитрия Александровича, родившийся раньше Ивана Калиты. Имя Симеон ранее не встречается в Северо-Восточной Руси, оно неизвестно и в Галицко-Волынской. Василий было именем брата и дяди Даниила Александровича. Афанасий – христианское имя дяди, Ярослава Ярославича, в семье которого Даниил, потерявший отца в двухлетнем возрасте, воспитывался с 1263 по 1271 г.[529] Андрей – имя брата и дяди Даниила. Наконец, Даниил – имя самого московского князя, равно как и отца Льва Даниловича Галицкого – Даниила Романовича (возможного прадеда княжича).

Особый случай – имя старшего сына, Юрия. Так звали прапрадеда Даниила Юрия «Долгорукого» и двоюродного деда – Юрия Всеволодича. Но в семье Александра Невского было принято называть первенцев именами более близких родственников. Александр дал старшему сыну имя родного брата (Василий), его отец Ярослав – свое крестильное имя (Федор), Ярослав Ярославич, брат Александра и воспитатель Даниила, назвал сыновей именами родных дяди (Святослав) и брата (Михаил). Между тем в Галицко-Волынской Руси Юрием звали единственного сына Льва Даниловича и родного брата Агриппины, если она была Львовной. Примеры наречения старшего сына именем дяди по матери у Рюриковичей фиксируются[530]. Причем самый близкий по времени касается как раз Юрия Львовича. В 1282 или 1283 г. он женился на дочери тверского и великого владимирского князя Ярослава Ярославича (ум. в 1271 г.)[531] и назвал сына от нее Михаилом-именем, которое не употреблялось ранее в галицко-волынской династии, но которое носили два брата его жены – покойный и здравствующий[532]. Вполне возможно, что наречения Михаила Юрьевича и Юрия Даниловича (рождение которых разделял небольшой промежуток времени[533]) в честь братьев их матерей были действиями, связанными друг с другом. Обращает на себя внимание также, что один из сыновей (второй или третий) Даниила и Агриппины получил имя Михаил – как у сына Юрия Львовича. Такое сочетание – одно имя сыновей брата и сестры, родившихся в близкое время, отмечено у потомков Даниила Романовича: Юрий Львович и Юрий Андреевич, старший сын брата Александра Невского Андрея Ярославича от брака с сестрой Льва Даниловича. Этот брак был заключен зимой 1250/51 г.[534] Юрий Львович родился, скорее всего, в 1254 г.[535] Имя Юрий ранее в волынской династии не встречалось, и вполне вероятно, что Юрий Львович получил имя не только потому, что родился в день, близкий к празднику св. Георгия весеннего[536], но и по примеру наречения сына в семье сестры его отца (тем более, что в момент его рождения Андрей Ярославич с семьей находился в изгнании – после монгольского похода на Северо-Восточную Русь 1252 г.[537]).

В какой исторической ситуации мог быть заключен брак Даниила Александровича Московского с дочерью Льва Даниловича?

Как раз ко времени оформления «проногаевской» коалиции князей в Северо-Восточной Руси относится женитьба Юрия Львовича на сестре тверских князей Святослава и Михаила. Летописание Северо-Восточной Руси сообщает об этом событии под 6790 мартовским годом: «…того же лѣта ведена бысть княжна дщи Ярослава Ярославича Тфѣрьскаго за князя Юрья Волынскаго»[538] (в тот же год княжна, дочь Ярослава Ярославича Тверского, была выдана за князя Юрия Волынского). Галицко-Волынская летопись упоминает о поездке Юрия в Суздальскую землю для женитьбы – в повествовании о событиях, которые могут быть отнесены как к осени 1282-го, так и к весне 1283 г.[539] Наконец, запись на составленном в Галиче или Холме Евсевиевом евангелии указывает на завершение работы над ним в октябре 6791 г., «коли ся женило Горгии князе»[540]. Возможны три объяснения расхождения в датах: 1) дата Евсевиева евангелия дана по ультраматовскому стилю[541], и тогда она соответствует октябрю 1282 г.; 2) в северо-восточной летописи имеет место ошибка на год, и правильная дата – 6791 мартовский (1283) г.; 3) расхождение связано с «поэтапностью» женитьбы Юрия Львовича: в 6790 мартовском году, ближе к концу его (т. е. зимой 1282/83 г.) он приехал в Тверь за невестой, уже в следующем году вернулся с ней домой и в начале осени в Холме состоялась свадьба[542]. В любом случае визит Юрия в Северо-Восточную Русь относится ко времени не ранее середины 1282 г. и хронологически совпадает с заключением мира Даниилом Московским и Святославом Тверским с великим князем Дмитрием Александровичем; к близкому времени относится и возвращение Юрия с Ярославной в свою землю и поездка Дмитрия к Ногаю, о которой владимирский летописец сообщает под тем же 6790 г. Резиденция Ногая находилась в Исакче, в дельте Дуная, и ехать Дмитрий должен был обычным путем из Северо-Восточной Руси в Южную – через Брянск в Киев (принадлежавший Дмитрию Александровичу как номинально главному князю на всей Руси[543]). Этим же путем предстояло возвращаться и Юрию Львовичу, и не исключено, учитывая, что отец Юрия Лев Данилович уже в конце 1270-х годов проявляет себя как князь, ориентировавшийся на Ногая[544], что Дмитрий и Юрий ехали совместно или, во всяком случае, поездка великого князя к Ногаю была с галицко-волынскими правителями согласована[545].

Что касается женитьбы Даниила Александровича, то возможны два варианта:

1) брак был заключен одновременно и в увязке с женитьбой Юрия Львовича на тверской Ярославне. В этом случае старший сын Даниила Юрий мог родиться не ранее 1283 г. и вступил в брак в 1297 г. 14-летним[546];

2) женитьба Даниила имела место несколько ранее событий 1282–1283 гг. и стала прологом к последующей женитьбе брата Агриппины на двоюродной сестре Даниила (с которой тот некогда вместе рос в семье Ярослава Ярославича)[547].

В любом случае брак Даниила оказался одной из составляющих политического союза, скрепляя (как и брак Юрия с сестрой тверских князей) коалицию князей, ориентировавшихся на Ногая.

При принятии гипотезы о долговременном союзе[548] московских князей с Львом Даниловичем и его потомками хорошо объясняется ряд фактов политической истории Руси конца XIII – начала XIV в. Становятся понятны перечисленные выше успешные действия Даниила Александровича в последние годы его княжения (1300–1303) и Юрия Даниловича после кончины отца, предпринятые несмотря на падение Ногая и переход Михаила Тверского в стан союзников Андрея Александровича. При признании наличия союзнических отношений Даниила Александровича (а затем и Юрия Даниловича) с сильнейшим князем Южной Руси, Юрием Львовичем[549], все встает на свои места – это был достойный противовес союзу великого князя Андрея Александровича и Михаила Ярославича Тверского. Юрий Львович был способен и оказывать средствами дипломатического воздействия влияние на противников московских князей в Северо-Восточной Руси и поддерживать интересы своего зятя и племянника в Орде.

В начале XIV в. происходит учреждение во владениях Юрия Львовича отдельной от общерусской митрополии – галицкой. Обычно предполагается, что это стало реакцией галицко-волынского князя на отъезд в Северо-Восточную Русь в 1299 г. митрополита всея Руси Максима[550]. Однако роспись митрополичьих кафедр Константинопольского патриархата указывает на создание галицкой митрополии в 6811 (1303) г., решением императора Андроника и патриарха Афанасия[551]. Афанасий вернулся на патриаршую кафедру 23 июня 1303 г.[552], следовательно, учреждение галицкой митрополии могло произойти не ранее середины лета 1303 г. Между тем в начале весны, 5 марта 1303 г., умер Даниил Александрович Московский[553]. Его кончина ранее старшего брата Андрея Александровича означала, что не только не сбудутся надежды московского князя на великое княжение, но и его потомки должны будут выбыть из борьбы за него, поскольку они не имеют прав на великокняжеский престол «по отчине», так как их отец, Даниил, не побывал на владимирском столе. Не известие ли о смерти Даниила Александровича, которое должно было дойти до Юрия Львовича не позднее апреля 1303 г., побудило галицко-волынского князя обратиться в Константинополь с ходатайством об учреждении местной митрополии? Ведь становилось ясно, что ни зять Юрия, ни его племянники главными князьями всей Руси не станут, великое княжение перейдет от Андрея Александровича к следующему по старшинству среди потомков Ярослава Всеволодича – Михаилу Ярославичу Тверскому, при поддержке митрополита Максима[554]. Это могло стать поводом для галицко-волынского князя занять «сепаратистскую» позицию по отношению к великому князю и митрополиту всея Руси путем создания собственной, подконтрольной ему митрополии.

В 1304–1305 гг., после смерти Андрея Александровича, новый московский князь Юрий Данилович вопреки старшинству и отчинному праву предъявил, наряду с Михаилом Ярославичем Тверским, претензии на великое княжение владимирское. Это, напомним, был не просто главный княжеский стол Северо-Восточной Руси, а номинально первый общерусский престол – его обладатель мог именоваться «князем всея Руси»[555]. Традиционно права на него имели только потомки Ярослава Всеволодича, который первым получил «старейшинство» среди всех русских князей от Батыя в 1243 г.[556] Но это не значит, что князья других земель и династических ветвей относились к вопросу о том, кто займет главное на Руси княжение, безучастно[557]. Действия Юрия Даниловича хорошо объяснимы, если полагать, что он пользовался поддержкой сильнейшего князя Южной Руси.

Осенью 1305 г. Михаил Ярославич вернулся от хана Тохты с ярлыком на великое княжение[558]. И примерно в то же время Юрий Львович посылает игумена Петра ставиться на галицкую митрополию[559]. Тот факт, что в ситуации, когда великим князем стал противник Юрия Даниловича, Юрий Львович по-прежнему хочет сохранить отдельную от общерусской митрополию, косвенно также говорит о том, что он держал сторону московского князя, врага Михаила.

В 1308 г. Петр был поставлен патриархом Афанасием на общерусскую митрополичью кафедру, кандидатуру, предложенную Михаилом Ярославичем, – игумена Геронтия – патриарх отверг[560]. В том же году умер Юрий Львович. И в следующем, 1309 г. Петр уезжает на Северо-Восток[561], где становится союзником московских князей. Обычно считается, что этот союз стал следствием поддержки московскими князьями Петра на Переяславском соборе 1310 г., который разбирал обвинение его в симонии, предъявленное тверским епископом Андреем[562]. Однако, если покровитель Петра – Юрий Львович – был родным дядей и союзником московских Даниловичей, выбор митрополитом князей-союзников был предопределен задолго до его приезда в Северо-Восточную Русь.

Юрий Львович умер в конце апреля 1308 г.[563] Весть об этом должна была достигнуть Северо-Восточной Руси максимум к июню, а уже в июле происходит неблагоприятный для Москвы перелом в борьбе московского князя Юрия Даниловича с Михаилом Ярославичем, князем тверским и великим князем владимирским. Если ранее, с 1305 г., когда Михаил получил в Орде от хана Тохты ярлык на великое княжение, Юрий вел с ним борьбу за княжение в Новгороде Великом (являвшееся частью великокняжеских прерогатив), то в середине июля 1308 г. Михаил занял новгородский стол[564], а в августе совершил поход на Москву[565], явно имея целью сокрушить противника (возможно, заменить его на московском столе одним из братьев, Александром или Борисом, которые ранее перешли на сторону тверского князя). Взять Москву Михаилу не удалось, но от Новгорода Юрию пришлось отказаться[566]. Связь успехов Михаила с потерей Юрием Даниловичем могущественного дяди-союзника весьма вероятна. Сыновья Юрия Львовича, Андрей и Лев, находились еще в очень юном возрасте[567], и какую позицию займут правящие круги Юго-Западной Руси, было неясно. Позже, с 1310 г., Юрий возобновит борьбу с Михаилом[568]; возможно, не в последнюю очередь – в связи с подтверждением союза с Галицко-Волынской землей в лице его двоюродных братьев Андрея и Льва.

После получения Юрием Даниловичем от хана Узбека великого княжения (1317) и гибели в Орде Михаила Ярославича Тверского (1318) в 1319–1320 гг. наступило кратковременное замирение Москвы с Тверью. Оно выразилось в браке дочери Юрия и третьего из сыновей Михаила Ярославича – Константина (1320)[569]. Немного ранее, зимой 1319/20 г., второй из Михайловичей – Александр – женится на Анастасии, скорее всего, дочери Юрия Львовича[570]. Вероятно, этот брак шел в связке с замужеством дочери Юрия – великий князь устроил замужество и своей двоюродной сестры.

1322–1323 гг. характеризуются кризисом одновременно для Юрия Даниловича и галицко-волынских Юрьевичей. Юрий не выплатил в Орду собранную дань, и тверской князь Дмитрий Михайлович отправился в Орду с жалобой на великого князя. Узбек сначала отправил к Юрию посла Ахмыла, но Александр Михайлович не пропустил Юрия из Новгорода в Северо-Восточную Русь на встречу с ним, и тогда осенью 1322 г. Узбек отдал великое княжение Дмитрию Михайловичу[571]. Примерно в то же время умирают, возможно, в результате отравления, Андрей и Лев Юрьевичи[572], после чего в Галицко-Волынской Руси пресекается мужская линия потомков Романа Мстиславича и Даниила Романовича. Не исключена связь политических неудач московского и галицко-волынских князей. В данном случае зависимость была, скорее всего, противоположной в сравнении с 1308 г.: если тогда события на Юго-Западе привели к ослаблению позиций Москвы, то теперь происходившее на Северо-Востоке привело к негативным последствиям для князей Галицко-Волынской Руси.

Таким образом, есть основания говорить о 40-летнем (с начала 1280-х по начало 1320-х годов) союзе московских князей с галицко-волынскими, оказавшем существенное влияние на политическую историю Руси. В начале «возвышения» Москвы, по-видимому, немалую роль сыграла поддержка ее галицко-волынскими князьями. Основой же для союза послужил брак первого московского князя и галицкой княжны.

Заключение

Рассмотрение деяний десяти представителей правящего на Руси княжеского рода позволило выявить немало событий, которые привели (или могли привести) к серьезным долгосрочным последствиям. Всеволод Ольгович создал прецедент для того, чтобы переход княжения в крупных волостях стал внутренним делом местных княжеских ветвей, что способствовало превращению волостей в фактически самостоятельные государственные образования – земли. Второе деяние Всеволода – срыв планов по закреплению Киева за Мономашичами, что привело к превращению его в объект борьбы и соглашений сильнейших княжеских ветвей и продлило статус города как номинальной общерусской столицы. Мстислав Ростиславич своими решительными действиями сыграл главную роль в противодействии проекту Андрея Боголюбского по превращению Киева в вассальное по отношению к Владимиру-на-Клязьме княжение. Ярослав Всеволодич своей поездкой к Батыю в 1243 г. предопределил верховенство на Руси владимирских великих князей, а тот факт, что он не уклонился от визита (в отличие от Михаила Черниговского и Даниила Галицкого), стал решающим доводом в пользу установления завоевателями не прямого управления русскими землями, а опосредованного владычества – через местных правителей. В отношении Александра Невского открылись долгосрочные последствия, которые не были отмечены средневековыми книжниками и вслед за ними историками Нового времени – переход столичного статуса от Киева к Владимиру (то, что не реализовал Андрей Боголюбский) и установление прочной политической связи Новгорода с Северо-Восточной Русью, способствовавшей позднее вхождению Новгородской земли в новое единое Русское (Московское) государство. Его сын Дмитрий Александрович оказался вопреки традиционному представлению значимой исторической фигурой: его деятельность способствовала ослаблению ордынского контроля над Северо-Восточной Русью. Действия литовского князя Войшелка и Льва Даниловича Галицкого не позволили реализоваться возможности создания на западе Руси крупного русского государства, включающего в себя земли этнической Литвы. «Прорыв» Юрия Даниловича к великому княжению разрушил традицию, по которой рассчитывать на него должен быть старший среди потомков Ярослава Всеволодича, имеющий при этом права «по отчине», и создал прецедент, позволивший московским князьям претендовать на великокняжеский престол, благодаря чему Москва сумела выйти на первенствующие роли на Руси.

Немалую роль, как выяснилось, сыграл в истории Руси ряд княгинь. Гида Гарольдовна не реализовала свое стремление возвести сына на отчий для нее английский престол, но ее деятельность способствовала укреплению Новгородской волости, имевшему значительные последствия. Третий брак Ярослава Всеволодича, с монгольской аристократкой, привел к тому, что только потомки этого князя имели впоследствии право претендовать на ярлык на великое княжение всея Руси. Женитьба первого московского князя Даниила Александровича на галицкой княжне установила союзнические отношения московских князей с галицко-волынскими, что во многом и позволило Московскому княжеству в неблагоприятных политических условиях выстоять и претендовать с начала XIV столетия на первенство в Северо-Восточной Руси.

Приложение

Летописные повести о Мстиславе Ростиславиче Храбром

1. Повесть Ипатьевской летописи о конфликте Ростиславичей и Андрея Боголюбского 1173 г.[573]

Того же лѣта нача Аньдрѣи вины покладывати на Ростиславичи, и приела кь нимь Михна, река тако: «Выдайте ми Григоря Хотовича и Степаньца и Олексу Святословця, яко тѣ суть оуморили брата моего Глѣба, а то суть ворозѣ всимъ намъ». Сего же Ростиславьчи не послушаша, и пустиша Григоря от себе. И рече Андрѣи Романови: «Не ходити в моей воли съ братьею своею, а поиди с Киева, а Давыдъ исъ Вышегорода, а Мьстиславъ из Бѣлагорода, а то вы Смоленескь, а темь ся подѣлите». И пожалишаси велми Ростиславичи, оже ихъ лишаеть Руськой земли, а брату своему Михалкови даеть Кыевъ. Романь же иде вь Смоленескъ, и Михалко же ис Торцького самъ не иде вь Кыевъ, но посла во нь брата Всеволода и сыновца своего Ярополка Ростиславича. И сѣде Всеволодъ 5 недѣль вь Киевѣ. Ростиславичи же, и Рюрикъ и Давыдъ и Мьстиславъ послаша кь Андрѣеви, рекуче тако: «Брате, вь правду тя нарекли отцемь собѣ, и крестъ есмы цѣловали к тобѣ и стоимъ вь крестьномъ цѣлованьи, хотяче добра тобѣ, а се нынѣ брата нашего Романа вывелъ еси ись Киева, а намъ путь кажеши и изъ Руськой земли без нашеѣ вины, да за всими Богъ и сила крестьная». Андрѣи же отвѣта имъ вьда[574]. Ростиславичи же оугадавше и оузрѣвыпе на Богъ и на силу честьнаго креста и на молитву святѣй Богородицѣ, вьѣхавьше вь ночь вь Кыевъ на похвалу святой Богородици, и яша Всеволода Юрьевича и Ярополка, Юрьева внука, и Ляха Володислава, и Михна и бояры всѣ. Братья же дата Кыевъ Рюрикови. Князь же Рюрикъ, сынъ Ростиславль, вниде вь Кыевъ славою великою и честью, и сѣде на столѣ отець своих и дѣдъ своих <…>

Того же лѣта Андрѣи князь Суждальскыи розьгнѣвася на Ростиславичи про Григорья про Хотовича, не воли его не оучиниша. И се слышавше Ольговичи, и ради быта Святославъ Всеволодичь и вен братья его, послаша мужѣ своѣ кь Андрѣеви, поводяче и на Ростиславичѣ, а рькуче ему: «Кто тобѣ ворогъ, то ти и намъ, а се мы с тобою готови». Андрѣи же приимъ свѣтъ ихъ, исполнивься высокооумья, разгордѣвься велми, надѣяся плотной силѣ и множествомъ вон огородився, ражьгея гнѣвомъ, и посла Михна мѣчьника: «Едь к Ростиславичемъ, рци же имъ: “Не ходите в моей воли; ты же, Рюриче, поиди вь Смолньскь кь брату во свою отчину; а Давыдови рци – а ты поиди вь Берладь, а в Руськой земли не велю ти быти”; а Мьстиславу молви: “В тобѣ стоить все, а не велю ти в Рускои землѣ быти”». Мьстиславъ бо от уности навыклъ бяше не оуполошитися никого же, но токъмо Бога единого блюстися. И повелѣ Андрѣева посла емъше, постричи голову передъ собою и бороду. Рекъ ему: «Иди же ко князю и рци ему: «Мы тя до сихъ мѣстъ акы отца имѣли по любви, аже еси съ сякыми рѣчьми прислалъ, не акы кь князю, но акы кь подручнику и просту человеку, а что оумыслилъ еси, а тое дѣи, а Богъ за всѣмъ».

Аньдрѣи же то слышавъ от Михна, и бысть образъ лица его попуснѣлъ, и вьзострися на рать, и бысть готовъ, и пославъ, собравъ воѣ своѣ: ростовцѣ, суждальци, володимерци, переяславьци, бѣлозѣрцѣ, муромцѣ и новгородцѣ и рязаньцѣ, и сочтавъ ѣ, и обрѣте в нихъ 50 тысячъ. И посла с ними сына своего Юрья и Бориса Жидиславича воеводою, казавъ имъ, Рюрика и Давыда веля имъ изьгнати изъ отчины своей, а Мьстислава «емъше, не створите ему ничто же, приведете и ко мнѣ». И тако ему казавшю Борисови Жидиславичю, и вѣлѣвъшю ему ити кь Святославу Всеволодичю, како ся бяшь с нимь свѣщали и со всею его братью, от сѣти многолукаваго дьявола, иже воюеть на крестьаны. Андрѣи же князь толикъ оумникъ сы во всихъ дѣлѣхъ, добль сы, и погуби смыслъ свои и невоздержаниемь, располѣвься гнѣвомъ, такова слова похвална испусти, яже Богови студна и мерьска хвала и гордость. Си бо вся быша от дьявола на ны, иже вьсѣваеть вь сердце наше хвалу и гордость, якоже Павелъ глаголетъ: «Гордым Богъ противиться, а смиренымъ даеть благодать». Еже и збысться слово апостола Павла глаголавша, еже и послѣди скажемь. Мы же на прежнее вьзвратимся.

Идущимъ же имъ мимо Смолнескъ, казалъ бо бяшеть Романови пустити сынъ свои смолняны; тако Романъ нужею пусти сынъ свои сьмолняны на братью, хотя ся объявити, бяше бо тогда в рукахъ его, и полотьскымъ княземь поити повелѣ всимь, и Туровьскымь, и Пиньскимъ, и Городеньскымь. И пришедшимъ имъ ко Олговичемь, и совокупившимся имъ обоимъ противу Кыеву. Ту же придоша к нимь Дюрдевича Михалко и Всеволодъ, и Ростиславича Мьстиславъ, Ярополкъ Глѣбовича и переславьци вси. И перешедше Днѣпръ, и въѣхавше въ Киевъ. Ростиславичи же не затворилися бяхуть вь Кыевѣ, но шлы бяхуть во своѣ городы: Рюрикъ в Бѣлѣгородѣ затворися, а Мьстислава затвориша Вышегородѣ и с Давыдовымъ полкомъ, а Давыдъ ѣха вь Галичь кь Ярославу, помочи дѣля. Святослав же сь братьею и Михалко сь братомъ съ Всеволодомъ и со сыновци, и Кыяны совокупивше и берендѣиче, и Поросье, и вьсю Рускую землю полкы, поидоша от Кыева к Вышегороду на рожьство святыя владычица нашея Богородица приснодевица Марья, и бѣ всихъ князей боле 20, а всихъ бяше старѣй Святославъ Всеволодичь. И отряди Всеволоддада Юрьевича, Игоря сь моложыпими князьми кь Вышегороду, и приѣхавшимъ имъ подъ Вышегородъ.

Видивъ же Мьстиславъ Ростиславичь пришедшюю рать, изрядивъ полъкы своѣ и выеха на болоньи противу имъ. Обои бо еще жадахуть боя, и свадишася стрѣлци ихъ, и почаша ся стрѣляти межи собою, гонячеся. Видивъ же Мьстиславъ стрѣльци своѣ смятыпеся с ратными, и абье оустрѣмися на нѣ, и рече дружинѣ своей: «Братье, оузрѣвше на Божию милость и на святую мученику Бориса и Глѣба помочь», и абье поѣха кь нимь; бяхуть бо ратьнии на 3 полкы стояще: новгородци, ростовци, посредѣ же ихъ Всеволодъ Дюрдевичь своим полкомъ стоя. И абье Мьстиславъ сшибеся с полкы ихъ, и потопташа середнии полкъ, и инии ратнии видѣвше обьяша ѣ. Бѣ бо Мьстиславъ в малѣ вьѣхалъ в нѣ, и тако смятошася обои, и бысть мятежь великъ и стонава, и клич рамня, и гласѣ незнаемии, и ту бѣ видити ломъ копииныи, и звукъ оружьиныи, от множьства праха не знати ни конника, ни пѣшьць. И тако бишася крѣпко и разидоша, много же бѣ раненых[575], мертвых же бѣ не много. И се бысть одинь бои первого дни на болоньи Мьстиславу со Всеволодомъ, со Игоремъ и со инѣмим моложыпими людми. И по сѣмь придоша всѣ силы, и тако оступиша всь градъ, и приступаху по вся дни, и вырищюще изъ града, да бьяхуться крѣпко, и много бысть Мьстиславлѣ дружинѣ раненыхъ и смертьныхъ добрыхъ. И остояша около города 9 недѣль.

По сем же приде Ярославъ Лучьскыи на Ростиславичѣ же со всею Велыньско землею, ища собѣ старѣшиньства въ Олговичѣхъ, и не ступишася ему Кыева; он же сослався с Ростиславичи, и оурядився с ними о Кыевъ, и отступи от Олговичь, и вьставъ, поиде от нихъ, изьрядивъ полкы к Рюрикови Бѣлугороду. И то видивше, и оубояшеся, рече: «Оуже ся имъ всяко совокупити на ны с галичаны и с Черными клобукы»; и возмятошася полци ихъ, и не дожьдавъше свѣта и вь смятеньи велици не могуще ся оудержати, побѣгоша чересъ Днѣпрь, и много от во ихъ потопе. И то видивъ Мьстиславъ, и похвали всемилостиваго Бога и святою Бориса и Глѣба помочь невидимо гонящеѣ, и выѣде изь города с дружиною своею, и гнавьше дружина его и оударишася на товарѣ ихъ, и много колодникъ изьимаша. Мьстиславъ же много пота оутеръ с дружиною своею, и не мало мужьства показа с мужьми своими, се же оуже сбысться слово апостола Павла, рекша, еже передѣ написахомъ: «Возносяися смириться, а смиряйся вьзнесеться». И тако вьзвратишася вся сила Андрѣя, князя Суждальского, совокупилъ бо бяшеть всѣ землѣ, и множеству вой не бяше числа; пришли бо бяху высокомысляще, а смирении отидоша в домы своя. Ростиславичи же положиша на Ярославѣ старѣишиньство и даша ему Кыевъ.

В том же году начал Андрей возлагать вину на Ростиславичей, и прислал к ним Михна, говоря так: «Выдайте мне Григория Хотовича, и Степанца, и Олексу Святословца, так как они уморили брата моего Глеба, и это враги всем нам». Ростиславичи этого не послушали. И сказал Андрей Роману: «Не подчиняешься моей воле с братьями своими, так уходи из Киева, а Давыд из Вышгорода, а Мстислав из Белгорода, вот вам Смоленск, поделите там владения[576]». И расстроились сильно Ростиславичи, что он лишает их Русской земли[577], а брату своему Михалке дает Киев. Роман пошел в Смоленск, а Михалко сам из Торческа не пошел в Киев, а послал туда своего брата Всеволода и племянника Ярополка Ростиславича. И сидел Всеволод 5 недель в Киеве. Ростиславичи же, Рюрик, Давыд и Мстислав, послали к Андрею, говоря так: «Брат, мы действительно назвали тебя отцом себе, и крест к тебе целовали, и стоим на крестном целовании, желая тебе добра, а ты ныне брата нашего Романа вывел из Киева, а нам указываешь путь из Русской земли без нашей вины, да будет со всеми Бог и сила крестная». Андрей же ответа им не дал. Ростиславичи же, договорившись, и взирая на Бога, силу честного креста и молитву святой Богородицы, въехали ночью в Киев на похвалу святой Богородицы[578] и захватили Всеволода Юрьевича, и Ярополка, внука Юрия, и Владислава Ляха, и Михна, и всех бояр. Братья же дали Киев Рюрику. И князь Рюрик, сын Ростислава, вошел в Киев с великой славой и честью, и сел на столе своих отцов и дедов <…>

В том же году князь суздальский Андрей разгневался на Ростиславичей из-за Григория Хотовича, за то, что не выполнили его волю. И услышали об этом Ольговичи, и рад был Святослав Всеволодич[579] и все братья его, послали своих мужей к Андрею, подбивая его против Ростиславичей, говоря ему: «Кто тебе враг, тот и нам; мы готовы с тобой [идти]». Андрей принял их совет, наполнился высокоумия, сильно возгордился, надеясь на плотскую[580] силу и множество воинов, разгорелся гневом, и послал мечника Михна, говоря ему: «Езжай к Ростиславичам и скажи им: “Вы не подчиняетесь моей воле; ты, Рюрик, иди в Смоленск к брату, в свою отчину; а Давыду скажи – иди в Берладь, не велю тебе быть в Русской земле”[581]; а Мстиславу скажи: “все это из-за тебя, не велю тебе в Русской земле быть”». Мстислав с юности привык не бояться никого, кроме Бога единого. И повелел, схватив Андреева посла, постричь ему перед собою голову и бороду. И сказал ему: «Иди к князю и скажи: мы тебя доныне как отца считали, по любви, но если с такими речами прислал, не как к князю, но как к подручнику и простому человеку, то что задумал – то делай, а Бог всем правит».

Андрей же услышал это от Михна и лицо его помрачнело, и собрался воевать, и приготовился, и послав [весть], собрал воинов своих: ростовцев, суздальцев, владимирцев, переяславцев, белозерцев, муромцев, новгородцев и рязанцев, и, посчитав их, насчитал 50 тысяч. И послал с ними своего сына Юрия и Бориса Жидиславича воеводой, дав им повеление Рюрика и Давыда изгнать из их отчины, а Мстислава – «схватив, не делайте ему ничего, приведите его ко мне». Так он сказал Борису Жидиславичу, и велел ему идти к Святославу Всеволодичу, как договаривался с ним и всеми его братьями, по козням лукавого дьявола, который воюет с христианами. Князь Андрей такой умница был во всем, доблестен, и погубил ум свой несдержанностью, разпалился гневом, произнес слова-похвальбу, хотя для Бога постыдна и противна похвальба и гордость. Это все у нас от дьявола, который сеет в наших сердцах похвальбу и гордость, как говорит Павел: «Гордым Бог противится, а смиренным дает благодать». И сбылось слово апостола Павла, о чем после скажем. Мы же вернемся к прежнему.

Шли они мимо Смоленска, приказал [Андрей] Роману отправить сына своего со смолнянами; и так Роман вынужден был отправить сына своего со смолнянами на своих братьев, желая заявить о себе, так как был во власти его [Андрея], и всем полоцким князьям повелел [Андрей] пойти, и туровским, и пинским, и городенским. И пришли они к Ольговичам, и соединились напротив Киева. Тут пришли к ним Михалко и Всеволод Юрьевичи, и Мстислав Ростиславич[582], и Ярополк[583], и Глебович[584] и все переяславцы. И перешли Днепр и въехали в Киев. Ростиславичи же не сели в осаду в Киеве, а ушли в свои города: Рюрик укрылся в Белгороде, Мстислава посадили в Вышгороде с Давыдовым полком, а Давыд поехал в Галич к Ярославу[585] за помощью. Святослав же с братьями, и Михалко с братом Всеволодом и племянниками, собрав киевлян, и берендеев[586] и жителей Поросья, и полки со всей Русской земли, пошли к Вышгороду на рождество святой владычицы нашей Богородицы приснодевы Марии[587], и было всех князей больше 20, а старшим был Святослав Всеволодич. И отрядил [Святослав] Всеволода Юрьевича и Игоря[588]с младшими князьями к Вышгороду, и приехали они под Вышгород.

Мстислав, увидев пришедшую рать, построил свои полки и выехал на поле против них. Обе стороны хотели боя, и схватились их стрелки, начали перестреливаться, гоняясь друг за другом. Мстислав, увидев, что его стрелки сошлись с противником, тотчас устремился на них, и сказал своей дружине: «Братья, уповаем на Божью милость и помощь святых мучеников Бориса и Глеба», и тотчас поехал к ним; противники же выстроились в три полка: новгородцы, ростовцы, а посередине стоял со своим полком Всеволод Юрьевич. И тогда Мстислав сшибся с их полками, и потоптал центральный полк, а другие воины, видев это, окружили его. Мстислав врезался в них с небольшим числом [воинов], и так сразились обе силы, и было великое смятение и стенание, и клич сильный, и голоса неведомые, и тут было видно, как ломаются копья, и [слышен] звук оружия, и от многой пыли не отличить было ни конного, ни пеших. И так бились крепко и разошлись, много было раненых, а убитых немного. И это был один бой на поле у Мстислава со Всеволодом, Игорем и другими молодыми людьми. А потом пришли все силы, и окружили весь город, и приступали к нему каждый день, и выходили [воины Мстислава] из города, и бились крепко, и много было в дружине Мстислава раненых и убитых добрыхъ [мужей]. И стояли около города 9 недель.

Потом же пришел Ярослав Луцкий[589] на Ростиславичей со всей Волынской землей[590], прося себе старшинства перед Ольговичами, но те не уступили ему Киева; он же послал к Ростиславичам, и договорился с ними о Киеве, и отступился от Ольговичей, и, подняв [свое войско], ушел от них, приведя полки к Рюрику в Белгород. И [Ольговичи], увидев это, испугались, говоря: «Они объединились против нас с галичанами и Черными клобуками»; и пришли в смятение полки их, и, не дожидаясь рассвета, в большом смятении не в силах себя удержать, побежали за Днепр, и много их утонуло. И Мстислав, увидев это, похвалил всемилостивого Бога и помощь святых Бориса и Глеба, которые невидимо гнали [противника], и выехал из города с дружиною своею, и погналась дружина его [за противником], и ударили по их обозам, и взяли много пленных. Мстислав же много пота утер с дружиною своею, и много мужества показал с мужами своими, и так сбылось слово апостола Павла, сказавшего, как раньше мы написали: «Вознесшийся смирится, а смирившийся вознесется». И так возвратилась вся сила Андрея, князя суздальского, собрал войска со всех земель, и воинов было бесчисленное множество; пришли высоко мысля, а ушли к себе домой смиренные. Ростиславичи же возложили на Ярослава старейшинство и дали ему Киев.

2. Повесть Ипатьевской летописи о новгородском княжении Мстислава (1179–1180 гг.)[591]

Прислаша новгородци моужѣ свои ко Мьстиславу к Ростиславичю, зовоуче и Новоугородоу Великомоу; он же не хотяше ити из Роускои земли, река имъ: «Яко не могоу ити изъ отчины своеѣ и со братьею своею розоитися». Прилѣжно бо тщашеться, хотя страдати от всего сердца за отчино свою, всегда бо на великая дѣла тъснася, размышливая с моужи своими, хотя исполнити отечьствие свое; си размышливая вся во сердци своем, не хотѣ ити. Но понудиша и братья своя и моужи свои, рекоуче емоу: «брате, аже зовоуть тя съ честью, иди: а тамо ци не наша очина?». Он же послоушавъ братьи своей и моужѣи своеихъ, поиде съ бояры новгородьцкими, и се положи на оумѣ своемъ: «Аще Богъ приведетъ мя сдорового дни сия, то не могоу никакого же Роускои землѣ забыти». Пришедшоу емоу к Новоугородоу, и игоумены и вси вшедще во святую Софью и поклонишася святому Спасу и святѣй Богородици, и сѣде на столѣ дѣда своего и отца своего со славою и с честью великою.

Сѣдящю же Мьстиславоу в Новѣгородѣ Велицемь, и вложи Богъ въ сердце Мьстиславоу мысль благую поити на Чюдь. И созва моужи новгородскыѣ, и рече имъ: «Братье! Се обидять ны поганин; а быхомъ оузрѣвше на Богъ и на святой Богородици помочь, помьстили себе и свободилѣ быхомъ Новгородьскоую землю от поганыхъ». И бысть люба рѣчь его всимь моужемь новгородьскымъ, и рекоша емоу: «Княже, аще се Богови любо и тобѣ, а се мы готови есмы». И совокоупивъ Мьстиславъ воѣ новнородьскиѣ, и съчтавъ ѣ, и обрѣте в нихъ 20 тысячъ. И тако поиде Мьстиславъ на Чюдьскоую землю, и вшедъ в ню, и стоя в ней до того же дни воюя по всей землѣ ихъ, и тако пожже всю землю ихъ, и ополонившеся челядью и скотомъ, и возвратишася во свояси, приимше от Бога на поганыя побѣду, славою и честью великою. Идоуще же емоу с Чюди, и вниде во Плесковъ, и изыми сотьскѣи про Бориса, сыновца своего, зане не хотяхоуть сыновца его Бориса; и тако оутвердивъся с людьми, и иде оттоудоу к Новоугородоу, и ту бѣ зимоу всю. И на вѣсну съдоума с моужи своими поиде на Полтьскъ на зятя своего на Всеслава; ходилъ бо бяше дѣдъ его на Новъгородъ, и взялъ ерусалимъ церковный и сосоуды слоужебныѣ, и погостъ одинъ завелъ за Полтескъ. Мьстиславъ же все то хотя оправити Новгородьскоую волость и обидоу. И пришедшю емоу на Лоукы с вой новгородьскими. Оуслышавь же то Романъ, братъ его, во Смоленьски, посла сынъ свои Мстиславъ Полотьскоу къ зяти своемоу в помочь, а къ братоу своемоу Мьстиславу посла мужь свои, рѣка емоу: «Обиды ти до него нѣтоуть, но же идеши на нь, то первое поитить на мя». Он же, не хотя вередити сердца братоу своемоу старѣйшему, возвратися в Новъгородъ.

И уя и болезнь крѣпка, и охоудѣвающи силѣ и отоимающи языкъ; и възрѣвъ на дроужиноу свою и на княгиню, и воздохноу из глоубины сердца своего, и прослѣзився. И поча имъ молвити: «Се приказываю дѣтя свое Володимѣра Борисови Захарьичю, и съ симъ даю братоу Рюрикови и Давыдови с волостью на роуцѣ; а что о мнѣ Богъ промыслить». И тако приказавъ дѣти свои братьѣ своей, и воздѣвъ роуцѣ на небо, воздохноувъ из лоубины сердца, прослезився, и предастъ душю свою в роуцѣ Божиѣ. Престави же ся Мьстиславъ, сынъ Ростиславль, вноукъ великаго князя Мьстислава, месяца июня въ 13, святыя мученица Анкюлины, в день пятничный, и возма причащение на святой литоургии. И тако спрятавше тѣло его съ честью и съ благохвалными песньми, и с кадилы благооуханьными Илья епископъ и вси игоумени, и плакашася по немь вся земля Новъгородьская; наипаче же плакахоуся по немь лѣпшии моужи новгородьстѣи. И положиша тѣло его в той же гробници, идеже лежитъ Володимеръ, сынъ великаго князя Ярослава Володимѣрича. И тако молвяхоу, плачющеся: «Оуже не можемь, господине, поѣхати с тобою на иноую землю поганых и поработити во область Новгородьскоую; ты бо много молвяшеть, господине нашъ, хотя на всѣ сторонѣ поганыя; добро бы ны, господине, с тобою оумрети, створшемоу толикоую свободоу новгородьцемь от поганыхъ, якоже и дѣдъ твои Всеволодъ свободилъ ны бяше от всѣхъ обидъ, ты же бяше, господине мои, семоу поревновалъ, и наслѣдилъ поуть дѣда своего; нынѣ же, господине, оуже к томоу не можемъ тебѣ оузрѣти, оуже бо солнце наше заиде ны, и во обидѣ всимъ остахомъ». И тако плакавъшеся над нимъ все множество новгородьское, и силнии, и худии, и нищии, и оубозѣи, и черноризьсцѣ, бѣ бо милостивъ на вся нищая. И тако разидошася во своя домы.

Сии же благовѣрнии князь Мьстиславъ, сынъ Ростиславль, възрадстомъ середнии бѣ, и лицемь лѣпъ, и всею добродѣтелью оукраше, и благонравенъ, и любовь имяше ко всимъ, паче же милостыни прилежаше, манастырѣ набдя, чѣрньцѣ оутѣшивая, и всѣ игоумены оутѣшивая, и с любовью приимая, и взимая оу нихъ благословление, и мирьския церкви набдя, и попы и весь святительскыи чинъ достойною честью честя. Бѣ бо крѣпокъ на рати, всегда бо тосняшеться оумрети за Роускоую землю и за хрестьяны. Егда бо видяше хрестьяны полонены от поганых, и тако молвяше дроужинѣ своей: «Братья! Ничто же имете во оумѣ своем, аще нынѣ оумремь за хрестьяны, то очистився грѣховъ своих, и Богъ вмѣнить кровь нашю с мученикы; аже ли Богъ дасть милость свою, а слава Богоу, мы бо аще нынѣ оумремь, оумрем же всяко». И тако молвя, дѣрзость подаваніе воемь своим, и тако от всего сердца бьяшеться за отчиноу свою. Бѣ бо любезнивъ на дроужину, и имѣния не щадяшеть, и не сбирашеть злата ни сребра, но даяше дроужинѣ своей. И ово же правяше души своей; и приложися къ отцемь своимъ и дѣдомъ своимъ, отдавъ общин долгъ, его же нѣсть оубѣжати всякомоу роженомоу. Не бѣ тоѣ землѣ в Роуси, которая же его не хотяшеть, ни любяшеть; но всегда бо тосняшеться на великия дѣла. Но преставися оунъ; и слышавшие братья преставленье его, печални бывша велми, и плакашеся по немь вся земля Роуская, не може забыти доблести его, и Чернии клобоуци вен не могоуть забыти приголоубления его.

Прислали новгородци своих мужей к Мстиславу Ростиславичу, зовя его в Новгород Великий; он же не хотел уходить из Русской земли[592], говоря им: «Как могу уйти из своей отчины и с братьями своими разлучиться». Он ведь усердно старался, желая трудиться от всего сердца для отчины своей, всегда стремился к великим делам, размышляя со своими мужами, желая исполнить отеческие заветы; об этом всем размышляя в сердце своем, идти не хотел. Но уговорили его братья и мужи его, говоря так: «Брат, если зовут тебя с честью, иди; а там разве не наша отчина?[593]» Он же послушал братьев своих и мужей своих, пошел с боярами новгородскими, и так подумал про себя: «Если Бог даст мне здоровья в эти дни, то никак не смогу забыть Русской земли». Пришел он в Новгород, и игумены и все вошли в святую Софию, и поклонились Спасу и святой Богородице, и сел [Мстислав] на столе деда своего и отца своего со славою и честью великою.

Мстислав сидел в Новгороде Великом, и вложил ему Бог в сердце благую мысль пойти на Чудскую землю[594]. И созвал он мужей новгородских и сказал им: «Братья! Обижают нас поганые[595]; давайте, положившись на помощь Бога и святой Богородицы, отомстим за себя и освободим Новгородскую землю от поганых»[596]. И понравилась речь его всем мужам новгородским, и сказали ему: «Князь, если это любо Богу и тебе, мы готовы». И собрал Мстислав воинов новгородских, и посчитав их, насчитал 20 тысяч. И пошел Мстислав на Чудскую землю, и войдя в нее, стоял в ней несколько дней, воюя по всей земле их, и пожег всю землю их, и захватил пленников и скот, и возвратился восвояси, получив от Бога победу над погаными, со славою и честью великой. Идучи из Чудской земли, он вошел в Псков и схватил сотских[597], из-за Бориса, племянника своего[598], так как [те] не хотели [на княжение] его племянника Бориса. И договорился с людьми [псковскими], и пошел оттуда к Новгороду, и пробыл там всю зиму. А весной задумал с мужами своими пойти на Полоцк на зятя своего Всеслава; ведь дед того ходил на Новгород, и взял Иерусалим церковный и сосуды служебные, и погост один присоединил к Полоцкой земле[599]. Мстислав же хотел это исправить, вернуть новгородскую территорию и [отомстить за] обиду.

И пришел он с воинами новгородскими к Лукам[600]. Услышал об этом Роман, брат его, в Смоленске, и послал сына своего Мстислава к Полоцку зятю своему в помощь, а к брату своему Мстиславу послал мужа своего, говоря ему: «Обиды тебе от него нет; но если идешь на него, то сперва пойди на меня». Мстислав же, не желая обижать своего старшего брата, возвратился в Новгород.

И одолела его тяжелая болезнь, слабели силы и отнимался язык; и взглянув на дружину свою и княгиню, вздохнул от глубины сердца своего и прослезился. И начал им говорить: «Отдаю дитя свое Владимира на попечение Борису Захарьину, а с волостью передаю [их] в руки братьев Рюрика и Давыда, а обо мне что Бог промыслит». И так отдав детей своих на попечение братьев своих, воздел руки к небу, вздохнул от глубины сердца своего, и прослезился, и предал душу свою в руки Божии. Преставился Мстислав, сын Ростислава, внук великого князя Мстислава, 13 июня, в пятницу, в день святой мученицы Акулины, взяв причащение на святой литургии. И спрятали тело его с честью и с похвальными песнями, и с кадилами благоуханными епископ Илья и все игумены, и плакала по нему вся земля Новгородская; больше же всех плакали по нему лучшие мужи новгородские. И положили тело его в той же гробнице, где лежит Владимир, сын великого князя Ярослава Владимировича[601]. И так говорили, плача: «Уже не можем, господин, поехать с тобой на чужую языческую землю и покорить ее земле Новгородской; ты много говорил, господин наш, желая на все страны языческие [пойти]; хорошо бы нам, господин, умереть вместе с тобою, освободившим новгородцев от поганых, как и дед твой Всеволод освободил нас от всех обид, ты же, господин мой, поревновал к нему и наследовал путь деда своего; ныне же, господин, уже не можем увидеть этих твоих дел, уже солнце наше зашло, и остались все в беде». И так плакало над ним все множество людей новгородских, и знатные, и бедные, и нищие, и убогие, и монахи, ибо был он милостив ко всем нищим. И разошлись по своим домам.

Этот благоверный князь Мстислав, сын Ростислава, роста был среднего, лицом красив, всеми добродетелями украшен, благонравен, любовь имел ко всем, более всего же о милостыне заботился, монастырям помогал, монахов поддерживал, и всех игуменов поддерживал, и всех с любовью принимал, и брал от них благословение, и мирским церквям покровительствовал, и попам и всему духовенству достойную честь воздавал. Был крепок в битвах, всегда стремился умереть за Русскую землю и за христиан. Когда видел христиан, плененных погаными, говорил дружине своей: «Братья! Не сомневайтесь, если сейчас умрем за христиан, то очистимся от своих грехов, и Бог приравняет нашу кровь к крови мучеников; если Бог даст милость свою, то слава Богу, если же мы ныне умрем, то все равно ведь мы смертны». И так говоря, храбрость придавал воинам своим, и так от всего сердца бился за отчизну свою. Был добр к дружине, имущества не щадил, не собирал ни золота, ни серебра, а давал дружине своей. И направлял душу свою; и присоединился к отцам своим и дедам своим, отдав общий долг, которого не избежать всякому рожденному. Не было такой земли в Руси[602], которая его не хотела бы [иметь князем] и не любила; он всегда стремился к великим делам. Но преставился молодым; и слышали братья о его кончине, и были очень опечалены, и плакала по нему вся земля Русская, не могла забыть доблести его, и все Черные клобуки не могут забыть милостей его.

Библиография

Источники

1. Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965.

2. Бенешевич В. Н. Древне славянская Кормчая XIV титулов без толкований. СПб., 1906. Т. 1.

3. Галицько-волинський літопис: Дослідження. Текст. Коментар. Киів, 2002.

4. Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949.

5. Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М., 2000.

6. Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия: В 5 т. М., 2009. Т. 4.

7. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950.

8. Иоанн де Плано Карпини. История монголов. М., 2022.

9. Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Чернигов, 1874. Кн. 5.

10. Козин С. А. Сокровенное сказание. М.; Л., 1941.

11. Конев С. В. Синодикология. Ч. II: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Екатеринбург, 1995. № 6.

12. Кучкин В. А. Пространная редакция Повести о Михаиле Тверском // Средневековая Русь. М., 1999. Вып. 2.

13. Матузова В. И., Назарова Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в.-1270 г.: Тексты, перевод, комментарии. М.; Самолва, 2020.

14. Милъков В. В., Симонов Р. А. Кирик Новгородец: ученый и мыслитель. М., 2011 (Памятники древнерусской мысли: исследования и публикации; Вып. 7).

15. Насонов А. Н. Летописный свод XV в. (по двум спискам) // Материалы по истории СССР. М.; Л., 1955. Вып. 2.

16. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.

17. Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998.

18. Памятники литературы Древней Руси. XII век. М., 1980.

19. Памятники старинной русской литературы, изд. гр. Г. Кушелевым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 4.

20. Полное собрание русских летописей. М., 1998. Т. 1 (Лаврентьевская летопись).

21. Полное собрание русских летописей. М., 2001. Т. 2 (Ипатьевская летопись).

22. Полное собрание русских летописей. СПб., 1843. Т. 2 (Густынская летопись).

23. Полное собрание русских летописей. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1 (Новгородская четвертая летопись).

24. Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 6, вып. 1 (Софийская первая летопись).

25. Полное собрание русских летописей. М., 1965. Т. 10 (Никоновская летопись).

26. Полное собрание русских летописей. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1 (Рогожский летописец).

27. Полное собрание русских летописей. М., 1965. Т. 15 (Тверской сборник).

28. Полное собрание русских летописей. СПб., 1913. Т. 18 (Симеоновская летопись).

29. Полное собрание русских летописей. М.; Л., 1949. Т. 25 (Московский летописный свод конца XV века).

30. Полное собрание русских летописей. М., 1995. Т. 40 (Летописец Переяславля Суздальского).

31. Полное собрание русских летописей. СПб., 2002. Т. 42 (Новгородская Карамзинская летопись).

32. Поменник Введенськоі церкви в Ближніх печерах Киево-Печерсько’і лаври ⁄ Упорядкування та вступна стаття О. Кузьмука // Лаврський альманах. Киів, 2007. Спецвип. 7.

33. Приселков М.Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950.

34. Прохоров Г М. Повесть о Митяе. Л., 1978.

35. Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1; М.; Л., 1955. Вып. 2.

36. Рашид-ад-дин. Сборник летописей: В 3 т. М.; Л., 1952. Т. 1, кн. 1; М.; Л., 1960. Т. 2.

37. Русская историческая библиотека. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 6.

38. Саксон Грамматик. Деяния данов: В 2 т. М., 2017. Т. 2.

39. Серебрянский П П Древнерусские княжеские жития. М., 1915.

40. Сказания и Повести о Куликовской битве. Л., 1982.

41. Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1980.

42. Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам: В 3 т. М., 2007. Т. 1.

43. Стоглав: Текст. Словоуказатель. М., 2015.

44. Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: В 2 т. СПб., 1884. Т. 1; М.; Л., 1941. Т. 2.

45. Шахматов О., Кримський А. Нариси з історіі украінськоі мови та хрестоматія з пам’ятників письменськоі старо-украінщини. Киів, 1922.

46. Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв.: В 2 т. М., 1970. Т. 1.

47. Codex diplomaticus: Sammlung der Urkunden zur Geschichte Cur-Ratiens und der Republik Graubiinden. Cur, 1848–1852. Bd. 1.

48. Giovanni di Pian di Carpine. Storia dei Mongoli. Spoleto, 1989.

49. Kronika halicko-wolynska: Kronika Romanowiczow. Krakow; Warszawa, 2017.

50. Rheinische Urbare: Sammlung von Urbaren und anderen Quellen zur rheinischen Wirtschaftsgeschichte. Bonn, 1902. Bd. 1: Die Urbare von S. Pantaleon in Koln.

Литература

1. Александрович В., Войтович Л. Король Данило Романович. Біла Церква, 2013.

2. Афанасий I // Православная энциклопедия. М., 2002. Т. 4.

3. Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963.

4. Большакова С. А. Папские послания галицкому князю как исторический источник // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1975 г. М., 1976.

5. Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876.

6. Борисов Н. С. Политика московских князей: конец XIII-первая половина XIV века. М., 1999.

7. Борисов Н. С. Михаил Тверской. М., 2017.

8. Вернадский ГВ. Два подвига Александра Невского // Евразийский временник. Берлин, 1925. Кн. 4.

9. Вернадский Г. В. Монголы и Русь. Тверь, 1997.

10. Вилкул Т. Л. Мстислав Храбрый – к происхождению эпитета // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2005. № 3 (21).

11. Владимир (Василий) Всеволодович Мономах // Православная энциклопедия. М., 2004. Т. 8.

12. Войтович Л. В. Княжа доба на Русі: портрети еліти. Біла Церква, 2006.

13. Войтович Л. В. Князь Лев Данилович. Львів, 2012.

14. Волощук М. Проблема кількості візитів Данила Романовича in Tartaria: джерелознавчий аналіз угорського диплому від 22 квітня 1244 р. // Дрогичинъ 1253: Матеріали Міжнародноі науковоі конференціі’ з нагоди 755-і річниці коронаціі Данила Романовича. Ивано-Франківськ, 2008.

15. Гадалова Г. С. К вопросу о матримониальных связях Тверского княжеского дома: великая княгиня Анастасия Тверская // У истоков Российского государства. Тверь, 2015.

16. Галстян А. Завоевание Армении монгольскими войсками // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977.

17. Гвозденко К. С. Церемония княжеской интронизации на Руси в домонгольский период // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2009. № 1 (35).

18. Гвозденко К. С., Горский А. А. О порядке наследования княжеской власти на Руси // Российская история. 2017. № 6.

19. Горский А. А. Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли» // Труды отдела древнерусской литературы. Л., 1990. Т. 43.

20. Горский А. А. Между Римом и Каракорумом: Даниил Галицкий и Александр Невский // Страницы отечественной истории. М., 1993.

21. Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. и отношения с Ордой // Отечественная история. 1996. № 3.

22. Горский А. А. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII-начало XV в.) // Средневековая Русь. М., 1996.

23. Горский А. А. «Всего еси исполнена земля Русская…»: Личности и ментальность русского Средневековья. М., 2001.

24. Горский А. А. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М., 2002.

25. Горский А. А. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004.

26. Горский А. А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой // Средневековая Русь. М., 2006. Вып. 6.

27. Горский А. А. Земли и волости // Горский А. А., Кучкин В. А., Лукин П. В., Стефанович П. С. Древняя Русь: очерки политического и социального строя. М., 2008.

28. Горский А. А. Титулование «всея Руси» и русские князья XI–XIII вв. // Михаил Ярославич Тверской – великий князь всея Руси. Тверь, 2008.

29. Горский А. А. От земель к великим княжениям: «примыслы» русских князей второй половины XIII–XV в. М., 2010.

30. Горский А. А. Утверждение власти Монгольской империи над Русью: региональные особенности // Исторический вестник. 2014. ТІО (157): Монгольские завоевания и Русь.

31. Горский А. А. Понятие «суздальский» в политическом лексиконе XII–XIV веков // На пороге тысячелетия: Суздаль в истории и культуре России. К 990-летию первого упоминания Суздаля в древнерусских летописях. Владимир, 2015.

32. Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. СПб., 2016.

33. Горский А. А. Москва и Орда. М., 2018; 2-е изд. – М., 2000.

34. Горский А. А. Установление взаимоотношений Монгольской империи и Руси: казус Ярослава Всеволодича // Исторический вестник. М., 2018. Т. 25: Экспансия Монгольской империи.

35. Горский А. А. Русское средневековое общество: историко-терминологический справочник. М., 2019.

36. Горский А. А. Переход статуса общерусской столицы от Киева к Владимиру и княжение Михаила Ярославича // Михаил Тверской: 700 лет в исторической памяти. Тверь, 2019.

37. Горский А. А. «Княгиня Володимеря»: о браках Владимира Мономаха // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2020. № 4 (82).

38. Горский А. А. Наследование великого княжения в середине XIII в., Батый и мачеха Александра Невского // Российская история. 2020. № 4.

39. Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2023.

40. Грушевський М. С. Хронольогія подій Галицько-волинськоі літописи // Записки наукового товариства ім. Шевченка. Львів, 1901. Т. 41.

41. Грушевський М. Історія Украіни-Руси. Львів, 1905. Т. 3.

42. Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. М., 1970.

43. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989.

44. Данилевский И. Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.). М., 2000.

45. Димник М. Борьба за Галич между Даниилом Романовичем и Михаилом Всеволодичем // Rossica antiqua. 2013. № 1 (7).

46. Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: первые поколения (до начала XIV в.). СПб., 2015.

47. Донской Д. В. Рюриковичи: исторический словарь. М., 2009.

48. Древняя Русь в средневековом мире: энциклопедия. М., 2014.

49. Дубонис А. Борьба за литовский престол после смерти короля Миндаугаса (1264–1268 гг.) // Украіна в Центрально-Східній Свропі. Киів, 2004. Вип. 4.

50. Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орлы в XIII–XIV вв. М., 1985.

51. Жеребкин М. В. Исторический выбор Александра Невского // Наука, образование и культура. 2017. № 3 (18).

52. Зайцев А. К. Черниговское княжество // Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975.

5Ъ.ЗотовР.В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892.

54. Ивакин ЕЮ. Киев в XIII–XIV вв. Киев, 1982.

55. История татар с древнейших времен: В 7 т. Казань, 2009. Т. 3.

56. Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. М., 1991.

Т. 2–3; М., 1992. Т. 4.

57. Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. М., 1967.

58. Карпов А. Ю. Юрий Долгорукий. М., 2006.

59. Кибинъ А. С. Литовский князь и индийский царевич: в поисках сходства (история о Войшелке) // Studia Slavica et Balkanica Petropolitana. 2011. № 2 (10).

60. Клосс Б. М. Избранные труды: В 2 т. Т. II: Очерки по истории русской агиографии XIV–XVI веков. М., 2001.

61. Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994.

62. Ключевский В. О. Соч.: В 9 т. М., 1987. Т. 1.

63. Кожинов В. В. История Руси и Русского Слова: современный взгляд. М., 1997.

64. Конявская Е. Л. Повести о Шевкале // Литература Древней Руси: Источниковедение. Л., 1988.

65. Конявская Е. Л. Очерки по истории тверской литературы XIV–XV вв. М., 2007.

66. Конявская Е. Л. Смоленские Ростиславичи и их владения по раннему летописанию // Российская история. 2018. № 5.

67. Коринный Н. Н. Переяславская земля: X-первая половина XIII века. Киев, 1992.

68. Котышев Д. М. От Русской земли к земле Киевской: становление государственности в Среднем Поднепровье в ІX–XII вв. М., 2019.

69. Круглова Т. В. О сроках новгородского княжения Мстислава Великого // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2007. № 1 (27).

70. Кудрявцев О. Ф. Александр Невский и папство // Александр Невский: государь, дипломат, воин. М., 2010.

71. Кузнецов А. А. Владимирский князь Георгий Всеволодич в истории Руси первой трети XIII века. Нижний Новгород, 2006.

72. Кузьмин А. В. Войшелк // Православная энциклопедия. М., 2005. Т. 9.

73. Кучкин В. А. Роль Москвы в политическом развитии Северо-Восточной Руси конца XIII в. // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967.

74. Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984.

75. Кучкин В. А. К биографии Александра Невского // Древнейшие государства на территории СССР. 1985 г. М., 1986.

76. Кучкин В. А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990.

77. Кучкин В. А. Княгиня Анна-тетка Симеона Гордого // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993.

78. Кучкин В. А. Первый московский князь Даниил Александрович // Отечественная история. 1995. № 1.

79. Кучкин В. А. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Александр Невский и история России. Новгород, 1996.

80. Кучкин В. А. Русь под игом: как это было? М., 1991.

81. Кучкин В. А. Чудо св. Пантелеймона и семейные дела Владимира Мономаха // Россия в Средние века и Новое время. М., 1999.

82. Кучкин В. А. Московские Рюриковичи. Генеалогия и демография // Исторический вестник. 2013. № 4 (51).

83. Литвина А. Ф., Успенский Ф.Б. Выбор имени князей в X–XVI вв.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006.

84. Лурье Я. С. Повести о Шевкале // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.), ч. 2.

85. Любащенко В. Митрополит Петро (Ратенський) і майбутне розділення Киівськоі церкви // Polish and General History of the Middle Ages (Sredniowiecze Polskie i Powszechne). 2010. № 2 (6).

86. Майоров А. В. Даниил Галицкий и «принц тартар» накануне нашествия Батыя на Южную Русь // Русин. 2013. № 1 (31).

87. Майоров А. В. Даниил Галицкий в пути к хану Батыю: к спорам о продолжительности поездки князя в Орду // Stratum plus. 2016. № 6: Pax Mongolica и евразийские потрясения XIII–XIV веков.

88. Майоров А. В. Александр Невский, Бату и хан Мунке: нашествие Неврюя и контроль над русскими землями // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2022. № 4 (90).

89. Малыгин П.Д. Ярослав Ярославич и Тверь в летописных известиях // Великое прошлое. Тверь, 1998.

90. Маслова С. А. Баскаческая организация на Руси: время существования и функции // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2013. № 1 (51).

91. Назаренко А. В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого // Отечественная история. 1993. № 2.

92. Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. М., 2001.

93. Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. М., 2009.

94. Назаренко А. В. Русские княгини в Иерусалиме в XI–XII вв. // Императорское Православное Палестинское общество: К 130-летию со дня основания. Международная научная конференция. М., 2012.

95. Насонов А. Н. Монголы и Русь (История татарской политики на Руси). М.; Л., 1940.

96. Насонов А. Н. История русского летописания XI– начала XVIII века. М., 1969.

97. Павлов А. С. О начале Галицкой и Литовской митрополии и о первых тамошних митрополитах по византийским документальным источникам XIV века. М., 1904.

98. Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950.

99. Пашуто В. Т. Монгольский поход в глубь Европы // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977.

100. Петров А. Е. Эволюция памяти о Куликовской битве 1380 г. в эпоху становления московского самодержавия (рубеж XV–XVI вв.): к вопросу о моменте трансформации восприятия «места памяти» // Исторические записки. М., 2004. Вып. 7 (125).

101. Петров А. Е. «Александрия Сербская и «Сказание о Мамаевом побоище» // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2005. № 2 (20).

102. Подвальное Е.Д. Падение Киева 1169 г. в историографии: между исторической реальностью и сконструированной «истиной» // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2022. № 4 (20).

103. Пчелов Е. В. Генеалогия семьи Юрия Долгорукого // Ruthenica. Киів, 2004. Т. 3.

104. Рекс П. 1066: Новая история нормандского завоевания. М., 2014.

105. Рудаков В. Н. Великий князь Ярослав Всеволодович и нашествие Батыя // Тетради по консерватизму. 2020. № 3.

106. Русина О. Украіна під татарами і Литвою. Киів, 1998.

107. Русина О. Студіі з історіі Киева та Киівськоі землі. Киів, 2005.

108. Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971.

109. Рыбаков В. С. Стратегический выбор Александра Невского // Мир Евразии. 2013. № 4 (23).

110. Сахаров А. Н. Основные этапы внешней политики Руси с древнейших времен до XV века // История внешней политики России. Конец XV–XVII век. М., 1999.

111. Свердлов М. Б. Александр Невский – гений стратегии и тактики // Петербургский исторический журнал. 2017. № 3.

112. Селезнев Ю.В. Русские князья в составе правящей элиты Джучиева улуса в XIII–XV веках. Воронеж, 2013.

113. Соловьев С.М. Соч.: В 18 кн. М., 1988. Кн. 1; М., 1988. Кн. 2.

114. Стефанович П. С. Политическое развитие Галицко-Волынской Руси в 1240–1340 гг. и отношения с Ордой // Российская история. 2019. № 4.

115. Татищев В.Н. История российская: В 7 т. М.; Л., 1965. Т. 5.

116. Толочко П. П. Литовский князь Войшелк в русских летописях // Ruthenica. Киів, 2006. Т. 5.

117. Трепавлов В. В. Государственный строй Монгольской империи. М., 1993.

118. Узелац А. Под сенком пса: татари и]ужнословенске землю у друго] половини XIII века. Београд, 2015.

119. Уолкер Й. Гарольд. Последний король англосаксов. СПб., 2014.

120. Федоров-Давыдов Г. А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973.

121. Феннелл Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989.

122. Флоря Б. Н. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле // Куликовская битва. Сб. ст. М., 1980.

123. Флоря Б. Н. Димитрий Александрович // Православная энциклопедия. М., 2007. Т. 15.

124. Хрусталев Д. Г. Русь и монгольское нашествие: 20-50-е гг. XIII в. СПб., 2013.

125. Чекова-Димитрова И. Параллели между «Поучением» Владимира Мономаха и Шестодневом Иоанна Экзарха Болгарского // Комплексный подход в изучении Древней Руси: Материалы XII Международной научной конференции. М., 2023.

126. Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М., 1948. Ч. 1.

127. Чернышевский Д. В. Русские союзники монголо-татар // Проблемы истории российской цивилизации. Саратов, 2004. Вып. 1.

128. Шасколъский И. П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л., 1978.

129. Шасколъский И. /7. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л., 1987.

130. Югов А. Собр. соч.: В 3 т. М., 1985. Т. 3: Ратоборцы, кн. 2. Александр Невский.

131. Юрасов М. К. Внук Владимира Мономаха: Борис Калманович, князь-авантюрист. СПб., 2017.

132. Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962.

133. Янин В. Л. К вопросу о роли Синодального списка Новгородской I летописи в русском летописании XV в. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981.

134. Янин В. Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991.

135. Янин В. Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М., 2013.

136. Aird WM. Robert Curthose, Duke of Normandy, c. 1050–1134. Woodbridge; Rochester, 2008.

137. Allsen T. Technologies of governance in the Mongolian empire: a geographical overview // Imperial statecraft: political forms and techniques of governance in Inner Asia, sixth to twentieth centuries. Bellingham, 2006.

138. Balzer O. Genealogia Piastow. Krakow, 2005.

139. Qolak S. Emir Nogay ve Deşt-I Kipçak’ta hâkimiyetmiicadelesi. Istanbul, 2021 (Дис.).

140. Dqb rowski D. Rodowod Romanowiczow ksiqzqt halicko-wolynskich. Poznan; Wroclaw, 2002.

141. Dqbrowski D. Daniel Romanowicz krol Rusi (ok. 1201–1264): Biografia polityczna. Krakow, 2012.

142. David Ch.W. Robert Curthose, Duke of Normandy. Cambridge, 1920 (Harvard historical studies; Vol. 25).

143. Henson D. The English elite in 1066: gone not forgotten. Norfolk, 2001.

144. Hooper N. Edgar the TEtheling: Anglo-Saxon prince, rebel and crusader //Anglo-Saxon England. 1985. Vol. 14.

145. Lenhoff G. Rus’-Tatar princely marriages in the Horde: the literary sources // Russian history. 2015. Vol. 42. № 1: Festschrift for J. Martin.

146. Nagirnyj W. Polityka zagraniczna ksi^stw ziem halickiej i wolynskiej w latach 1198 (1199)– 1264. Krakow, 2011.

147. Pellio P. Recherches sur les Chretiens d’Asie Centrale et d’Extreme Orient. P., 1973.

148. Raffensperger Chr. Ties of kinship: Genealogy and dynastic marriage in Kyivan Rus’. Cambridge (Mass.), 2016.

149. Riant P. Expeditiones et pelerinages des Scandinaves en Terre Sainte au temps des croisades. P., 1865.

150. Rohricht R. Die Deutschen in Heiligen Lande. Insbruck, 1894.

151. Schein S. Bridget of Sweden, Margery Kempe and woman’s Jerusalem pilgrimage in the Middle Ages // Mediterranian historical review. 1999. Vol. 14, 1.

152. Spuler B. Die Goldene Horde. Die Mongolen in Russland 1223–1502. Leipzig, 1943.

153. Webb D. Pilgrims and Pilgrimage in the Medieval West. L.; N.Y., 2001.

154. Wertner M. Az Arpadok csaladi tortenete. Nagybescereken, 1892.

Примечания

1

Материалы ряда глав частично публиковались ранее в статьях: Горский А. А. «Ту сядем и Русью владеем…»: представление о возможности непосредственного владычества монголов на Руси и исторические реалии // Куликовская битва в истории России. Тула, 2012. Вып. 2; Он же. О династических связях первых московских князей // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2018. № 4 (74) (см. также: Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2022. С. 127–137); Он же. Установление взаимоотношений Монгольской империи и Руси: казус Ярослава Всеволодича // Исторический вестник. 2018. Т. 25: Экспансия Монгольской империи; Он же. «Княгиня Володимеря»: о браках Владимира Мономаха // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2020. № 4 (82); Он же. Наследование великого княжения в середине XIII в., Батый и мачеха Александра Невского // Российская история. 2020. № 4; Он же. Долгосрочные последствия деятельности Александра Невского // Александр Невский: личность, эпоха, историческая память. К 800-летию со дня рождения. М., 2021; Он же. Первое вступление московского князя на великокняжеский престол: традиция и политические реалии // Русь в XIII–XV веках: новые открытия в области археологии и истории. М., 2021 (см. также: Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2022. С. 137–142); Он же. Первые вызовы русских князей к монгольским правителям: 1242–1243 годы // Золотоордынское обозрение. 2022. Т. 10. № 2.

2

Описка вместо Мстислав. Речь идет о Мстиславе Владимировиче, киевском князе (1125–1132).

3

Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). М., 1997. Т. 1. Стб. 296–297. Фактически аналогичный текст присутствует в Ипатьевской летописи: «В лѣто 6636. Ольговичь Всеволодъ я стрыя своего Ярослава Черниговѣ, изъѣхавъ и, а дружину его исѣче и разъграби. Мьстиславъ же съ Ярополкомъ съ вой хотяща ити на Всеволода про Ярослава. Всеволодъ же посла по половци, а Ярославъ пусти Мюрому. Половецъ же приде 7000 се Селукомъ, и ставшимъ имъ оу Ратьмирѣ дубровы за Выремъ. Послали бо бяхуть послы къ Всеволоду, изоимавше ѣ Ярополци посадници на Локнѣ, приведоша ѣ къ Ярополку, Ярополчи бо бяху посадничи. Половци же не вземше вѣсти от Олговичь бѣжаша оу свояси. Мьстиславу бо боли належащу на Всеволода, рекоша ему: “Повелъ еси половци, и не въспѣша ничто же”. Всеволодъ же начася молити Мьстиславу, и бояры его подъоучивая, и дары дая, моляшеться имъ. И тако прибыс все лѣто до зимы. И прииде Ярославъ из Мурома къ Мьстиславу, кланялся ему, моляшеться, река: “Хресть еси человалъ ко мнѣ, поиди на Всеволода». Всеволодъ же болма моляшеться Мьстиславу. Бяшеть бо в ты дни игуменъ святаго Андрѣя Григории, любимъ бо бѣ преже Володимеромъ, чтенъ же ото Мьстислава и ото всихъ людей, тотъ бо не вдадяше Мьстиславу въстати ратью по Ярославѣ, река: «то ти менше есть, он же переступивъ хрестьное целование, на рать не състанешь, нежели кровь пролити хрестьяньскую”. И съвъкупивъше сборъ иереискыи, митрополита же в то время не бяше, и рекоша Мьстиславу: “На ты будеть тотъ грѣхъ”. И створи волю ихъ, и съступи хреста Мьстиславъ къ Ярославу, и плакася того вся дни живота своего. Ярославъ же поиде опять к Мурому» (ПСРЛ. М., 2001. Т. 2. Стб. 290–292). Отличие только в том, на кого возлагается, по словам участников собора, грех преступления крестного целования: по Ипатьевской летописи – на Мстислава, по Лаврентьевской – его берут на себя участники собора. Второй вариант вероятнее, так как смысл созыва собора как раз в том, чтобы освободить киевского князя от крестного целования.

4

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 286.

5

Там же. Стб. 280–281; Т. 1. Стб. 256–257.

6

См.: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л, 1950. С. 469.

7

См. о наследовании княжеской власти: Гвозденко К. С., Горский А. А. О порядке наследования княжеской власти на Руси // Российская история. 2017. № 6. Где княжил Всеволод до 1127 г., источники не сообщают. В историографии предполагается, что его столом был Новгород-Северский (Зайцев А. К. Черниговское княжество // Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975. С. ПО; Войтович Л. В. Княжа доба на Русі: портрети еліти. Біла Церква, 2006. С. 397), но нельзя исключить, что он княжил в Муроме.

8

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 284.

9

Именно «волостями» назывались территориальные единицы Руси XI – начала XII в., управлявшиеся князьями-Рюриковичами (см.: Горский А. А. Земли и волости //Горский А. А., Кучкин В. А., Лукин П. В., Стефанович П. С. Древняя Русь: очерки политического и социального строя. М., 2008. С. 9–18).

10

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 208.

11

Там же. Стб. 280–281; Т. 1. Стб. 256–257.

12

Там же. Т. 2. Стб. 284–285.

13

Там же. Стб. 293; Т. 1. Стб. 301.

14

Позже, под 1146 г., сыновья Осолука именуются «уями» (дядьями по матери) Ольговичей (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 334). Существует точка зрения, что Всеволод появился на свет в первом браке Олега Святославича с византийской аристократкой Феофанией Музалон (ср.: Древняя Русь в средневековом мире: энциклопедия. М., 2014. С. 158; Донской Д. В. Рюриковичи: исторический словарь. М., 2009. С. 201). Если она верна, Осолук приходился ему отцом мачехи (и дедом братьев).

15

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 308–309; Т. 1. Стб. 309. Есть, впрочем, мнение, что брак Всеволода и Мстиславны был заключен только после конфликта 1127 г. (см.: Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: Первые поколения (до начала XIV в.). М., 2015. С. 149–152). Вероятнее все же, что это произошло гораздо ранее, поскольку Всеволод, старший из Ольговичей, вряд ли мог родиться позже рубежа XI–XII вв. (в 1106 г. появился на свет его младший брат Святослав, а между ними был еще как минимум Игорь; см.: Милъков В.В., Симонов Р. А. Кирик Новгородец: ученый и мыслитель. М., 2011. С. 318, 324 («Учение о числах» Кирика) (Памятники древнерусской мысли: исследования и публикации; Вып. 7); Донской Д. В. Указ. соч. С. 201, 585), и к 1127 г. уже давно пребывал в подходящем для брака возрасте.

16

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 256, 293. От Ярослава Святославича пойдут ветви муромских и рязанских князей.

17

См.: Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2023. С. 75–81.

18

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 295–302.

19

Там же. Стб. 302–303. В Лаврентьевской летописи более краткое известие: «И приде Олговичь с вышегородци, пристроивъся с братьею своею, и присылая к Вячеславу: “Иди з добромъ из города”. Он же, не хотя крови пролити, не бися с ними, и смири и митрополитъ, и оутверди я крестомъ честнымъ, и иде опять Турову, а Всеволодъ вниде в Кыевъ мѣсяца марта в 5 день» (Там же. Т. 1. Стб. 306–307).

20

Там же. Т. 2. Стб. 280–281; Т. 1. Стб. 256–257.

21

Там же. Стб. 275–276.

22

Там же. Стб. 284.

23

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 284–285. В 1123 г. он погиб, пытаясь с венгерской и польской помощью вернуть себе Владимир-Волынский (Там же. Стб. 287–288).

24

См.: Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. М., 2009. С. 88–102.

25

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 294–297; Т. 1. Стб. 301–303; КотышевДМ. От Русской земли к земле Киевской: становление государственности в Среднем Поднепровье в IX–XII вв. М., 2019. С. 161–164.

26

См.: Котышев Д.М. Указ. соч. С. 143–147.

27

См.: Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. М., 2016. С. 9–11, 19–20, 25–27.

28

Киевскими князьями побывали сын, внук и правнук Всеволода Ольговича-Святослав Всеволодич, Всеволод Святославич и Михаил Всевол одич.

29

После Всеволода не имели отчинных прав на Киев его брат Игорь (княжил в 1146 г.), Изяслав Давыдович (1155,1157–1158,1161), Даниил Романович (1240). Строго говоря, не было отчинного права и у Ярослава Всеволодича (киевский князь в 1236–1238 гг.), поскольку его отец сидел в Киеве всего месяц, и то замещая брата Михалка (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 570). Даты княжений в Киеве см.: Древняя Русь в средневековом мире: энциклопедия. Прилож. С. 2–3.

30

См.: Горский А. А. Русские земли… С. 28.

31

Со второй трети XII в. крупные волости начинают все чаще именоваться «землями», как было принято называть независимые государства (см.: Горский А. А. Земли и волости. С. 19–26).

32

О статусе «князя всея Руси» см.: Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. С. 98–103.

33

Статус номинально главного князя всей Руси сохранялся и позже, только менялась его столица (см.: Там же. С. 120–126, а также: ч. I, гл. 4. «Долгосрочные последствия деятельности Александра Невского»).

34

ПСРЛ. М., 2001. Т. 2. Стб. 543–546; ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. Стб. 354–355.

35

Там же. Т. 2. Стб. 555; Т. 1. Стб. 357.

36

Там же. Т. 2. Стб. 566.

37

Там же. Стб. 567–568.

38

См., например: Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. М., 1991. Т. 2–3. С. 191–192; Соловьев СМ. Соч.: В 18 кн. М., 1988. Кн. 1. С. 499–500, 512–519; Ключевский В. О. Соч.: В 9 т. М., 1987. Т. 1. С. 321–322. Обзор историографии вопроса о последствиях похода 1169 г. см: Подвальное Е.Д. Падение Киева 1169 г. в историографии: между исторической реальностью и сконструированной «истиной» // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2022. № 4 (20).

39

Наиболее подробное их изложение с выводом, что замыслы Андрея по распоряжению из Владимира киевским столом потерпели неудачу, см.: Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 145–148.

40

«Русская земля» в данном случае подразумевается в узком значении – Южная Русь.

41

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 569–571. Всеволод Юрьевич при этом был захвачен, но вскоре отпущен.

42

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 572–573.

43

Берладью называлась территория между низовьями Днестра и Дуная, вне пределов Руси. Соответственно, «Русская земля» имеется в виду уже в широком смысле, включающем все русские территории. В кратком рассказе о событиях 1173 г., помещенном в Лаврентьевской летописи, наиболее активным противником Андрея среди Ростиславичей называется именно Давыд (хотя главная роль в военном столкновении отводится так же, как и в Ипатьевской летописи, Мстиславу; см.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 365).

44

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 573–575.

45

См.: Там же. Стб. 576, примеч. 73.

46

Там же. Стб. 575–576.

47

ПСРЛ. Т. І.Стб. 576–577.

48

Там же. Стб. 577–578.

49

См.: Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. СПб., 2016. С. 86–88.

50

Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: Первые поколения (до начала XIV в.). М., 2015. С. 461^163.

51

Домбровский Д. Указ. соч. С. 133–134.

52

Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв.: В 2 т. М., 1970. Т. 1. С. 112–114, 116–117,121, 203, 231; Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей. С. 463–464.

53

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 519. Обобщение информации о владениях Мстислава в разные годы см.: Конявская Е.Л. Смоленские Ростиславичи и их владения по раннему летописанию // Российская история. 2018. № 5. С. 4–7.

54

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 543.

55

Там же. Стб. 550.

56

Там же. Стб. 559–560.

57

Там же. Стб. 566.

58

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 598.

59

Там же. Стб. 603–606.

60

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 36.

61

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 606–611.

62

Новгородская первая летопись… С. 162.

63

Т. Л. Вилкул, обнаружив в характеристике Мстислава в Ипатьевской летописи цитату из «Александрии» – средневекового романа об Александре Македонском, предположила, что ее могли опознать и дать князю прозвище, исходя из того, что храбрость – черта Александра Македонского (Вилкул Т. Л. Мстислав Храбрый – к происхождению эпитета // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2005. № 3 (21). С. 14). Но поскольку в Новгородской первой летописи Ипатьевская не отразилась, когда такое могло произойти – неясно. Характеристика Мстислава как доблестного князя вполне могла дожить в Новгороде до XV в. и вызвать к жизни определение «храбрый».

64

Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей. С. 465–468.

65

См.: Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени князей в X–XVI вв.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 300–301,304.

66

Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей. С. 653–658.

67

Андрей Боголюбский сделал стольным городом Суздальской земли Владимир; но земля по-прежнему называлась Суздальской (по старой – времен Юрия Долгорукого – столице), ее князья – князьями (а начиная со Всеволода Юрьевича – великими князьями) суздальскими (см.: Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2023. С. 80–81, 92–96).

68

Галстян А. Завоевание Армении монгольскими войсками // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977. С. 171–173.

69

Сказания и Повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 26; ср.: Там же. С. 73; Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 138, 226.

70

Такого рода суждения встречались только в публицистике (см., например: Кожинов В. В. История Руси и Русского Слова: современный взгляд. М., 1997. С. 404–435).

71

См.: Кучкин В. А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990. С. 113–114; Клосс Б. М. Избранные труды: В 2 т. Т. II: Очерки по истории русской агиографии XIV–XVI веков. М., 2001. С. 331–348; Петров А. Е. Эволюция памяти о Куликовской битве 1380 г. в эпоху становления московского самодержавия (рубеж XV–XVI вв.): к вопросу о моменте трансформации восприятия «места памяти» // Исторические записки. М., 2004. Вып. 7 (125); Он же. «Александрия Сербская и «Сказание о Мамаевом побоище» // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2005. № 2 (20).

72

Памятники Куликовского цикла. С. 30; ср.: Там же. С. 65.

73

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 264. Царем на Руси именовали ордынского хана. См. сн. 47.

74

Там же.

75

ПСРЛ. Т. 25. С. 260.

76

Там же. С. 395.

77

К такого рода событиям следует отнести также кратковременное пребывание в Рязани в 1443 г. царевича Мустофы (Там же. С. 262, 394).

78

ПСРЛ. М., 2000. Т. 6, вып. 1. Стб. 400; ср.: ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 261; ПСРЛ. СПб., 2002. Т. 42. С. 124; Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. 1. С. 16; М.; Л., 1955. Вып. 2. С. 90.

79

ПСРЛ. М., 1965. Т. 15, вып. 1. Стб. 42–43; М., 1965. Т. 15. Стб. 415.

80

См.: Конявская Е.Л. Повести о Шевкале // Литература Древней Руси: Источниковедение. Л., 1988; Она же. Очерки по истории тверской литературы XIV–XV вв. М., 2007. С. 83–96; Лурье Я. С. Повести о Шевкале // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.), ч. 2. С. 268–269.

81

См.: ГвозденкоК.С. Церемония княжеской интронизации на Руси в домонгольский период // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2009. № 1 (35).

82

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. М., 2022. С. 98, 173 (Pervenimus autem ad quondam villam, que erat immediate sub Tartaris, que Canove appellatur).

83

ПСРЛ. М., 2001. Т. 2 (Ипатьевская летопись). Стб. 806.

84

Там же. Стб. 805. В издании Ипатьевской летописи в ПСРЛ слово «дай» разделено на два – «да и». Верное деление на слова см. в изд.: Галицько-Волинський літопис. Дослідження. Текст. Коментар. Киів, 2002. С. 109.

85

Козин С. А. Сокровенное сказание. М.; Л., 1941. С. 194.

86

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 806.

87

ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. Стб. 470.

88

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 789.

89

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 116 (credebatur ab omnibus quod impocionatus fuisset ibidem, ut libere suam terram ac plenarie possiderent), 185, 324–327 (коммент. 48).

90

Там же. С. 84, 161 (Et si moritur pater vel frater sine herede, filium vel fratrem nunquam dimittunt, ymmo illius principatum totaliter accipiunt sibi, sicut de quodam duce Solangorum vidimus esse factum).

91

Allsen Т. Technologies of governance in the Mongolian empire: a geographical overview // Imperial statecraft: political forms and techniques of governance in Inner Asia, sixth to twentieth centuries. Bellingham, 2006.

92

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 86, 162–163 (Ab illis etiam nationibus, que longe ab eis sunt et sunt coniuncte aliis nationibus, quas aliquot modo timent, que non sunt eis subiecte, tributum accipiunt… Alias adhuc eos in pace esse dimittunt, secundum quod intelleximus ab eis, rebellare proponent).

93

См.: Горский А. А. «Всего еси исполнена земля Русская…»: Личности и ментальность русского Средневековья. М., 2001. С. 134–159.

94

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 79.

95

Новгородская первая летопись… С. 297.

96

ПСРЛ. Т. 1 (Лаврентьевская летопись). Стб. 470.

97

Его засвидетельствовал летописец Даниила Романовича, повествуя о проезде своего князя через Киев к Батыю в 1245 г.: «Обдержащоу Кыевъ Ярославу бояриномъ своимъ Еиковичемь Дмитромъ» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 806).

98

Там же. Стб. 805–808.

99

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471; Т. 2. Стб. 808; Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 140, 161, 179, 182, 185, 186, 191.

100

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471; Т. 2. Стб. 795; Серебрянский Н. И. Древнерусские княжеские жития. Пг., 1915. Тексты. С. 49–86 (Житие Михаила Черниговского); Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 135, 161.

101

«Для иных они подыскивают предлоги для убийства, как было [выше] сказано о Михаиле и других с ним» (Aliquibus etiam querunt occasiones ut eos occidant, sicut de Michaele et aliis dictum est): Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 84, 161. Подробно об обстоятельствах убийства Михаила см.: Горский А. А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой // Средневековая Русь. М., 2006. Вып. 6.

102

Такое предположение высказал Д. Г. Хрусталев: Хрусталев Д. Г Русь и монгольское нашествие (20-50-е гг. XIII в.). СПб., 2013. С. 262–263.

103

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 794–795. В Ипатьевском списке (начало XV в.), где были проставлены отсутствовавшие в первоначальном тексте Галицко-Волынской летописи даты, известиям о Ростиславе и Данииле предпослана дата «Въ лѣто 6751», затем вставлено – «Въ лѣто 6752. Не бысть ничто же. Въ лѣто 6753», и далее идет рассказ о действиях Михаила. Цельный текст без этих вставок (начинающийся со слов «В то же время») читается (с пропуском упоминания Батыя) в Хлебниковском списке (XVI в.): Там же. Стб. 793–794, примеч 66–89; Галицько-Волинський літопис. С. 105.

104

О действиях войск Батыя в Центральной Европе см.: Пашуто В. Т. Монгольский поход в глубь Европы // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977; История татар с древнейших времен: В 7 т. Казань, 2009. Т. 3. С. 161–165.

105

Приход Манмана и Балая некоторые исследователи датируют зимой 1243/44 г. (Волощук М. Проблема кількості візитів Данила Романовича in Tartaria: джерелознавчий аналіз угорського диплому від 22 квітня 1244 р. // Дрогичинъ 1253: Матеріали Міжнародноі науковоі конференціі з нагоди 755-і річниці коронаціі Данила Романовича. Ивано-Франківськ, 2008. С. 33, примеч.; Nagirnyj W. Polityka zagraniczna ksiqstw ziem halickiej i wolynskiej w latach 1198 (1199)—1264. Krakow, 2011. S. 230–232; Александрович В., Войтович Л. Король Данило Романович. Біла Церква, 2013. С. 126–127). Однако поскольку галицкий летописец сообщением о Данииле разорвал тесно связанные между собой известия об отъездах Ростислава и Михаила в Венгрию (вопреки своей склонности излагать цельные сюжеты, не считаясь с неточностями в последовательности событий), значит, приход монголов к Холму явно имел место между ними. И крайне маловероятно, чтобы Михаил, получив весть о женитьбе сына, выжидал с поездкой к королевскому двору до 1244 г. (ср.: Димник М. Борьба за Галич между Даниилом Романовичем и Михаилом Всеволодичем // Rossica antiqua. 2013. № 1 (7). С. 92–93, примеч. 91). Кроме того, помещенный после сюжета о Михаиле (продолженного упоминанием о его поездке к Батыю и гибели, происшедших позже, в 1246 г.) рассказ о войнах Даниила и Василька Романовичей против польского князя Болеслава Стыдливого (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 795–797) начинается, несомненно, с событий лета 1243 г.; см.: Грушевський М. Хронольогія подій Галицько-Волинськоі літописи // Записки Паукового товариства імени Шевченка. Львів, 1901. Т. 41, кн. 3. С. 31, 66; Nagirnyj W. Op. cit. S. 219; Dqbrowski D. Daniel Romanowicz krol Rusi (ok. 1201–1264): Biografia polityczna. Krakow, 2012. S. 246; Майоров А. В. Даниил Галицкий и «принц тартар» накануне нашествия Батыя на Южную Русь // Русин. 2013. № 1 (31). С. 65–66 (А.В. Майоров акцию Манмана и Балая датирует весной 1242 г., что неоправданно рано, так как в это время Батый еще не «воротился» из венгерского похода; датировка Д. Домбровского-осень 1242 г.; см.: Dqbrowski D. Op. cit. S. 471).

106

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 807.

107

В сочетании «дипломатической» и военной функций миссии нет ничего необычного: в последующей истории русско-ордынских отношений нередки случаи, когда ханских послов сопровождали внушительные военные силы, чинившие разорения (см.: ПСРЛ. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1 (Рогожский летописец). Стб. 37, 42, 67; Т. 18 (Симеоновская летопись). СПб., 1913. С. 83, 88–89, 92–94).

108

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

109

Там же. Стб. 783–784.

110

Пребывал он вплоть до 1243 г. в Киеве, на острове под которым поселился в 1241 г. (см. примеч. 8), или переехал в Чернигов, остается неясным (если буквально воспринимать слова галицкого летописца, что из Венгрии князь «возвратися Чернигову», предпочтительнее второе предположение).

111

Отрицательное отношение летописца к Михаилу Всеволодичу, долгие годы бывшему противником его героя – Даниила Романовича, проявилось в формулировках: если Даниил, спасаясь от татар, к брату «едет», то Михаил к королю – «бежит».

112

См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 777, 782; Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. СПб., 2016. С. 20.

113

Впоследствии, во второй половине XIII–XIV в., при смене хана или по смерти великого князя владимирского в Орду ездили все сильнейшие князья, и ханы выбирали, кому отдать ярлык на великое княжение. Естественно, что в момент формирования улуса Джучи в новых, включающих территорию Восточной Европы, границах к его правителю также были приглашены все ключевые фигуры.

114

«Цесарем» на Руси до отделения улуса Джучи от Монгольской империи именовали великого хана (см.: Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 30).

115

Хрусталев Д. Г. Указ. соч. С. 285.

116

В Житии Михаила Черниговского говорится, что русских князей начали «звати татарове ноужею, глаголюще: “Не подобаетъ жити на земли канови и Батыевѣ, не поклонившеся има”» (Серебрянский Н. И. Древнерусский княжеские жития. Тексты. С. 55); вероятно, подразумеваются как раз посольства от Батыя, ссылающиеся на великого хана.

117

Так же и впоследствии, после смерти Ярослава, Батый отправил к великоханскому двору его сыновей, Александра и Андрея, для решения вопроса об общерусском старейшинстве (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 472).

118

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

119

Там же. Стб. 782, 784–786.

120

Переяславль накануне нашествия входил во владения великих князей владимирских, следовательно, на момент его взятия войсками Батыя – Ярослава Всеволодича (см. ниже). Но контролировал ли Ярослав его в начале 1239 г. реально – неясно.

121

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 805–808.

122

Серебрянский Н. Н. Древнерусские княжеские жития. Тексты. С. 49–96.

123

Сахаров А. Н. Основные этапы внешней политики Руси с древнейших времен до XV века // История внешней политики России. Конец XV–XVII век. М., 1999. С. 77; Чернышевский Д. В. Русские союзники монголо-татар // Проблемы истории российской цивилизации. Саратов, 2004. Вып. 1.

124

См.: Горский А. А. Проблемы изучения «Слова о погибели Рускыя земли» // Труды отдела древнерусской литературы. Л., 1990. Т. 43. С. 24–32.

125

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 464–467.

126

Там же. Стб. 469; Т. 2. Стб. 781–782.

127

Кузнецов А. А. Владимирский князь Георгий Всеволодич в истории Руси первой трети XIII века. Нижний Новгород, 2006. С. 50–133; ср.: Хрусталев Д.Г Русь и монгольское нашествие (20-50-е гг. XIII в.). С. 205–206.

128

См. об этом выше. Ср.: Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М., 1985. С. 38; Коринный Н.Н. Переяславская земля: X-первая половина XIII века. Киев, 1992. С. 67–68.

129

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782; Т. 1. Стб. 469.

130

Они с Михаилом были давними врагами, во второй половине 1220-х – начале 1230-х годов боролись за княжение в Новгороде; в 1236–1238 гг. Ярослав княжил в Киеве, и после того как он ушел на владимирский стол, Киев занял именно Михаил (см.: Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. С. 32–34).

131

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469; Т. 2. Стб. 782–783. По мнению В.Н. Рудакова, Ярослав до 1239 г. оставался в Южной Руси и пришел во Владимир только в 1239 г. (Рудаков В.Н. Великий князь Ярослав Всеволодович и нашествие Батыя // Тетради по консерватизму. 2020. № 3).

132

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

133

Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках. С. 34.

134

Последовательность событий 1239 г. не вполне ясна. Лаврентьевская летопись (передающая владимирское летописание) говорит об освобождении Смоленска после сообщения о Каменце, но в ней и взятие монголами Чернигова помещено ниже последнего, хотя произошло несомненно раньше – на момент падения Чернигова и некоторое время спустя Михаил находился еще в Киеве.

135

ПСРЛ. Т. І.Стб. 469.

136

Там же. Стб. 470.

137

Там же.

138

Новгородская первая летопись… С. 74; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 777.

139

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 782.

140

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471.

141

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 116, 185, 324–327 (коммент. 48).

142

Подробно см. об этом выше.

143

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 116, 185.

144

Именно этот обряд на Руси, по-видимому, называли «поклонением кусту» (см.: Горский А. А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. С. 140–142).

145

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 42, 135.

146

Вполне вероятно, что он имел контакты в 1243–1244 г. с Моуци (см.: Стефанович П. С. Политическое развитие Галицко-Волынской Руси в 1240–1340 гг. и отношения с Ордой // Российская история. 2019. № 4. С. 122–123), но для предположений о посещении ранее 1245 г. Батыя серьезных оснований нет (см. об этом: Майоров А. В. Даниил Галицкий и «принц тартар» накануне нашествия Батыя на Южную Русь. С. 53–54).

147

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 809.

148

Собственно, с Переяславской землей так и произошло – наличие русских князей в Переяславле фиксируется только через несколько десятилетий (см.: Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. С. 74).

149

Наиболее ранняя фиксация такого наименования битвы – в Симеоновской летописи конца XV в. (ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 64).

150

Шасколъский И. П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л., 1978. С. 156–157.

151

Феннел Дж. Кризис Средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989. С. 143–146; Данилевский И. Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.). М., 2001. С. 183–206.

152

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 31.

153

См.: Кучкин В. А. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Александр Невский и история России. Новгород, 1996. С. 13–14.

154

Новгородская первая летопись… С. 77; Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 188–189 (текст Жития Александра Невского).

155

Новгородская первая летопись… С. 91; Шасколъский 77./7. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л., 1987. С. 10–63.

156

Новгородская первая летопись… С. 77–78.

157

Новгородская первая летопись… С. 78–79; Мату зова В. И., Назарова Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в.– 1270 г.: Тексты, перевод, комментарии. М.; Самолва, 2020. С. 284–291 (рассказ ливонской Старшей Рифмованной хроники).

158

Новгородская первая летопись… С. 80.

159

Собственно говоря, и нынешние границы Российской Федерации со странами Восточной Прибалтики проходят по рубежам, где была остановлена крестоносная экспансия Александром Невским.

160

Сахаров А. Н. Основные этапы внешней политики Руси с древнейших времен до XV века // История внешней политики России. Конец XV–XVII век. М., 1999. С. 77; Чернышевский Д. В. Русские союзники монголо-татар // Проблемы истории российской цивилизации. Саратов, 2004. Вып. 1.

161

См., например: История татар с древнейших времен: В 7 т. Казань, 2009. Т. 3. С. 729; Борисов Н. С. Михаил Тверской. М., 2017. С. 66.

162

Югов А. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3: Ратоборцы, кн. 2. Александр Невский. М., 1985. С. 317–318.

163

ГумилевЛ.Н. Поиски вымышленного царства. М., 1970. С. 382.

164

Он же. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 534.

165

См. об этом: Кучкин В.А. Русь под игом: как это было? М., 1991. С. 7.

166

Вернадский ГВ. Два подвига Александра Невского // Евразийский временник. Берлин, 1925. Кн. 4; Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 532–536, 540–544; Рыбаков В. С. Стратегический выбор Александра Невского // Мир Евразии. 2013. № 4 (23); Жеребкин М. В. Исторический выбор Александра Невского // Наука, образование и культура. 2017. № 3 (18).

167

Данилевский И. Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.). М., 2000. С. 217–219.

168

ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. Стб. 470; ПСРЛ. М., 2001. Т. 2. Стб. 805; Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. СПб., 2016. С. 37–38.

169

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 805–808.

170

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471; Т. 2. Стб. 808.

171

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471; Т. 2. Стб. 808; Иоанн де Плано Карпини. История монголов. М., 2022. С. 115–116, 185.

172

См.: Горский А. А. Наследование великого княжения в середине XIII в., Батый и мачеха Александра Невского // Российская история. 2020. № 4. С. 32.

173

ПСРЛ. Т. І.Стб. 471.

174

Именно это – признание верховной власти улусного правителя и великого монгольского хана – было ключевым моментом; упорядочивание системы сбора податей в разных русских землях, которое заняло период с середины 1240-х по конец 1250-х годов, являлось неизбежным его следствием (см.: Горский А. А. Утверждение власти Монгольской империи над Русью: региональные особенности // Исторический вестник. 2014. Т. 10 (157): Монгольские завоевания и Русь).

175

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 116, 185. Оригинальный латинский текст: Misit nuntium festinanter in Rusciam ad Alexandrum filium eius ut venire ad ipsam, quia vellet ei terram patris donare; qui ire voluit, sed remansit. Et medio tempore dabat litteras hominibus suis ut ipse veniret et terram patri sui haberet. Credebatur tame nab omnibus quod eum occideret vel captivaret perpetuo, si venire.

176

Матузова В. И., Назарова Е. Л. Указ. соч. С. 310–311 (пер. Е. Л. Назаровой). Латинский текст: Super ео autem quod collum tuum noluisti subdere jugo Tartarice feritatis, prudentiam tuam dignis in Domino laudibus commend emus.

177

Там же. С. 316–317.

178

ПСРЛ. T. 1. Стб. 471.

179

Восемь месяцев без одной недели, прошедшие между двумя посланиями папы, – как раз тот срок, в который укладывается предполагаемое время необходимых для коммуникации поездок: из Лиона (где тогда находилась резиденция папы) в Новгород (около двух месяцев) – из Новгорода в ставку Батыя (около месяца) – из ставки Батыя в Новгород (около месяца) – из Новгорода до резиденции архиепископа Прусского (около месяца) – из резиденции архиепископа в Лион (около двух месяцев); реакция папы на ответ Александра, была, следовательно, незамедлительной. См. о времени поездок во владения монголов и обратно в середине XIII в.: Майоров А. В. Даниил Галицкий в пути к хану Батыю: к спорам о продолжительности поездки князя в Орду // Stratum plus. 2016. № 6: Pax Mongolica и евразийские потрясения XIII–XIV веков. Ссылки на более длительные поездки (Кудрявцев О. Ф. Александр Невский и папство // Александр Невский: государь, дипломат, воин. М., 2010. С. 167, 489, примеч. 53) относятся к посольствам, состав которых требовал относительно медленного передвижения (как посольство францисканцев во главе с пожилым (более 60 лет) Плано Карпини, передвигавшееся не верхом, а на повозках). В данном же случае речь следует вести о гонцах, чье передвижение было максимально быстрым по тем временам.

180

Там же. Стб. 472: «Приказаша Олександрови Кыевъ и всю Русьскую землю, а Андрѣи сѣде в Володимери на столѣ».

181

Бегунов Ю.К Указ. соч. С. 193.

182

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 809; о дате см.: Галицько-волинський літопис. Ки’ів, 2002. С. 263.

183

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 826–827.

184

См.: Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 251–261; Горский А. А. Между Римом и Каракорумом: Даниил Галицкий и Александр Невский // Страницы отечественной истории. М., 1993.

185

См.: Флоря Б. Н. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле // Куликовская битва. Сб. ст. М., 1980. С. 145–148; Русина О. Украіна під татарами і Литвою. Киів, 1998. С. 58–61.

186

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 473; ПСРЛ. М., 2000. Т. 6, вып. 1. Стб. 327–328; Бегунов Ю. К. Указ. соч. С. 192.

187

Соловьев С.М. Соч.: В 18 кн. М., 1988. Кн. 2. С. 152, 324; Каргалов В.В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. М., 1967. С. 145–146; Феннел Дж. Указ. соч. С. 147–149.

188

Ср.: Татищев В.Н. История российская: В 7 т. М.; Л., 1965. Т. 5. С. 40–41; ПСРЛ. М., 1965. Т. 10. С. 138–139.

189

В труде Татищева тексты источников не отделены, как это стало принято позднее, от его суждений как исследователя, поэтому часто возникает иллюзия упоминания неизвестных фактов там, где имеют место догадки историка.

190

См.: Горский А. А. Москва и Орда. М., 2018. С. 11–16, а также ниже гл. 5. «Дмитрий Александрович».

191

«И дани царевы ималъ еси себѣ, а царю еси не давалъ» (ПСРЛ. Т. 10. С. 183).

192

См. о терминах «выход» и «тамга»: Горский А. А. Русское средневековое общество: историко-терминологический справочник. М., 2019. С. 81–82,334–335.

193

См.: Тизенгаузен В.Г Сборник документов, относящихся к истории Золотой Орды: В 2 т. СПб., 1884. Т. 1. С. 245; М.; Л., 1941. Т. 2. С. 15–16; Рашид-ад-дин. Сборник летописей: В 2 т. М.; Л., 1960. Т. 2. С. 128–138.

194

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 827–829; Пашуто В. Т Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 227, 272, 282.

195

ПСРЛ. Т. І.Стб. 473.

196

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 473. Под «цесарями» имеются в виду великий хан Менгу и Батый (считавшийся соправителем монгольского императора, см.: Трепавлов В. В. Государственный строй Монгольской империи. М., 1993. С. 79–81). Термином «цесарь/царь» на Руси переводили титул «хан» (см.: Горский А. А. Русское средневековое общество: историко-терминологический справочник. С. 368–370).

197

См.: Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси X–XIV вв. М., 1984. С. 106–107.

198

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам: ВЗт..М., 2007. Т. 1.С.450.

199

Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. М., 1991. Т. 2–3. С. 171, 192; Соловьев С.М. Соч.: В 18 кн. М., 1988. Кн. 1. С. 512–519.

200

См.: Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2023. С. 120–126.

201

См. ч. I, гл. 2. «Мстислав Ростиславич».

202

Горский А. А. Титулование «всея Руси» и русские князья XI–XIII вв. // Михаил Ярославич Тверской – великий князь всея Руси. Тверь, 2008; Он же. Политическое развитие Средневековой Руси. С. 98–101.

203

ПСРЛ. Т. І.Стб. 470.

204

Горский А. А. Установление взаимоотношений Монгольской империи и Руси: казус Ярослава Всеволодича // Исторический вестник. Т. 25: Экспансия Монгольской империи. М., 2018.

205

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 806: «Обдержащоу Кыевъ Ярославоу бояриномъ своимъ Еиковичемь Дмитромъ» (Управлял Киевом Ярослав через своего боярина Дмитра Ейковича).

206

Там же. Т. І.Стб. 472.

207

Там же. Стб. 473.

208

См.: Горский А. А. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001. М., 2002. С. 134.

209

См.: Русина О. Студіі з історіі Киева та Киівськоі землі. Киів, 2005. С. 16–22; Горский А. А. Переход статуса общерусской столицы от Киева к Владимиру и княжение Михаила Ярославича // Михаил Тверской: 700 лет в исторической памяти. Тверь, 2019. С. 19; Он же. Политическое развитие Средневековой Руси. С. 123.

210

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485, под 6808 ультрамартовским годом.

211

Горский А. А. Титулование «всея Руси» и русские князья XI–XIII вв. С. 48–50; Он же. Политическое развитие Средневековой Руси. С. 101–103.

212

См. об этом: Горский А. А. От земелъ к великим княжениям: «примыслы» русских князей второй половины XIII–XV в. М., 2010. С. 110–113.

213

Новгородская первая летопись… С. 80.

214

Там же. С. 80–81.

215

Там же. 81–83.

216

Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 143–144.

217

Новгородская первая летопись… С. 163; Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 149–151, 158. Список новгородских князей, правда, составлялся в начале XV в., и в нем есть лакуны и неточности, приходящиеся как раз на конец XIII столетия (см.: Янин В. Л. К вопросу о роли Синодального списка Новгородской I летописи в русском летописании XV в. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 158–160). Но аналогичную картину рисуют сведения, содержащиеся в договорных грамотах Новгорода с великими князьями Михаилом Ярославичем (1317) и Александром Михайловичем (1327). Обе они перечисляют новгородских князей, начиная с Александра Невского, в связи с приобретением их боярами и служилыми людьми сел на территории Новгородской земли. При этом называются те самые князья, которые сидели на великом владимирском княжении и в том же порядке, в каком они занимали владимирский стол. В грамоте 1317 г.: Александр, Ярослав, Василий (Ярославич, брат Александра), Дмитрий (Александрович), Андрей (Александрович); в грамоте 1327 г.: Александр, Ярослав, Василий, Дмитрий, Андрей, Михаил (Ярославич), Юрий (Данилович Московский), Дмитрий (Михайлович Тверской); см.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. № 12,14. С. 24, 27.0 дате договора с Александром Михайловичем см.: Янин В. Л. Новгородские акты XII–XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991. С. 161–163.

218

Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 143–144,148-149; Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV вв. С. 65. Рудиментом былой «вольности» остались попытки новгородцев повлиять (в том числе в Орде) на то, кто займет великокняжеский стол, поддержать одного из претендентов на великое княжение против другого.

219

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 285–286.

220

См.: Новгородская первая летопись… С. 44, 49–51, 53–54, 58–61, 64–65, 67–68, 70, 74; Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси: В 2 т. М., 1970. Т. 1. С. 91; Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV вв. С. 25.

221

Александр оказался, кстати, первым в истории князем, одновременно занимавшим новгородский, киевский и владимирский столы.

222

В СМИ этот тезис становится общим местом. См., например, недавнюю публикацию некоего кандидата экономических наук В. Корнилова в газете «Аргументы недели» (2023. 8 дек.). В ней автор, воспроизводящий все какие возможно непрофессиональные суждения об «А. Невском» (именно так именуется герой публикации…), включая пресловутое «побратимство с Сартаком», умудрился приписать мне согласие с точкой зрения о «судьбоносном выборе», причем привел закавыченную цитату якобы из моей работы: «Вот что писал по этому поводу видный российский историк А. Горский: “Согласно точке зрения русских ученых Г. Вернадского и Л. Гумилева, А. Невский, пойдя на союз с Золотой Ордой, предотвратил поглощение Северной Руси католической Европой и тем самым спас православие – основу самобытности русских людей и русской государственности. Свой судьбоносный выбор между Востоком и Западом в пользу Востока он сделал после двухгодичной поездки в Орду. С одной стороны, он убедился в силе Монгольской империи, а с другой – увидел, что монголо-татары не претендуют на непосредственный захват русских земель, ограничившись вассалитетом и данью. Они не собирались посягать на православие, поскольку считали, пусть священники молятся за процветание Золотой Орды. А. Невский считал, что русские, сохранив свою веру и культурную идентичность, в будущем не только возродят хозяйство, но и обратят по возможности в свою веру самих угнетателей. В перспективе это позволит не только ослабить гнет, но и освободиться от ордынской зависимости”». На самом деле это наполовину не очень складный пересказ (а не цитирование!) разных мест из написанного мной об Александре (при этом поданный так, будто точку зрения Вернадского-Гумилева я разделяю, а не опровергаю, как в действительности), а наполовину (то, что выделено курсивом) текст (тоже не слишком литературно изысканный) самого г-на Корнилова. Вот так лепятся фейки…

223

См., например: Донской Д. В. Рюриковичи: исторический словарь. М., 2009. С. 261; Флоря Б. Н. Димитрий Александрович // Православная энциклопедия. М., 2007. Т. 15. С. 104.

224

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 84.

225

Новгородская первая летопись…. С. 85–86.

226

Феннелл Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М., 1989. С. 178.

227

Новгородская первая летопись… С. 83; Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 177 (текст древнейшей редакции Жития Александра Невского).

228

Новгородская первая летопись… С. 83. Старший сын Александра, Василий, сидевший в Новгороде в 1255–1257 гг., выступил в 1257 г. против воли отца и был лишен им княжения (Там же. С. 82).

229

Сам Александр не смог его возглавить, так как вынужден был ехать в Орду.

230

Там же. С. 83.

231

Матузова В. И., Назарова Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в.-1270 г.: Тексты, перевод, комментарии. М.; Самолва, 2020. С. 363–371 (текст ливонской Старшей Рифмованной хроники).

232

Новгородская первая летопись… С. 84.

233

Она специально отмечена в Старшей Рифмованной хронике: Матузова В.И., Назарова Е.Л. Указ. соч. С. 374.

234

Новгородская первая летопись… С. 86–87.

235

Новгородская первая летопись… С. 88.

236

Там же. С. 89–90, 321–322.

237

Там же. С. 323.

238

Там же. С. 323–324.

239

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: В 2 т. СПб., 1884. Т. 1. С. 104.

240

Приселков М.Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 339; ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 78; Новгородская первая летопись… С. 324; ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1 (Новгородская четвертая летопись). С. 244; ПСРЛ. М., 2000. Т. 6, вып. 1 (Софийская первая летопись). Стб. 357; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 525 (Московская Академическая летопись). См. также: Горский А. А. Москва и Орда. М., 2000. С. 13–14, 17.

241

Новгородская первая летопись… С. 325; Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. и отношения с Ордой // Отечественная история. 1996. № 3. С. 74–75; Он же. Москва и Орда. С. 14–15.

242

Приселков М.Д. Троицкая летопись… С. 339; ПСРЛ. Т. 18. С. 78; ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 245; ПСРЛ. Т. 6, вып. 1. Стб. 357.

243

ПСРЛ. Т. 18. С. 78; ср.: ПСРЛ. Т. 1, ч. 1, вып. 1. С. 245; ПСРЛ. Т. 6, вып. 1. Стб. 357.

244

См. обобщающие работы о Ногае: Узелац А. Под сенком пса: татари и]ужнословенске земл>е у друпд половини XIII века. Београд, 2015; Qolak S. Emir Nogay ve Deşt-I Kipçak’ta hâkimiyetmiicadelesi. Istanbul, 2021 (дис.).

245

Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орлы в XIII–XIV вв. М., 1985. С. 33–34, 200.

246

Федоров-Давыдов Г. А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973. С. 58–60.

247

Новгородская первая летопись… С. 325–326; Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 340; ПСРЛ. Т. 18. С. 79.

248

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов… Т. 1. С. 105.

249

См.: Горский А. А. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001. Золотая Орда и ее наследие. М., 2002. С. 151–152.

250

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 472.

251

ПСРЛ. Т. 2. СПб., 1843. С. 344.

252

Новгородская первая летопись… С. 343–344; ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 263–265; ПСРЛ. Т. 6, вып. 1. Стб. 406.

253

Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Чернигов, 1874. Кн. 5. С. 43; Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 115–118; Поменник Введенськоі церкви в Ближніх печерах Киево-Печерськоі лаври ⁄ Упорядкування та вступна стаття О. Кузьмука // Лаврський альманах. Киів, 2007. Спецвип. 7. С. 18.

254

Грушевський М.С. Істория Украіни-Руси. Львів, 1905. Т. 3. С. 167–171.

255

Ср.: Ивакин Г Ю. Киев в XIII–XIV вв. Киев, 1982.

256

ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 246; ПСРЛ. Т. 6, вып. 1. Стб. 360; ПСРЛ. Т. 1. С. 526.

257

Он произошел в как раз в начале 1285 г., во время их похода на Венгрию; см.: Горский А. А. Ногай и Русь. С. 134–137.

258

Насонов А. Н. Монголы и Русь (История татарской политики на Руси). М.; Л., 1940. С. 73.

259

Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. и отношения с Ордой. С. 76.

260

ПСРЛ. Т. І.Стб. 482.

261

Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику… С. 26, 82–83.

262

Горский А. А. Брянское княжество в политической жизни Восточной Европы (конец XIII-начало XV в.) // Средневековая Русь. М., 1996. С. 77–78.

263

См.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485; Новгородская первая летопись… С. 344.

264

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 526; Насонов А. Н. Летописный свод XV в. (по двум спискам) // Материалы по истории СССР. М.; Л., 1955. Вып. 2. С. 297.

265

Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. С. 76–77.

266

Тизенгаузен В. Г Сборник материалов… Т. 1. С. 105–106; Рашид-ад-дин. Сборник летописей: В 2 т. М.; Л., 1960. Т. 2. С. 83.

267

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 526; Насонов А. Н. Летописный свод XV в. (по двум спискам). С. 296.

268

ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 247; ПСРЛ. Т. 6, вып. 1. С. 201.

269

ПСРЛ. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1 (Рогожский летописец). С. 34; ПСРЛ. Т. 18. С. 81; Новгородская первая летопись… С. 326.

270

Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. С. 77–79, 88, примеч. 46.

271

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов… Т. 1. С. 106–108; Рашид ад-дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 83–84; Новгородская первая летопись… С. 327.

272

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов… Т. 1 С. 108–111; Рашид ад-дин. Сборник летописей. Т. 2. С. 83.

273

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов… Т. 1. С. 108–109.

274

Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. С. 78–81.

275

ПСРЛ. Т. 18. С. 82; Новгородская первая летопись… С. 327.

276

Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. С. 78–80; Он же. Москва и Орда. С. 21.

277

ПСРЛ. Т. 18. С. 83; ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 248; ПСРЛ. Т. 6, вып. 1. Стб. 362–363; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483, 527; Приселков М.Д. Троицкая летопись… С. 346–347; Новгородская первая летопись… С. 328.

278

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; ПСРЛ. Т. 18. С. 82–83; Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 76–77; Горский А. А. Политическая борьба на Руси в конце XIII в. С. 81, 89, примеч. 65.

279

ПСРЛ. Т. І.Стб. 483.

280

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; ПСРЛ. Т. 18. С. 82–83.

281

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; ср.: Приселков М. Д. Троицкая летопись… С. 346.

282

См.: Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 77; Spuler В. Die Goldene Horde. Die Mongolen in Russland 1223–1502. Leipzig, 1943. S. 74; Вернадский Г В. Монголы и Русь. Тверь, 1997. С. 192; Феннел Дж. Кризис средневековой Руси: 1200–1304. С. 195–196; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 108; Егоров В. Л. Историческая география Золотой Орлы в XIII–XIV вв. С. 186–187.

283

Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876. С. 89; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994. С. 94, примеч. 142.

284

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; Приселков М. Д. Троицкая летопись… С. 346.

285

См.: ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 42, 48; Новгородская первая летопись… С. 97. В. С. Борзаковский и Э. Клюг сделали из этого неверный вывод: Токтомер ходил на Тверь для взимания побора, которым Михаил оплатил ярлык на тверское княжение, добытый в Волжской Орде (Борзаковский В. С. История Тверского княжества. С. 89; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). С. 94, примеч. 142). Если бы Михаил возвращался от Тохты с ярлыком, Дюдень и Андрей не собирались бы нападать на Тверь, а Михаилу при прохождении через Московское княжество не надо было бы укрываться от татар (см.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483; ПСРЛ. Т. 18. С. 83), – его бы сопровождал ханский посол с отрядом.

286

Ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 482 – «к Смоленску»; стб. 483 – «на Тфѣрь»; стб. 484-«на Переяславль», «к Смоленску»; стб. 486-«на Рязань».

287

О версиях идентификации этого лица см.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 21–22.

288

Новгородская первая летопись… С. 328.

289

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 484.

290

О причинах закрепления великого княжения именно и только за потомками Ярослава см. ч. II, гл. 2. «Мачеха Александра Невского».

291

Насонов А. Н. Монголы и Русь. С. 77–78.

292

С 1296 г. началась прямая конфронтация Ногая с Тохтой, закончившаяся поражением и гибелью Ногая в 1300 г. (см.: Горский А. А. Ногай и Русь. С. 150–151). Но перемены в отношениях Орды с Северо-Восточной Русью – ослабление контроля – оказались необратимыми.

293

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 528. О баскаках см.: Маслова С. А. Баскаческая организация на Руси: время существования и функции // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2013. № 1 (51).

294

Новгородская первая летопись… С. 327.

295

См.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 24–27.

296

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. С. 132–139; Горский А. А. Москва и Орда. С. 27, 38, 40.

297

ПСРЛ. М., 2001. Т. 2. Стб. 858–867. Новейшие обзоры данных о Войшелке в Галицко-Волынской летописи (в том числе анализ соотношения сведений о нем у галицкого и владимиро-волынского летописцев), см.: Толочко П. П. Литовский князь Войшелк в русских летописях // Ruthenica. Киів, 2006. Т. 5; Кибинъ А. С. Литовский князь и индийский царевич: в поисках сходства (история о Войшелке) // Studia Slavica et Balkanica Petropolitana. 2011. № 2 (10).

298

ПСРЛ. T. 2. Стб. 868.

299

Грушевський М. С. Хронольогія подій Галицько-волинськоі літописи // Записки паукового товариства ім. Шевченка. Львів, 1901. Т. 41. С. 46–47; Галицько-волинський літопис: Дослідження. Текст. Коментар. Киів, 2002. С. 320 (коммент. Н.Ф. Котляра); Толочко П.П. Указ. соч. С. 125.

300

Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. М., 1992. Т. 4. С. 69; Соловьев С. М. Соч.: В 18 кн. Кн. 2: История Российская с древнейших времен. М., 1988. Т. 3^4. С. 184; Грушевський М. Історія Украі’ни-Руси. Львів, 1905. Т. 3. С. 93–94; Галицько-волинський літопис. С. 319–320; Дубонис А. Борьба за литовский престол после смерти короля Миндаугаса (1264–1268 гг.) // Украіна в Центрально-Східній Свропі. Ки’ів, 2004. Вип. 4. С. 136; Кузьмин А. В. Войшелк // Православная энциклопедия. М., 2005. Т. 9. С. 220–221.

301

Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: первые поколения (до начала XIV в.). СПб., 2015. С. 375.

302

Толочко П.П. Указ. соч. С. 124–125; Kronikahalicko-wolynska: Kronika Romanowiczow. Krakow; Warszawa, 2017. S. 550, przyp. 1452.

303

ПСРЛ. T. 2. Стб. 847.

304

Ср.: Дубонис А. Указ. соч. С. 142, примеч. 15.

305

Дубонис А. Указ. соч. С. 139–141.

306

Не случайно активность Пшемысла и Тройдена, направленная на достижение власти в Литве, стала проявляться только в конце 1267–1268 г. (см.: Там же. С. 137–138, 140), уже после гибели Войшелка.

307

Такое обращение применялось не только между Рюриковичами, но и в отношениях с иноземными правителями (см., например: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 727, 731).

308

В Хлебниковском списке Ипатьевской летописи вариант: «Куме! Напнемся по чаши вина» (Галицько-волинський літопис. С. 130).

309

Грушевський М. Хронольогія… С. 43; Dqbrowski D. Rodowod Romanowiczow ksiqzqt halicko-wolynskich. Poznan; Wroclaw, 2002. S. 197–203.

310

ПСРЛ. T. 2. Стб. 859.

311

Л. В. Войтович допускает, что Лев хотел пересмотра решения о литовском столе в пользу сына Василька Романовича (которого Войшелк, согласно рассказу волынского летописца, нарек «отцом и господином»; см.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 862, 863, 867) – Владимира Васильковича (Войтович Л. В. Князь Лев Данилович. Львів, 2012. С. 99). Но очевидно, что родной сын Юрий был несравненно более подходящей для Льва кандидатурой на литовский престол, нежели двоюродный брат.

312

Юрию Львовичу в то время было 12–13 лет – вполне достаточно для занятия княжеского стола, но не для самостоятельного правления; следовательно, в случае его вокняжения реальный контроль над переданной под его власть территорией оказался бы у Льва.

313

Сходный эпизод имел место 20-ю годами позже: когда находился при смерти владимиро-волынский князь Владимир Василькович, Юрий добивался от него передачи ему Берестья, но Владимир отказался поменять свое прежде объявленное решение завещать все свое княжение дяде Юрия и своему двоюродному брату – Мстиславу Даниловичу (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 911–912).

314

«Княжащю же по Воишелкови Шварнови в Литовьскои земли, княживъ же лѣтъ немного, и тако преставися» (Там же. Стб. 868–869). Скорее всего, Шварн умер в 1269 г. (Грушевський М. Хронольогія… С. 47).

315

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 869, 871.

316

Ср.: Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. 4. С. 69: «Лев… не мог снести равнодушно, что сильное Княжество Литовское досталось не ему, а юному Шварну»; Грушевський М. Історія Украіни-Руси. Т. 3. С. 93: «Лев, розгорячений вином, забив Войшелка, і се лі’тописець толкуе завистию Льва, що Войшелк віддав свое князівство (землю Литовскую) не йому, а Шварну»; Дубонис А. Указ. соч. С. 136: «ГВЛ (Галицко-Волынская летопись. – А.Г.) так и поясняет причину гибели Войшелка: не Льву была отдана власть в Литве» (здесь источнику прямо приписано то, чего в нем не содержится).

317

См.: Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: пути политического развития. СПб., 2016. С. 40, 46, 48–49, 54–55, 71.

318

Там же. С. 70–73.

319

Там же. С. 48–49, 93.

320

Вторая возможность превращения Литвы в полностью православное государство (но уже во главе с литовской династией) имела место в середине 1380-х годов. Тогда великий князь литовский Ягайло Ольгердович и его мать, вдова Ольгерда Ульяна Александровна (в прошлом тверская княжна), заключили договоры с великим князем владимирским Дмитрием Ивановичем (Донским), согласно которому литовцы должны были быть крещены в православие, а Ягайло жениться на дочери Дмитрия (см.: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М., 1948. С. 50–51). Но пересилило тогда польское предложение – креститься в католичество, жениться на королевне Ядвиге и стать королем Польши. Заметим, что в третьей четверти XIII в. «польской альтернативы» для Литвы не существовало, поскольку Польша переживала период политической раздробленности.

321

ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18 (Симеоновская летопись). С. 88.

322

См.: Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2023. С. 120–126.

323

См. ч. II, гл. 2. «Мачеха Александра Невского».

324

О княжествах Северо-Восточной Руси в период после Батыева нашествия см.: Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 109–125.

325

См.: Гвозденко К С., Горский А. А. О порядке наследования княжеской власти на Руси // Российская история. 2017. № 6.

326

ПСРЛ. Т. 18. С. 72, 74.

327

См.: Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 69–80; Горский А. А. Москва и Орда. М., 2000. С. 12–28, а также: ч. I, гл. 5. «Дмитрий Александрович».

328

Кучкин В. А. Первый московский князь Даниил Александрович // Отечественная история. 1995. № 1. С. 99–101.

329

См.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 30–41, а также: ч. II, гл. 3. «Первая московская княгиня».

330

ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. (Лаврентьевская летопись). Стб. 486.

331

Там же. Т. 18. С. 86.

332

Там же.

333

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 92, 94.

334

Новгородская первая летопись… С. 94–95; ПСРЛ. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1. Стб. 36.

335

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 36–37; Т. 18. С. 88.

336

Предположения по этому поводу см.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 49.

337

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 37–40; Т. 18. С. 88; Новгородская первая летопись… С. 96; Кучкин В. А. Древнейшая редакция Повести о Михаиле Тверском // Средневековая Русь. М., 1999. Вып. 2. С. 137–155.

338

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 41–42; ПСРЛ. Т. 18. С. 89; Новгородская первая летопись… С. 96–97.

339

В заключенном им 12 августа 1323 г. договоре Новгорода со Швецией Юрий именуется «великим князем» (Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. № 38. С. 67–68).

340

Новгородская первая летопись… С. 97; ПСРЛ. Т. 18. С. 89.

341

ПСРЛ. Т. 18. С. 89; Новгородская первая летопись… С. 96.

342

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 42. Дмитрий Михайлович был тогда казнен Узбеком за самосуд над Юрием.

343

Новгородская первая летопись… С. 469.

344

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 53.

345

Там же. Стб. 63.

346

Там же. Стб. 68–69.

347

Там же. Стб. 72–74.

348

См.: Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI-середина XIII в.). М., 2000. С. 164, 165, 167, 169, 170, 172, 173, 232, 234, 237, 240; Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. М., 2001. С. 522–524, 589–590.

349

Назаренко А. В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого // Отечественная история. 1993. № 2; Он же. Древняя Русь на международных путях. С. 585–593; Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 4: Западноевропейские источники. М., 2009. С. 180–183.

350

Под именем Харальд, данным в честь его деда по матери, Мстислав фигурирует в иностранных источниках.

351

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 4: Западноевропейские источники. С. 181–183 (пер. А.В. Назаренко). Латинский текст см.: Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 586–587.

352

Rheinische Urbare: Sammlung von Urbaren und anderen Quellen zur rheinischen Wirtschaftsgeschichte. Bd. 1: Die Urbare von S. Pantaleon in Ko In. Bonn, 1902. P. 18; Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 596–597.

353

ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. Стб. 281: «В се же лѣто преставися Володимеряя, мѣсяца мая въ 7 день»; ПСРЛ. М., 2001. Т. 2. Стб. 258.

354

ПСРЛ. Т. І.Стб. 250.

355

Отождествление супруги, умершей в 1107 г., и Гиды, встречавшееся прежде в ряде работ, ныне можно считать отвергнутым (см.: Кучкин В. А. Чудо св. Пантелеймона и семейные дела Владимира Мономаха // Россия в Средние века и Новое время. М., 1999. С. 52–53), хотя иногда оно и реанимируется (ср.: Henson D. The English elite in 1066: gone not forgotten. Norfolk, 2001. P. 40; Войтович Л. В. Княжа доба на Русі: портрети еліти. Біла Церква, 2006. С. 456; Raffensperger Chr. Ties of kinship: Genealogy and dynastic marriage in Kyivan Rus’. Cambridge (Mass.), 2016. P. 61–62).

356

Первоначально исследователь склонялся к тому, что Гида скончалась в ходе поездки в 1098 г. (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 607–608), но затем пришел к выводу, что, поскольку, согласно «Слову о св. Пантелеймоне», паломничество прошло успешно («с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»), княгиня ушла из жизни в 1099 г., после взятия Иерусалима крестоносцами (Назаренко А. В. Русские княгини в Иерусалиме в XI–XII вв. // Императорское Православное Палестинское общество: К 130-летию со дня основания. Международная научная конференция. М., 2012. С. 87–88, примеч. 4).

357

Кучкин В. А. Указ. соч. С. 57–72.

358

Там же. С. 57.

359

Там же. С. 71–72.

360

О датировке княжения Мстислава в Новгороде см.: Древняя Русь в Средневековом мире: Энциклопедия. М., 2014. С. 521.

361

ПСРЛ. Т. І.Стб. 253.

362

В. А. Кучкин предположил, что «слезы отца и матери» здесь не более чем фигура речи (Кучкин В. А. Указ. соч. С. 71–72). Справедливые возражения по этому поводу высказал А. В. Назаренко (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 601–602).

363

ПСРЛ. Т. І.Стб. 253–254.

364

Карпов А.Ю. Юрий Долгорукий. М., 2006. С. 36–37.

365

Бенешевич В. Н. Древне славянская Кормчая XIV титулов без толкований. СПб., 1906. Т. ЕС. 792; Русская историческая библиотека. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 6. Стб. 6–7 (Канонические ответы митрополита киевского Иоанна II).

366

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 597–598.

367

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 450.

368

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 247: «И в то же лѣто и дѣтя ся роди старѣйшее новгородьское» (В том же году родился и старший мой ребенок, новгородский [князь]).

369

Там же. Стб. 217–220, 226–231, 236–240, 256–257, 262–264, 273–274.

370

Кончины других женщин княжеского достоинства, близких Владимиру Мономаху, – его сестер Евпраксии и Янки, и мачехи, второй жены Всеволода Ярославича – в «Повести временных лет» отмечены (под 1109, 1112 и 1111 гг.); см.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 283; Т. 2. Стб. 260, 273–274.

371

Е. В. Пчелов, исходя из даты поминовения Гиды в синодике Кёльнского Пантелеймонова монастыря – 10 марта – предположил, что княгиня умерла 10 марта 1097 г. (Пчелов Е. В. Генеалогия семьи Юрия Долгорукого // Ruthenica. Киів, 2004. Т. 3. С. 69, примеч. 7).

372

ПСРЛ. Т. І.Стб. 282–283.

373

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 273; Юрасов М. К. Внук Владимира Мономаха: Борис Калманович, князь-авантюрист. СПб., 2017. С. 54–55, 63–64.

374

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 276.

375

Русская историческая библиотека. Т. 6. Стб. 275, 284; Стоглав: Текст. Словоуказатель. М., 2015. С. 87.

376

Кучкин В. А. Указ. соч. С. 61–63.

377

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 252. Женил Владимир Андрея в 1117 г. (Там же. Стб. 285), т. е. по достижении им принятого брачного возраста.

378

Даже в этом случае брак Юрия оказывается одним из самых ранних для мужчин – Рюриковичей (только про Константина Всеволодича, внука Юрия, известно, что он был оженен в еще более юном возрасте – в 10 лет: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 396–397; ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 95). Женитьба княжича в возрасте менее 10 лет маловероятна, даже для девочек-княжон фиксируется только один случай столь раннего замужества, и он представлен как исключительный (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 658).

379

См.: Rohricht Л. Die Deutschen in Heiligen Lande. Insbruck, 1894; Schein S. Bridget of Sweden, Margery Kempe and woman’s Jerusalem pilgrimage in the Middle Ages // Mediterranian historical review. 1999. Vol. 14, 1; Webb D. Pilgrims and Pilgrimage in the Medieval West. L.; N.Y., 2001.

380

Ута фон Тарасп, 1160-е годы: Codex diplomaticus: Sammlung der Urkunden zur Geschichte Cur-Ratiens und der Republik Graubunden. Cur, 1848–1852. Bd. 1. S. 191–196.

381

ПСРЛ. T. 1. Стб. 208; T. 2. Стб. 197, 200.

382

Памятники старинной русской литературы, изд. гр. Г. Кушелевым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 4. С. 177–179.

383

Единственный пример, приведенный А. В. Назаренко в пользу вероятности проживания княгини с сыном при наличии здравствующего мужа – пребывание жены владимирского великого князя Ярослава Всеволодича в конце 1240 г. в Новгороде вместе с сыном, Александром Невским (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 598). Но этот случай явно связан с особыми обстоятельствами. В 1240 и 1241 гг. у Ярослава и княгини рождались дети, Мария и Василий (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 470), – следовательно, в Новгороде она проживала не постоянно. Скорее всего, Ярослав отправил беременную супругу в Новгород, когда зимой 1239/40 г. монголы напали на окраины Северо-Восточной Руси (Муром и Гороховец), а в конце 1240 г., когда Александр Ярославич вынужден был уйти из Новгорода, его мать вернулась вместе с ним и своей новорожденной дочерью (см.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 470; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 78).

384

По мнению А.В.Назаренко, исцеление Мстислава произошло после рождения у князя первого сына – Всеволода, но до появления второго – Изяслава-Пантелеймона (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 607). В любом случае дата рождения Изяслава остается неизвестной, очень вероятно, что она относится к первому десятилетию XII в. (см.: Кучкин В. А. Указ. соч. С. 69–70; Домбровский Д. Д. Генеалогия Мстиславичей: Первые поколения (до начала XIV в.). М., 2015. С. 104).

385

Памятники литературы Древней Руси. XII век. М., 1980. С. 112.

386

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 607–608, 632.

387

См.: RiantР Expeditiones et pelerinages des Scandinaves en Terre Sainte au temps des croisades. P., 1865. P. 155–164.

388

Джаксон Т.Н. Указ. соч. С 233–234, 239.

389

В «Повести временных лет» говорится об уходе в 1088 г. из Новгорода в Туров Святополка Изяславича, и прямо не указывается, что его место занял Мстислав (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 207; Т. 2. Стб. 199). Но в перечне новгородских князей, помещенном в числе дополнительных статей Новгородской первой летописи младшего извода, сказано, что после ухода Святополка «приела Всеволод внука своего Мьстислава, сына Володимеря; и княживъ 5 лѣт, иде Ростову» (Новгородская первая летопись… С. 470). Исходя из названного в перечне пятилетнего срока первого новгородского княжения Мстислава, делались попытки отнести его начало к более позднему времени – к 1090 или 1091 г. (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 548–551; Круглова Т. В. О сроках новгородского княжения Мстислава Великого // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2007. № 1 (27)), так как переход в Ростов имел место в 1094 или 1095 г. (Новгородская первая летопись… С. 19; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 229). Но основа перечня князей была составлена в Новгороде не ранее 1160-х годов, а дошедший до нас текст – только в начале XV в. (см. историю вопроса: Круглова Т. В. Указ. соч. С. 18–19), и он содержит хронологические неточности (так, срок второго княжения Мстислава в Новгороде, длившегося с 1096 по 1117 г., определен в 20 лет (вместо правильных 22-х, по принятому на Руси так называемому «включающему» счету): Новгородская первая летопись… С. 470). В любом случае принципиальное решение о передаче новгородского стола другому князю должно было приниматься либо до, либо вскоре после ухода из города Святополка.

390

Киевским князем был в то время дед Мстислава Всеволод Ярославич; отец, Владимир Мономах, княжил тогда в Чернигове.

391

Перечень новгородских князей с датами княжений см.: Древняя Русь в Средневековом мире: энциклопедия. Приложения. М., 2014. С. 7.

392

Старшим он был на тот момент или вторым после Ярополка – точно неизвестно; вероятнее второе, но Ярополк Изяславич в том же 1078 г. получил княжение в Вышгороде, киевском пригороде (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 191), т. е. фактически соправительство с отцом.

393

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 207, 217–218.

394

Т. В. Круглова, заметив, что в некоторых поздних летописях упоминается княжение Давыда Святославича в Новгороде ранее Мстислава (а не после него, в середине 1090-х годов, как указано в памятниках Начального летописания), предположила, что это сообщение достоверно, так как Давыд был по родовому счету старше Мстислава, и последний не мог получить княжение в обход него (Круглова Т. В. Указ. соч. С. 18). Но Мстислав получил новгородское княжение ранее не только Давыда, но и других старших по отношению к нему князей – своего отца, дяди – Ростислава Всеволодича, и старшего двоюродного брата Ярослава Святополчича.

395

В Ростове некоторое время – в 1094 (или 1095) – 1096 гг. – княжил и сам Мстислав (см. выше примеч. 42).

396

David Ch.W.KOovA Curthose, Duke of Normandy. Cambridge, 1920. P. 44–53 (Harvard historical studies; Vol. 25); Aird W. M. Robert Curthose, Duke ofNormandy, c. 1050–1134. Woodbridge; Rochester, 2008. P. 99–116.

397

David Ch. W. Op. cit. P. 120–176; Aird W.M. Op. cit. P. 191–244.

398

См.: РексП. 1066: Новая история нормандского завоевания. М., 2014. С. 128–129, 140, 154, 157–165, 183–186,218-219.

399

Отцом Свейна был ярл Ульв, и датский престол он занял именно благодаря родству с Кнутом по материнской линии.

400

Саксон Грамматик. Деяния данов: В 2 т. М., 2017. Т. 2. С. 29–31 (11.13.2–6), 340, примеч. 91, 93–94. Поход не состоялся из-за противодействия брата Кнута Олафа, стремившегося захватить власть в Дании.

401

Саксон Грамматик. Деяния данов. Т. 2. С. 51 (12.7.6).

402

В «Слове о св. Пантелеймоне» говорится, что она «исполнила обет благочестивого паломничества».

403

Он был внуком Эдмунда Железнобокого (король Англии в 1016 г.), брата Эдуарда. Существует версия, что матерью Эдгара, чей отец, Эдуард Изгнанник, некоторое время провел на Руси при Ярославе Владимировиче, была русская княжна (дочь либо Владимира Святославича, либо Ярослава, либо Бориса Владимировича): см.: Ясинецъка О. До питания про родовід князя Бориса Владимировича // Ucrainica Medievalia. Киів, 2020. Т. 2/3. С. 113, 116–118.

404

См.: Рекс П. Указ. соч. С. 94–100, 141, 144–145, 150–156, 160, 225, 229–230.

405

См.: David Ch. W. Op. cit. P. 236–238; Hooper N. Edgar the ^Etheling: Anglo-Saxon prince, rebel and crusader // Anglo-Saxon England. 1985. Vol. 14. P. 208–211; Aird W.M. Op. cit. P. 241.

406

См.: Джаксон Т.Н. Указ. соч. С. 164–173, 232, 234–237, 240, 241, 243. Под ним он фигурирует и в «Слове о св. Пантелеймоне», в латинском варианте «Арольд» – «Aroldus rex gentis Russorum» (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 586).

407

См.: Уолкер Й. Гарольд. Последний король англосаксов. СПб., 2014. С. 230–245

408

Ср. со Свейном Ульвссоном, который благодаря родству по материнской линии унаследовал датский престол и претендовал на английский, хотя отец его был не конунгом, а только ярлом.

409

Из «Слова о св. Пантелеймоне» следует, что Гида поддерживала тесные контакты с не менее отдаленным от Руси Кёльнским монастырем Св. Пантелеймона (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 587–588).

410

Уолкер Й. Указ. соч. С. 238–239.

411

Саксон Грамматик. Деяния данов. Т. 2. С. 30 (11.13.3–4), 31 (1.13.8), 39(12.1.1), 42(12.3.1).

412

Джаксон Т.Н. Указ. соч. С. 233–234, 239.

413

Не был ли брак Мстислава с дочерью шведского короля Инги (первая половина-середина 1090-х годов) результатом совместных действий Гиды и пребывавшего тогда в Швеции Эйрика?

414

По мнению А. В. Назаренко, это было сделано, чтобы затруднить связи последнего с братом Олегом, захватившим тогда Чернигов (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 550).

415

Новгородская первая летопись… С. 19; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 229.

416

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 275–276.

417

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 284.

418

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 246.

419

Чекова-Димитрова И. Параллели между «Поучением» Владимира Мономаха и Шестодневом Иоанна Экзарха Болгарского // Комплексный подход в изучении Древней Руси: Материалы XII Международной научной конференции. М., 2023. С. 165–166.

420

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 296.

421

Там же. Т. 2. Стб. 290.

422

В основе она несомненно восходит к киевскому летописанию (см.: Насонов А. Н. История русского летописания XI – начала XVIII века. М., 1969. С. 83–110).

423

Владимир (Василий) Всеволодович Мономах // Православная энциклопедия. М., 2004. Т. 8. С. 681.

424

Бенешевич В. Н Древне славянская Кормчая XIV титулов без толкований. СПб., 1906. Т. 1. С. 494; Русская историческая библиотека. Т. 6. Стб. 9 (канонические ответы митрополита Иоанна II, конец XI в.).

425

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. М., 2022. С. 125, 191.

426

См.: Горский А. А. Наследование великого княжения в середине XIII в., Батый и мачеха Александра Невского // Российская история. 2020. № 4. С. 33–37, а также: ч. II, гл. 2. «Мачеха Александра Невского».

427

ПСРЛ. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1. Стб. 57.

428

См.: Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. С. 551–556, 563, 565, 571–579.

429

См.: Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: Первые поколения (до начала XIV в.). СПб., 2015. С. 373–379.

430

Про дочь Владислава-Германа известно только, что она вышла замуж на Руси (Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия: В 5 т. М., 2009. Т. 4. С. 176). Кроме Ярослава Святополчича, в начале XII в. было около десятка русских князей, чьи жены не упомянуты в источниках (доводы против отождествления мужа Владиславны с Ярославом и литературу вопроса см.: Домбровский Д. Указ. соч. С. 82–83). Что касается второго случая, то существует лишь именование в Галицко-Волынской летописи Тегяка в начале 1250-х годов «сватом» Даниила Романовича (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 818); это значит, что дочь первого была женой сына Даниила, но которого – Романа, Мстислава или покойного к тому времени старшего, Ираклия, остается неясным.

431

Если считать, что у Ярослава Святополчича и/или Романа Даниловича последние браки были все-таки третьими по счету, то придется отметить, что они были заключены в сходных ситуациях: Ярославу в 1112 г. (когда он женился на дочери Мстислава Владимировича, сына Мономаха) было менее 40 лет, Роману на момент женитьбы на дочери князя из Черной Руси Глеба во второй половине 1250-х годов – менее 30; сыновей у того и другого не было.

432

Русская историческая библиотека. Т. 6. Стб. 273, 282.

433

ПСРЛ. Т. І.Стб. 155.

434

Домбровский Д. Указ. соч. С. 433–443.

435

Там же. С. 325.

436

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 863.

437

Новгородская первая летопись… С. 96; ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 88.

438

Если, конечно, не доходить до XVI в. и Ивана Грозного с его нарушением всех возможных правил, в том числе брачных в отношении себя и старшего сына Ивана.

439

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 612.

440

Там же. Т. І.Стб. 424.

441

Там же. Стб. 444–445.

442

Новгородская первая летопись… С. 79.

443

ПСРЛ. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1. Стб. 36.

444

Там же. Стб. 67, 88.

445

Там же. Т. 18. С. 154.

446

Учитывая, что Мстислав был женат в то время вторым браком, а его сыновья происходили от первой, покойной, жены, мать киевского князя должна была являться самой почтенной женщиной в русском княжеском семействе.

447

Можно вспомнить в связи с этим, что Мстислав внимательно относился к летописанию (с ним связана одна из «редакций» Повести временных лет), а также имел намерение осуществить план, по которому дети Владимира Мономаха от второй жены лишались возможности наследовать киевский стол (об этом см.: Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. М., 2009. С. 96–102).

448

Не исключено также, что Гида, имевшая, согласно «Слову о св. Пантелеймоне», давние связи с Кёльнским Пантелеймоновым монастырем, конец жизни могла провести за пределами Руси; в этом случае летописные датировки могут быть связаны со временем получения известия о ее кончине (предположение высказано А.Ф.Литвиной и Ф.Б.Успенским во время обсуждения текста данной работы на семинаре журнала «Древняя Русь»).

449

Расхождения в один день в датировке смерти встречаются по отношению к сестре Владимира Мономаха Евпраксии, его сыновьям Святославу и Мстиславу, а также внуку Мстислава Владимировича – Мстиславу Ростиславичу (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 283, 290, 301, 387; Т. 2. Стб. 260, 277, 294, 612; Новгородская первая летопись… С. 22, 36). Поскольку сутки отсчитывались на Руси с рассвета, если кончина была обнаружена утром, могло быть неясно, относить ее к предыдущему или к наступившему числу.

450

См.: Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 596–597.

451

В «Круге земном» Снорри Стурлусона (первая половина XIII в.) Гида упоминается с прозвищем «Старая» – Gy6a gamla (Снорри Стурлусон. Круг земной. М., 1980. С. 490; Джаксон Г Я. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). М., 2000. С. 169–170). Это определение могло означать как «старый годами», так и «древний». Но если упоминаемое у Снорри прозвище «Старый» для короля Англии и Дании Кнута Могучего имело в виду явно второе значение, так как после него в Дании правили и другие конунги с тем же именем (а сам Кнут не дожил до старости), то другие Гиды, упомянутые в «Круге земном» (Снорри Стурлусон. Круг земной. С. 43, 52, 117, 153, 315. 376, 448, 450), все были «древнее» дочери Гарольда (в их числе бабка и тетка самой Гиды), поэтому скорее имеется в виду почтенный возраст, достигнутый княгиней. Между тем по традиционной версии она должна была уйти из жизни в возрасте всего лишь около 40 лет. Иное дело, если Гида скончалась в 1126 г, достигнув или почти достигнув 70-летнего рубежа, – в этом случае прозвище «Старая» вполне могло у нее появиться.

452

См.: Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М., 2013. С. 46–50.

453

Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 174.

454

ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. Стб. 473.

455

Там же. Стб. 470.

456

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471; Иоанн де Плано Карпини. История монголов. М., 2022. С. 115–116, 185.

457

ПСРЛ. Т. І.Стб. 471.

458

Там же. Стб. 467.

459

Там же. Стб. 440; ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 115–116; Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 100–101.

460

См.: Горский А. А. Понятие «суздальский» в политическом лексиконе XII–XIV веков // На пороге тысячелетия: Суздаль в истории и культуре России. К 990-летию первого упоминания Суздаля в древнерусских летописях. Владимир, 2015.

461

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471.

462

Там же. Стб. 471–472.

463

Там же. Стб. 472.

464

См.: Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. С. 112.

465

Принцип «старейшинства» при наследовании столов в домонгольский период соблюдался не всегда, но считался предпочтительным (см.: Гвозденко КВ., Горский А. А. О порядке наследования княжеской власти на Руси // Российская история. 2017. № 6. С. 14–23).

466

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 43–44, 135–136.

467

Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 80, 195–196.

468

См.: Горский А. А. Русь: От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 223–226.

469

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 125, 191.

470

Реіііо Р. Recherches sur les Chretiens d’Asie Centrale et d’Extreme Orient. P., 1973. P. 25; Giovanni di Pian di Carpine. Storia dei Mongoli. Spoleto, 1989. P. 449 (n. 48), 495 (n. 77).

471

Лат. uxor обозначало именно и только законную венчанную жену.

472

ПСРЛ. Т. І.Стб. 426.

473

ПСРЛ. М., 1995. Т. 40 (Летописец Переяславля Суздальского). С. 161.

474

Точка зрения о разводе Ярослава с Мстиславной и третьем браке князя в конце 1210-х годов убедительно опровергнута В. А. Кучкиным (Кучкин В. А. К биографии Александра Невского // Древнейшие государства на территории СССР. 1985 г. М., 1986).

475

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 79.

476

Источники не содержат указаний на его встречу в ставке Батыя с Даниилом Романовичем Галицким, который в феврале 1246 г. уже был на обратном пути из нее, так как посольство Плано Карпини в марте встретило его близ Дона (Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 124, 191; Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 217, примеч. 168, 169). В то же время и францисканцы не застали Ярослава у Батыя, их встреча с великим князем произошла в Каракоруме (Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 125, 191). Возвращение на Русь братьев Ярослава Святослава и Ивана, поехавших к Батыю вместе с ним, владимирская летопись относит к 6754 г., начавшемуся 1 марта 1246 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 471). Скорее всего, Ярослав и его братья приехали к Батыю в феврале, а в начале апреля (когда в ставку хана прибыл Плано Карпини) великий князь уже находился на пути в Монголию.

477

Лишь в одном сообщении о поездке князя (Андрея Александровича) указывается, что он отправился в путь «с княгинею» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 527–528). Подборку известий о княжеских поездках в Орду см.: Селезнев Ю. В. Русские князья в составе правящей элиты Джучиева улуса в XIII–XV веках. Воронеж, 2013. С. 313–415.

478

Бенешевич В. Н. Древне славянская Кормчая XIV титулов без толкований. СПб., 1906. Т. 1. С. 494 (50-е правило Василия Великого).

479

ПСРЛ. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1. Стб. 57.

480

Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: Первые поколения (до начала XIV в.). СПб., 2015. С. 560.

481

Рашид-ад-дин. Сборник летописей: В 2 т. М.; Л., 1952. Т. 1, кн. 1. С. 148–149, 151.

482

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 124, 191.

483

Рашид-ад-дин. Сборник летописей. Т. 1, кн. 1. С. 104.

484

Учитывая, что отец Батыя Джучи (ум. в 1226 или 1227 г.) имел много жен и наложниц (от них родились, по одним данным, 18, по другим – около 40 сыновей) (Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: В 2 т. М.; Л., 1941. Т. 2. С. 40–41, примеч. 1), недостатка в сестрах (как и племянницах) правитель Орды испытывать не должен был.

485

Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 111–112, 182. В курултае участвовали шесть братьев Батыя (Рашид-ад-дин. Сборник летописей. М.; Л., 1960. Т. 2. С. 118), следовательно, данную почесть нельзя объяснить тем, что Ярослав являлся его представителем.

486

Для вступления в брак невесте следовало принять крещение, что не могло представлять сложности, учитывая веротерпимость монголов и распространенность в их империи христианства: христианином, например, был сын Батыя Сартак (Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 89, 111, 114). Крещение и венчание мог, к примеру, осуществить упоминаемый Плано Карпини в окружении Ярослава священнослужитель – Dubazlaus clericus (Иоанн де Плано Карпини. История монголов. С. 125, 191).

487

Сведения о других браках князей с ордынскими аристократками между серединой XIII и началом XIV в. указаний на принадлежность невест к ханскому роду не содержат; широко распространенное утверждение, что Федор Ростиславич Ярославский женился на дочери хана, появляется только в конце XV в. в агиографии Московского государства (Lenhoff G. Rus’-Tatar princely marriages in the Horde: the literary sources // Russian history. 2015. Vol. 42. № 1; cm.: Festschrift for J. Martin).

488

ПСРЛ. T. І.Стб. 473.

489

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. С. 115; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994. С. 60–61; Хрусталев Д. Г. Русь и монгольское нашествие: 20-50-е гг. XIII в. СПб., 2013. С. 291.

490

Свердлов М. Б. Александр Невский – гений стратегии и тактики // Петербургский исторический журнал. 2017. № 3. С. 17. Сомнение выразил ранее П.Д. Малыгин: «На мой взгляд, “княгиня Ярославля” и “дети Ярославли” событий 1252 г. остаются весьма загадочными персонажами, и однозначно связывать их с Ярославом Тверским нет достаточных оснований. Следует помнить, что Переяславль-Залесский – вотчина великого князя Ярослава Всеволодовича, где княжили и его сыновья (Ярославичи) – Александр и Андрей» (Малыгин П.Д. Ярослав Ярославич и Тверь в летописных известиях // Великое прошлое. Тверь, 1998. С. 40).

491

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 469.

492

Там же. Стб. 473. Предположение о княжении Ярослава Ярославича до 1252 г. в Переяславле-Залесском (Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. С. 115–116) основано исключительно на интерпретации «княгини и детей Ярослава» известия 1252 г. как относящихся к этому князю.

493

См. сообщение о женитьбе Ярослава Ярославича под 6772 (1264/65) г.: ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 33.

494

Именование княгинь-вдов по покойным мужьям было обычным; ср.: «княгини Глебовая» (вдова Глеба Всеславича), «княгини Святославля» (вдова Святослава Ольговича), «княгини Всеволожая» (вдова Всеволода Ольговича), «княгини Романовая» (вдова Романа Мстиславича), «княгыни Костянтинова» (вдова Константина Всеволодича), «княгини Ярославля» (вдова Ярослава Ярославича) (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 492, 525, 612, 721, 726–728, 734–735; Т. 1. Стб. 445; Т. 15, вып.1. Стб. 36).

495

Клюг Э. Указ. соч. С. 61.

496

ПСРЛ. Т. І.Стб. 470.

497

Не с вестью ли о рождении сына или дочери ехал от жены и Батыя к Ярославу гонец Колигнев, встретившийся Плано Карпини на пути из Каракорума в ставку Батыя в начале 1247 г.?

498

Из летописного текста, впрочем, не следует, что княгиня и дети Ярослава постоянно пребывали в Переяславле; вполне возможно, что они бежали туда вместе с Андреем из Владимира.

499

Горский А. А. Наследование великого княжения в середине XIII в., Батый и мачеха Александра Невского // Российская история. 2020. № 4. С. 36–37, примеч. 47.

500

Майоров А. В. Александр Невский, Бату и хан Мунке: нашествие Неврюя и контроль над русскими землями // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2022. № 4 (90). С. 32–34.

501

ПСРЛ. М., 1997. Т. 1. Стб. 475.

502

См.: Кучкин В. А. Первый московский князь Даниил Александрович // Отечественная история. 1995. № 1. С. 93–95.

503

Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 69–80; Горский А. А. Москва и Орда. М., 2000. С. 12–16.

504

ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 78.

505

См.: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 325; Горский А. А. Москва и Орда. С. 13–18.

506

См.: Горский А. А. Ногай и Русь // Тюркологический сборник. 2001 г. М., 2002.

507

Подробнее см. ч. I, гл. 5. «Дмитрий Александрович».

508

См.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 17–28, 38–40.

509

См. об этом: Кучкин В. А. Роль Москвы в политическом развитии Северо-Восточной Руси конца XIII в. // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967. С. 63; Горский А. А. Москва и Орда. С. 24–28.

510

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485–486; Горский А. А. От земелъ к великим княжениям’. «примыслы» московских князей второй половины XIII–XV в. М., 2010. С. 32–35.

511

Приселков М.Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 350.

512

Приселков М.Д. Указ. соч. С. 351.

513

Подробно см.: Горский А. А. От земелъ к великим княжениям. С. 24–27, 32–40.

514

См. ч. I, гл. 7. «Юрий Данилович».

515

См.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 30–41. Нестер Рябец, возможно, является одним лицом с воеводой Льва Даниловича Галицкого, упоминаемым Галицко-Волынской летописью в рассказе о событиях 1282 г. (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 889: Лев послал в поход на мазовецкого князя Болеслава «воеводы… Тюима, и Василка Белжянина, и Рябца»).

516

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 528 (Московская Академическая летопись).

517

Конев С. В. Синодикология. Ч. II: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Екатеринбург, 1995. № 6. С. 95.

518

Конев С. В. Указ. соч. С. 99 («Князю Данилу Александровичю Московьскому и княгинѣ его Агрепѣне и сыновомъ его Михаилу, Александру, Борису, Семиону, Василию, Афонасию, Данилу вѣчная память»). В родословии русских князей, помещенном в Софийской первой и Новгородской четвертой летописях (первая половина XV в.), среди сыновей Даниила назван, помимо Юрия, Ивана, Бориса, Симеона, Александра и Афанасия, также Андрей (ПСРЛ. М., 2000. Т. 6, вып. 1. Стб. 19; ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 14).

519

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 3. С. 13; Кучкин В. А. Княгиня Анна – тетка Симеона Гордого // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993.

520

См.: Литвина А. Ф., Успенский Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. М., 2006 (относительно женских имен – С. 238–264).

521

Рязанская княгиня Агриппина упоминается только в «Повести о разорении Рязани Батыем», произведении, составленном в XVI в. Скорее всего, она названа здесь именем матери последнего, княжившего в начале XVI столетия, рязанского князя Ивана Ивановича-Аграфены Васильевны.

522

В 1265 г. она стала женой малопольского князя Лешека II Черного, брак был бездетен, по смерти мужа постриглась в монахини и умерла в начале XIV в. (см.: Balzer О. Genealogia Piastow. Krakow, 2005. S. 581–583).

523

WertnerM. Xz Arpadok csaladi tortenete. Nagybescereken, 1892. S. 436–442, 460–462,474-479,481–483,485-486,489–493, 505–508, 510–512, 514–515, 527–531.

524

Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: Первые поколения (до начала XIV в.). СПб., 2015. С. 371.

525

ПСРЛ. М., 2000. Т. 2. Стб. 794.

526

См.: Dqbrowski D. Rodowod Romanowiczow ksiqzqt halicko-wolyh-skich. Poznan; Wroclaw, 2002. S. 217–230.

527

Ibid. S. 221–225.

528

Причина наречения сестрами дочерей Агриппинами остается неясной, поскольку у венгерских Арпадов это имя ранее не встречается. По предположению Ю. А. Артамонова, высказанному в ходе обсуждения настоящей работы в ПРИ РАН, оно могло у королевен, вышедших замуж за русских князей, замещать несвойственное для православных имя Агнесса (дни памяти св. Агриппины и св. Агнессы в православном календаре разделяет всего 12 дней, обе святые являются римскими мученицами). Агнессой звали бабку Белы IV, жену Белы III. Ее матерью была княжна Антиохийская Констанция, одну из дочерей Агнессы и Белы также звали Констанцией. При константинопольском дворе, где Агнесса провела юные годы, ее именовали Анной. Если указанное предположение справедливо, то правнучки Агнессы Анна и Констанция получили соответственно ее «греческое» имя и имя ее матери и дочери, а дочерей назвали Агриппинами в ее честь.

529

ПСРЛ. М., 1965. Т. 15. Стб. 474.

530

Так, старший сын Игоря Святославича Новгород-Северского получил имя Владимир, которое не встречалось у его прямых предков вплоть до Владимира Святого, но было именем брата жены – Владимира Ярославича Галицкого; старший сын Дмитрия Ивановича Донского был назван Василием – это имя среди его прямых предков также не встречается, но так звали брата жены – Евдокии Дмитриевны (раньше Василия родился Даниил, но к моменту рождения первого его уже не было в живых; см.: Кучкин В. А. Московские Рюриковичи. Генеалогия и демография // Исторический вестник. 2013. № 4 (51). С. 18, т. е. имя Василий Дмитриевич получал как старший на тот момент сын в семье московского князя).

531

ПСРЛ. Т. 18. С. 78 (под 6790 г.); Шахматов О., Кримський А. Нариси з історі’і украінськоі мови та хрестоматія з пам’ятників письменськоі старо-украінщини. Киів, 1922. С. 151 (запись наЕвсевиевом евангелии).

532

Ср.: Dqbrowski D. Op. cit. S. 241–242.

533

Михаил родился от брака, заключенного в 1282 или 1283 г., а в конце 1286 г. умер (см.: Ibid.); Юрий если и был старше его, то ненамного.

534

ПСРЛ. Т. І.Стб. 472.

535

См.: Dqbrowski D. Op. cit. S. 197–203.

536

Ibid. S. 197–198.

537

ПСРЛ. T. І.Стб. 473.

538

ПСРЛ. T. 18. C. 78.

539

ПСРЛ. T. 2. Стб. 883 (Юрий сообщает владимиро-волынскому князю Владимиру Васильковичу, что сам не может пойти с ним в поход на Болеслава Мазовецкого, так как едет «до Суждали женитися»); Галицько-Волинський літопис. Киів, 2002. С. 331.

540

Шахматов О., Кримський А. Указ. соч. С. 151.

541

О древнерусских стилях летоисчисления см.: Бережков Н.Г Хронология русского летописания. М., 1963.

542

Ср.: Dqbrowski D. Op. cit. S. 204–205.

543

О принадлежности Киева с 1240-х годов владимирским князьям см.: Горский А. А. Ногай и Русь. С. 134.

544

Зимой 1279/80 г. Лев выпросил у Ногая военную помощь для похода на Польшу (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 881–882).

545

Наиболее удобный путь из Киева в ставку Ногая лежал не вниз по Днепру, а через Галицко-Волынскую Русь и далее вдоль Днестра или Прута. Так что вполне возможно, что Дмитрий Александрович лично навещал Льва Даниловича во время своей поездки к правителю западной части Орды.

546

Столь ранние женитьбы у княжичей случались. Так, дед Даниила Ярослав Всеволодич вступил в первый брак, с внучкой Кончака, в 15 лет (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 426), его старший брат Константин – и вовсе в 10 (ПСРЛ. Т. 18. С. 36), позже 15-летним женился Дмитрий Донской, а Иван III-в 12 лет (см.: Кучкин В. А. Московские Рюриковичи. Генеалогия и демография // Исторический вестник. 2013. № 4 (51). С. 62). Женой Юрия стала ростовская княжна; в 1297 г., в условиях противостояния со старшим братом Андреем, за которым стоял хан Тохта (см. об этом: Горский А. А. Москва и Орда. С. 24–28), Даниил был заинтересован в поиске союзников, чем и могла быть продиктована ранняя женитьба старшего сына.

547

Первый вариант представляется несколько более вероятным по двум причинам. Во-первых, обращает на себя внимание нетипичный шаг Юрия Львовича – он сам едет за невестой. Возможно, его поездка имела еще одну цель – сопроводить сестру к жениху. Во-вторых, оба брака заключались между родственниками в 6-й степени (что не позволялось каноническим правом): и Даниил с Ярославной, и Юрий Львович с его сестрой были правнуками Мстислава Мстиславича, одна из дочерей которого вышла за Ярослава Всеволодича, а другая – за Даниила Романовича. В таких случаях требовалась церковная санкция, и удобнее было просить ее для обоих браков сразу. Если вспомнить, что весь 1282 и часть 1283 г. на Руси не было митрополита (Кирилл II умер в декабре 1281 г., а Максим был поставлен в 1283 г.), то это время выглядит самым подходящим для заключения двух неканонических матримониальных союзов: достаточно было разрешения епископов – холмского со стороны Юрия и его сестры, ростовского и тверского – со стороны Даниила и Ярославны.

548

Как конкретно проявлялся этот союз, прямых данных нет. Непосредственная военная помощь в силу географической отдаленности маловероятна (хотя нельзя исключать участие галичан в отрядах, присылавшихся Ногаем в поддержку его союзников на северо-востоке Руси в 1283, 1289, 1294 гг.; см. об этих акциях: Горский А. А. Ногай и Русь. С. 133, 143, 145–147, а также: ч. I, гл. 5. «Дмитрий Александрович»), скорее всего, речь следует вести о дипломатической поддержке. Пример такого рода в более ранний период известен – поддержка Всеволодом «Великое Гнездо» своего племянника Владимира Ярославича, во многом благодаря которой тот смог вернуться на утерянный галицкий стол и утвердиться на нем (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 666–667).

549

Он стал править всей Галицко-Волынской землей после того, как между серединой 1299 и серединой 1300 г. умер Лев Данилович (см.: Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей: первые поколения (до начала XIV в.). С. 368–370).

550

См., например: Любащенко В. Митрополит Петро (Ратенський) і майбутне розділення Киівсько! церкви // Polish and General History of the Middle Ages (Sredniowiecze Polskie i Powszechne). 2010. № 2 (6). S. 98.

551

Русская историческая библитека. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 6. Прилож. № 3. Стб. 15–16, примеч. 1; Павлов А. С. О начале Галицкой и Литовской митрополии и о первых тамошних митрополитах по византийским документальным источникам XIV века. М., 1904. С. 5–6.

552

Афанасий I // Православная энциклопедия. М., 2002. Т. 4. С. 18.

553

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 486. О дате см.: Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. С. 119–120, 123.

554

О благосклонном отношении Максима к кандидатуре Михаила Ярославича говорится в Повести о житии Михаила (Кучкин В. А. Пространная редакция Повести о Михаиле Тверском // Средневековая Русь. М., 1999. Вып. 2. С. 130–132).

555

См.: Горский А. А. Титулование «всея Руси» и русские князья XI–XIII вв. // Михаил Ярославич Тверской – великий князь всея Руси. Тверь, 2008; Он же. Политическое развитие Средневековой Руси. М., 2023. С. 98-ЮЗ.

556

См. ч. II, гл. 2. «Мачеха Александра Невского». До конца XIII в. общерусское старейшинство владимирских князей символизировало обладание киевским столом.

557

Мы ныне знаем, что позже пути развития русских земель разошлись, и Юго-Западная Русь оказалась под властью Литвы и Польши, но современники в начале XIV столетия о таком будущем не подозревали, и представление о формальном общерусском единстве, которое символизировал «князь всея Руси», продолжало существовать.

558

ПСРЛ. Т. 18. С. 86.

559

В послании польского короля Казимира III константинопольскому патриарху Филофею 1370 г. Петр упоминается как второй галицкий митрополит, после Нифонта (Русская историческая библиотека. Т. 6. Прилож. Стб. 126). Вероятно, его отправление в Константинополь было связано со смертью предшественника, дата которой неизвестна. Житие Петра, составленное в конце XIV в. митрополитом Киприаном, связывает его поездку со смертью митрополита Максима (см.: Прохоров ГМ. Повесть о Митяе. Л., 1978. С. 207–208), которая произошла 16 декабря 1305 г. (ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 253; Т. 6, вып. 1. Стб. 368), но поскольку Петр, согласно Житию, был направлен Юрием Львовичем для поставления на галицкую (а не общерусскую) митрополию, эта трактовка вызывает сомнения.

560

Прохоров Г М. Указ. соч. С. 208–210; ПСРЛ. Т. 18. С. 87.

561

ПСРЛ. Т. 18. С. 87.

562

См., например: Борисов П С. Политика московских князей: конец XIII-первая половина XIV века. М., 1999. С. 123–124.

563

О дате см.: Dqbrowski D. Op. cit. S. 197, 204.

564

Новгородская первая летопись… С. 92. О дате см.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 45, примеч. 20.

565

ПСРЛ. Т. 18. С. 87 (бой у стен Москвы произошел на день св. Тита-25 августа). О дате см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 19, 27, 351.

566

См.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 44–46.

567

Андрей Юрьевич родился не ранее середины 1291 г., но, скорее всего, несколькими годами позже; Лев был младше (Dqbrowski D. Op. cit. S. 249–250, 254). Если Юрий Львович соблюдал традиционный на Руси запрет на наречение детей именем живого деда (см.: Литвина А. Ф., Успенский Ф.Б. Указ. соч. С. 265), то Лев не мог родиться ранее кончины Льва Даниловича – 1300 г. Очевидно, по этой причине не получил имя Лев и ни один из сыновей Даниила Александровича.

568

См.: Горский А. А. Москва и Орда. С. 46–47.

569

ПСРЛ. Пг., 1922. Т. 15, вып. 1. Стб. 41.

570

Там же; Dqbrowski D. Op. cit. S. 255–262. Эта дочь происходила от второго брака галицко-волынского князя, его первая жена-тверская княжна-умерла около 1286 г. (см.: Ibid. S. 205–206). Ср.: Гадалова Г С. К вопросу о матримониальных связях Тверского княжеского дома: великая княгиня Анастасия Тверская // У истоков Российского государства. Тверь, 2015. С. 87–90, 94–96.

571

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 41–42; Т. 18. С. 89; Новгородская первая летопись… С. 96–97.

572

Кончина Андрея и Льва датируется временем после мая 1321 г. и до мая 1323 г., скорее всего, ближе к верхней дате (см.: Dqbrowski D. Op. cit. S. 251–255), т. е. очень вероятно, что второй половиной 1322 – началом 1323 г.

573

ПСРЛ. М., 2001. Т. 2. Стб. 569–578.

574

Перед «вьда» явно пропущена частица «не».

575

См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 576, примеч. 73.

576

Смоленск был столом отца Ростиславичей, Ростислава Мстиславича, полученным им от деда – Мстислава Владимировича.

577

«Русская земля» в данном случае подразумевается в узком значении – Южная Русь.

578

24 марта 1173 г. (Бережков Н. Г Хронология русского летописания. М., 1963. С. 189).

579

Князь черниговский, сын Всеволода Ольговича.

580

Т. е. земную, человеческую.

581

Берладью называлась территория между низовьями Днестра и Дуная, вне пределов Русских земель. Соответственно, «Русская земля» здесь (и в последующем обращении к Мстиславу) выступает в широком значении – все земли, подвластные русским князьям.

582

Внук Юрия «Долгорукого».

583

Ростиславич, брат Мстислава, внук Юрия «Долгорукого».

584

Владимир Глебович, сын Глеба Юрьевича, князь Переяславля-Южного.

585

Ярослав Владимирович, князь галицкий.

586

Кочевники, жившие между Киевом и пограничной с половецкой степью рекой Рось, служившие киевским князьям, составная часть объединения «Черных клобуков».

587

8 сентября.

588

Игорь Святославич, двоюродный брат Святослава Всеволодича.

589

Ярослав Изяславич, внук Мстислава Владимировича, князь луцкий.

590

В смысле с войском Волынской земли.

591

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 606–612.

592

Имеется в виду «Русская земля» в узком значении – Южная Русь.

593

Отец Мстислава и его братьев, Ростислав Мстиславич княжил в Новгороде в 1154 и 1157–1158 гг.; дед, Мстислав Владимирович, правил в нем в общей сложности почти 30 лет, с 1088 по 1117 г. (с перерывом в середине 1090-х).

594

В Эстонию.

595

Т. е. язычники.

596

Подразумеваются набеги эстов на новгородскую территорию.

597

Сотские – должностные лица городского управления.

598

Мстислав-Борис Романович, сын Романа Ростиславича (впоследствии будет киевским князем и погибнет в 1223 г. в битве на Калке).

599

Речь идет о походе прадеда Всеслава Васильковича, Всеслава Брячиславича (полоцкий князь в 1044–1101 гг.), на Новгород в 1067 г.

600

Великие Луки – город на юго-западе Новгородской земли, близ границы с Полоцкой землей.

601

Владимир Ярославич, старший сын Ярослава Владимировича, новгородский князь в 1036–1052 гг.

602

В данном случае имеется в виду Русь в широком смысле – все русские земли.

Content

Антон Горский
Князья и княгини Русского Средневековья. Исторические последствия малоизвестных событий

Предисловие

Часть I Князья

Глава 1 Всеволод Олегович

Глава 2 Мстислав Ростиславич

Глава 3 Ярослав Всеволодич и установление монгольской власти

Глава 4 Долгосрочные последствия деятельности Александра Невского

Глава 5 Дмитрий Александрович

Глава 6 Лев Данилович и Войшелк Миндовгович

Глава 7 Юрий Данилович

Часть II Княгини

Глава 1 Королевна, княгиня, монахиня

Глава 2 Мачеха Александра Невского

Глава 3 Первая Московская Княгиня

Заключение

Приложение Летописные повести о Мстиславе Ростиславиче Храбром

1. Повесть Ипатьевской летописи о конфликте Ростиславичей и Андрея Боголюбского 1173 г.

2. Повесть Ипатьевской летописи о новгородском княжении Мстислава (1179–1180 гг.)

Библиография

Примечания