Паоло Нори

Всё ещё кровоточит

Случилось как-то, что в 1849 году Фёдор Михайлович прожил у меня на квартире несколько дней и в эти дни, когда он ложился спать, всякий раз просил меня, что если с ним случится летаргия, то чтобы не хоронили его ранее трех суток. Мысль о возможности летаргии всегда его беспокоила и страшила.

КОНСТАНТИН АЛЕКСАНДРОВИЧ ТРУТОВСКИЙ

Paolo Nori

SANGUINA ANCORA.

L’INCREDIBILE VITA DI FЁDOR M. DOSTOEVSKIJ

Русское издание повторяет обложку оригинального итальянского издания

© 2021 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© Виктория Крапива, перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Всё ещё кровоточит

1. Есть ли смысл?

Есть ли смысл сегодня, в 2021 году, читать Достоевского?

Зачем нашим современникам, которым двадцать, тридцать, сорок или семьдесят лет, читать и перечитывать его книги?

Еще тот вопрос.

Но мне нетрудно на него ответить.

Правду говоря, я просто не знаю.

Со мной так бывает почти всегда: какой бы вопрос мне ни задали, сначала я отвечаю: «Не знаю». Но иногда на этом не останавливаюсь.

Вот и сейчас, если бы меня спросили, зачем сегодня, в 2021 году, читать и перечитывать Достоевского, я сказал бы, что не знаю.

Но на этом не остановился бы.

И рассказал бы о Свидригайлове, второстепенном персонаже романа «Преступление и наказание», который в одной из сцен рассуждает о том, что нет ничего труднее прямодушия и ничего легче лести.

И «если в прямодушии только одна сотая доля нотки фальшивая, то происходит тотчас диссонанс, а за ним – скандал. Если же в лести даже все до последней нотки фальшивое, то и тогда она приятна и слушается не без удовольствия; хотя бы и с грубым удовольствием, но все-таки с удовольствием», – говорит Свидригайлов.

Перечитав эту страницу, я вспомнил об одном итальянском писателе, с которым мы были в приятельских отношениях, пока я не написал рецензию на один из его романов; так вот этот писатель, когда мы с ним еще общались, рассказывал, что в его доме работал неграмотный консьерж, не умевший ни читать, ни писать, но, когда у писателя выходил очередной роман, консьерж обязательно останавливал его и говорил: «Синьор, ваш последний роман! Это потрясающе!»

И что же? Этот писатель, человек очень умный и тонкий, я бы даже сказал, нравственно безупречный, прекрасно зная, что консьерж и читать-то не умеет, при этих словах просто таял от удовольствия.

Это было отличное начало дня.

Если подытожить, я не могу сказать, зачем читать Достоевского, но точно знаю, что, независимо от того, читаем мы его или нет, в своих произведениях еще задолго до нашего рождения Достоевский показал, какие мы на самом деле. И еще я помню – не знаю, хорошо это или плохо, – что произошло со мной, когда я начал читать его книги.

2. Не знаю, так ли это

Говорят, чем ближе к старости, тем стремительнее человек впадает в детство. Не знаю, так ли это, но я в последние годы (а мне уже пятьдесят шесть, а когда я закончу эту книгу, будет пятьдесят семь) стал замечать за собой, что всегда пытаюсь разобраться, почему я делаю то, что делаю.

Я ничего не делаю просто так, не задумываясь; берясь за что-то, я обязательно спрашиваю себя: «Почему я должен это сделать?»

Точно так же дети, услышав, что пора идти спать, задают вопрос: «А почему пора идти спать?»

Вы говорите им, что полезно есть овощи, а они спрашивают: «А почему полезно есть овощи?»

А стоит сказать, что нельзя так много смотреть телевизор, они тут же спросят: «А почему нельзя так много смотреть телевизор?»

Вот и я в последние годы замечаю это за собой.

Несколько лет назад я задался вопросом, как так вышло, что всю жизнь я читал в основном русскую литературу.

«Почему так?» – задумался я.

И вспомнил первую книгу русского автора, которую прочитал, – «Преступление и наказание» Достоевского.

3. Место

«Преступление и наказание» я прочитал, когда мне было лет пятнадцать, и, хотя с тех пор прошел уже сорок один год, я хорошо помню тот момент, когда понял, что за книгу держу в руках: помню комнату, где это случилось, – свою маленькую комнатушку на верхнем этаже нашего загородного дома; помню, как стал осматриваться по сторонам; помню, в котором часу это было; помню, как был ошарашен тем, что со мной происходит, и как в голове пронеслось: «Это со мной?»

Как и другим книгам, оставившим в моей жизни неизгладимый след, этому роману удавалось преображать даже самые обыденные моменты, из мириад которых состоял мой земной путь длиной в пятьдесят шесть лет, и превращать их в незабываемые мгновения – когда я напряженно осознавал свое существование, когда ощущал, как кровь бежит по венам.

Предисловие. Всё ещё кровоточит

4. Почему?

«Всадник в пустыне, с одним колчаном стрел», – так описывал Достоевского русский писатель Василий Розанов. – «И капает кровь, куда попадает его стрела».

Когда я, пятнадцатилетний, понял, что имел в виду Достоевский в той сцене «Преступления и наказания», где Раскольников, главный герой романа, спрашивает себя, вошь он или Наполеон, первый мой порыв был задать себе такой же вопрос: кто я – вошь или Наполеон?

И я прекрасно помню возникшее у меня ощущение, что книга, которую я читаю, – роман, изданный сто двенадцать лет назад за три тысячи километров от моего дома, – вскрыл во мне какую-то рану, которая еще не скоро затянется. И я оказался прав. Она по-прежнему кровоточит. Но почему?

5. Эта книга

Книга, которую вы держите в руках, рассказывая о невероятной жизни Фёдора Михайловича Достоевского, инженера не по призванию, переводчика, терпевшего унижения от издателей; рано заявившего о себе гения русской литературы, «нового Гоголя» – лучшего, чем Гоголь; ставшего на революционный путь и потерпевшего полное фиаско; приговоренного к смертной казни, но помилованного и сосланного в Сибирь искупать вину, через десять лет вновь вернувшегося в столичный Петербург и создававшего миф об этом городе, «самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре», по знаменитому определению «человека из подполья»; неудачливого азартного игрока, нищенствующего писателя, ставшего жертвой нечистоплотных издателей; страстно влюбившегося в стенографистку на двадцать пять лет моложе и женившегося на ней; требовательного к себе отца, писавшего другу: «Заводите детей! Нет большего счастья на свете!»; блаженного безумца, доверявшего бумаге вопросы, которые мы все себе задаем, но не осмеливаемся никому в этом признаться; нескладного человека с невыразительной внешностью, залысинами и сутулой фигурой, уже в молодости казавшегося стариком; болезненного, застенчивого, непоследовательного, страдающего, странного и так похожего на нас; человека, который покинул этот мир на вершине успеха, – рассказывая историю его необыкновенной жизни, эта книга, задуманная как роман, всего лишь пытается ответить на вопрос: почему?

Почему рана все еще кровоточит?

6. Зачем все это?

Разумеется, меня могут спросить: «Неужели тебе нравится истекать кровью?»

В каком-то смысле да.

Попробую объяснить. Нам выпало жить в такое время, которое ценит, как мне кажется, только победы и победителей; в котором причастие настоящего времени «проигрывающий» не описывает положение вещей в данный момент, а используется, чтобы унизить; в котором, когда вас спрашивают, как дела (а спрашивают постоянно), вы должны отвечать: «Отлично!» с восклицательным знаком; в котором вам приходится скрывать душевную боль и неприятности, как будто не они составляют вашу суть.

Предисловие. Всё ещё кровоточит

В коммуне Сенеге на Сардинии ежегодно проходит фестиваль поэзии, и на четыре дня Сенеге превращается в территорию поэзии, где все стены увешаны цитатами из стихотворений разных авторов, – например такими строками Виславы Шимборской[1]: «Предпочитаю смехотворность писания стихов смехотворности их неписания». В последний раз я был там в 2016 году, и первое, что мне вспомнилось, когда я туда приехал, это фраза из письма Чезаре Дзаваттини[2] 1967 года, адресованного Франко Марии Риччи[3]: «Я пессимист, но все время забываю об этом».

Мне казалось, что в Сенеге, в царившей там обстановке невозможно быть пессимистом, и на память пришла история о том, как Анджело Мария Рипеллино[4], проходя лечение в санатории в Чешской Республике, называл себя и других пациентов «вопрекистами».

«Наречие, – писал Рипеллино, – становится существительным, чтобы дать имена всем нам, помеченным лишь цифрами, – нескладным, подтоптанным, согбенным под порывами ветра, но упрямо противостоящим бесстыдству зла».

Прекрасно сказано, Рипеллино.

Я думаю, что литература, живопись и музыка помогают тем, кто читает книги, ходит на выставки и слушает симфонии, справляться с этой трудной и странной задачей – всегда оставаться «вопрекистами», не закрывать глаза на свою душевную боль и свои недостатки, а принимать их; как поет один канадский исполнитель, трещины есть по всем, и сквозь них проникает свет.

Такое состояние «вопрекизма», полагаю известное каждому из нас, возникает не только тогда, когда в жизни начинается серьезная полоса, например, когда вы проходите лечение в чешском санатории; мне кажется, оно проникает и в повседневную жизнь, по крайней мере в мою: это происходит, когда я переживаю чувство, которому нет названия, а если даже и есть, то я его не знаю.

Впервые я испытал это чувство, когда отправился на вокзал встречать девушку, которая в первый раз приехала ко мне в гости. Я жил тогда в Парме, девушка мне очень нравилась, и, пока я шел на вокзал, в голове вертелось: «Зачем ты туда идешь, чем ты только думаешь? Поворачивай назад, возвращайся домой».

Это было нечто среднее между стыдливым смущением и замешательством – назовем это смущательством, хотя название и нелучшее; в общем, меня одолевало смущательство. Прошло уже двадцать лет, эта девушка стала матерью моей дочери, но чувство смущательства никуда не делось. Например, собираясь в Россию, я каждый раз спрашиваю себя: «Что ты себе надумал? Куда ты собрался? Возвращайся назад, – звучит у меня в голове, – лучше оставайся дома». Но это меня не останавливает, и, к моему удивлению, вопреки смущательству я все равно решаюсь на поездку.

Предисловие. Всё ещё кровоточит

Так было и на этот раз. Когда я взялся за книгу о жизни Достоевского, в голове сразу пронеслось: «Что ты творишь, о чем ты будешь писать, чем ты вообще думаешь? Бросай, пока не поздно!» Но меня это не остановило, и я не бросил.

7. Вот зачем все это

В январе 2020 года, уже приступив к работе над этим романом, я принял участие в обсуждении очередного номера журнала Qualcosa («Кое-что»).

Темой номера были романтические истории с плохим концом, можно сказать любовные катастрофы.

В тот вечер все собравшиеся, а нас было человек двадцать, перебирали в памяти такие моменты своей жизни, вспоминали, как были, образно говоря, больны от любви, как проживали дни, наполненные болью, когда было настолько плохо, что казалось, хуже еще никогда не было и никогда не будет. И, оглядываясь назад спустя годы, каждый из нас в тот вечер думал: «Как же плохо мне тогда было! И как здорово снова вернуться к жизни!»

Вот что я хотел сказать.

1

Достоевский. Становление

1.1. Ложь

В первом же тексте Достоевского, который я прочитал на кириллице, я подловил его на лжи.

Наверное, он мог бы сказать: «Это для красного словца».

Речь идет о небольшом фрагменте из книги «Тексты и рисунки», вышедшей в 1989 году в издательстве «Русский язык» и предназначенной для изучающих русский.

Это запись, которую Достоевский оставил в альбоме своей петербургской знакомой Ольги Александровны Козловой 31 января 1873 года.

Среди прочего Достоевский пишет: «Для меня почему-то воспоминание равносильно страданию, и даже, чем счастливее воспоминаемое мгновение, тем более от него и мучения. В то же время, несмотря на все утраты, я люблю жизнь горячо; люблю жизнь для жизни, и, серьезно, всё чаще собираюсь начать мою жизнь. Мне скоро пятьдесят лет, а я всё еще никак не могу распознать: оканчиваю ли я мою жизнь или только лишь ее начинаю. Вот главная черта моего характера; может быть, и деятельности.

Фёдор Достоевский

31 января 1873».

Красивые слова и, по-видимому, искренние.

Ложь, или приукрашивание, касается цифр. Достоевский родился 30 октября (по юлианскому календарю, действовавшему в России; по григорианскому календарю – 11 ноября) 1821 года, так что 31 января 1873 года ему было не сорок девять лет, а пятьдесят один год. Пятьдесят лет ему исполнилось уже давно.

Не беда, как сказал бы Макар Девушкин – главный герой его первого романа.

А мне, между прочим, нравится, когда привирают, присочиняют. Несколько лет назад я даже завел тетрадку, куда записывал, что и когда соврал: мне казалось, это поможет лучше себя узнать. Записи я вел недолго и выяснил, что чаще всего обманываю, когда рассказываю, сколько заплатил за ту или иную покупку.

У матери моей дочери довольно решительный характер и диплом по истории Советского Союза, я называю ее Тольятти, и она всем сердцем, глубочайше, безоговорочно убеждена, что она «самая лучшая»; она очень любит экономить, зимой газовая компания, которая ее обслуживает, раз в два месяца письменно благодарит ее за то, что она потребляет намного меньше газа, чем остальные клиенты. Почему я иногда вру ей? Сам для себя я объясняю это тем, что не хочу ее огорчать, а может, мне не хочется пасть в ее глазах еще ниже, хотя, похоже, ниже уже некуда.

Если бы Тольятти спросили, что ей во мне нравится, наверное, она могла бы процитировать Базарова, необыкновенного героя романа Тургенева «Отцы и дети», который говорил: «Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения».

Но, возможно, я ошибаюсь.

Я не понимаю Тольятти и никогда не понимал ее, и это мне в ней очень нравится.

Вести тетрадку я перестал довольно скоро, когда выяснилось, что записи приходится делать слишком часто. Я, конечно, не сравниваю себя с Достоевским, но тот факт, что у него тоже была такая слабость – он любил присочинить, помогает мне сопротивляться приступам смущательства: «Как ты можешь ставить себя в один ряд с Достоевским? Кем ты себя возомнил? Арриго Петакко[5]?» – и двигаться дальше, как будто я прекрасно знаю, куда иду.

1.2. Подпись

Вторая (и последняя) жена Достоевского, Анна Григорьевна Достоевская, урожденная Сниткина, рассказывает в книге воспоминаний[6], что через много лет после смерти Фёдора Михайловича к ней пришел молодой композитор Сергей Прокофьев, задумавший оперу по роману «Игрок» (благодаря которому, как мы увидим, Анна Григорьевна и познакомилась с будущим мужем), ему нужно было согласовать некоторые вопросы.

Поблагодарив за помощь, Прокофьев, прежде чем попрощаться, попросил ее написать несколько слов ему в альбом.

Молодой композитор, человек необычный и большой оригинал, завел такой же необычный альбом, в который можно было писать только о том, что связано с солнцем. Анна Григорьевна взяла перо, подумала и написала:

«Солнце моей жизни – Фёдор Достоевский». И поставила подпись: Анна Достоевская.

1.3. Уже Достоевский

Анна Григорьевна Сниткина познакомилась с Достоевским в 1866 году, когда ей было двадцать, а ему сорок пять. Писатель обратился к ней за помощью – ему нужна была стенографистка, которой он мог бы надиктовать новый роман. Достоевский работал над «Игроком» и должен был закончить рукопись к концу месяца.

Анна Григорьевна читала его романы и была его поклонницей, или, как сказали бы сегодня, фанаткой.

«Имя Достоевского было знакомо мне с детства, – напишет позже Анна, – он был любимым писателем моего отца. Я сама восхищалась его произведениями и плакала над „Записками из Мертвого дома“. Мысль не только познакомиться с талантливым писателем, но и помогать ему в его труде чрезвычайно меня взволновала и обрадовала».

На момент знакомства Анны с будущим мужем он не просто возможный работодатель, он – Достоевский. Он уже Достоевский.

1.4. Не смейтесь

Так в какой же момент Фёдор Михайлович Достоевский, сын военного врача, в пятнадцать лет потерявший мать, получивший инженерное образование, не имея к тому призвания, и в двадцать два года подавший в отставку, отказавшись от уготованной ему спокойной и скромной карьеры, становится тем Фёдором Михайловичем Достоевским, которого мы знаем, который оставляет в нас кровоточащие раны, чью фамилию распознает автоматический корректор и не подчеркивает, когда мы набираем ее на компьютере?

Произошло это в Петербурге в начале июня 1845 года, в доме номер шестьдесят восемь на углу Невского проспекта и набережной реки Фонтанки – одного из каналов, пересекающих центр Петербурга.

В первых числах июня 1845 года Достоевский вышел из этого дома и, по его словам, «смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим, ощущал, что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих. (А я был тогда страшный мечтатель.) „И неужели вправду я так велик, – стыдливо думал я про себя в каком-то робком восторге. О, не смейтесь, никогда потом я не думал, что я велик, но тогда – разве можно было это вынести! – О, я буду достойным этих похвал, и какие люди, какие люди! Вот где люди! Я заслужу, постараюсь стать таким же прекрасным, как и они, пребуду «верен»! О, как я легкомыслен, и, если б Белинский только узнал, какие во мне есть дрянные, постыдные вещи! А все говорят, что эти литераторы горды, самолюбивы. Впрочем, этих людей только и есть в России, они одни, но у них одних истина, а истина, добро, правда всегда побеждают и торжествуют над пороком и злом, мы победим; о к ним, с ними!“».

Так что же тогда произошло? И кто этот Белинский? И что за дрянные, постыдные вещи знает о себе Достоевский? Кто эти люди, которые есть только в России? Что там случилось?

1.5. Отступление

Я хочу рассказать одну вещь, но меня смущают в связи с ней два момента: во-первых, я уже писал об этом в других книгах (с Достоевским тоже такое случалось, он повторял некоторые вещи из книги в книгу, но я грешу этим намного чаще); а во-вторых, то, о чем я собираюсь написать, звучит не очень скромно, а почему, я объясню ниже.

Вспоминается мне один вечер, когда мы с Тольятти только начали жить вместе, а я незадолго до этого подписал контракт с крупным издательством «Эйнауди»; и вот в ожидании, пока Тольятти вернется домой, сам не знаю почему – обычно я этого не делаю, я начал мыть посуду и, занятый процессом, размышлял: «Подумать только, человек подписал контракт с „Эйнауди“, таким большим издательством, а теперь сам моет посуду. Какая скромность! – Едва я успел так подумать, как отставил посуду и спросил себя: – Ты что, идиот?»

Я чувствовал себя идиотом.

Со мной это случается довольно часто. Есть такой выдающийся итальянский поэт и драматург Рафаэлло Бальдини, который в одном из своих великолепных театральных монологов под названием «Фонд» («La Fondazione») вкладывает в уста главного героя такую реплику: «К слову, об остротах, у маэстро Ливерани была любимая шутка: „Борьбу с глупостью нужно начинать с себя“».

Что касается меня, то должен сказать, хотя это и не представляет большого интереса, что я не борюсь со своей глупостью – я ей потакаю. Мне нравится, когда я чувствую себя идиотом – это незабываемые моменты. И пусть это прозвучит нескромно, но у меня создалось впечатление, что Достоевскому это чувство тоже было знакомо.

1.6. Самое скверное в Тургеневе

В 1867 году Достоевский в письме поэту и члену-корреспонденту Академии наук Аполлону Николаевичу Майкову сообщает, что в Женеве отправился навестить Тургенева, правда, без особого желания.

«Я, хоть и откладывал заходить к Тургеневу, – пишет он, – решился наконец ему сделать визит. Я пошел утром в 12 часов и застал его за завтраком. Откровенно Вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично. Сквернее всего то, что я еще с 65 года, с Wisbaden’a, должен ему 50 талеров (и не отдал до сих пор!)».

Вот, извольте.

Самое скверное в ситуации с Тургеневым – то, что Достоевский должен ему денег[7].

1.7. Персонаж Толстого

Если и есть в русской литературе персонаж, который знает толк в жизни, то это, на мой взгляд, брат Анны Карениной, Степан Аркадьевич Облонский, или, как его еще называют, Стива, глава первого несчастливого семейства, с которым нас знакомит автор этого необыкновенного романа (боюсь, в этой книге чаще всего будет использоваться прилагательное «необыкновенный», так что запаситесь терпением).

Когда в первой части романа «Анна Каренина» Левин приезжает из деревни в Москву просить руки Кити, невестки Стивы Облонского, Стива ведет его в ресторан. Выбирая между двумя любимыми заведениями, он делает выбор в пользу того, где у него больше долг. Полная противоположность Достоевскому, старавшемуся избегать людей, которым он должен, – так поступают провинциалы. Однако, вместо того чтобы попытаться скрыть этот факт и не признаваться даже самому себе, писатель целиком отдает себе в этом отчет и даже заостряет внимание: «Я и прежде не любил этого человека [Тургенева] лично. Сквернее всего то, что я еще с 65 года, с Wisbaden’a, должен ему 50 талеров (и не отдал до сих пор!)».

В одной (необыкновенной) книге «Пуговица Пушкина», написанной Сереной Витале, есть один персонаж – подруга Пушкина, очень красивая, умная, образованная, светская женщина, под стать Стиве, которая со всеми находит общий язык, даже с такими субъектами, к которым Пушкин побрезговал бы прикоснуться тростью, – настолько это отталкивающие, невежественные, гнусные люди.

Когда Пушкин спрашивает, что она находит в разговорах с этими субъектами, она смотрит на него с удивлением: «А с чего вы взяли, что с ними не о чем разговаривать?»

Мне кажется, что Достоевского, как и его героев, чаще удивляет не чужое невежество, а его собственное, собственные недостатки, ограниченность, скверные поступки, и, вместо того чтобы скрывать, он выставляет их напоказ, мол, смотрите, смотрите, вот это зрелище!

И он прав, это настоящее зрелище.

Выставление напоказ своих недостатков, своей глупости (как, наверное, сказал бы Бальдини) – это великое открытие как для Достоевского, так и для нас, его читателей.

Но обо всем по порядку.

1.8. Что же тогда произошло

Вернемся к тому моменту, когда Достоевский еще не Достоевский, а обычный инженер, уволившийся со службы, чтобы посвятить себя литературе, которую он так любит, и сделать ее своей профессией.

Начинает он с переводов.

В конце 1844 или в начале 1845 года Достоевский вместе с братом Михаилом и сокурсником Оскаром Петровичем Паттоном задумал перевести роман Эжена Сю «Матильда», разделив его на три части, – по одной части на каждого, затем издать перевод за свой счет и пустить в продажу.

Через несколько недель Паттону пришлось уехать на Кавказ, и из этой затеи ничего не вышло.

Тогда Достоевский в одиночку перевел роман Жорж Санд «Последняя из Альдини», который начал издаваться в Бельгии в 1837 году[8].

Когда работа уже подходила к концу, он писал брату: «Наконец, случился со мной один неприятный случай. Я был без денег. Но перевод Жорж Занда романа кончался у меня <…> Суди же о моем ужасе – роман был переведен в 1837 году».

Известный русский критик Виктор Шкловский в своеобразном автобиографическом эссе «Рассказ об ОПОЯЗе» пишет: «Если вам придется когда-нибудь заново начинать жизнь, не бойтесь неудач».

1.9. Он не боялся

Он не боялся неудач.

В то время Достоевский делил съемную квартиру с Дмитрием Васильевичем Григоровичем, который так же, как и он, изучал инженерное дело, увлекался литературой и впоследствии тоже стал литератором.

Как рассказывал Григорович, когда они поселились вдвоем, Достоевский только что закончил переводить роман Бальзака «Евгения Гранде».

«Бальзак, – пишет Григорович, – был любимым нашим писателем; говорю „нашим“, потому что оба мы одинаково им зачитывались, считая его неизмеримо выше всех французских писателей».

Журнал «Библиотека для чтения»[9] неожиданно соглашается напечатать перевод, что несказанно обрадовало Достоевского.

Первая вещь, которую ему удается напечатать, – перевод романа его любимого писателя. «Перевод бесподобный», – пишет он брату.

Таким было основное наполнение так называемых толстых журналов в России во времена Достоевского, да и позже, на протяжении всего двадцатого века; случалось, они публиковали целые романы.

Я так и представляю, как Достоевский ждет выхода из печати своей первой вещи и предвкушает, как, не веря глазам, увидит свое имя, отчество и фамилию, напечатанные типографским шрифтом: «Перевод Фёдора Михайловича Достоевского».

Когда ему наконец удается найти свежий номер «Репертуара и Пантеона», он пролистывает его в поисках «Евгении Гранде» и видит свой перевод.

Удивительное чувство.

Он ищет имя переводчика и не находит. Его нет. Достоевский листает страницы и понимает, что переведенный им роман стал на треть короче.

Ну что тут сказать, работу русских редакторов того времени с филологической точки зрения трудно назвать безупречной.

Достоевский был разочарован, но это не заставило его опустить руки.

Он не боялся неудач.

1.10. «Бедные люди»

По словам Григоровича, Достоевский в тот период просиживал за письменным столом целыми днями, а иногда и ночами напролет.

На вопрос, что он пишет, Фёдор Михайлович отделывается молчанием или отвечает односложно, и из его ответов трудно что-то понять.

И вот однажды утром он зовет Григоровича к себе в комнату.

Перед ним на столе лежит объемистая тетрадь. «Садись-ка, Григорович, – говорит он, – вчера только что переписал; хочу прочесть тебе; садись и не перебивай».

И Достоевский в один присест читает ему роман «Бедные люди».

«Я был всегда высокого мнения о Достоевском, – вспоминает Григорович, – его начитанность, знание литературы, его суждения, серьезность характера действовали на меня внушительно; мне часто приходило в голову, как могло случиться, что я успел уже написать кое-что, это кое-что было напечатано, я считал уже себя некоторым образом литератором, тогда как Достоевский ничего еще не сделал по этой части? С первых страниц „Бедных людей“ я понял, насколько то, что было написано Достоевским, было лучше того, что я сочинял до сих пор; такое убеждение усиливалось по мере того, как продолжалось чтение. Восхищенный донельзя, я несколько раз порывался броситься ему на шею; меня удерживала только его нелюбовь к шумным, выразительным излияниям; я не мог, однако ж, спокойно сидеть на месте и то и дело прерывал чтение восторженными восклицаниями».

Дослушав до конца, Григорович берет рукопись и относит ее своему другу Николаю Некрасову[10], молодому (он тоже родился в 1821 году, как и Достоевский), но уже широко известному поэту.

1.11. Той ночью

Достоевский вспоминал, что вечером того же дня, когда рукопись уже была у Некрасова, он отправился к одному из своих старых товарищей, жившему довольно далеко.

Всю ночь они проговорили о романе Гоголя «Мертвые души», раскрывая книгу и зачитывая из нее вслух.

«Тогда это бывало между молодежью, – пишет Достоевский, – сойдутся двое или трое: „А не почитать ли нам, господа, Гоголя!“ – садятся и читают, и, пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали».

Это все равно что сегодня собралась бы компания двадцатилетних итальянцев скоротать вечер, и кто-то вдруг предлагает: «Народ, а не почитать ли нам Фосколо[11]?» И все соглашаются: «Конечно, как мы сразу не подумали! Давайте почитаем Фосколо!

1.12. Странное впечатление

Когда я читаю о том, с каким пиететом относились к писателям в России, на итальянца вроде меня это производит чрезвычайно странное впечатление; я говорю не только о Достоевском, но и о русских писателях в целом, о той роли, какую они играли в обществе.

Толстой, например, основал нечто вроде религии: множество людей стремилось во всем подражать ему, они ездили на велосипедах по его примеру и питались как Толстой; были рестораны, облюбованные толстовцами.

Это все равно что сегодня в Италии нашлись бы люди, которые питались бы как Савиано[12].

Или как Скурати[13].

Или как Микела Мурджа[14].

Или как Паоло Нори, не приведи господь.

1.13. «Это выше сна!»

В общем, Достоевский с другом долго читают «Мертвые души» Гоголя, и домой он возвращается уже в четыре утра; дело происходит в конце мая, в Петербурге белые ночи, солнце практически не заходит: ночью светло почти как днем.

«Стояло прекрасное теплое время, – пишет Достоевский, – и, войдя к себе в квартиру, я спать не лег, отворил окно и сел у окна. Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший, и вот Григорович и Некрасов бросаются обнимать меня, в совершенном восторге, и оба чуть сами не плачут. Они накануне вечером воротились рано домой, взяли мою рукопись и стали читать, на пробу».

Поначалу собирались прочитать страниц десять и посмотреть. Но, дойдя до десятой страницы, решили прочитать еще десять, а затем, не отрываясь, читали по очереди всю ночь, сменяя друг друга.

«„Читает он про смерть студента, – передавал мне потом уже наедине Григорович, – и вдруг я вижу, в том месте, где отец за гробом бежит, у Некрасова голос прерывается, раз и другой, и вдруг не выдержал, стукнул ладонью по рукописи: «Ах, чтоб его!» Это про вас-то, и этак мы всю ночь“. Когда они кончили (семь печатных листов!), то в один голос решили идти ко мне немедленно: „Что ж такое что спит, мы разбудим его, это выше сна!“».

Некрасов обещает в тот же день отнести рукопись Виссариону Белинскому.

1.14. Виссарион Белинский

Самыми известными русскими публицистами того времени были не те, кто писал про политику, как сегодня в Италии, а те, чьей сферой интересов была литература, кто рассказывал о книгах и поддерживал писателей; самым знаменитым из русских публицистов той эпохи был Виссарион Белинский.

Для России начала девятнадцатого века Виссарион Белинский был кем-то вроде Марко Травальо[15] для сегодняшней Италии, с той существенной разницей, что Белинскому не приходилось иметь дело с людьми типа Берлускони, Берсани, Д’Алема, Вельтрони, Ренци, Сальвини, Ди Майо или Ди Баттиста[16]. Круг его интересов – Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Достоевский, Герцен, Лесков, Аксаков, Гончаров, Салтыков-Щедрин…

Стоит ли говорить, что это было необыкновенное время.

1.15. Дневник писателя

Спустя тридцать с небольшим лет, в 1877 году, в январском номере журнала «Дневник писателя», выпускавшегося Достоевским в одиночку и имевшего необыкновенный успех, он вспоминал:

«Все наши критики (а я слежу за литературой чуть ли не сорок лет), и умершие, и теперешние, все, одним словом, которых я только запомню, чуть лишь начинали, теперь или бывало, какой-нибудь отчет о текущей русской литературе чуть-чуть поторжественнее (прежде, например, бывали в журналах годовые январские отчеты за весь истекший год), – то всегда употребляли, более или менее, но с великою любовью, все одну и ту же фразу: „В наше время, когда литература в таком упадке“, „В наше время, когда русская литература в таком застое“, „В наше литературное безвременье“, „Странствуя в пустынях русской словесности“ и т. д. и т. д. На тысячу ладов одна и та же мысль. А в сущности, в эти сорок лет явились последние произведения Пушкина, начался и кончился Гоголь, был Лермонтов, явились Островский, Тургенев, Гончаров и еще человек десять по крайней мере преталантливых беллетристов».

Можно назвать также и самого Достоевского, и Льва Толстого, Николая Лескова, Александра Герцена, Сергея Аксакова, Николая Чернышевского, Михаила Салтыкова-Щедрина, Фёдора Тютчева, Николая Некрасова и Афанасия Фета. И это как минимум. Не говоря уже о Козьме Пруткове, авторе знаменитых афоризмов: «Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану. Никто не обнимет необъятного. Если хочешь быть счастливым, будь им».

1.16. Но вернемся в май 1845 года

Некрасов приносит рукопись Белинскому.

«Новый Гоголь явился!» – закричал Некрасов, входя к нему с «Бедными людьми». «У вас Гоголи-то как грибы растут», – строго заметил ему Белинский, но рукопись взял. Когда вечером Некрасов опять зашел к нему, Белинский встретил его «в волнении» со словами: «Приведите, приведите его скорее!»

И вот Некрасов приводит к нему Достоевского.

1.17. Одной чертой

«Помню, – пишет Достоевский, – что на первый взгляд меня очень поразила его наружность, его нос, его лоб; я представлял его себе почему-то совсем другим – „этого ужасного, этого страшного критика“. Он встретил меня чрезвычайно важно и сдержанно.

„Что ж, оно так и надо“, – подумал я, но не прошло, кажется, и минуты, как все преобразилось: важность была не лица, не великого критика, встречающего двадцатидвухлетнего [на самом деле ему уже двадцать три] начинающего писателя, а, так сказать, из уважения его к тем чувствам, которые он хотел мне излить как можно скорее, к тем важным словам, которые чрезвычайно торопился мне сказать. Он заговорил пламенно, с горящими глазами: „Да вы понимаете ль сами-то, – повторял он мне несколько раз, вскрикивая по своему обыкновению, – что это вы такое написали!“ Он вскрикивал всегда, когда говорил в сильном чувстве.

„Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали. Да ведь этот ваш несчастный чиновник – ведь он до того заслужился и до того довел себя уже сам, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и, когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей, – он раздроблен, уничтожен от изумления, что такого как он мог пожалеть «их превосходительство», не его превосходительство, а «их превосходительство», как он у вас выражается! А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, – да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали. Мы, публицисты и критики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъяснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в образе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно было рукой, чтоб самому нерассуждающему читателю стало вдруг все понятно! Вот тайна художественности, вот правда в искусстве! Вот служение художника истине! Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным – и будете великим писателем!..“»

1.18. Провести ночь

Достоевский выходит от Белинского и останавливается возле дома (это дом номер шестьдесят восемь на углу Невского проспекта и набережной реки Фонтанки), чувствуя, как уже говорилось выше, что в его жизни «произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих. (А я был тогда страшный мечтатель.)».

На то время (в 1845 году) это был один из самых больших доходных домов в Петербурге, известный также как Дом Лопатина. Он насчитывал восемьдесят квартир, и, по словам Белинского, тут можно было жить годами, не зная своих соседей.

Когда я в последний раз проходил мимо этого дома, он был выкрашен в цвет средний между цикламеновым и ядовито-розовым; на первом этаже размещалась какая-то организация, с виду напоминающая то ли банк, то ли финансовую компанию, а этажом выше, насколько я понял, можно было снять комнату. Я набрал в Интернете «Невский проспект, 68» и убедился: сегодня, в 2021 году, любой желающий может провести ночь в доме, в котором Достоевский стал Достоевским.

1.19. Роман

Бальзак, любимый писатель Достоевского и Григоровича, говорил, что «роман должен быть лучшим миром».

И человек, который берется писать роман, с одной стороны, как можно предположить, стремится создать новый, лучший, небывалый мир, а с другой – надеется, что он не пройдет незамеченным у публики – этот созданный им небывалый мир.

1.20. Мир

Что происходит, когда появляется такой небывалый роман? Не просто очередной добротный, читабельный или очаровательный роман, а произведение автора, который ставит перед собой цель создать нечто большее, чем еще одну очаровательную книгу, создать нечто такое, о чем еще никто не слышал, чего еще никогда не было, – что происходит, когда появляется роман совершенно нового типа?

Полагаю, примерно то же, что произошло со мной, когда я впервые читал «Преступление и наказание», переполненный ощущением, что эта книга вскрыла во мне какую-то рану.

Именно так происходит, когда в литературе появляется нечто небывалое, и это касается не только романов. Когда осенью 1988 года на бульваре Сан-Микеле в Парме я услышал стихотворение Анны Ахматовой в оригинале, и мне впервые открылось, как звучит русский язык, как льется живая русская речь, поэтическая речь (это было стихотворение «Сероглазый король»), – эффект оно произвело сильнейший. Аудитория, в которой это происходило, словно окрасилась в небесный цвет, и все вдруг стало просто и ясно: я больше не сомневался, что остаток своей жизни посвящу изучению русского языка.

Мне случалось иной раз оказываться в зале, объединенном общей атмосферой, когда на сцене говорили о книгах, читали стихи или пели песни, а все зрители, и я в их числе, слушали, дыша в унисон, словно став единым живым организмом.

Наверное, так и должны действовать на нас искусство и литература – влиять на частоту нашего дыхания, регулировать кровоток, направлять импульсы нервной системы; осознанно принимая решение написать роман, мне кажется, человек надеется именно на это – как минимум бессознательно: влиять на частоту дыхания, регулировать кровоток, направлять нервные импульсы.

И это в том числе объясняет, почему начинающего автора так пугает момент выхода в свет его первой книги. У него возникает ощущение, что он вот-вот станет человеком, которому под силу то, на что способны очень немногие из ему подобных.

1.21. Я не прихотлив

Из всех знаменитых произведений Достоевского его дебютный роман «Бедные люди» сегодня, наверное, читают меньше всего, поэтому, берясь рассказывать о нем, я могу не переживать, что меня замучит смущательство. А вот когда дойдет до «Преступления и наказания», «Идиота» или «Братьев Карамазовых», боюсь, этого не избежать. («Что ты вообще можешь рассказать о „Братьях Карамазовых“? Кем ты себя возомнил? Даже не думай!»)

«Бедные люди» – эпистолярный роман, состоящий из пятидесяти четырех писем, которыми с 8 апреля по 30 сентября обмениваются Макар Девушкин, пожилой переписчик без гроша за душой, и бедная девушка-сирота Варвара Доброселова, которую он называет Варенькой и которая живет в доме напротив, неподалеку от Фонтанки.

«Изъявляете желание, маточка, – пишет Макар двенадцатого апреля, – в подробности узнать о моем житье-бытье и обо всем меня окружающем. С радостию спешу исполнить ваше желание, родная моя. Начну сначала, маточка: больше порядку будет. Во-первых, в доме у нас, на чистом входе, лестницы весьма посредственные; особливо парадная – чистая, светлая, широкая, все чугун да красное дерево. Зато уж про черную и не спрашивайте: винтовая, сырая, грязная, ступеньки поломаны, и стены такие жирные, что рука прилипает, когда на них опираешься. На каждой площадке стоят сундуки, стулья и шкафы поломанные, ветошки развешаны, окна повыбиты; лоханки стоят со всякою нечистью, с грязью, с сором, с яичною скорлупою да с рыбьими пузырями; запах дурной… одним словом, нехорошо».

Затем мы попадаем внутрь квартиры.

«Вообразите, примерно, – продолжает Макар, – длинный коридор, совершенно темный и нечистый. По правую его руку будет глухая стена, а по левую все двери да двери, точно нумера, все так в ряд простираются. Ну, вот и нанимают эти нумера, а в них по одной комнатке в каждом; живут в одной и по двое, и по трое. Порядку не спрашивайте – Ноев ковчег! Впрочем, кажется, люди хорошие, все такие образованные, ученые. Хозяйка наша, очень маленькая и нечистая старушонка, целый день в туфлях да в шлафроке ходит и целый день все кричит на Терезу».

Расположение комнат, «нечего сказать, удобно, это правда, но как-то в них душно, то есть не то чтобы оно пахло дурно, а так, если можно выразиться, немного гнилой, остро-услащенный запах какой-то. На первый раз впечатление невыгодное, но это все ничего; стоит только минуты две побыть у нас, так и пройдет, и не почувствуешь, как все пройдет, потому что и сам как-то дурно пропахнешь, и платье пропахнет, и руки пропахнут, и все пропахнет – ну и привыкнешь. У нас чижики так и мрут. Мичман уж пятого покупает – не живут в нашем воздухе, да и только».

Условия жизни в этих обстоятельствах у Макара довольно необычные – он занимает угол за перегородкой на общей кухне, о которой сообщается, что она «большая, обширная, светлая. Правда, по утрам чадно немного, когда рыбу или говядину жарят, да и нальют и намочат везде».

А кроме того, «в кухне у нас на веревках всегда белье висит старое; а так как моя комната недалеко, то есть почти примыкает к кухне, то запах от белья меня беспокоит немного; но ничего: поживешь и попривыкнешь».

Соседи Макара по квартире – такие же бедняки, но живут они лучше, чем он, и могут позволить себе снимать отдельную комнату. Главное преимущество угла, в котором ютится Макар Девушкин, отделившись перегородкой от пропахшей рыбой и бельем кухни, это дешевизна. Экономя таким образом, Макар иногда позволяет себе выпить чаю, которого не пил раньше, да и сейчас не стал бы, будь на то его воля, но «знаете ли, родная моя, – объясняет он, – чаю не пить как-то стыдно; здесь все народ достаточный, так и стыдно. Ради чужих и пьешь его, Варенька, для вида, для тона; а по мне все равно, я не прихотлив».

1.22. Как изъясняется Макар

Макар Девушкин старается излагать мысли как можно правильнее – он немного стыдится своего слога. «А вот у меня так нет таланту, – пишет он. – Хоть десять страниц намарай, никак ничего не выходит, ничего не опишешь. Я уж пробовал».

Белинский, прочитав «Бедных людей», пророчил Достоевскому, что он пойдет дальше Гоголя, притом что вся книга написана слогом Макара Девушкина, который изъясняется как Санчо Панса, щедро перемежая свою речь фразеологизмами, поговорками и уменьшительными словами.

Например, Варвару он называет в письмах «моя бесценная», «упрямица моя», «моя душа», «голубушка моя», «ангельчик мой», «милостивая государыня», «дружочек мой», «крошечка моя», «свет Господень», «душечка моя», «милая моя», «ненаглядная моя», «сироточка», «родная моя», «Варенька», «маточка»… Последнее слово – просторечная вариация более употребительного слова «матушка», ласкового обращения в России к матери или женщине постарше (но необязательно), которая дорога говорящему.

Привычное в устной речи слово «маточка» на письме почти не употреблялось. Достоевский первым ввел его в литературный обиход, и этот факт будет отмечен в словарях, и не только в них, как мы увидим дальше.

1.23. Один из персонажей «Бедных людей»

Один из персонажей «Бедных людей», непоследний по важности, в романе так и не появляется – точно так же, как это происходит в пьесе Булгакова, где он фигурирует как главный герой. Речь идет об Александре Сергеевиче Пушкине.

Возвращаясь в письмах к своей прежней жизни, Варенька вспоминает, как влюбилась в молодого учителя Покровского и в преддверии его дня рождения потратила все свои сбережения (надо сказать, весьма скромные), чтобы купить ему в подарок собрание сочинений Пушкина. Чуть позже, узнав, что Макар Девушкин питает некоторую страсть к сочинительству, она передает ему пушкинские «Повести Белкина». Прочитав повесть «Станционный смотритель», Девушкин пишет ей:

«Ведь вот скажу я вам, маточка, случается же так, что живешь, а не знаешь, что под боком там у тебя книжка есть, где вся-то жизнь твоя, как по пальцам, разложена. Да и что самому прежде невдогад было, так вот здесь, как начнешь читать в такой книжке, так сам все помаленьку и припомнишь, и разыщешь, и разгадаешь. И, наконец, вот отчего еще я полюбил вашу книжку: иное творение, какое там ни есть, читаешь-читаешь, иной раз хоть тресни – так хитро, что как будто бы его и не понимаешь. Я, например, – я туп, я от природы моей туп, так я не могу слишком важных сочинений читать; а это читаешь – словно сам написал, точно это, примерно говоря, мое собственное сердце, какое уж оно там ни есть, взял его, людям выворотил изнанкой, да и описал все подробно – вот как! Да и дело-то простое, бог мой; да чего! право, и я так же бы написал; отчего же бы и не написал?» – утверждает Девушкин.

И, наконец, в самом финале первого романа Достоевского (а чем заканчиваются «Бедные люди», я рассказывать не буду) речь снова заходит о книге Александра Сергеевича Пушкина «Повести покойного Ивана Петровича Белкина».

Сходный мотив находим мы и в биографии Фёдора Михайловича.

Одно из первых мест, куда отправился Достоевский, приехав в Петербург в 1837 году, был дом, в котором еще несколькими месяцами ранее жил Пушкин, погибший на дуэли в январе того же 37-го года в возрасте тридцати семи лет.

Достоевский в то время оплакивал смерть матери. Как признавался он много лет спустя, если бы у них не было семейного траура, он просил бы у отца разрешения носить траур по Пушкину.

Последнее, что вышло из-под пера Достоевского, последняя вещь в длинном ряду его писательских удач и неудач, имевшая необыкновенный успех, – это знаменитая Пушкинская речь, в которой он, в частности, сказал: «И никогда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин…»

Так чем же так примечателен Пушкин, почему он удостаивается такого внимания?

Прежде чем дать ответ на этот вопрос, хочу отметить еще несколько моментов в «Бедных людях» и рассказать о событиях, последовавших за выходом романа.

1.24. Называть

С первых шагов Достоевский пишет о вещах, о которых тяжело не только писать, но даже упоминать о них. Да что там упоминать – даже думать.

Например, о смерти детей.

Первый детский гроб появляется уже в дебютном романе «Бедные люди». В семье Горшковых, соседей Девушкина по квартире, умирает первенец, девятилетний мальчик. От чего – неизвестно, возможно, от скарлатины. Маленький гробик, «простенький, но довольно хорошенький». Шестилетняя сестра мальчика молча стоит, прислонившись к гробу, ее угощают конфетой, она берет, но не ест. Стоит «скучная, задумчивая».

«А не люблю я, маточка, Варенька, – пишет Девушкин, – когда ребенок задумывается; смотреть неприятно!»

1.25. Будущее

Русский режиссер Лев Кулешов однажды провел эксперимент, ставший известным на весь мир. Хрестоматийный «эффект Кулешова» вошел в историю монтажа.

Режиссер снял четыре кадра, длившихся по несколько секунд: крупным планом лицо актера Ивана Мозжухина, смотрящего куда-то перед собой; тарелка супа, над которой вьется пар; ребенок, лежащий в гробу; девушка, томно смотрящая в камеру, полусидя на диване.

Монтируя кадры, Кулешов чередовал их таким образом, чтобы лицо актера появлялось после каждого из трех остальных кадров: тарелка супа – лицо Мозжухина, ребенок в гробу – лицо Мозжухина, девушка на диване – лицо Мозжухина.

В итоге выражение лица актера считывалось каждый раз по-разному: в первой паре кадров – как голодное, во второй – как безутешное, в третьей – как влюбленное. Хотя это был один и тот же крупный план лица. Эксперимент Кулешова показывает, что смысл, который мы придаем вещам, меняется в зависимости от того, что их окружает.

В этой связи вспоминается идея Моммзена, что бывают такие моменты, когда будущее отбрасывает тень на настоящее. Именно это мы и наблюдаем в случае с лицом Мозжухина: на него отбрасывает тень то, чему еще предстоит случиться (тень следующего кадра), и оно в некотором смысле несет на себе печать будущего.

Такое случалось и в жизни Достоевского: написанные им произведения отбрасывали тень на его судьбу.

То есть Достоевский, как и все мы, писал о том, что происходило с ним в прошлом; но случалось и так, что написанное им осуществлялось в будущем.

1.26. Бедность

Сам еле сводя концы с концами, Девушкин не устает делать маленькие подарки бедной Вареньке – цветы в горшках, сладости; ради Вареньки он отказывается даже пить чай, иронизируя по этому поводу, хотя уже сильно задолжал, и, встречая на улице нищего, который просит Христа ради, вынужден молча проходить мимо. (В этой связи вспомнилось, как моя дочь, когда была маленькой, хотела, чтобы я подавал милостыню всем встречным нищим, а я этого не делал и чувствовал себя ужасно.)

Узнав, что и без того бедствующий Макар Девушкин дошел до полной нищеты, Варенька отдает ему те немногие деньги – какие-то жалкие гроши – которые у нее оставались. Эти два бедняка, ведущие убогую жизнь, напомнили мне один эпизод из мемуаров второй жены Достоевского Анны Григорьевны. Поселившись в Женеве в конце 1867 года, по вечерам, часов около семи, они с мужем выходили на прогулку и, чтобы Анна Григорьевна не уставала (она была беременна), часто останавливались перед ярко освещенными витринами роскошных магазинов: Фёдор Михайлович показывал жене драгоценности, которые подарил бы ей, если бы разбогател.

«Надо отдать справедливость: мой муж обладал художественным вкусом, и намечаемые им драгоценности были восхитительны», – пишет Анна Григорьевна.

1.27. Дети

Когда мы читаем в «Бедных людях» об умершем ребенке, уложенном в специально сделанный новый гроб, невольно приходит на память история первенца Достоевского, дочери Сони, родившейся в 1868 году и названной в честь главной героини «Преступления и наказания» Сони Мармеладовой, которая зарабатывала проституцией (смелый шаг со стороны четы Достоевских). Фёдор Михайлович писал тогда Майкову:

«Ребенку только что месяц, а совершенно даже мое выражение лица, полная моя физиономия, до морщин на лбу, лежит – точно роман сочиняет! Я уж не говорю об чертах. Лоб до странности даже похож на мой. Из этого, конечно, следовало бы, что она собой не так-то хороша (потому что я красавец только в глазах Анны Григорьевны – и серьезно, я Вам скажу!). Но Вы, сами художник, – пишет Достоевский, – отлично хорошо знаете, что можно совершенно походить и не на красивое лицо, а между тем быть самой очень милой».

Но первым всплывает в памяти даже не это, а то, что писала Анна Григорьевна об их женевской жизни в 1868 году:

«К моему большому счастью, Фёдор Михайлович оказался нежнейшим отцом: он непременно присутствовал при купании девочки и помогал мне, сам завертывал ее в пикейное одеяльце и зашпиливал его английскими булавками, носил и укачивал ее на руках и, бросая свои занятия, спешил к ней, чуть только заслышит ее голосок. Первым вопросом при его пробуждении или по возвращении домой было: „Что Соня? Здорова? Хорошо ли спала, кушала?“ Фёдор Михайлович целыми часами просиживал у ее постельки, то напевая ей песенки, то разговаривая с нею, причем, когда ей пошел третий месяц, он был уверен, что Сонечка узнает его, и вот что он писал А. Н. Майкову от 18 мая 1868 года:

„Это маленькое, трехмесячное (создание), такое бедное, такое крошечное – для меня было уже лицо и характер. Она начинала меня знать, любить и улыбалась, когда я подходил. Когда я своим смешным голосом пел ей песни, она любила их слушать. Она не плакала и не морщилась, когда я ее целовал; она останавливалась плакать, когда я подходил“.

Но недолго дано было нам наслаждаться нашим безоблачным счастьем, – продолжает жена Достоевского. – В первых числах мая стояла дивная погода, и мы, по настоятельному совету доктора, каждый день вывозили нашу дорогую крошку в Jardin des Anglais[17], где она и спала в своей колясочке два-три часа. В один несчастный день во время такой прогулки погода внезапно изменилась, началась биза (bise)[18], и, очевидно, девочка простудилась, потому что в ту же ночь у нее повысилась температура и появился кашель. Мы тотчас же обратились к лучшему детскому врачу, и он посещал нас каждый день, уверяя, что девочка наша поправится. Даже за три часа до ее смерти говорил, что больной значительно лучше. Несмотря на его уверения, Фёдор Михайлович не мог ничем заниматься и почти не отходил от ее колыбели. Оба мы были в страшной тревоге, и наши мрачные предчувствия оправдались: днем 12 мая (нашего стиля) наша дорогая Соня скончалась. Я не в силах изобразить того отчаяния, которое овладело нами, когда мы увидели мертвой нашу милую дочь. Глубоко потрясенная и опечаленная ее кончиною, я страшно боялась за моего несчастного мужа: отчаяние его было бурное, он рыдал и плакал, как женщина, стоя пред остывавшим телом своей любимицы, и покрывал ее бледное личико и ручки горячими поцелуями. Такого бурного отчаяния я никогда более не видала. Обоим нам казалось, что мы не вынесем нашего горя. Два дня мы вместе, не разлучаясь ни на минуту, ходили по разным учреждениям, чтобы получить дозволение похоронить нашу крошку, вместе заказывали все необходимое для ее погребения, вместе наряжали в белое атласное платьице, вместе укладывали в белый, обитый атласом гробик и плакали, безудержно плакали. На Фёдора Михайловича было страшно смотреть, до того он осунулся и похудел за неделю болезни Сони. На третий день мы свезли наше сокровище для отпевания в русскую церковь, а оттуда на кладбище в Plain Palais[19], где и схоронили в отделе, отведенном для погребения младенцев. Через несколько дней могила ее была обсажена кипарисами, а среди них был поставлен белый мраморный крест. Каждый день ходили мы с мужем на ее могилку, носили цветы и плакали».

1.28. Внешность

В биографической книге «Достоевский без глянца» под редакцией Павла Фокина жизнь писателя реконструируется на основе свидетельств современников.

Друг детства писателя, Степан Дмитриевич Яновский, вспоминает, как выглядел Достоевский в год публикации первого романа.

«Вот буквально верное описание наружности того Фёдора Михайловича, каким он был в 1846 году, – пишет Яновский. – Роста он был ниже среднего, кости имел широкие и в особенности широк был в плечах и в груди; голову имел пропорциональную, но лоб чрезвычайно развитой с особенно выдававшимися лобными возвышениями, глаза небольшие светло-серые и чрезвычайно живые, губы тонкие и постоянно сжатые, придававшие всему лицу выражение какой-то сосредоточенной доброты и ласки; волосы у него были более чем светлые, почти беловатые и чрезвычайно тонкие или мягкие, кисти рук и ступни ног примечательно большие. Одет он был чисто и, можно сказать, изящно; на нем был прекрасно сшитый из превосходного сукна черный сюртук, черный казимировый жилет, безукоризненной белизны голландское белье и циммермановский цилиндр; если что и нарушало гармонию всего туалета, это не совсем красивая обувь и то, что он держал себя как-то мешковато, как держат себя не воспитанники военно-учебных заведений, а окончившие курс семинаристы…»

Читая это описание, я отмечаю для себя три момента: что эту циммермановскую шляпу, уже изрядно потрепанную, мы увидим в начале «Преступления и наказания»; что в таком наряде писатель Достоевский сродни тому стражу порядка, о котором поется в песне Франко Баттиато[20]: «В первый день работы регулировщик в униформе чувствует себя не в своей тарелке»; и что некий студент, герой дебютного романа Тициано Скарпы[21]«Occhi sulla graticola» («Глядя на решетку»), пишет дипломную работу о жалких, неприглядных персонажах Достоевского.

Сомневаться не приходится: перед нами господин, имеющий самый неприглядный вид.

В первом же романе «Бедные люди», вышедшем в 1846 году, которым датируется и портрет Достоевского в циммермановском цилиндре, каким запомнил писателя Яновский, более чем достаточно таких неприглядных персонажей, и первым в этом ряду можно назвать всеми унижаемого Макара Девушкина, который, как было сказано выше, готов влезть в долги, чтобы купить подарок своей юной подруге Вареньке, тогда как самому денег не хватает даже на ремонт прохудившихся сапог или покупку новых пуговиц вместо оторвавшихся, и он сгорает от стыда, что вынужден ходить на службу в таком виде. И вот однажды, в начале сентября, с ним случается нечто страшное.

1.29. Биография морщин

В книге под редакцией Фокина приводится еще один словесный портрет Достоевского, каким увидела его несколько лет спустя, после вынесения смертного приговора и ссылки, публицистка и мемуаристка Христина Даниловна Алчевская, оставившая воспоминания о писателе:

«Передо мною, – пишет она, – стоял человек небольшого роста, худой, небрежно одетый. Я не назвала бы его стариком: ни лысины, ни седины, обычных примет старости, не замечалось; трудно было бы даже определить, сколько именно ему лет; зато, глядя на это страдальческое лицо, на впалые, небольшие, потухшие глаза, на резкие, точно имеющие каждая свою биографию, морщины, с уверенностью можно было сказать, что этот человек много думал, много страдал, много перенес».

1.30. Страшное происшествие

Страшное происшествие, так взволновавшее Макара Девушкина, главного героя «Бедных людей», заключалось в том, что он, служа переписчиком (как и Акакий Акакиевич, главный герой «Шинели» Гоголя), 8 сентября по поручению начальника переписывал важную бумагу и пропустил одну строчку. На следующий день Девушкина вызвали к «его превосходительству», то есть к самому генералу, возглавляющему этот департамент, где его начали распекать: «Нераденье! Неосмотрительность! Вводите в неприятности!»

Он раскрыл было рот, но промолчал.

Хотел было извиниться, но не смог.

Думал убежать, но не посмел.

И в этот момент «такое случилось, – пишет Девушкин, – что я и теперь едва перо держу от стыда. Моя пуговка – ну ее к бесу – пуговка, что висела у меня на ниточке, вдруг сорвалась, отскочила, запрыгала (я, видно, задел ее нечаянно), зазвенела, покатилась и прямо, так-таки прямо, проклятая, к стопам его превосходительства, и это посреди всеобщего молчания! <…> Последствия были ужасны! Его превосходительство тотчас обратили внимание на фигуру мою и на мой костюм».

И тогда, памятуя о своем неприглядном отражении в зеркале, он бросается поднимать пуговицу, но безуспешно: пуговица «катается, вертится, не могу поймать, словом, и в отношении ловкости отличился, – продолжает он. – Тут уж я чувствую, что и последние силы меня оставляют, что уж все, все потеряно! Вся репутация потеряна, весь человек пропал!»

В конце концов ему удалось схватить пуговицу, и он «приподнялся, вытянулся, да уж, коли дурак, так стоял бы себе смирно, руки по швам! Так нет же: начал пуговку к оторванным ниткам прилаживать, точно оттого она и пристанет; да еще улыбаюсь, да еще улыбаюсь».

1.31. Его превосходительство

Его превосходительство отвернулся от Девушкина, словно не мог его больше видеть, потом опять взглянул, повернулся к его начальнику:

«Как же?.. Посмотрите, в каком он виде!.. Как он!.. Что он!..»

«Не замечен, ни в чем не замечен, – ответили ему, – поведения примерного, жалованья достаточно, по окладу…» – «Ну, облегчить его как-нибудь, – говорит его превосходительство. – Выдать ему вперед…» – «Да забрал, говорят, забрал, вот за столько-то времени вперед забрал. Обстоятельства, верно, такие, а поведения хорошего и не замечен, никогда не замечен».

Девушкин пишет Варваре, что он в тот момент словно в адском огне горел (сколько раз в произведениях Достоевского герои испытывают схожие чувства?). Но тут он слышит громкий голос его превосходительства, который велит: «Переписать же вновь поскорее; Девушкин, подойдите сюда, перепишите опять вновь без ошибки…» И, раздав присутствующим указания, его превосходительство всех отпускает. Комната пустеет, остаются только он и Девушкин.

1.32. Словно такому же генералу

Едва все разошлись, как его превосходительство поспешно вынул бумажник и достал из него сторублевую купюру.

«„Вот, – говорят они, – чем могу, считайте, как хотите…“ – да и всунул мне в руку. Я, ангел мой, вздрогнул, вся душа моя потряслась… я было схватить их ручку хотел. А он-то весь покраснел, мой голубчик, да… взял мою руку недостойную, да и потряс ее, так-таки взял да потряс, словно ровне своей, словно такому же, как сам, генералу. „Ступайте, говорит, чем могу… Ошибок не делайте, а теперь грех пополам“».

1.33. В ожидании выхода «Бедных людей»

Григорович, деливший квартиру с Фёдором Михайловичем, пишет, что, после того как Белинский прочитал рукопись «Бедных людей», с Достоевским «произошла заметная перемена. Во время печатания „Бедных людей“ он постоянно находился в крайне нервном возбуждении».

Подтверждение этому находим и в переписке.

16 ноября 1845 года Фёдор Михайлович Достоевский писал брату Михаилу:

«Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь. Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное. Я познакомился с бездной народу самого порядочного. Князь Одоевский просит меня осчастливить его своим посещением, а граф Соллогуб рвет на себе волосы от отчаяния. <…> Все меня принимают как чудо. Я не могу даже раскрыть рта, чтобы во всех углах не повторяли, что Достоев<ский> то-то сказал, Достоев<ский> то-то хочет делать. Белинский любит меня как нельзя более. На днях воротился из Парижа поэт Тургенев (ты, верно, слыхал) и с первого раза привязался ко мне такою привязанностию, такою дружбой, что Белинский объясняет ее тем, что Тургенев влюбился в меня. Но, брат, что это за человек? Я тоже едва ль не влюбился в него. Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован, 25 лет [на самом деле ему было двадцать семь]. <…> У меня бездна идей; и нельзя мне рассказать что-нибудь из них хоть Тургеневу, например, чтобы назавтра почти во всех углах Петербурга не знали, что Достоев<ский> пишет то-то и то-то. Ну, брат, если бы я стал исчислять тебе все успехи мои, то бумаги не нашлось бы столько. Я думаю, что у меня будут деньги. Голядкин [речь идет о следующей повести «Двойник»] выходит превосходно; это будет мой chefd’œuvre».

«Двойник», как мы увидим ниже, не станет шедевром. Но, прежде чем перейти к тому периоду, когда Достоевский уже стал профессиональным писателем, и рассказать о его жизни после 1846 года, когда вышел его первый роман «Бедные люди», а затем повесть «Двойник», я позволю себе небольшое отступление.

Подытоживая же первую часть книги, хочу привести постскриптум, которым Достоевский заканчивает письмо брату Михаилу от того же 16 ноября 1845 года: «Я перечел мое письмо и нашел, что я, во-1-х, безграмотен, а, во-2-х, самохвал».

2

Отступление

2.1. Самолеты

В молодости, когда мне было двадцать два, я начал работать за границей, сначала в Ираке, затем в Алжире, и проработал лет до двадцати пяти. Я любил читать русские романы, но во время авиаперелетов – а летать мне приходилось довольно часто и по много часов – я коротал время за романами из тех, которые, назовем это так, рекомендуют почитать в самолете (нашумевшие бестселлеры, продающиеся или продававшиеся в то время в книжных магазинах в аэропортах), и, скажу честно, мне они нравились. Один из авторов, Фредерик Форсайт, не раз помогал мне скрасить перелеты в Алжир и Багдад; если я ничего не путаю, это были его романы «Дьявольская альтернатива» и «Досье ОДЕССА». Пятнадцать лет спустя, в конце девяностых, уже получив диплом по русскому языку и начав писать книги, однажды в книжном магазине я наткнулся на его роман в жанре политической фантастики, написанный в середине девяностых, события в котором разворачиваются в России в 1999 году. Я купил роман, прочитал, и, признаюсь, впечатление он произвел очень странное; дело было не столько в самом романе (книга вышла захватывающая, она была отлично написана, с прекрасно выстроенным сюжетом), сколько в том, как там изображались русские.

Роман называется «Икона», и русские в нем все поголовно нищеброды, тогда как американцы и англичане всегда при деньгах.

У русских нет друзей, и они плохо ладят между собой, в отличие от американцев и англичан, всегда приглашающих друзей на ужин. Русские в «Иконе» показаны антисемитами, а американцы и англичане – друзьями Израиля и еврейского народа. Русские в «Иконе» отличаются тупостью, а американцы и англичане ловко обводят их вокруг пальца. В общении русские – люди малоприятные, тогда как американцы и англичане сыплют шутками, над которыми все смеются. Пиво у русских никудышное, в отличие от американцев и англичан, у которых прекрасное пиво, и если какой-нибудь американец или англичанин встречает на улице русского, то дарит ему бутылку пива, потому что в стране, откуда он родом, не только пиво прекрасное, но и люди.

И бедный русский, не привыкший к широким жестам англосаксонской доброты, взволнованный до глубины души, принимается благодарить, и благодарность переполняет его сердце, но очень скоро она переходит в ненависть, потому что русские в этой книге, как и все славяне, существа злобные, в отличие от американцев и англичан, которым, по мнению автора, добро присуще на генетическом уровне, что находит подтверждение и в истории. Так вкратце выглядело начало этой книги, попавшей мне в руки несколько лет назад.

Дальше рассказывалось о том, как российские спецслужбы убивали людей (и их было немало), особенно русских, тогда как западные спецслужбы не убили ни одного человека. А если вдруг приходил некий циркуляр, требующий вмешательства западных силовых структур, которое, возможно, привело бы к насилию, как тогда поступали руководители западных спецслужб? Они шли в церковь и, преклонив колени, взывали к Небесам с мольбой: «Господи, сделай так, чтобы это была неправда! Сделай так, чтобы это была неправда. Пусть этот документ окажется подделкой, Господи», – изрекали руководители западных спецслужб, в отличие от руководителей российских спецслужб, от которых при встречах только и слышна была ненормативная лексика, что могло показаться странным западному читателю, но объяснялось тем, что в России это в порядке вещей. Все это я прочитал в книге под названием «Икона», ставшей бестселлером и продававшейся в аэропортах Западной Европы.

По сюжету этого детектива-бестселлера, если кто из жителей Запада и переходил на сторону русских, то лишь никчемные алкоголики, которые каким-то необъяснимым образом оказывались во главе западных спецслужб, в то время как русские, передававшие информацию на Запад, были трезвенниками и примерными семьянинами, ненавидели советский строй за его несправедливость и позволяли западным спецслужбам завербовать себя исключительно ради спасения больного сына, которого можно было вылечить только специальными американскими лекарствами; западные агенты передавали им эти лекарства, ничего не требуя взамен, однако после этого российские агенты уже и сами готовы были пойти на предательство; но, даже если они и изменяли своей родине, Советскому Союзу, предательством это трудно было назвать, ведь они действовали из лучших побуждений – так это преподносится в книге. И в какой-то момент я поймал себя на размышлениях в духе манихейцев, что на Западе все хорошие, а на востоке все плохие, хотя нет, в книге все-таки был один пьяница с Запада и один хороший русский.

Форсайт демонстрирует в романе, прямо скажем, завидный дар воображения, потому что такого финала, как в «Иконе», я бы сам ни за что не придумал.

По сюжету, России грозит сползание в нацизм, который может установиться там уже в 1999 году, после очередных выборов, чреватых электоральной победой нацистского и антисемитского блока, что многим кажется очевидным. Чтобы предотвратить это, за несколько месяцев до выборов спецслужбы Великобритании проводят спецоперацию: опираясь на помощь русского митрополита, которого используют втемную и который, в силу того что он русский, изображен несколько туповатым, британские спецслужбы, имея этого единственного агента, умудряются за три недели перевернуть ситуацию с ног на голову, и, пока они все это проделывают, еще раз убеждаются, что такой неадекватной страной, как Россия, нельзя управлять демократическими методами, и ничего тут не поделаешь; в итоге англосаксонские спецслужбы решают найти и посадить на престол прямого потомка последнего царя Николая II, того царя, который только и смог сказать: «Мне жаль», – умом он тоже не блистал, как утверждается в этой книге, поскольку был русским.

Его единственным прямым, или относительно прямым, но самым подходящим потомком – вот так неожиданность! – оказывается англичанин, который в конце концов восседает на всероссийском престоле. В финале все ликуют.

Ни больше ни меньше.

Пожалуй, это самый беспристрастный краткий пересказ романа «Икона» Фредерика Форсайта, который я могу предложить; эта книга и сегодня кажется мне весьма любопытной: она помогает понять, как мы, жители западных стран, обычно представляем себе русских.

Во-первых, нам (большинству из нас) кажется, что русские совсем на нас не похожи, во-вторых, что умом они не блещут, и, в-третьих, что люди они так себе.

Если бы меня попросили найти подходящее слово из того сниженного лексикона, к которому я прибегаю, когда выхожу из себя, я бы сказал, что для большинства из нас, жителей Запада, русские – что-то вроде того типуна, который насылают на язык. Не иначе.

Над этой книгой я работал в тот период жизни – моей и моих современников, – который запомнится как эпоха коронавируса, или пандемии.

Тогда мне часто приходилось сидеть взаперти дома в Казалеккьо-ди-Рено – лишь я, Достоевский и шум холодильника, в то время как снаружи, за стенами дома, только и разговоров было, что о коронавирусе; по вечерам, закончив работу, я заходил в соцсети и читал новости, многие были очень напуганы, но находились и такие, кто ничего не боялся, например мой друг Маттео Б. Бьянки, который спрашивал в соцсетях, как лучше назвать противоположность ипохондрика; по его словам, с началом пандемии коронавируса он чувствовал себя таким антиипохондриком.

Одна девушка ответила, что противоположность ипохондрика, по ее мнению, – это гиперхондрик. Слово мне очень понравилось, прекрасный неологизм; и, если говорить о страхе перед ковидом и всеми вирусами вообще, то я, по-моему, был именно таким гиперхондриком, причем отчаянным.

Как и всем нам, мне тоже случалось попадать в переплет, оказываться, как говорят у нас в Парме, между дверью и стеной[22], и я прекрасно помню, что, когда это произошло в первый раз, я подумал: «И это тоже пройдет».

А что касается русских и внушаемого ими страха, их якобы глупости и озлобленности, что касается надуманной занудности и тяжеловесности русской литературы, то с того дня, как я прочитал «Преступление и наказание» и ощутил, как внутри, где-то в грудной клетке, у меня открылась рана, – с тех самых пор я знаю, что они не плохие, знаю, что они не занудные, знаю, что они совершают хорошие поступки, и слава богу, что они существуют – Россия, русские и русская литература.

Вот что я хотел сказать.

А теперь можем двигаться дальше.

3

Трудная жизнь

3.1. Как всегда, брату

Роман «Бедные люди» был опубликован в январе 1846 года в журнале «Отечественные записки».

Вскоре после этого, 1 февраля 1846 года, Достоевский писал брату Михаилу:

«Теперь посылаю тебе альманах. „Бедные люди“ вышли еще 15-го. Ну, брат! Какою ожесточенною бранью встретили их везде! В „Иллюстрации“ я читал не критику, а ругательство. В „Северной пчеле“ было черт знает что такое. Но я помню, как встречали Гоголя, и все мы знаем, как встречали Пушкина. Даже публика в остервенении: ругают 3/4 читателей, но 1/4 (да и то нет) хвалит отчаянно. Débats[23] пошли ужаснейшие.

Ругают, ругают, ругают, а все-таки читают. (Альманах расходится неестественно, ужасно. Есть надежда, что через 2 недели не останется ни одного экземпляра.) Так было и с Гоголем. Ругали, ругали его, ругали – ругали, а все-таки читали и теперь помирились с ним и стали хвалить. Сунул же я им всем собачью кость! Пусть грызутся – мне славу дурачье строят. До того осрамиться, как „Северная пчела“ своей критикой, есть верх посрамления. Как неистово-глупо! Зато какие похвалы слышу я, брат! Представь себе, что наши все и даже Белинский нашли, что я даже далеко ушел от Гоголя. В „Библиотеке для чтения“, где критику пишет Никитенко, будет огромнейший разбор „Бедных людей“ в мою пользу. Белинский подымает в марте месяце трезвон. Одоевский пишет отдельную статью о „Бедных людях“. Соллогуб, мой приятель, тоже. Я, брат, пустился в высший свет и месяца через три лично расскажу тебе все мои похождения.

В публике нашей есть инстинкт, как во всякой толпе, но нет образованности. Не понимают, как можно писать таким слогом. Во всем они привыкли видеть рожу сочинителя; я же моей не показывал. А им и невдогад, что говорит Девушкин, а не я, и что Девушкин иначе и говорить не может. Роман находят растянутым, а в нем слова лишнего нет. Во мне находят новую оригинальную струю (Белинский и прочие), состоящую в том, что я действую Анализом, а не Синтезом, то есть иду в глубину и, разбирая по атомам, отыскиваю целое, Гоголь же берет прямо целое и оттого не так глубок, как я. Прочтешь и сам увидишь. А у меня будущность преблистательная, брат!»

3.2. Граф

Граф Владимир Александрович Соллогуб, беллетрист и драматург, впоследствии назначенный придворным историографом, в начале 1846 года прочитал «Бедных людей», и, по его словам, «такой оригинальный талант сказывался в ней, такая простота и сила, что повесть эта привела меня в восторг. Прочитавши ее, – пишет Соллогуб, – я тотчас же отправился к издателю журнала, кажется, Андрею Александровичу Краевскому, осведомился об авторе; он назвал мне Достоевского и дал мне его адрес. Я сейчас же к нему поехал и нашел в маленькой квартире на одной из отдаленных петербургских улиц, кажется на Песках, молодого человека, бледного и болезненного на вид. На нем был одет довольно поношенный домашний сюртук с необыкновенно короткими, точно не на него сшитыми, рукавами.

Когда я себя назвал и выразил ему в восторженных словах то глубокое и вместе с тем удивленное впечатление, которое на меня произвела его повесть, так мало походившая на все, что в то время писалось, он сконфузился, смешался и подал мне единственное находившееся в комнате старенькое старомодное кресло. Я сел, и мы разговорились; правду сказать, говорил больше я – этим я всегда грешил. Достоевский скромно отвечал на мои вопросы, скромно и даже уклончиво. Я тотчас увидел, что это натура застенчивая, сдержанная и самолюбивая, но в высшей степени талантливая и симпатичная. Просидев у него минут двадцать, я поднялся и пригласил его поехать ко мне запросто пообедать.

Достоевский просто испугался.

– Нет, граф, простите меня, – промолвил он растерянно, потирая одну об другую свои руки, – но, право, я в большом свете отроду не бывал и не могу никак решиться…

– Да кто вам говорит о большом свете, любезнейший Фёдор Михайлович, – мы с женой действительно принадлежим к большому свету, ездим туда, но к себе его не пускаем!

Достоевский рассмеялся, но остался непреклонным и только месяца два спустя решился однажды появиться в моем зверинце».

3.3. На другую сторону улицы

Русская беллетристка и мемуаристка Авдотья Яковлевна Панаева, послужившая, по одной из версий, прообразом Настасьи Филипповны, героини романа «Идиот», и, будучи замужем за писателем Иваном Панаевым, ставшая в 1846 году возлюбленной поэта Николая Некрасова (того самого, который принес Белинскому рукопись «Бедных людей»), пишет, что Достоевский «по молодости и нервности не умел владеть собой и слишком явно высказывал свое авторское самолюбие и высокое мнение о своем писательском таланте.

Ошеломленный неожиданным блистательным первым своим шагом на литературном поприще и засыпанный похвалами компетентных людей в литературе, он, как впечатлительный человек, не мог скрыть своей гордости перед другими молодыми литераторами, которые скромно выступили на это поприще с своими произведениями. С появлением молодых литераторов в кружке беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своею раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту.

И пошли перемывать ему косточки, раздражать его самолюбие уколами в разговорах; особенно на это был мастер Тургенев – он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения. Тот лез на стену и защищал с азартом иногда нелепые взгляды на вещи, которые сболтнул в горячности, а Тургенев их подхватывал и потешался. <…>

Раз Тургенев при Достоевском описывал свою встречу в провинции с одной личностью, которая вообразила себя гениальным человеком, и мастерски изобразил смешную сторону этой личности. Достоевский был бледен как полотно, весь дрожал и убежал, не дослушав рассказа Тургенева.

Я заметила всем: к чему изводить так Достоевского? Но Тургенев был в самом веселом настроении, увлек и других, так что никто не придал значения быстрому уходу Достоевского. Тургенев стал сочинять юмористические стихи на Девушкина, героя „Бедных людей“, будто бы тот написал благодарственные стихи Достоевскому за то, что он оповестил всю Россию об его существовании, и в стихах повторялось часто „маточка“.

С этого вечера Достоевский уже более не показывался к нам и даже избегал встречи на улице с кем-нибудь из кружка. Раз, встретив его на улице, Панаев хотел остановиться и спросить, почему его давно не видно, но Достоевский быстро перебежал на другую сторону».

Трудно ему жилось.

3.4. Критика

С момента публикации в январе 1846 года и по сегодняшний день дебютный роман Достоевского «Бедные люди» вызывает широкий отклик у читателей и критиков.

Одна из последних рецензий принадлежит господину Аннибале, который 18 апреля 2014 года оставил на сайте www.amazon.com такой отзыв: «Книгу получил в оговоренные сроки, очень аккуратная упаковка, отличное качество, мой сын всем рекомендует этого продавца. С уважением, Аннибале».

3.5. Пушкин

А теперь можем поговорить о Пушкине.

4

Пушкин

4.1. Александр Сергеевич Пушкин

Александр Сергеевич Пушкин, родившийся в 1799 году, принадлежал девятнадцатому веку. Пушкина считают отцом русской литературы, в ее становлении он сыграл примерно такую же роль, как Данте Алигьери – в истории итальянской литературы, с той разницей, что Пушкин в России – нечто большее, чем Данте в Италии.

Фёдор Достоевский, как уже говорилось, приехал в Петербург в пятнадцать лет, в середине мая 1837 года. И одно из первых мест, куда они отправились вместе с братом, был дом под номером двенадцать на берегу реки Мойки, где Пушкин провел последние месяцы своей жизни и где он умер 29 января 1837 года после двух дней агонии – его смертельно ранил на дуэли французский офицер, которого Пушкин подозревал во флирте со своей женой.

Впоследствии в этом доме открылся музей, который ежегодно посещают сотни тысяч россиян, снова и снова выслушивая историю жизни поэта и его трагической гибели, снова и снова сопереживая ему.

А вот нам, итальянцам, поскольку мы не знаем русского языка, вряд ли удастся до конца понять, что значил для России Пушкин. Он был прежде всего поэтом, а читать стихи в переводе – это, скажем откровенно, совсем не то.

Есть у Пушкина, конечно, и прозаические произведения, написанные в годы зрелости (если так можно говорить о человеке, погибшем в тридцать семь): «Повести Белкина», «Пиковая дама» и «Капитанская дочка».

Их немного, но и этого более чем достаточно, так что, если итальянцы захотят их прочитать и найдут достойные переводы, вполне возможно, что и они, вслед за Макаром Девушкиным из «Бедных людей», скажут, что «полюбили эту книжку».

4.2. А разве есть русские романы?

Главная героиня повести Пушкина «Пиковая дама», опубликованной в 1834 году, – русская графиня Анна Федотовна, когда-то давно, еще в восемнадцатом веке, бывавшая в Париже, где прославилась как la Vénus moscovite[24] и влюбила в себя Ришелье; однажды она проиграла в карты очень крупную сумму, и граф Сен-Жермен поведал ей способ, как отыграться.

На момент начала действия Анне Федотовне восемьдесят лет, она живет в центре Петербурга на Гороховой улице, в прекрасном доме (сохранившемся до сих пор), окруженная «многочисленной челядью», которая, «разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху».

В одной из первых сцен Анну Федотовну навещает ее племянник Павел, которого она называет Paul, и, когда он входит к ней в уборную, между ними происходит такой диалог:

«– Paul! Пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

– Как это, grand’maman?

– То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!

– Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

– А разве есть русские романы?..» – спрашивает графиня.

4.3. Все та же страсть к отступлениям

Я понимаю, что далеко не все, кто читает эту книгу, получили диплом по русской литературе. Это не недостаток – это нормальное положение вещей для подавляющего большинства населения.

Я, например, читаю книги, но, на мой взгляд, те, кто читает книги, необязательно лучше тех, кто их не читает; я отношусь к тем любителям чтения, которые предпочитают русские книги, но, на мой взгляд, те из читателей, кто больше любит русские книги, ничем не лучше тех, кто русских книг не читает.

Я уверен, что в мире нет литературы прекрасней, чем русская литература, но не намерен никого в этом убеждать, а тем, кто еще не читал Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Лескова, Достоевского, Толстого, Чехова, Булгакова, Хлебникова, Хармса, Ильфа и Петрова, братьев Стругацких или Венедикта Ерофеева, я просто завидую: если чтение их увлечет, их ждет еще столько чудесных открытий!

Вот, собственно, что я хотел сказать.

4.4. Русские романы

Я отдаю себе отчет, как уже говорил, что далеко не все, кто читает эту книгу, профессионально изучали русскую литературу. И это нормально.

Думаю, среди моих читателей немало таких, кто побаивается браться за русскую литературу и, в частности, за романы Достоевского. Возможно, им кажется, что он писал очень серьезные, интеллектуальные произведения, которые поднимают сложные философские и религиозные проблемы, поэтому они тяжелые, скучные, трудные для восприятия, над ними нужно долго и напряженно корпеть.

Возможно, кто-то, прочитав Набокова, разделяет его убеждение, что Достоевский – псевдолитератор, посредственный писатель, насмешник, чей успех объясняется тем, что публика вкусом не блещет и особой утонченностью не отличается.

Так вот, это не так.

Тяжелый и посредственный – это не про Достоевского, и его книги – не только для интеллектуалов.

Да, и он бывает посредственным (под стать нашим посредственным временам), а бывает и заумным, но в любом случае он из тех авторов, которых можно читать запоем, как в пятнадцать лет читают Дюма, если, конечно, вы читали Дюма, когда вам было пятнадцать.

Великий писатель Набоков ошибался в своих суждениях о Достоевском. Меня, конечно, могут спросить, кто я такой, чтобы спорить с Набоковым. Никто, просто Набоков, увы, был неправ насчет Достоевского. А вот кто был прав, так это Булгаков.

4.5. Протестую

В тот период, когда я работал над этой книгой, мы с Тольятти и Баттальей целыми днями сидели дома, почти не выходя на улицу (Батталья – это наша дочь), не ходили в кино и книжные магазины, не бывали в библиотеке, не пользовались автобусом и поездом, дочь не посещала школу, а мы – спортзал. Многое из этого забудется, но не все.

Я точно не забуду, как однажды мы заказали доставку из индийского ресторана, но что-то пошло не так, и нам стало плохо. После ужина, чувствуя, как начинает крутить животы, мы гадали, в чем дело, и я сказал: «Кажется, чечевица была второй свежести».

И все рассмеялись, потому что и Тольятти, и Батталья читали роман Булгакова «Мастера и Маргарита», откуда и узнали об осетрине второй свежести: такие фразы, прочитанные один раз, остаются в памяти на всю жизнь.

Бесконечные вереницы дней, проведенных в детстве дома, выветрились из памяти, но один остался навсегда.

Однажды после обеда, когда все пошли спать, я не мог уснуть, читать мне было нечего, и я взял антологию брата, который, если не ошибаюсь, учился тогда в девятом классе, полистал ее и вдруг перенесся в какой-то московский театр, где на сцене стоял человек в клетчатом пиджаке и кот размером с гиппопотама (по-русски его звали, как я сразу запомнил, Бегемотом), а в зале сидели москвичи, которые за последние несколько столетий ничуть не изменились. Об авторе я никогда раньше не слышал – это был некий Михаил Афанасьевич Булгаков, родившийся в Киеве в 1891 году и умерший в Москве в 1940-м.

На следующий же день я нашел этот роман и засел за чтение. В одной из сцен тот самый Бегемот со своим приятелем по фамилии Коровьев отправились в ресторан писательского дома, куда в Москве тех лет попасть было не так просто. На входе их останавливает гражданка, спрашивает, писатели ли они, и просит предъявить удостоверения, на что Коровьев отвечает, что у Достоевского, как он полагает, никакого удостоверения не имелось, но писателем он несомненно был.

«– Вы – не Достоевский, – сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.

– Ну, почем знать, почем знать, – ответил тот.

– Достоевский умер, – сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

– Протестую, – горячо воскликнул Бегемот. – Достоевский бессмертен!»

4.6. Восемнадцатый век

Я уже говорил и, кажется, не один раз: я прекрасно понимаю, что мало кто из читающих эту книгу может похвастаться дипломом по русской литературе.

Поэтому, если бы я попросил их назвать какого-нибудь русского писателя восемнадцатого века, думаю, они не нашлись бы, что ответить. Дело в том, что в восемнадцатом веке русской литературы фактически не существовало.

То есть она была, но носила подражательный характер и не опиралась на национальные традиции; русские романисты восемнадцатого века (самым известным из них был историк Карамзин) подражали французским авторам. В России того времени сочинение романов выглядело занятием экзотическим, и желающих стать писателем почти не наблюдалось: не было отечественных образцов для подражания – не было и русских писателей.

Точно так же, как в Италии никто до шестидесятых годов двадцатого века не хотел стать космонавтом, потому что космонавты еще не появились. Или, скажем, никто в восемнадцатом веке не мечтал стать футболистом, потому что не было никаких футболистов. В восемнадцатом веке не было еще и самого футбола.

Отсутствие национальной литературы обуславливалось очень странной языковой ситуацией, сложившейся в России: те, кто умел читать и писать, то есть образованные люди, преимущественно дворяне, плохо знали русский язык, гораздо свободнее владея французским.

Русские романисты начала девятнадцатого века, пытаясь писать по-русски, словно переводили с французского, можно сказать создавали французские – и по композиции, и по тематике – романы на русском языке. Основным языковым ресурсом русских романистов восемнадцатого и начала девятнадцатого века был французский язык.

Похожее явление имело место и в Италии, причем не так давно, всего пару десятилетий назад, когда стали появляться романы, пестревшие словечками типа «ништяк», «гребаный» и «господи Исусе». Действие в них происходило в Италии и написаны они были итальянцами, но явно формировавшимися под влиянием американской культуры.

Разумеется, это касается не только литературы, но и языка нашего ежедневного общения, который меняется и обновляется незаметно для нас.

Скажем, некоторое время назад меня пригласили на одно мероприятие в Парму, в котором участвовало еще человек десять. Нам предложили привести примеры слов, которые нас особенно раздражают. Один из присутствующих, секретарь муниципалитета Пармы, назвал слово «стейкхолдеры» (stakeholders)[25].

Я такого слова не слышал и понятия не имел, кто такие стейкхолдеры. На мой вопрос, кто это, секретарь попытался мне объяснить, но я все равно не очень понял, да и сейчас не до конца понимаю. Если бы меня спросили, можно ли назвать читающих эту книгу стейкхолдерами, я не смог бы ответить.

Я не воспринимаю вас как стейкхолдеров, но это ни о чем не говорит, потому что я в принципе – находясь где угодно, не знаю, в поезде, автобусе, или, скажем, катаясь на велосипеде, – никогда не думаю об окружающих людях: «Да это же стейкхолдеры».

Но вернемся к России и русским писателям восемнадцатого века. Должен отметить, что сегодня русских романистов восемнадцатого века уже практически никто не читает, даже в самой России.

Самым известным автором того времени, как я уже отметил, был историк Николай Карамзин, а самый известный его роман назывался «Бедная Лиза». Это история соблазненной и брошенной девушки, написанная в духе французских сентиментальных романов, потому что образованные русские в те времена не читали и не писали по-русски, а пользовались преимущественно французским языком (мы об этом уже говорили), и даже в семье, разговаривая, например, с бабушкой, называли ее не бабушкой, а grand’maman, как это делает Павел, которого тоже именовали не Павлом, а Paul’ом.

Первый по-настоящему русский роман, который повлиял на формирование Толстого, Достоевского, Лермонтова, Тургенева и всех тех русских авторов, которых мы знаем и читаем сегодня, – это роман в стихах «Евгений Онегин», названный так по имени главного героя. Работать над ним Пушкин начинает в 1820-е годы.

Сюжет романа довольно незатейлив: Евгений, живущий в Петербурге, галантный молодой человек знатного происхождения, красивый и богатый, блистательный светский лев, как, наверное, назвал бы его Бальзак, вынужден уехать в провинцию: его дядя вот-вот отдаст Богу душу.

Онегин с отвращением думает о том, как по приезде будет скучать в ожидании дядиной смерти, преследуемый одной мыслью: «Когда же черт возьмет тебя?»

Но ему повезло: когда он приезжает, дядя уже умер.

На этом везение заканчивается. Ему приходится остаться в деревне, вероятно, по делам вступления в наследство (насколько я понимаю), и его одолевает скука.

Правда, в этом нет ничего удивительного, Евгений скучал и в Петербурге. Вообще, сплин, хандра в те времена – в двадцатые годы девятнадцатого века – были в большой моде.

Даже самая изысканная молодежь Москвы и Петербурга не могла не предаваться скуке. Насколько я понимаю, двести лет назад, если ты был молод и не хандрил, это означало, что с тобой что-то не так. Хандра по тем временам – что-то вроде сегодняшнего путешествия на круизном лайнере «Коста Смеральда», признак богатства, которое, скажем так, принято выставлять напоказ.

Заметим, что Онегину в сельской глуши ненамного хуже, чем в столице. Здесь, среди портретов царей на стенах, среди печей в пестрых изразцах, среди всего этого ветхого убранства, он зевает от скуки точно так же, как зевал в столице; как и в Петербурге, в деревне он избегает общения с соседями, делая лишь одно исключение – для Владимира Ленского.

Ленский – едва ли единственный из его окружения, с кем Онегин готов иметь дело, и, пожалуй, единственный, с кем у него складываются близкие отношения, пусть он и смотрит на Ленского чуть свысока.

4.7. Владимир Ленский и его невеста

Владимир Ленский, «красавец, в полном цвете лет, поклонник Канта и поэт», по словам Пушкина, был идеалистом, верившим, что родная душа непременно ждет воссоединения с ним, что друзья пойдут на все, защищая его честь, что есть люди, избранные судьбою, которые когда-нибудь одарят мир «блаженством».

Он пишет стихи, в которых воспевает «и нечто, и туманну даль, и романтические розы», и «поблеклый жизни цвет», хотя ему еще нет и восемнадцати.

Он богат, молод, образован, при его появлении в обществе все заводят разговоры «о скуке жизни холостой» и просят своих дочерей спеть для гостя.

Однако Ленский уже обручен с Ольгой и хранит ей верность, другие девушки его не интересуют. Если кто и вызывает у него интерес, так это изнемогающий от скуки Онегин, так не похожий на него, и эти двое «от делать нечего» становятся друзьями.

Портрет Ольги, возлюбленной Ленского, Пушкин дает во второй главе романа:

Глаза, как небо, голубые;

Улыбка, локоны льняные,

Движенья, голос, легкий стан,

Всё в Ольге… но любой роман

Возьмите и найдете верно

Ее портрет… —

заключает поэт.

Гоголь позднее использует этот прием в романе «Мертвые души», когда, не углубляясь в описание гостиницы, в которой остановился Чичиков, отметит лишь, что «гостиница была известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах».

4.8. Сестра

У Ольги есть сестра Татьяна. Она не так хороша, как Ольга, «дика, печальна, молчалива», и может целыми днями в задумчивости сидеть у окна погруженная в свои мечты.

Побывав вместе с Ленским в доме сестер Лариных и познакомившись с Ольгой и Татьяной, по дороге домой Онегин говорит Ленскому: «Я выбрал бы другую [то есть Татьяну], когда б я был, как ты, поэт».

Вторую главу «Евгения Онегина» Пушкин написал в 1823 году; без малого шестьдесят лет спустя, в 1880 году, Достоевский в своей памятной Пушкинской речи скажет: «Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы».

4.9. Что происходит с Татьяной

Татьяна, увидев Онегина, испытывает странное чувство – она влюбляется.

Она еще никогда никого не любила и влюбляется с такой силой, как влюбляются только в первый раз, она не может уснуть, просит няню открыть окно и, расспрашивая ее о старине, интересуется: «Была ты влюблена тогда?»

4.10. Чем занимается няня

Няней в русском языке, как многие, наверное, знают, называют женщину-гувернантку или сиделку, ухаживающую за детьми; в девятнадцатом веке няни полностью брали на себя заботу о ребенке, и многие русские дворяне, даже став взрослыми, не теряли связи со своими нянями.

Часто нянями становились крепостные, жившие в господском доме. Например, когда осенью 1824 года Пушкин жил в родовом имении Михайловском, неподалеку от Пскова, время он коротал в компании своей няни Арины Родионовны.

В том же 1824 году Пушкин засел за статью «О причинах, замедливших ход нашей словесности». Напомню еще раз, что на тот момент русской литературы практически не существовало.

Не существовало ни одной из тех книг, которые мы читаем сегодня.

Еще не было «Евгения Онегина», над которым Пушкин только начал работу, не было прозы Пушкина, не было прозы Гоголя (которому в 1824 году исполнилось пятнадцать лет), не было произведений ни Лермонтова (ему тогда было десять), ни Тургенева (которому было шесть), ни Достоевского (ему было всего три года), ни Толстого (родившегося четырьмя годами позже, в 1828-м), ни Чехова (до рождения которого, в 1960 году, оставалось тридцать шесть лет), ни Булгакова (он родится шестьдесят семь лет спустя, в 1891-м).

Пушкин в статье отмечает, что главная причина медленного развития русской словесности состоит в том, что образованные люди в России пользуются французским языком, пренебрегая русским, что «все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке [французском]… <…>…Ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись – метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных; и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы уже давно готовы и всем известны».

Пушкин цитирует в статье строки русского поэта и драматурга Дмитрия Петровича Горчакова (1758–1824): «В стране моей родной журналов тысячи, а книги ни одной».

Осенью 1824 года Пушкин часто коротал долгие вечера в компании няни Арины Родионовны, неграмотной крепостной крестьянки, которая не только никогда не читала книг, но, возможно, никогда не держала в руках даже листа бумаги, однако это не няня слушает рассказы Пушкина, а наоборот, Пушкин заслушивается няней, которая (пере)сказывает ему сказки, слышанные им еще в детстве. Поэт очарован и ее сказками, и самой ее речью.

4.11. Кто похож на Арину Родионовну

Из всех людей, которых я встречал в жизни, больше всего на Арину Родионовну была похожа моя бабушка Кармела.

Бабушка Кармела родилась в 1915 году в округе Базиликанова, в провинции Парма, она была шестнадцатым ребенком в семье (из семнадцати) и успела закончить три класса. Ее родным языком, на котором на момент ее рождения разговаривала вся семья и односельчане, был пармский диалект: практичный язык, служивший им в быту, связанный с реальными жизнями этих мужчин и женщин, с их буднями и предметами обихода. С языком образованных итальянцев бабушка впервые столкнулась только на школьной скамье: сначала она выучила письменный итальянский, затем стала разговаривать на нем, но до конца овладеть не сумела. Некоторые слова, например бойлер, она так и не научилась произносить, ее речевой аппарат был к этому неприспособлен, она упорно продолжала называть бойлер болидом.

Особенность России, какой бы большой она ни была, состоит в том, что, насколько я знаю, в России нет диалектов и что русский язык для Арины Родионовны и всех русских – это прежде всего язык живого общения, а потом уже письменный язык (славянская азбука появилась только в девятом веке, в результате миссии Кирилла и Мефодия).

В «Зимних заметках о летних впечатлениях», опубликованных в 1863 году, Достоевский писал: «Не было б Арины Родионовны, няньки Пушкина, так, может быть, и не было б у нас Пушкина». Этой женщине, крепостной крестьянке, у которой, судя по всему, не было даже фамилии, в городе Пскове, столице Псковской области, в которой находилось имение Михайловское, установили памятник[26], изобразив ее с платком на голове и в крестьянской обуви.

Она напоминает мою бабушку, когда вечером, после работы на огороде, выкопав картошку, та говорила: «Я свое сегодня отработала, Паоло».

Я не пушкинист, я просто интересуюсь этим поэтом, но, если бы мне предложили сформулировать в двух словах, в чем заслуга Пушкина, объяснить, почему он занимает такое важное место в русской литературе и культуре, я бы ответил, что в романе в стихах «Евгений Онегин», в своих пьесах, включая трагедию «Борис Годунов», в прозаических произведениях, начиная с «Повестей Белкина», взяв язык безграмотного русского простонародья, столетиями служивший низам, Пушкин превратил его в литературный русский язык.

В речи, произнесенной в Москве в 1880 году, Иван Тургенев отмечал:

«Нет сомнения, что он создал наш поэтический, наш литературный язык и что нам и нашим потомкам остается только идти по пути, проложенному его гением. <…> Ему одному, – продолжал Тургенев, – пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».

А выдающийся поэт-авангардист начала двадцатого века Велимир Хлебников написал строки, которые я так люблю вспоминать: «О, пушкинисты млеющего полдня!»

Другой поэт, Александр Блок, сто лет назад, 10 февраля 1921 года, произнес в Доме литераторов в Петрограде речь, которая начиналась так: «Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. <…> Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними – это легкое имя: Пушкин».

Каждый раз, перечитывая эти строки Блока, я спрашиваю себя, о чем я думаю сегодня, сидя на своей кухне здесь, в Эмилии?

Думаю ли я об императорах, полководцах, изобретателях орудий убийства?

Нет, я думаю о поэте.

И еще вспоминаю об Андрее Синявском, писавшем под псевдонимом Абрам Терц и приговоренном к семи годам исправительно-трудовой колонии строгого режима за публикацию своих произведений за границей; из колонии разрешалось отправлять два письма в месяц. В его письмах жене много места отводится Пушкину.

Впоследствии жена Андрея Синявского опубликовала эти письма, объединив их в трехтомник под названием «127 писем о любви», часть которых составила сборник «Прогулки с Пушкиным».

О «Прогулках» Синявский скажет: «Это лирическая проза Абрама Терца, в которой я по-своему пытаюсь объясниться в любви к Пушкину и высказать благодарность его тени, спасавшей меня в лагере».

В «Прогулках» Синявский описывает, что происходит, когда Татьяна, влюбленная в Онегина, решается написать ему письмо и признаться в любви.

Дело неслыханное: девушка сама пишет мужчине и признается ему в любви.

«Открыв письмо Татьяны, мы – проваливаемся, – пишет Терц-Синявский. – Проваливаемся в человека, как в реку, которая несет нас вольным, переворачивающим течением, омывая контуры души, всецело выраженной потоком речи».

Однако нельзя забывать, что письмо Татьяны Онегину, которое мы читаем на страницах романа, это не совсем то письмо, которое на самом деле написала Татьяна, потому что она писала по-французски, а Пушкин, как он сам признается, перевел его и зарифмовал.

4.12. Диалог

«Была ты влюблена тогда?» – спрашивает Татьяна няню и слышит в ответ:

– И, полно, Таня! В эти лета

Мы не слыхали про любовь… <…>

«Да как же ты венчалась, няня?»

– Так, видно, бог велел. Мой Ваня

Моложе был меня, мой свет,

А было мне тринадцать лет. <…>

«Ах, няня, няня, я тоскую,

Мне тошно, милая моя…»

Дай окроплю святой водою,

Ты вся горишь… – «Я не больна:

Я… знаешь, няня… влюблена».

– Дитя мое, господь с тобою!

И няня осеняет девушку крестом.

Отослав ее, Татьяна берет перо и бумагу и садится за свое «необдуманное письмо».

4.13. Поэзия

В период работы над этой книгой я однажды участвовал в онлайн-встрече, проходившей на платформе «Зум» (тогда мы все жили в изоляции, именуемой новомодным термином «локдаун»); в роли стейкхолдеров, общавшихся со мной онлайн, выступали студенты Университета Восточного Пьемонта, которые, среди прочего, завели разговор о том, что, согласно теории русского критика Виктора Шкловского, процесс творчества в искусстве или поэзии заключается в умении взглянуть на мир, на повседневную жизнь, на наш дом, нашу улицу, жесты, привычки, на самые обыденные вещи, которые мы делаем каждый день, так, словно мы никогда их еще не видели и проделываем все в первый раз.

Один из участников беседы, студент, изучающий русскую литературу, спросил меня, что я думаю о предсмертной записке Маяковского, той, в которой говорится, что любовная лодка разбилась о быт. И мне вспомнились слова великого семиотика Юрия Лотмана, который писал, что Пушкин именно в тот период, о котором мы говорим (осень 1824 года), проведенный в Михайловском с Ариной Родионовной, отходит от романтического убеждения, что поэт – это «странный человек», и начинает верить, что поэт – «просто человек».

Как следствие, и для Пушкина, и для всей русской литературы меняется, скажем так, сама концепция поэтического.

Объектом поэзии становится обыденное, повседневное, а все исключительное представляется теперь Пушкину преувеличенным, театральным, надуманным, непоэтичным.

«Такой взгляд на жизнь, – пишет Лотман, – позволял находить поэзию и источники красоты, истину и мудрость там, где романтик увидал бы лишь рутину, заурядность, прозу и пошлость».

И мне кажется, что в этом новом Пушкине мы видим в зародыше ту революцию, которую спустя сто лет, в начале двадцатого века, совершит в литературной критике группа литераторов, которых будут с презрением называть формалистами.

Один из них, Виктор Шкловский, на мой взгляд, очень удачно выразил мои мысли по этому поводу в статье «Тысяча сельдей», вошедшей в книгу «Ход коня».

4.14. Тысяча сельдей

Существуют некие задачники, в которых задачи расположены по порядку.

«Одни задачи, – пишет Шкловский, – на уравнение с одним неизвестным, подальше задачи на квадратное уравнение.

А позади задачника идут ответы. Идут ровным столбиком, в порядке:

4835 – 5 баранов

4836 – 17 кранов

4837 – 13 дней

4838 – 1000 сельдей

Несчастен тот, – продолжает Шкловский, – кто начнет изучать математику прямо с «ответов» и постарается найти смысл в этом аккуратном столбце.

Важны задачи, ход их решения, а не ответы.

В положении человека, который, желая изучать математику, изучает столбцы ответов, находятся те теоретики, которые в произведениях искусства интересуются идеями, выводами, а не строем вещей.

У них в голове получается:

романтики = религиозному отречению

Достоевский = богоискательству

Розанов = половому вопросу

год …18-й – религиозное отречение

…19-й – богоискательство

…20-й – половой вопрос

…21-й – переселение в Сев. Сибирь.

Но для теоретиков искусства устроены рыбокоптильни в университетах, и они вообще никому не мешают». Бедняжки.

4.15. Бедняжки

Должен признаться, я один из таких бедняжек – я преподаю в университете.

И мне нравится быть бедняжкой. Мне нравится быть этим несчастным.

Но какое это имеет значение? Никакого.

Двигаемся дальше.

4.16. Дальше

Татьяна просит через слугу передать письмо Онегину и ждет ответа. Проходит день, ответа нет, проходит два дня – ничего. На третий день приезжает Ленский, и Татьяна спрашивает у него, где его приятель, но тот не знает, что сказать. Вечером, стоя у окна, Татьяна ловит себя на том, что выводит на стекле буквы «О» и «Е». И вдруг слышит топот копыт и видит входящего во двор Евгения.

Татьяна убегает в сад, где вскоре ее находит Онегин.

«Вы ко мне писали, не отпирайтесь» – первые слова, которые он произносит, словно чтобы уличить ее, убедиться, что поймал ее с поличным: «Вы ко мне писали, не отпирайтесь».

Татьяна этого не отрицает.

Онегин продолжает, чувствуя, что это письмо что-то в нем расшевелило.

Он просит выслушать его:

Когда бы жизнь домашним кругом

Я ограничить захотел;

Когда б мне быть отцом, супругом

Приятный жребий повелел;

Когда б семейственной картиной

Пленился я хоть миг единый, —

То, верно б, кроме вас одной,

Невесты не искал иной.

Скажу без блесток мадригальных:

Нашед мой прежний идеал,

Я, верно б, вас одну избрал

В подруги дней моих печальных,

Всего прекрасного в залог,

И был бы счастлив… сколько мог!

А затем поясняет:

Но я не создан для блаженства;

Ему чужда душа моя;

Напрасны ваши совершенства:

Их вовсе недостоин я.

Поверьте (совесть в том порукой),

Супружество нам будет мукой.

Я, сколько ни любил бы вас,

Привыкнув, разлюблю тотчас;

Начнете плакать: ваши слезы

Не тронут сердца моего… <…>

Что может быть на свете хуже

Семьи, где бедная жена

Грустит о недостойном муже

И днем и вечером одна;

Где скучный муж, ей цену зная

(Судьбу, однако ж, проклиная),

Всегда нахмурен, молчалив,

Сердит и холодно-ревнив! <…>

Я вас люблю любовью брата

И, может быть, еще нежней.

Послушайте ж меня без гнева:

Сменит не раз младая дева

Мечтами легкие мечты;

Так деревцо свои листы

Меняет с каждою весною.

Так, видно, небом суждено.

Полюбите вы снова: но…

Учитесь властвовать собою;

Не всякий вас, как я, поймет;

К беде неопытность ведет».

Он подает Татьяне руку, они возвращаются в дом, и вскоре Онегин уезжает. Спустя несколько дней молодой поэт Ленский передает Онегину приглашение к Лариным, на празднование именин Татьяны.

Онегин приезжает и, по своему обыкновению, изнывает от скуки.

Но теперь это не его любимая метафизическая, романтическая скука, а скука деревенская, тяжелая и пошлая; он раздражается, сердится и негодует на Ленского, который передал ему приглашение. Вознамерившись отомстить другу, он начинает ухаживает за Ольгой и танцует с ней, Ленский в негодовании выбегает и несется домой.

Наутро он отправляет к Онегину своего знакомого, Зарецкого, с просьбой передать «картель», как в те времена называли вызов на дуэль. Онегин вызов принимает, они стреляются, и он убивает Ленского.

Конец.

Обрывается жизнь восемнадцатилетнего Ленского, русского поэта, поклонника немецкого идеализма, умершего за несколько дней до свадьбы с Ольгой Лариной.

Той самой Ольгой, которая уже в следующей главе выходит замуж за улана.

В памяти всплывает стихотворение Эрнесто Рагаццони «I dolori del giovane Werther» – нечто вроде краткого изложения «Страданий юного Вертера» Гёте (явно вдохновленного пародией Уильяма Теккерея)[27]. Приведу его в следующей подглавке, поскольку эта и так уже слишком затянулась (впрочем, как и вся глава; но скоро мы снова вернемся к Достоевскому).

4.17. Страдания юного Вертера

I dolori del giovane Werther

(di Ernesto Ragazzoni)

Il giovane Werther amava Carlotta

e già della cosa fu grande sussurro.

Sapete in che modo si prese la cotta?

La vide una volta spartir pane e burro.

Ma aveva marito Carlotta, ed in fondo

un uomo era Werther dabbene e corretto;

e mai non avrebbe (per quanto c’è al mondo)

voluto a Carlotta mancar di rispetto.

Così, maledisse la porca sua stella;

strillò che bersaglio di guai era, e centro;

e un giorno si fece saltar le cervella,

con tutte le storie che c’erano dentro.

Lo vide Carlotta che caldo era ancora,

si terse una stilla dal bell’occhio azzurro;

e poi, vòlta a casa (da brava signora),

riprese a spalmare sul pane il suo burro.

Русская версия[28]:

Вертер полюбил Шарлотту

Не на день и не на год

А она, как будто назло,

Уплетала бутерброд.

Замужем была Шарлотта,

Вертер был отменный трус,

Знал он, чем грозит Шарлотте

Нарушенье брачных уз.

Он стенал, рыдал, томился,

Страсть кипела в нем ключом,

Наконец он застрелился

И утешился на том.

Труп узнав, она стояла,

Широко разинув рот,

Но при этом продолжала

Уплетать свой бутерброд.

4.18. Жена

Онегин уезжает, Ольга выходит замуж за улана, и, как теперь быть с Татьяной, непонятно: она старшая сестра, но еще не замужем, однако всех претендентов с ходу отвергает. И тогда соседка советует матери отвезти ее в Москву на ярмарку невест.

И они едут в Москву на ярмарку невест.

Онегин тем временем путешествует, и, вы не поверите, но за несколько лет путешествия ему тоже порядком надоедают. В конце концов он возвращается и попадает «с корабля на бал» – в дом своего знакомого, «толстого генерала», где видит прелестную даму в малиновом берете, которая очаровательно ведет светские беседы… Он спрашивает у генерала, кто это такая. Тот отвечает:

– Ага! давно ж ты не был в свете.

Постой, тебя представлю я. —

«Да кто ж она?» – Жена моя. —

«Так ты женат! не знал я ране!

Давно ли?» – Около двух лет. —

«На ком?» – На Лариной. – «Татьяне!»

4.19. Хуже

И вот спустя какое-то время Онегин пишет Татьяне письмо: он понимает, что может этим оскорбить ее, но раскаивается в своей давней ошибке.

Тогда, боясь потерять «свою постылую свободу», он отверг любовь Татьяны, а сейчас признается, что для него блаженство – видеть ее, ловить ее улыбку и движение глаз, мучительно замирая перед ней.

И, не в силах противиться чувству, он заключает: «Все решено: я в вашей воле // и предаюсь моей судьбе».

Она не отвечает.

Он пишет второе письмо, третье, но ответа не получает.

Онегин встречает Татьяну в свете, но она ведет себя холодно, как будто ничего не произошло. Он уединяется у себя дома и проводит зиму взаперти, углубившись в чтение, а с наступлением весны, впервые выйдя в город, мчится к Татьяне. И находит ее в глубине дома за чтением какого-то письма, по щекам ее бегут слезы.

При виде Онегина Татьяна, помолчав, вспоминает, как тогда в деревне она, бедная девушка, была в него влюблена, а он ее отверг. Теперь же, когда она стала богатой и знатной дамой, он без нее не может. Завершается ее монолог словами:

…Я вас люблю (к чему лукавить?),

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

И она уходит.

А Онегин остается, «как будто громом поражен».

Вдруг раздается звон шпор, и показывается муж Татьяны.

На этом неловком моменте Пушкин оставляет Евгения. Так он и останется там, брошенный женщиной, которую любит, и застигнутый врасплох ее мужем.

Бедный Евгений.

Хуже, чем бедный. «Пораженный громом».

4.20. Очень просто

Поведение Татьяны фактически противоположно поведению Анны Карениной, а сюжет «Евгения Онегина» в итоге сводится к очень простой истории: сначала Татьяна любит Онегина, а он ее не любит, а в конце Онегин любит Татьяну, которая его отталкивает.

Как считал Виктор Шкловский, «причины неодновременности увлечения их друг другом даны в сложной психологической мотивировке. Тот же прием у Боярдо мотивирован чарами. У него во „Влюбленном Роланде“ Ринальд влюблен в Анджелику, но случайно пьет воду из заколдованного источника и вдруг забывает свою любовь. Между тем Анджелика, напившись воды из другого источника, имеющего противоположные свойства, почувствовала к Ринальду пылкую любовь вместо прежней ненависти. Получается такая картина: Ринальд бежит от Анджелики, она его преследует из страны в страну. Потом, обскакав так весь свет, Ринальд, преследуемый Анджеликой, опять попадает в тот же лес с очарованными источниками, они снова пьют воду, и роли их меняются: Анджелика начинает ненавидеть Ринальда, а тот начинает ее любить. Здесь мотивировка почти обнажена».

В «Евгении Онегине» происходит ровно то же самое, только без заколдованных источников и в реалиях России. И написано все это тем языком, который, на мой взгляд, стоило бы выучить только для того, чтобы читать «Онегина» в оригинале.

5

Все невероятно усложняется

5.1. Пятиалтынный[29]

23 апреля 1849 года Достоевский вернулся к себе домой в три часа ночи. Жил он тогда на Вознесенском проспекте, в доме номер восемь (это был дом купца Шиля), в самом сердце Петербурга, в семи минутах ходьбы от Медного всадника – памятника Петру I, установленного Екатериной II, у подножия которого в декабре 1825 года произошла первая попытка государственного переворота – восстание декабристов. Подавленное Николаем I, оно захлебнулось в крови; прошло двадцать четыре года, а Николай I все так же оставался императором всея Руси.

Комнату на последнем, третьем, этаже этого дома Достоевский снял весной 1847 года.

Здесь он пишет повесть «Белые ночи», заканчивает большой роман «Неточка Незванова», который, по его мнению, гораздо лучше его первого романа «Бедные люди», принесшего ему известность, однако уже вызывающего у него сомнения: для писателя это уже вчерашний день.

«Неточку Незванову», начатую в 1846 году, он обязался закончить к середине лета 1849-го.

Однако той апрельской ночью 1849 года Достоевский, не проспавший и часа, сквозь сон слышит шум и, разбуженный звяканьем сабли, открывает глаза. В его комнате какие-то люди.

«Слышу мягкий, симпатический голос: „Вставайте!“

Смотрю: квартальный или частный пристав, с красивыми бакенбардами. Но говорил не он; говорил господин, одетый в голубое, с подполковничьими эполетами.

– Что случилось? – спросил я, привстав с кровати.

– По повелению…

Смотрю: действительно „по повелению“. В дверях стоял солдат, тоже голубой. У него-то и звякнула сабля…

– Позвольте же мне… – начал было я.

– Ничего, ничего! Одевайтесь. Мы подождем-с, – прибавил подполковник еще более симпатическим голосом».

Жандармы «потребовали все книги и стали рыться», забрали бумаги Достоевского и его книги, пристав «полез в печку и пошарил чубуком в старой золе.

На столе лежал пятиалтынный, старый и согнутый. Пристав внимательно разглядывал его и наконец кивнул подполковнику.

– Уж не фальшивый ли? – спросил я.

– Гм… Это, однако же, надо исследовать… – бормотал пристав и кончил тем, что присоединил и его к делу».

Они выходят на улицу, сажают Достоевского в карету и везут в полицейский участок возле Летнего сада.

Так что же произошло?

5.2. «Двойник»

В начале декабря 1845 года Виссарион Белинский устраивает публичный вечер чтения в том же доме на Невском проспекте, где он впервые встретился с Достоевским, после того как прочитал его «Бедных людей». Достоевский читает главы своего второго романа «Двойник» (с подзаголовком «Петербургская поэма»). Помимо хозяина дома, присутствуют Тургенев, Григорович и другие.

Чтение проходит не очень удачно.

Вскоре начнут высказываться сомнения даже в необыкновенном таланте Достоевского.

Некоторые позволяют себе усомниться и в его первом романе, который больше не кажется им таким уж бесспорным шедевром. Тургенев будет утверждать спустя несколько лет: «Преувеличенный восторг, возбужденный в Белинском „Бедными людьми“ Достоевского, свидетельствовал о болезни критика и связанном с нею упадке работоспособности».

Но все это выйдет на поверхность позже, а тогда, в 1845 году, Белинский и его окружение считают повесть «Бедные люди» шедевром.

Чего не скажешь о «Двойнике».

Белинский высоко оценил тему романа, но советовал поработать над формой.

Еще одна странность, связанная с этим романом, с этой «Петербургской поэмой», состоит в том, что именно это произведение писателя иногда нравится тем, кто вообще не любит Достоевского, и таких немало. Самый известный из них – Владимир Набоков, считавший, что повесть «Двойник» – лучшее из написанного Достоевским.

И наоборот, те, кто любит Достоевского (а таких огромное множество), не всегда воспринимают «Двойника».

Скажем, я читал роман три раза, но не помогло: мне он не нравится.

Не могу ухватить идею.

5.3. Снова Набоков

Говорят, однажды у Набокова спросили, какую мысль он хотел донести до людей своим новым романом, на что он ответил: «Если бы я хотел что-то доносить до людей, я стал бы почтальоном».

Так же непросто разобраться и с идеей. Не думаю, что в романе может быть заключена одна идея.

Очень долго я считал, что в основе романа Достоевского «Идиот» лежит идея о том, что красота спасет мир. Но когда несколько месяцев назад перечитал роман, я понял, что эту фраза, которую, как мне казалось, несколько раз произносит князь Мышкин, он на самом деле не говорит.

Фраза звучит в романе в двух сценах. В первый раз, когда юный Ипполит Терентьев спрашивает у Мышкина: «Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет „красота“?» – но Мышкин в ответ не произносит ни слова. В другой раз мы слышим ее из уст Аглаи Епанчиной, когда она обращается к Мышкину: «Слушайте, раз навсегда, если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что „мир спасет красота“, то…» Мышкин ей тоже ничего не отвечает. Вполне возможно, что Мышкин вообще ничего такого не говорил, и эти слова ему просто приписывают, мы не знаем наверняка. Одно я знаю точно: это не основная идея романа.

Но до появления «Идиота» пройдет еще лет двадцать, а пока мы по-прежнему находимся в 1846 году.

Опубликованный «Двойник» наталкивается на довольно холодный прием, разочарованы и друзья Достоевского, считавшие, что при всей красоте идеи форма выбрана неудачно.

Чем так хороша эта идея, я не берусь судить.

Возможно, как считал Леонид Гроссман, идея двойственности интересна тем, что она владела Достоевским на протяжении всей жизни и только в последнем романе «Братья Карамазовы», пройдя очень длинный путь, он сумел полностью раскрыть ее.

Но в моем понимании идея двойственности не отличается ни новизной, ни революционностью, она даже не вполне «достоевская». И знаете, почему еще я так скептически отношусь к «Двойнику»? У меня не возникает никакого желания перечитать его еще раз.

Но и в этой повести есть моменты, которые мне очень нравятся, например контраст между мелким чиновником Голядкиным, главным героем повести, и жутким Петербургом.

«Ночь была ужасная, ноябрьская, – мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами, насморками, лихорадками, жабами, горячками всех возможных родов и сортов – одним словом, всеми дарами петербургского ноября», – пишет Достоевский в «Двойнике». А сам Голядкин, этот малопонятный (лично для меня) персонаж, когда в какой-то момент произносит: «Ясно, что подкупали, шныряли, колдовали, гадали, шпионничали, что, наконец, хотели окончательной гибели господина Голядкина», – представляется мне прообразом человека из подполья, сказавшего: «Я-то один, а они все».

Однако человек из подполья, который появится два десятилетия спустя, на мой взгляд, нашел для этой мысли более запоминающуюся форму, которая лично меня трогает, ранит и волнует гораздо больше, чем способен тронуть и взволновать Голядкин, так и оставшийся для меня, сколько бы я эту книгу ни перечитывал, отвлеченным и малоубедительным персонажем, вопреки мнению почтеннейшего господина Набокова.

Мне стыдно в этом признаться, но я даже не понял, существовал ли двойник Голядкина на самом деле. Я ничего не понял в этом романе, тогда как человека из подполья, мне кажется, понимаю очень хорошо.

Однако время человека из подполья еще не пришло.

В 1846 году, вскоре после выхода «Двойника» Достоевский опубликовал рассказ «Господин Прохарчин», к замыслу которого публика тоже отнеслась прохладно.

Появление «Господина Прохарчина» было вынужденным шагом – писать его приходилось в довольно стесненных обстоятельствах.

Главный герой рассказа, как и в «Бедных людях» или в гоголевской «Шинели», – чиновник, мелкий канцелярский служащий. Цензура, по какой-то непонятной причине, запретила Достоевскому использовать даже слово «чиновник».

Недоволен рассказом был и сам автор, и осенью 1846 года он приступил к следующему произведению – небольшой повести «Хозяйка», опубликованной в 1847-м.

«Я пишу мою „Хозяйку“, – сообщает он в письме брату Михаилу. – Уже выходит лучше „Бедных людей“. Это в том же роде. Пером моим водит родник вдохновения, выбивающийся прямо из души. Не так, как в „Прохарчине“, которым я страдал все лето».

Французский писатель Андре Жид, страстный поклонник Достоевского, рецензируя в 1908 году только что изданный французский перевод его «Переписки», отмечает: «Пожалуй, у нас еще не было примера писательских писем, написанных так дурно».

И возразить тут нечего. Но важно учитывать не только, как это написано («Пером моим водит родник вдохновения, выбивающийся прямо из души»), но и как сам Достоевский оценивал свои работы 1846 года: если «Господин Прохарчин» был проходным рассказом, писавшимся без всякой охоты, то «Хозяйка», напротив, написана с вдохновением («прямо из души»).

5.4. И снова Белинский

Виссарион Григорьевич Белинский писал о повести «Хозяйка» своего друга и протеже Фёдора Михайловича Достоевского, вышедшей в 1847 году: «Во всей этой повести нет ни одного простого и живого слова или выражения: все изысканно, натянуто, на ходулях, поддельно и фальшиво».

Другими словами: это не мы.

Это вообще не о нас.

Мы совершенно не такие.

Здесь все мимо.

Все не так.

Никуда не годится.

5.5. Встреча на проспекте

В знаменитой повести «Невский проспект», опубликованной в 1835 году, Николай Гоголь пишет:

«О, не верьте этому Невскому проспекту! Я всегда закутываюсь покрепче плащом своим, когда иду по нему, и стараюсь вовсе не глядеть на встречающиеся предметы. Все обман, все мечта, все не то, чем кажется! Вы думаете, что этот господин, который гуляет в отлично сшитом сюртуке, очень богат? – Ничуть не бывало: он весь состоит из своего сюртучка. Вы воображаете, что эти два толстяка, остановившиеся перед строящеюся церковью, судят об архитектуре ее? Совсем нет, они говорят о том, как странно сели две вороны одна против другой… Вы думаете, что эти дамы… но дамам меньше всего верьте».

Невский проспект – главная улица Санкт-Петербурга, пересекающая город в излучине Невы (Нева – главная река Санкт-Петербурга). Разрезая центральную часть города на две части, она минует Московский вокзал (куда прибывают поезда из Москвы); дом, в котором Достоевский почувствовал себя писателем; крупнейший торговый центр Санкт-Петербурга (Гостиный двор); первую государственную библиотеку в России, основанную Екатериной II (Публичная библиотека); самый большой в городе книжный магазин (Дом книги, бывший дом компании «Зингер», производившей швейные машинки); Казанский собор, в некотором роде уменьшенную копию собора Святого Петра в Риме; кафе-кондитерскую, из которой 29 января 1837 года вышел Александр Сергеевич Пушкин и отправился на дуэль, где был смертельно ранен; Зимний дворец, резиденцию царской семьи, с захвата которого началась революция 1917 года и в котором сегодня, помимо всего прочего, находится самый известный российский музей Эрмитаж; и многое другое.

Именно на Невском проспекте весной 1846 года к Достоевскому подошел молодой человек в плаще и широкополой шляпе и обратился с вопросом: «Какая идея вашей будущей повести, позвольте спросить?»

Это был Михаил Васильевич Петрашевский. Ровесник Достоевского, еще девятнадцати лет от роду, в 1840 году, он начал работать над рукописью, которую назвал «Мои афоризмы, или Обрывочные понятия мои обо всем, мною самим порожденные».

В годы учебы в лицее юный Петрашевский отличался вольнодумством, а в России в те времена свободомыслие не приветствовалось. В России девятнадцатого века назвать человека вольнодумцем было все равно, что в Италии тридцатых годов двадцатого века сказать о ком-то, что он демократ: по голове бы за это не погладили.

Петрашевский служил переводчиком в Министерстве иностранных дел и по роду службы имел доступ к запрещенной литературе.

Он был сторонником либеральных взглядов и республиканского строя, атеистом, социалистом и революционером.

Во время собраний, проходивших у него дома, читались труды Фурье и Прудона, шли споры о фаланстере и прогрессивном налогообложении. «Мы осудили на смерть настоящий быт общественный, – заявлял Петрашевский, – надо приговор наш исполнить».

Его поведение отличалось эксцентричностью (хотя с возрастом он и остепенился). «Один раз он пришел в Казанский собор переодетый в женское платье, стал между дамами и притворился чинно молящимся, но его несколько разбойничья физиономия и черная борода, которую он не особенно тщательно скрыл, обратили на него внимание соседей, и, когда наконец подошел к нему квартальный надзиратель со словами: „Милостивая государыня, вы, кажется, переодетый мужчина“, он ответил ему: „Милостивый государь, а мне кажется, что вы переодетая женщина“. Квартальный смутился, а Петрашевский воспользовался этим, чтобы исчезнуть в толпе, и уехал домой».

Он жил в маленьком деревянном доме в Коломне, одном из петербургских районов, описание которого находим у Гоголя (да, опять Гоголь) в повести «Портрет», изданной в 1835 году:

«Вам известна та часть города, которую называют Коломною? Тут все непохоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка, все, что осело от столичного движенья. Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, имеющие знакомство с Сенатом и потому осудившие себя здесь почти на всю жизнь; выслужившиеся кухарки, толкающиеся целый день на рынках, болтающие вздор с мужиком в мелочной лавочке и забирающие каждый день на пять копеек кофию да на четыре сахару; и, наконец, весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный – людей, которые с своим платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца, а бывает просто ни се ни то: сеется туман и отнимает всякую резкость у предметов. Сюда можно причислить отставных театральных капельдинеров, отставных титулярных советников, отставных питомцев Марса с выколотым глазом и раздутою губою. Эти люди вовсе бесстрастны: идут, ни на что не обращая глаз, молчат, ни о чем не думая. В комнате их не много добра: иногда просто штоф чистой русской водки, которую они однообразно сосут весь день без всякого сильного прилива в голове, возбуждаемого сильным приемом, какой обыкновенно любит задавать себе по воскресным дням молодой немецкий ремесленник, этот удалец Мещанской улицы, один владеющий всем тротуаром, когда время перешло за двенадцать часов ночи.

Жизнь в Коломне страх уединенна: редко покажется карета, кроме разве той, в которой ездят актеры, которая громом, звоном и бряканьем своим одна смущает всеобщую тишину. Тут все пешеходы; извозчик весьма часто без седока плетется, таща сено для бородатой лошаденки своей. Квартиру можно сыскать за пять рублей в месяц, даже с кофием поутру. Вдовы, получающие пенсион, тут самые аристократические фамилии: они ведут себя хорошо, метут часто свою комнату, толкуют с приятельницами о дороговизне говядины и капусты; при них часто бывает молоденькая дочь, молчаливое, безгласное, иногда миловидное существо, гадкая собачонка и стенные часы с печально постукивающим маятником. Потом следуют актеры, которым жалованье не позволяет выехать из Коломны, народ свободный, как все артисты, живущие для наслажденья. Они, сидя в халатах, чинят пистолет, клеят из картона всякие вещицы, полезные для дома, играют с пришедшим приятелем в шашки и карты и так проводят утро, делая почти то же ввечеру, с присоединеньем кое-когда пунша. После сих тузов и аристократства Коломны следует необыкновенная дробь и мелочь. Их так же трудно поименовать, как исчислить то множество насекомых, которое зарождается в старом уксусе. Тут есть старухи, которые молятся; старухи, которые пьянствуют; старухи, которые и молятся и пьянствуют вместе; старухи, которые перебиваются непостижимыми средствами, как муравьи, – таскают с собою старое тряпье и белье от Калинкина мосту до толкучего рынка, с тем чтобы продать его там за пятнадцать копеек; словом, часто самый несчастный осадок человечества, которому бы ни один благодетельный политический эконом не нашел средств улучшить состояние».

Такой увидел Коломну Гоголь в 1835 году. Одиннадцать лет спустя, в 1846-м, в деревянном домике в Коломне собиралась по пятницам группа филантропов, увлекавшихся экономическими, социалистическими и революционными теориями. Появлялся среди них и молодой писатель Фёдор Михайлович Достоевский, переживавший творческий кризис.

5.6. Кружок

В конце осени 1846 года Достоевский переехал на Васильевский остров, отделенный от Зимнего дворца рукавом Невы, и поселился на Большом проспекте, одном и трех проспектов, пересекающих остров.

Попутно замечу, что мне тоже не раз приходилось жить на Большом проспекте Васильевского острова, и прожил я там достаточно долго; говорю это не для того, чтобы лишний раз упомянуть о себе, а чтобы подчеркнуть, что любители литературы, приезжая в Петербург, почти наверняка поселятся по соседству с одним из тех домов, где жили Гоголь, Пушкин, Тургенев, Лермонтов, Салтыков-Щедрин, Хармс, Блок, Белый, Набоков, Анна Ахматова, Бродский, Довлатов и так далее, и так далее. Конец попутного замечания.

Тогда же, осенью 1846 года, на Большом проспекте Васильевского острова Достоевский с несколькими товарищами организовал в своем доме своеобразную коммуну, которую они называли «ассоциацией».

«Дружеская атмосфера „общежития“, – пишет Евгения Саруханян, автор книги „Достоевский в Петербурге“, – помогла молодому писателю пережить литературные неудачи, тяжесть разрыва… <…> с Белинским».

Участники коммуны пытались жить по системе Фурье, в духе социалистических идей, волновавших в то время молодые умы, причем не только в России (два года спустя, в разгар описываемых событий, в Германии выйдет манифест с красноречивым началом: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма»).

Обитатели «общежития» посещали «пятницы» в доме Петрашевского, к ним присоединялся и Достоевский. На этих собраниях обсуждалось учение Фурье и его новое общество, разделенное на ячейки – фаланги, проживающие в специальных зданиях – фаланстерах.

В деревне Деморовке, небольшом родовом имении Петрашевского (где у него было душ двести пятьдесят крепостных), зимой 1847–1848 года он построил фаланстер для собственных крестьян, которые, однако, накануне заселения устроили поджог, и огонь все уничтожил.

Как пишет Саруханян, Петрашевский считал, что его современникам, живущим в обществе, «устройство которого не соответствует естественным потребностям человека», нужно время, чтобы понять Фурье.

Еженедельные встречи по пятницам в доме Петрашевского начались за несколько месяцев до его знакомства с Достоевским, зимой 1845 года, объединив молодых социалистов, утопистов, противников крепостного права и сторонников республиканской формы правления, которая должна была сменить правление тирана (на троне тогда сидел царь Николай I).

В 1846 году под редакцией Петрашевского было подготовлено второе издание «Карманного словаря иностранных слов, вошедших в состав русского языка».

Он же написал и большинство словарных статей, таких, например, как «Материализм», «Мистицизм», «Мораль», «Естественный закон».

Мистицизм, по мнению Петрашевского, – это огромное заблуждение, «самое большое препятствие на пути прогресса человеческого разума».

Материалистами Петрашевский называл тех, кто «получил ясное представление о материи и духе и пришел к выводу, что ничего, кроме материи, в мире не существует».

Этим словарем, как писал Александр Герцен, кружок Петрашевского «удивил всю Россию». Однако второе издание «Карманного словаря иностранных слов», вышедшее под редакцией Петрашевского в апреле 1846 года тиражом две тысячи экземпляров (и посвященное брату царя, великому князю Михаилу Павловичу), было запрещено цензурой уже через несколько дней, и весь тираж, кроме уже проданных трехсот пятидесяти экземпляров, был изъят из продажи и предан огню – как вскоре случится и с фаланстером в Деморовке.

Книга «Достоевский в Петербурге» увидела свет в 1970 году, поэтому неудивительно, что Евгения Саруханян положительно оценивала кружок Петрашевского, отмечая: Ленин считал, что социалистическая интеллигенция возникает «начиная с кружка петрашевцев».

Удивляет другое, особенно после всего прочитанного (в частности, о тех, «кто получил ясное представление о материи и духе и пришел к выводу, что ничего, кроме материи, в мире не существует»). Удивляет то, что «одним из самых увлеченных членов кружка Петрашевского был Фёдор Михайлович Достоевский».

Свидетельства современников могут как прояснять, так и запутывать картину.

5.7. Поэт Аполлон Майков

Поэт Аполлон Николаевич Майков, родившийся, как и Достоевский, в 1821 году, вспоминал:

«Приходит ко мне однажды вечером Достоевский на мою квартиру в дом Аничкова [Садовая улица, дом 48, недалеко от Сенной площади], приходит в возбужденном состоянии и говорит, что имеет ко мне важное поручение.

– Вы, конечно, понимаете, – говорит он, – что Петрашевский болтун, несерьезный человек и что из его затей никакого толка выйти не может. А потому из его кружка несколько серьезных людей решились выделиться (но тайно и ничего другим не сообщая) и образовать особое тайное общество с тайной типографией, для печатания разных книг и даже журналов, если это будет возможно. В вас мы сомневались, ибо вы слишком самолюбивы… (Это Фёдор-то Михайлович меня упрекал в самолюбии!)

– Как так?

– А вы не признаете авторитетов, вы, например, не соглашаетесь со Спешневым (проповедовавшим фурьеризм).

– Политической экономией особенно не интересуюсь. Но, действительно, мне кажется, что Спешнев говорит вздор; но что же из этого?

– Надо для общего дела уметь себя сдерживать. Вот нас семь человек: Спешнев, Мордвинов, Момбелли, Павел Филиппов, Григорьев, Владимир Милютин и я – мы осьмым выбрали вас; хотите ли вы вступить в общество?

– Но с какою целию?

– Конечно, с целию произвести переворот в России. Мы уже имеем типографский станок; его заказывали по частям в разных местах, по рисункам Мордвинова; все готово.

– Я не только не желаю вступить в общество, но и вам советую от него отстать. Какие мы политические деятели? Мы поэты, художники, не практики, и без гроша. Разве мы годимся в революционеры?

Достоевский стал горячо и долго проповедовать, размахивая руками в своей красной рубашке с расстегнутым воротом.

Мы спорили долго, наконец устали и легли спать. Поутру Достоевский спрашивал:

– Ну, что же?

– Да то же самое, что и вчера. Я раньше вас проснулся и думал. Сам не вступлю, и, повторяю, – если есть еще возможность, – бросьте их и уходите.

– Ну, это уж мое дело. А вы знайте. Обо всем вчера сказанном знают только семь человек. Вы восьмой – девятого не должно быть!

– Что до этого касается, то вот вам моя рука! Буду молчать».

5.8. 1848 год

В биографии Достоевского, написанной Леонидом Гроссманом и изданной в 1962 году в серии «Жизнь замечательных людей», есть такой эпизод: 24 февраля 1848 года царю Николаю I приносят конверт от русского посланника во Франции. На конверте написано: «Весьма важно», а внутри сообщение: «Все кончено! Король отрекся…»

События в Париже разворачивались стремительно: восставшие взяли город под свой контроль, Луи-Филипп отказался подавлять восстание с помощью оружия и подписал отречение от престола. Начался 48-й год.

В России, как мы узнаем из книги Гроссмана, первая реакция на революционные события 1848 года была такой: «На другой день Николай I вошел во время мазурки на бал к наследнику с последними депешами из Парижа. „Седлайте коней, господа! Во Франции объявлена республика!“»

Вскоре Николай I отдает приказ о мобилизации армии, но волна народных восстаний докатилась уже до Австрии, Пруссии, Венгрии, отдельных территорий Германии и Италии. Российский император отказывается идти войной на Европу и сосредотачивается на внутренней политике.

Как пишет Гроссман, «уже 27 февраля 1848 года III отделение канцелярии его величества обратило внимание на то, что у Петрашевского каждую „пятницу собираются лицеисты, правоведы, студенты университета“». Сверху поступило распоряжение «узнать, какого он поведения и образа мыслей».

5.9. Образ мыслей

Один из самых влиятельных участников кружка Петрашевского, Николай Спешнев, пользовавшийся большим уважением Бакунина и, возможно, послуживший прототипом главного героя одного из (необыкновенных) романов зрелого Достоевского «Бесы» (о нем мы еще поговорим), считал, что его главная задача – широко использовать устное слово «для распространения социализма, атеизма, терроризма, всего-всего доброго на свете».

Его «терроризм», в моем понимании, полная противоположность «свободомыслию» – они лежат по разные стороны баррикад. Поневоле задумаешься, услышав от человека, ставящего перед собой вполне разумные цели, включая отмену рабства, понимающего ценность свободы и демократии, что терроризм входит в понятие «всего-всего доброго на свете».

Так чего на самом деле хотели революционеры 1840-х годов?

При обыске у Достоевского весной 1848 года была обнаружена одна из запрещенных книг авторства Пьера-Жозефа Прудона.

В 1840 году в своем, пожалуй, самом известном труде «Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти» («Qu’est– ce que la propriété, ou Recherches sur le principe du droit et du gouvernement») Прудон, помимо того что дает восхитительную по краткости формулировку «Собственность есть кража!», много рассуждает о том, каково это, когда вами управляют, и придает своей мысли такую запоминающуюся форму, что я не могу не привести ее ниже, упомянув предварительно один маленький факт: когда я был помоложе (в период от тридцати трех до сорока одного года) этот текст звучал в качестве финального номера на концертах группы, в которой я играл на трубе.

«Когда вами управляют, это значит, что вы находитесь под надзором, подвергаетесь проверкам, слежке, контролю, оценке, регулированию и цензуре, ограничиваетесь законами, признаете господство особей, не имеющих ни ученых званий, ни познаний, ни добродетелей. Когда вами управляют, это значит, что каждое ваше действие, каждый шаг, каждая сделка приковывают внимание, фиксируются, оцениваются, облагаются налогом, отмечаются штемпелем, маркируются, квотируются, патентуются, лицензируются, авторизуются, уничижаются, критикуются, корректируются, исправляются, переделываются. Это значит, что под предлогом общественной пользы и коллективных интересов вы будете подвергаться муштре, давлению и эксплуатации, облагаться данью, становиться чьей-то собственностью, будете обмануты и проданы, а при малейшем сопротивлении, при первом же слове несогласия, испытаете на себе репрессии, штрафы, порицания, преследования, обкрадывание, насилие, обстрелы, расстрелы, судебные тяжбы, осуждение и ссылку; станете жертвой, будете проданы и преданы, и, чтобы мало не показалось, столкнетесь с глумлением и издевательством, оскорблениями и позором. Таковы наши правительства, такова их справедливость и их мораль»[30].

5.10. Собрание

15 апреля 1849 года кружок Петрашевского собирается у него дома в составе примерно двадцати человек.

Достоевский читает письмо, которое сегодня хорошо известно, но которого тогда почти никто не знал, – оно было запрещено.

Это письмо Белинского Гоголю, написанное им в ответ на письмо Гоголя, возмущенного рецензией на «Выбранные места из переписки с друзьями».

Датированное июлем 1847 года, письмо не было опубликовано. В начале апреля 1849-го на руках у Достоевского оказывается переданный из Москвы список (рукописная копия) этого документа.

Белинский к этому времени уже умер (7 июня 1848 года), а Гоголь был жив, и вся Россия ждала от него книги, которая все расставит по своим местам, – второго тома поэмы в прозе «Мертвые души», первый том которой, изданный в 1842 году, изменил представление русских о самих себе.

Чтение письма произвело большое впечатление на единомышленников Петрашевского.

Один из них отмечал: «Письмо произвело общий восторг… Все общество было как бы наэлектризовано».

Это цитата из донесения агента III отделения итальянца Антонелли, внедрившегося в кружок Петрашевского.

Воспоминания Майкова о том, как горячо Достоевский мечтал о перевороте в России, появились намного позже (они датируются 1873 годом; Достоевский, прочитав тогда рассказ друга, подтвердил, что «все именно так и было», хотя, по словам писателя, Майков «о многом умолчал»), а в тот вечер, 15 апреля 1849 года, в доме Петрашевского Майков никому об этом не говорил, так что именно чтение письма Белинского Гоголю и послужило причиной того, что суд вынес Достоевскому смертный приговор.

Но почему это было настолько опасно – публично читать письмо Белинского?

5.11. Два важнейших автора

У русского писателя двадцатого века Даниила Хармса есть два небольших текста (Хармс почти всегда писал небольшие вещи), посвященных Пушкину и Гоголю.

Первый текст («О Пушкине») звучит так:

«Трудно сказать что-нибудь о Пушкине тому, кто ничего о нем не знает. Пушкин – великий поэт. Наполеон менее велик, чем Пушкин. И Бисмарк по сравнению с Пушкиным ничто. И Александры I, и II, и III – просто пузыри по сравнению с Пушкиным. Да и все люди по сравнению с Пушкиным пузыри, только по сравнению с Гоголем Пушкин сам пузырь.

А потому, вместо того чтобы писать о Пушкине, я лучше напишу вам о Гоголе.

Хотя Гоголь так велик, что о нем и написать-то ничего нельзя, поэтому я буду все-таки писать о Пушкине.

Но после Гоголя писать о Пушкине как-то обидно. А о Гоголе писать нельзя. Поэтому я уж лучше ни о ком ничего не напишу».

Я перевел эту миниатюру на итальянский для антологии под названием «Катастрофы» («Disastri»). Второй текст в переводе Розанны Джаквинты вошел в антологию «Случаи» («Casi»); это нечто вроде театральной сценки, в оригинале выглядящей так (орфография и пунктуация авторские):

«Гоголь (падает из-за кулис на сцену и смирно лежит).

Пушкин (выходит, спотыкается об Гоголя и падает): Вот чорт! Никак об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость какая! Отдохнуть не дадут. (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Никак об Пушкина спотыкнулся!

Пушкин (поднимаясь): Ни минуты покоя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падет) – Вот чорт! Никак опять об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Вечно во всем помеха! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Вот мерзопакость! Опять об Пушкина!

Пушкин (поднимаясь): Хулиганство! Сплошное хулиганство! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) – Вот чорт! Опять об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Это издевательство сплошное! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Опять об Пушкина!

Пушкин (поднимаясь): Вот чорт! Истинно что чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) – Об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) – Об Пушкина!

Пушкин (поднимаясь): Вот чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает за кулисы) – Об Гоголя!

Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость! (Уходит за кулисы).

За сценой слышен голос Гоголя: „Об Пушкина!“»

Когда я впервые прочитал эту сценку лет тридцать назад, я сразу подумал о Толстом и Достоевском, потому что всем изучавшим русский язык (так было и со мной, когда я начал учить русский тридцать лет назад) обычно задают одни и те же вопросы. Сначала спрашивают: «Ты что, правда изучаешь русский? А зачем тебе русский язык?» После чего следует вопрос: «А кто тебе больше нравится, Толстой или Достоевский?»

Так происходило всегда: стоило сказать, что ты читаешь роман Толстого, как человек смотрел на тебя, поправлял очки, если носил их, и спрашивал: «А что, тебе не нравится Достоевский?» Если ты говорил, что читаешь Достоевского, на тебя так же смотрели, поправляли очки (если их носили) и спрашивали: «А что, тебе не нравится Толстой?»

Так уж повелось: как только речь заходит о Достоевском, сразу вспоминают Толстого – они как Лорел и Харди[31], как Эббот и Костелло[32], как Рик и Джан[33] или как мама и папа, о которых допытываются у детей: «Кого ты больше любишь, маму или папу?» Они неразлучны – так было и в начале двадцатого века, и в середине девятнадцатого, и во времена Достоевского, и во времена Хармса; так же было и когда я изучал русский язык тридцать лет назад. И это касается не только Толстого и Достоевского, но и Пушкина и Гоголя.

В последнее время, мне кажется, мода на Пушкина и Гоголя, а заодно и на Толстого с Достоевским, пошла на убыль, сейчас в моде, скорее, Светлана Алексиевич и Василий Гроссман, которых считают важнейшими (и обязательными к прочтению) авторами, помогающими понять, что происходит с миром сегодня, а может, я чего-то не знаю, тогда прошу прощения и открываю скобку, чтобы вкратце пояснить, к какому выводу приводит нас этот абзац: тот факт, что Пушкин и Гоголь, Толстой и Достоевский несколько утратили свою актуальность в современной повестке дня, по крайней мере у нас в Италии, имеет, на мой взгляд, свои плюсы; это пришло мне в голову, когда один мой русский приятель, знавший, что я люблю Велимира Хлебникова, Даниила Хармса, Сергея Довлатова и Венедикта Ерофеева, сказал однажды, что мне нравятся маргиналы, и, подумав, я понял, что он прав: мне нравятся маргиналы, но это неспроста, у меня есть на то свои причины.

Когда я учился в университете лет тридцать назад, многие студенты, учившиеся одновременно со мной, считали, что Вальтер Беньямин – важнейшая фигура для понимания нашей эпохи, что без его трудов сегодня никак. Моя первая инстинктивная реакция была: «Важнейшая фигура, говорите? Значит, я не буду его читать. Обойдусь без Беньямина, а там будет видно, как это на мне отразится, – рассуждал я. – Официально объявляю, что моя голова дебеньяминизирована, и мы еще посмотрим, кто от этого выиграет, – я или вы с вашими важнейшими трудами».

И так было не только с Беньямином – та же история происходила и с другими: например с тем изобретателем герменевтики, которому, как все говорили, принадлежат фундаментальные труды в области толкования понятий, – без их прочтения, мол, невозможно интерпретировать даже понятие «унитаз». Как его там?.. Гадамер?

Я не прочитал за всю жизнь ни одной строчки Гадамера, даже случайно. И не только Гадамера, но и еще одного философа, которого принято называть крупнейшим философом двадцатого века, этого немца, как его?.. Хайдеггера.

Не могу похвастаться знакомством с Хайдеггером – я не знаю названия ни одной его книги.

Я понимаю, что со стороны все вышесказанное характеризует меня как человека несколько невежественного, спорить не буду. Но моя непреклонность и, так сказать, аскеза иногда дорого мне обходились: например, в угоду им я пожертвовал Фрейдом. Однажды я прочитал его «Психопатологию обыденной жизни», которая мне очень понравилась, причем настолько, что я записался на курс психологии, посвященный исключительно Фрейду, и вот на первом же занятии профессор, которая тоже была мне очень симпатична (она носила немного старомодную юбку чуть выше колен), назвала Фрейда гением и сообщила, что его фундаментальные труды пролили свет на темные пятна человеческого разума и что без них наше представление о мире было бы искаженным и неполным; при этих словах, как сейчас помню, я подумал: «Да чтоб вас, его я тоже читать не буду!»

Повторюсь, я понимаю, что со стороны могу показаться человеком невежественным, в чем-то предвзятым, но, если разобраться, у меня на то есть причины.

Мне действительно нравятся маргиналы, как подметил мой приятель, а что касается авторов, которых вдруг объявляют сверхважными фигурами, цитатами из произведений которых пестрят книги и газеты и пересыпаны разговоры, модных авторов, на которых все, так сказать, подсаживаются (пока они в моде, на них подсаживаются все), если вам захочется узнать их поближе, то окажется, что это подавленные, измученные, издерганные люди, уязвимые и нездоровые, сидящие на таблетках, страдающие от лихорадки, анемии и одышки, переедающие, мало двигающиеся; всегда находится масса желающих носить их на руках, поэтому они становятся ленивыми, быстро устают, с трудом поднимаются по лестнице, говорят неохотно, от них можно услышать две-три мысли, которые они бесконечно повторяют, как попугаи; они кажутся слабоумными, но, скорее всего, так только кажется, возможно, сейчас просто тяжелый период, нужно набраться терпения, подождать лет тридцать, а потом, если копнуть поглубже, возможно, и удастся понять, что они хотели сказать, когда опьянение ими уже останется в прошлом, минует даже фаза похмелья; и вот тогда, протрезвев, можно услышать их прямую речь, без всякой герменевтики; на этом предлагаю закрыть скобку и завершить абзац, который и так слишком затянулся.

О Пушкине и Гоголе, отцах современной русской литературы («Все мы вышли из гоголевской шинели», – говорил Достоевский), до какого-то момента рассуждать было очень трудно, а вот сегодня трудно говорить об Алексиевич и Гроссмане, а значит, можно снова вернуться к Пушкину и Гоголю; поскольку разговор о Пушкине у нас уже был, поговорим о Гоголе.

5.12. Николай Гоголь

Когда читаешь Гоголя (который родился в 1809 году, через десять лет после Пушкина), на память приходят слова Евгения Замятина, сказанные в двадцатом веке: «Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое».

Частный пристав из рассказа «Нос», как пишет Гоголь, «всему предпочитал государственную ассигнацию. „Это вещь, – обыкновенно говорил он, – уж нет ничего лучше этой вещи: есть не просит, места займет не много, в кармане всегда поместится, уронишь – не расшибется“».

Когда Акакий Акакиевич, главный герой повести «Шинель», проходит через кухню к портному, который вскоре возьмется шить ему эту самую шинель, мы видим такую картину: «Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самих тараканов».

А когда Акакий входит в комнату к портному, тот работает, сидя по-турецки. «Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп».

А чего стоит незабвенная круглая табакерка портного «с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки».

Жену цирюльника в «Носе» Гоголь описывает как «довольно почтенную даму»; в этой характеристике внимательный читатель узнает предтечу диалога в романе «Мертвые души» между «просто приятной дамой» и «дамой приятной во всех отношениях».

Гоголь не упоминает социального положения этих дам, чтобы обойтись без ярлыков; по той же причине он не называет должность «одного значительного лица», которое появляется ближе к концу «Шинели», когда главный герой Акакий Акакиевич, бедный переписчик в чине титулярного советника, несколько месяцев копит деньги, чтобы сшить новую шинель, которую у него тут же украдут. Пытаясь добиться справедливости, Акакий Акакиевич следует чьему-то совету и обращается к значительному лицу, которое в каком-то смысле и есть главная жертва всей этой истории.

«Нужно знать, – пишет Гоголь, – что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. <…> Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: „Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?“ Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но, как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего человека».

Этот господин, хороший супруг, женатый на «женщине свежей и даже ничуть не дурной», с тех пор как стал значительным лицом, решил, что ему нужна приятельница «для дружеских отношений». С этой целью он нашел девицу, которая была ничуть не лучше и не моложе его супруги, но стала его близкой «приятельницей», как ему и хотелось.

Когда речь заходит о реализме, о чем знают все изучавшие историю русской литературы, первым русским автором-реалистом обычно называют Николая Гоголя.

Нам, живущим в двадцать первом веке, это может показаться странным, если вспомнить, например, что в той же «Шинели» есть такие строки: «В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели».

Или в «Носе» появляется нос, облаченный в мундир статского советника, и майор, потерявший этот самый нос, входит следом за ним в Казанский собор (тот самый, куда однажды в женском платье явился Петрашевский) и говорит: «Ведь вы мой собственный нос!» В ответ, как пишет Гоголь, «нос посмотрел на майора, и брови его несколько нахмурились».

Нос с бровями – не просто реалистичная деталь, а более чем реалистичная.

Не говоря уже о таких деталях, как «цвет лица что называется геморроидальный», в котором «виноват петербургский климат» («Шинель»). Или о Луне, которая «обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается» («Записки сумасшедшего»). Или о том, что «люди воображают, будто человеческий мозг находится в голове; совсем нет: он приносится ветром со стороны Каспийского моря» (те же «Записки сумасшедшего»).

Когда читаешь Гоголя, ловишь себя на том (по крайней мере, так происходит со мной), что одна строка у него заставляет плакать, а следующая – смеяться. Объясняется это, вероятно, тем, что, как отметил Владимир Набоков в эссе «Николай Гоголь» (которое выходило в Италии в издательстве «Адельфи» под редакцией Чинции де Лотто и Сюзанны Дзинато), проза Гоголя «создает ощущение чего-то смехотворного и в то же время нездешнего, постоянно таящегося где-то рядом, и тут уместно вспомнить, что разница между комической стороной вещей и их космической стороной зависит от одной свистящей согласной».

5.13. Величайший русский писатель из всех живущих

После смерти Пушкина в январе 1837 года величайшим русским писателем из всех живших тогда литераторов стал двадцатисемилетний Николай Гоголь. Звучит странно, учитывая, что Гоголь был не то чтобы сумасшедшим, но у него, как сказали бы в Парме, были не все дома.

За десять лет до этого, в 1827 году, восемнадцатилетний Гоголь планировал переезжать в Петербург.

«Под влиянием романтиков, – пишет Анджело Мария Рипеллино, – он сочинил посредственную поэмку „Ганс Кюхельгартен“. Участь ее была незавидной. Это история о поэте-мечтателе Гансе, который, бросив дом и любимую девушку Луизу, отправляется странствовать в поисках идеалов, а, разочаровавшись, возвращается в родной город, к своей возлюбленной. В 1829 году Гоголь под псевдонимом В. Алов издал поэму за свой счет. Поначалу она не вызвала никакой реакции, но вскоре появился разгромный отзыв в журнале „Московский телеграф“. После чего Гоголь на пару со слугой бросились по книжным магазинам, выкупили все доступные экземпляры „Ганца“ и сожгли их».

Похожая сцена происходит в 1852 году, когда за несколько дней до смерти Гоголь, тоже заручившись помощью слуги, сжигает вторую часть «Мертвых душ», которую после выхода в 1842 году первого тома ждала вся Россия.

«Таким образом, – продолжает Рипеллино, – в конце творческого пути Гоголь пришел к тому же, с чего начинал, – к аутодафе, и в обоих случаях помогал ему в этом послушный, но бестолковый слуга. После провала „Ганца“ он поспешно отправился в морское путешествие в Любек, Травемюнде и Гамбург (так происходило в его жизни всегда: после каждого потрясения он спешил покинуть город, в котором до этого жил)».

5.14. Скобка

Возвращаясь к основной теме этой книги, хочу отметить в скобках, что завтра у меня пройдет первое занятие со студентами-первокурсниками. Я веду специализированный курс переводчиков-редакторов с русского языка в Миланском университете лингвистики и коммуникаций. И первое, что я попрошу их перевести, – одно предложение Достоевского.

Затем два предложения Гоголя.

После чего, если будет время, одно предложение Пастернака.

Четыре предложения за два часа.

Если успеем.

Достоевского – успеем.

Он первый.

Закрываю скобку.

5.15. 1842 год

1842 год в жизни Гоголя выдался насыщенным.

Писатель выпускает, объединив под одной обложкой, «Петербургские повести», четыре из которых уже издавались в других сборниках или журналах, впервые выходит повесть «Шинель», отправляется в печать первый том одного из его шедевров – романа «Мертвые души».

Главный герой «Мертвых душ», Павел Иванович Чичиков, приезжает в некий губернский город N на «довольно красивой рессорной бричке, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки», – пишет Гоголь.

Автор сразу же представляет нам Чичикова: «Не красавец, но и не дурной наружности», не слишком толстый и не слишком худой, не старый, но и не молодой. В общем, никакой. В нем нет ничего особенного, кроме разве что причины, которая привела его сюда и о которой читатель узнает в свое время.

Первое, что делает Чичиков, – знакомится с высокопоставленными городскими чиновниками, осыпает их лестью и комплиментами, а через них втирается в доверие к самым состоятельным помещикам, которые, владея землей, имеют в собственности крепостных крестьян, или душ, как было сказано выше.

Вступая в приятельские отношения с помещиками, Чичиков объезжает их по очереди, нанося визиты, которые хоть и сильно отличаются друг от друга, но преследуют одну и ту же цель.

Заводя беседу, в какой-то момент Чичиков предлагает очередному хозяину имения обговорить одно деликатное дело. Хозяин отвечает согласием, и тогда Чичиков приступает к разговору, протекающему каждый раз примерно одинаково.

Он спрашивает, умирали ли крестьяне после последней ревизии (переписи населения).

Помещики, все как один, отвечают, что умирали, причем немало, и жалуются на жизнь. Дело в том, что в те времена в России перепись населения проводилась каждые десять[34] лет, и владельцам крестьян приходилось платить налоги и за живых, и за умерших – до новой переписи.

После чего Чичиков делает странное предложение: просит продать ему умерших крестьян. Продать на бумаге, как если бы они были живы, а он, Чичиков, сам будет платить налоги за этих бесполезных крестьян до следующей ревизии. Хозяева с радостью продают Чичикову мертвые души, один даже дарит их и берет на себя издержки по заключению сделки.

Но зачем это Чичикову? А затем, что в то время можно было, перевезя своих крестьян на незаселенные территории, получить эти земли в собственность, да еще и взять выгодную ссуду у государства. И Чичиков, обзаведясь нужным количеством душ, собирался переехать в один из необжитых степных районов.

А пока он занимался оформлением купчих, по губернскому городу N поползли слухи о многочисленных сделках новоприбывшего Чичикова, и по этой причине его тут же записали в «миллионщики», а само звучание этого слова, «миллионщик», как-то необыкновенно действовало на горожан.

«До сих пор, – пишет Гоголь, – все дамы как-то мало говорили о Чичикове, отдавая, впрочем, ему полную справедливость в приятности светского обращения; но, с тех пор как пронеслись слухи об его миллионстве, отыскались и другие качества. Впрочем, дамы были вовсе не интересанки; виною всему слово „миллионщик“, – не сам миллионщик, а именно одно слово; ибо в одном звуке этого слова, мимо всякого денежного мешка, заключается что-то такое, которое действует и на людей подлецов, и на людей ни се ни то, и на людей хороших, – словом, на всех действует. Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость, совершенно бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчетах: многие очень хорошо знают, что ничего не получат от него и не имеют никакого права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик. Нельзя сказать, чтобы это нежное расположение к подлости было почувствовано дамами; однако же в многих гостиных стали говорить, что, конечно, Чичиков не первый красавец, но зато таков, как следует быть мужчине, что, будь он немного толще или полнее, уж это было бы нехорошо. При этом было сказано как-то даже несколько обидно насчет тоненького мужчины: что он больше ничего, как что-то вроде зубочистки, а не человека», – заключает Гоголь.

Я же хочу сейчас сделать отступление (небольшое, на одну подглавку) о том, что случилось с Анной Карениной. Если вы не хотите знать, что с ней случилось, смело пропускайте.

5.16. Что случилось с Анной Карениной

На курсах писательского мастерства, которые я веду уже пятнадцать лет, на одном из занятий я объяснял, в чем, по мнению русского литературоведа Бориса Эйхенбаума, заключается разница между романом и новеллой. Эйхенбаум считает, что главное отличие – структурное: в новелле самое важное происходит в финале, она «накопляет весь свой вес к концу», или, иначе говоря, финал словно становится целью всего сюжета. Тогда как в романе важнее не столько финал, сколько создание нескольких центров, уравновешивание разных линий; конец романа – «пункт ослабления, а не усиления», – пишет Эйхенбаум, иллюстрируя свою мысль на примере романа «Анна Каренина»: «Толстой не мог кончить „Анну Каренину“ смертью Анны – ему пришлось написать еще целую часть, как это ни трудно было сделать при значительной централизации романа вокруг судьбы Анны. Иначе роман имел бы вид растянутой новеллы». И когда я изложил все это слушателям своего курса писательского мастерства, из аудитории донеслось: «Нееет! Зачем вы рассказали, чем все кончилось? Я хотел сам прочитать!»

Этот случай кое-чему меня научил.

Чем заканчиваются «Мертвые души», я рассказывать не буду, но хочу отметить один момент: этот господин, не слишком старый, но и не молодой, не слишком толстый, но и не худой, не богатый, но и не так чтобы уж бедный, этот авантюрист, который приезжает в губернский город N и, делая вид, что скупает души, стремится получить выгодную ссуду от государства, этот жулик, изображающий миллионера, мошенник и прохиндей, – самый положительный персонаж романа; все остальные – чиновники, помещики, разные «порядочные» люди – все они, увы, еще хуже, чем он.

5.17. Чего мы ждем?

Когда в 1842 году вышли «Мертвые души», демократические критики, в первую очередь Белинский, откликнулись на роман так (если обобщить их мысль): «Смотрите, Гоголь показывает нам, что в России нет ни одного положительного героя, открывает нам глаза на нашу действительность: мы невежественны и лживы, мы отсталая страна, которой срочно нужны реформы. Так чего мы ждем?»

5.18. Пушкин о «Мертвых душах»

В «Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь вспоминает, как читал Пушкину, когда тот был еще жив, первые главы «Мертвых душ» в их первоначальном виде (Гоголь часто читал друзьям вещи, над которыми работал, прежде чем публиковать их: он хотел знать, как их воспримут).

Гоголь думал, что Пушкин, как это часто бывало, рассмеется, однако поэт, наоборот, «начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес голосом тоски: „Боже, как грустна наша Россия!“».

5.19. Гоголь о «Мертвых душах»

В первом томе «Мертвых душ», как отмечал Белинский, действительно нет положительных героев – точно так же, как нет их в «Аду» у Данте.

Однако Гоголь уверял, что первый том – это лишь первая часть трилогии, как и дантовский «Ад».

Во втором томе, если в двух словах изложить замысел автора, появлялось несколько положительных героев, как это происходит у Данте в «Чистилище», а третий том, населенный исключительно положительными персонажами, отсылал к дантовскому «Раю».

Вторая часть «Мертвых душ» («чистилище») существовала в двух редакциях. Рукописи Гоголь дважды бросал в огонь. С задачей он не справился.

Он не смог найти героев для «чистилища» или не смог рассказать о них, и, на мой взгляд, это неудивительно.

Объяснить это отчасти можно тем, что у русских нет чистилища. Согласно православным догматам, душа попадает либо в ад, либо в рай – третьего не дано, и мне очень нравится такая концепция, пусть я и не верю ни в ад, ни в рай: если все так и обстоит, если нет чистилища, а есть только ад и рай, то эти два пункта назначения отделяет очень тонкая грань, между ними нет переходного этапа, и можно в одно мгновение оказаться либо по одну сторону, либо по другую.

Однако, если уж разговор зашел о Гоголе, то, на мой взгляд, нам никак не обойтись без Оригена.

5.20. Лесков

Об Оригене я (тоже) знаю очень мало, но несколько лет назад мне довелось редактировать антологию рассказов русского писателя Николая Лескова, современника Достоевского. Я почти ничего не знал о Лескове – знал только, что, помимо всего прочего, он написал серию рассказов, составивших цикл «Праведники», который я очень люблю (три рассказа в моем переводе вышли в небольшой по объему книжке под названием «Три праведника»).

Что мне нравится в праведниках Лескова, так это то, что не такими уж безгрешными они оказываются.

Один из них, по прозвищу Овцебык[35], главный герой одноименного рассказа 1862 года, как мы узнаем с первых же страниц, «новой литературы терпеть не мог и читал только евангелие да древних классиков; о женщинах не мог слышать никакого разговора, почитал их всех поголовно дурами и очень серьезно жалел, что его старуха-мать – женщина, а не какое-нибудь бесполое существо». Прочитав такое описание, поневоле задумаешься: «И этот парень – праведник?»

5.21. Ориген

Известностью за пределами России Лесков обязан прежде всего знаменитому эссе Вальтера Беньямина «Рассказчик» (я прочитал его уже после окончания университета), в котором выдвигается идея, что Лесков был ближе других писателей к жанру народной сказки. «Не многие сказочники, – писал Беньямин, – имеют такое глубокое родство с духом сказки, как Лесков». И этот дух, по мнению Беньямина, тесно связан с догматикой Греческой православной церкви.

«В ее догматике, как известно, особую роль играет отвергнутая Римской церковью идея Оригена об апокатастасисе – принятии в рай каждой души. Лесков находился под большим влиянием Оригена. <…> В духе русских народных верований он понимал воскресение не как просветление, а скорее как избавление от колдовства».

То есть, если я правильно понимаю, в сказочном мире Лескова после смерти все попадают в рай, жизнь людей он понимает как колдовство, а смерть – как желанное избавление от этого колдовства.

И умирающего Гоголя, много страдавшего в жизни, такая возможность, мне кажется, должна была утешить.

5.22. Недостаток смирения и благочестия

Николай Гоголь, родившийся в Украине, долгое время живший в Петербурге и позднее в Риме, умер в Москве 21 февраля 1852 года в возрасте сорока двух лет, переживая глубокий духовный кризис: если в двух словах – он винил себя в недостатке смирения и благочестия.

5 февраля 1852 года Гоголь начинает говеть.

11 февраля[36] он сжигает (во второй раз) рукописи второй части «Мертвых душ».

На следующее утро он уверяет друзей, что это лукавый довел его и заставил сжечь тетради.

С 18 февраля Гоголь перестает вставать с постели и отказывается от еды. 20 февраля, после консилиума, в котором участвовали пять профессоров медицины и врач, решено было лечить его насильно. Гоголя сажают в теплую ванну и поливают голову холодной водой.

Владимир Набоков начинает книгу «Николай Гоголь» с цитаты из гоголевских «Записок сумасшедшего», входивших в «Петербургские повести», видя в этом отрывке прямую параллель с тем, как обращались с умирающим Гоголем:

«Нет, я больше не имею сил терпеть! – писал Гоголь в 1835 году в „Записках сумасшедшего“. – Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Матушка! пожалей о своем больном дитятке!.. А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?»

После обливания головы холодной водой больному ставят пиявки и укладывают в постель.

В результате назначенного профессорами лечения Гоголь впал в беспамятство и вскоре умер.

Это произошло 21 февраля 1852 года в Москве. Ему было сорок два года.

5.23. Выбранные места

«Выбранные места из переписки с друзьями» – последняя книга, изданная при жизни писателя: это собрание писем Гоголя своим друзьям. Из переписки становится понятно, что он придерживался идей, о которых никто даже не подозревал.

В первом письме, например, находим рассуждения Гоголя о роли женщины в обществе, из которых следует, что «большая часть взяток, несправедливостей по службе и тому подобного, в чем обвиняют наших чиновников и нечиновников всех классов, произошла или от расточительности их жен, которые так жадничают блистать в свете большом и малом и требуют на то денег от мужей, или же от пустоты их домашней жизни. <…> Мужья не позволили бы себе и десятой доли произведенных ими беспорядков, если бы их жены хотя сколько-нибудь исполняли свой долг».

Если сравнивать с тем, какая роль отводится женщинам в романах Достоевского, то нельзя не согласиться с Белинским: Достоевский пошел дальше Гоголя.

Мы процитировали первое письмо, но открывается книга не им, а завещанием Гоголя, которое предваряется предисловием.

«Прилагаю самое завещание, – читаем в предисловии, – с тем чтобы в случае моей смерти, если бы она застигла меня на пути моем, возымело оно тотчас свою законную силу, как засвидетельствованное всеми моими читателями. <…>

Сколь бы ни была моя книга незначительна и ничтожна, – пишет Гоголь ниже, – но я позволяю себе издать ее в свет и прошу моих соотечественников прочитать ее несколько раз; в то же время прошу тех из них, которые имеют достаток, купить несколько ее экземпляров и раздать тем, которые сами купить не могут, уведомляя их при этом случае, что все деньги, какие перевысят издержки на предстоящее мне путешествие, будут обращены, с одной стороны, в подкрепление тем, которые, подобно мне, почувствуют потребность внутреннюю отправиться к наступающему Великому Посту во Святую землю и не будут иметь возможности совершить его одними собственными средствами, с другой стороны – в пособие тем, которых я встречу на пути уже туда идущих и которые все помолятся у Гроба Господня за моих читателей, своих благотворителей».

Также Гоголь просит в завещании сделать ему одолжение и не ставить надгробный памятник.

Он просит прощения за опубликованные ранее сочинения: «Одна моя поспешность и торопливость были причиной тому, что сочинения мои предстали в таком несовершенном виде и почти всех привели в заблуждение насчет их настоящего смысла».

Таким образом, во вступлении к «Выбранным местам из переписки с друзьями» Гоголь снова делает то, что проделывал уже неоднократно, например, после выхода комедии «Ревизор», вызвавшей споры в печати: берется объяснять истинный смысл своего произведения.

«Пушкин, – пишет Набоков, – просто оскалил бы свои ослепительные негритянские зубы в добродушной усмешке и воротился к неоконченной рукописи очередного шедевра. Гоголь же поступил так, как и после провала „Кюхельгартена“, – сбежал, вернее, уполз за границу.

Но если б только это! Он позволил себе худшее, что может позволить себе писатель в подобных обстоятельствах: попытался объяснить в печати те места своей пьесы, которые критики либо не заметили, либо превратно истолковали. Гоголь, будучи Гоголем и существуя в зеркальном мире, обладал способностью тщательно планировать свои произведения после того, как он их написал и опубликовал. Этот метод он применил и к „Ревизору“».

То же самое он проделал и с стальными своими сочинениями, увидевшими свет до 1847 года – до выхода «Выбранных мест».

5.24. Письмо Белинского

Виссарион Белинский, защищавший Гоголя от нападок критиков и считавший его своим соратником в борьбе с отсталостью России, за уничтожение рабства и отмену крепостного права, читая «Выбранные места из переписка с друзьями», из которой становится очевидно, что Гоголь не ставит под сомнение ни заведомое превосходство помещиков, ни крепостное право, ни необходимость телесных наказаний, видя в них часть Божественного замысла («Собери прежде всего мужиков и объясни им, что такое ты и что такое они. Что помещик ты над ними не потому, чтобы тебе хотелось повелевать и быть помещиком, но потому, что ты уже есть помещик, что ты родился помещиком, что взыщет с тебя Бог, если б ты променял это званье на другое, потому что всяк должен служить Богу на своем месте, а не на чужом, равно как и они также, родясь под властью, должны покоряться той самой власти, под которою родились, потому что нет власти, которая бы не была от Бога. И покажи это им тут же в Евангелии, чтобы они все это видели до единого»), так вот Виссарион Белинский реагирует на «Выбранные места» очень негативно.

Он пишет резко отрицательную рецензию, позднее обезображенную цензурой; Гоголь отвечает на нее письмом, в котором отзывается о Белинском в пренебрежительном тоне.

Белинский, в свою очередь, отвечает на гоголевское письмо другим письмом, текст которого, как писал Фаусто Мальковати[37] в 1996 году, «все русские студенты, начиная с 1917 года и по сегодняшний день (до семнадцатого года тоже, но не так широко) знают наизусть».

Опубликовать это письмо Белинский даже не пытался – надеяться на его обнародование не приходилось. Среди прочего критик пишет:

«Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться; или – не смею досказать моей мысли… Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что Вы делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною… <…> Не будь на Вашей книге выставлено Вашего имени и будь из нее выключены те места, где Вы говорите о самом себе как о писателе, кто бы подумал, что эта надутая и неопрятная шумиха слов и фраз – произведение пера автора „Ревизора“ и „Мертвых душ“?»

5.25. А теперь

А теперь вернемся к тому, с чего начиналась эта глава. 23 апреля 1849 года Достоевского подняли с постели и предъявили обвинение в том, что он участвовал в собраниях кружка Петрашевского и, что особенно важно, публично читал письмо Белинского Гоголю.

За это преступление Достоевского приговорили к смертной казни. Когда мне случалось рассказывать об этом, я всегда задавал своим слушателям вопрос: «Представьте, что я сейчас достану из рюкзака письмо какого-нибудь критика, ну, скажем, Гоффредо Фофи[38], и начну его читать. Вы бы поверили, что это может стать поводом для предъявления обвинения?»

И сам же отвечал, что сильно сомневаюсь. Да нет, этого не может быть, добавлял я. Но тогда, в 1849 году, почти сто восемьдесят лет назад, это письмо, это длинное, страстное – я бы сказал вдохновенное – обвинение, выдвинутое против Гоголя, было в России чем-то настолько неслыханным, что одно уже публичное его прочтение могло повлечь за собой смертный приговор.

Да и по прошествии трех лет, уже после (мучительной) смерти Гоголя, странные события не прекращаются.

Великий русский писатель Тургенев, «поэт», «талант», «аристократ», «красавец», «богач», человек «культурный и образованный», главный соперник Достоевского, в 1852 году, вскоре после смерти Гоголя, написал статью-некролог и отправил ее в один из петербургских журналов. Журнал отказал в публикации, объяснив тем, что не время[39].

Вскоре Тургенев получил письмо от одного московского знакомого с упреками, что никто в печати не откликнулся на смерть Гоголя. Тургенев объяснил, в чем дело, и выслал отвергнутый петербургским журналом некролог, который он написал. Знакомый передал статью в Московский цензурный комитет и получил разрешение на публикацию. Некролог вышел в газете «Московские ведомости».

Из-за этой публикации Тургенев «за ослушание и нарушение цензурных правил был посажен на месяц под арест в части» (как писал он в книге «Литературные и житейские воспоминания»), а затем сослан на два года в родовое имение неподалеку от Орла под надзор полиции.

То есть российские власти в принципе запрещали говорить о Достоевском или Гоголе – неважно, хорошо или плохо. Однако, что бы они ни делали, все было напрасно. Гоголь оказался сродни радиации: любой, кто к нему приближался, уже представлял опасность.

В те далекие времена писатели в России представляли опасность.

6

Приговор

6.1. Что переживает человек

Как и все люди, достигшие моего возраста (а мне пятьдесят семь), я часто думаю о тех вещах, которых в моей жизни уже никогда не будет, например, я больше никогда не зайду в магазин и не спрошу: «У вас есть наклейки?»

Или запахи, которых я уже никогда не почувствую, как тот аромат, что витал в салоне «Фиата 1100», на котором ездил мой отец, выкуривавший каждый день по шестьдесят сигарет «Голуаз» без фильтра, так что в машине все ими пропахло.

А вот моей дочери, которой сейчас шестнадцать, фраза «У вас есть наклейки?» ни о чем не говорит и запах прокуренного салона тоже ни о чем не напоминает, потому что ее родители уже много лет не курят.

И если я начну писать о тех мелочах, которые происходили со мной в молодые годы, это вызовет отклик только у читателей примерно моего возраста: это воспоминания с истекающим сроком годности. Пройдет еще пятьдесят лет, и вопрос «У вас есть наклейки?» вообще не будет вызывать у читателей никаких эмоций.

И это, в принципе, нормально.

Несколько менее нормально то, о чем я рассказывал в начале этого романа: когда у меня появилось ощущение, что книга, которую я держал в руках, изданная сто двенадцать лет назад за три тысячи километров от моего дома, вскрыла во мне какую-то рану, которая еще не скоро перестанет кровоточить; это была книга о бывшем студенте, который жил в Петербурге (где я никогда не бывал) и планировал убийство старухи-процентщицы (что мне и в голову не приходило).

Такое же удивительное, необъяснимое впечатление производит рассказ Достоевского о том, что переживает человек, приговоренный к смерти. Это тот опыт, которым мало кто в мире может поделиться (со мной, например, ничего подобного не происходило), но, читая об этом у Достоевском, вы как будто сами все переживаете.

Как это работает, непонятно.

6.2. С такой любовью

23 апреля 1849 года Достоевский вместе с другими участниками тайного общества был арестован и препровожден в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Его посадили в камеру номер один.

Жить ему оставалось восемь месяцев.

Читать и писать Достоевскому разрешили через два месяца. В его письме брату от 18 июля 1849 года читаем:

«Ты мне пишешь, любезный друг, чтоб я не унывал. Я и не унываю; конечно, скучно и тошно, да что ж делать! Впрочем, не всегда и скучно. <…> У меня есть и занятия. Я времени даром не потерял, выдумал три повести и два романа; один из них пишу теперь…»

Из всего написанного Достоевским в тюрьме опубликован был только один рассказ «Маленький герой», изданный в 1857 году и подписанный: М-ий. Это история о том, как одиннадцатилетний мальчик, гостивший у своих родственников, влюбился в замужнюю женщину, и эта влюбленность привлекала к нему повышенное внимание всех гостей имения, где разворачиваются события; это история взросления юного главного героя, окрашенная отнюдь не в мрачные тона: не зная, в каких условиях она создавалась, невозможно догадаться о том, что автор находился в тюрьме.

«Я никогда не работал так con amore[40], как теперь», – признается Достоевский брату, и слова «с любовью» он пишет по-итальянски.

6.3. Италия до первого визита

Вскоре после приезда в Петербург, в июле 1837 года, пятнадцатилетний Фёдор Достоевский писал отцу: «Какова-то у вас погода? Что касается до петербургской, то у нас прелестнейшая, итальянская».

«Прелестный» для юного Достоевского, каким он был в 1837 году, синоним «итальянского».

На тот момент он еще не бывал в Италии, не побывал он в ней и к 1849 году. Но уже задолго до первого визита Италия виделась ему прекраснейшей страной.

6.4. Первый встречный писака

«Смех не сходил с ее губ, свежих, как свежа утренняя роза, только что успевшая раскрыть с первым лучом солнца свою алую, ароматную почку, на которой еще не обсохли холодные крупные капли росы…»

Это описание (взятое из «Маленького героя») заставляет вспомнить портрет Ольги из «Евгения Онегина», которую Пушкин описывает так: «Глаза, как небо, голубые; / Улыбка, локоны льняные, / Движенья, голос, легкий стан, / Всё в Ольге… но любой роман / Возьмите и найдете верно / Ее портрет», – пишет поэт. Помните?

Такое впечатление, что эта фраза («Смех не сходил с ее губ» и так далее), хотя мы и находим ее в рассказе Достоевского и интересует она нас постольку, поскольку принадлежит его перу и написана в те дни, когда он томился в Петропавловской крепости, написана не Достоевским, а первым встречным писакой.

Все дело в том, что Достоевский, когда-то самый обычный студент, позднее, в июне 1845 года, в одночасье превратившийся в Фёдора Михайловича Достоевского, довольно скоро, уже в 1846 году, снова стал заурядным писателем и, вероятно, так им и остался бы, если бы 22 декабря 1849 года с ним не произошло одно очень странное событие.

6.5. 22 декабря 1849 года

Дмитрий Дмитриевич Ахшарумов, двадцатишестилетний чиновник Министерства иностранных дел армянского происхождения, активный участник кружка Петрашевского и сокамерник Достоевского, оставил воспоминания о том, что произошло в Петербурге утром 22 декабря 1849 года:

«Вошел один из знакомых офицеров с служителем; мне принесено было мое платье, в котором я был взят, и, кроме того, теплые, толстые чулки. Мне сказано, чтобы я оделся и надел чулки, так как погода морозная. „Для чего это? Куда нас повезут? Окончено наше дело?“ – спрашивал я его, на что мне дан был ответ уклончивый и короткий при торопливости уйти. Я оделся скоро, чулки были толстые, и я едва мог натянуть сапоги. Вскоре передо мною отворилась дверь, и я вышел. Из коридора я выведен был на крыльцо, к которому подъехала сейчас же карета, и мне предложено было в нее сесть. Когда я шел, то вместе со мною влез в карету и солдат в серой шинели и сел рядом – карета была двухместная. Мы двинулись, колеса скрипели, катясь по глубокому, морозом стянутому снегу. Оконные стекла кареты были подняты и сильно замерзлые, видеть через них нельзя было ничего. Была какая-то остановка: вероятно, поджидались остальные кареты. Затем началось общее и скорое движение. Мы ехали, я ногтем отскабливал замерзший слой влаги от стекла и смотрел секундами – оно тускнело сейчас же.

– Куда мы едем, ты не знаешь? – спросил я.

– Не могу знать, – отвечал мой сосед.

– А где же мы едем теперь? Кажется, выехали на Выборгскую?

Он что-то пробормотал. Я усердно дышал на стекло, отчего удавалось минутно увидеть кое-что из окна. Так ехали мы несколько минут, переехали Неву; я беспрестанно скоблил ногтем или дышал на стекло.

Мы ехали по Воскресенскому проспекту, повернули на Кирочную и на Знаменскую, – здесь опустил я быстро и с большим усилием оконное стекло. Сосед мой не обнаружил при этом ничего неприязненного – и я с полминуты полюбовался давно не виданной мною картиной пробуждающейся в ясное зимнее утро столицы; прохожие шли и останавливались, увидев перед собою небывалое зрелище – быстрый поезд экипажей, окруженный со всех сторон скачущими жандармами с саблями наголо! Люди шли с рынков; над крышами домов поднимались повсюду клубы густого дыма только что затопленных печей, колеса экипажей скрипели по снегу. Я выглянул в окно и увидел впереди и сзади карет эскадроны жандармов. Вдруг скакавший близ моей кареты жандарм подскочил к окну и повелительно и грозно закричал: „Не отгуливай!“ Тогда сосед мой спохватился и поспешно закрыл окно, опять я должен был смотреть в быстро исчезающую щелку! Езда эта продолжалась минут тридцать. Затем повернули направо и, проехав немного, остановились; карета отворилась предо мною, и я вышел.

Посмотрев крутом, я увидел знакомую мне местность – нас привезли на Семёновскую площадь. Она была покрыта свежевыпавшим снегом и окружена войском, стоявшим в каре. На валу вдали стояли толпы народа и смотрели на нас; была тишина, утро ясного зимнего дня, и солнце, только что взошедшее, большим, красным шаром блистало на горизонте сквозь туман сгущенных облаков.

Солнца не видал я восемь месяцев, и представшая глазам моим чудесная картина зимы и объявший меня со всех сторон воздух произвели на меня опьяняющее действие. Я ощущал неописанное благосостояние и несколько секунд забыл обо всем. Из этого забвенья в созерцании природы выведен я был прикосновением посторонней руки; кто-то взял меня бесцеремонно за локоть, с желанием подвинуть вперед, и, указав направление, сказал мне: „Вон туда ступайте!“ Я подвинулся вперед, меня сопровождал солдат, сидевший со мною в карете. При этом я увидел, что стою в глубоком снегу, утонув в него всею ступнею; я почувствовал, что меня обнимает холод. Мы были взяты 22 апреля в весенних платьях и так в них и вывезены 22 декабря на площадь.

Направившись вперед по снегу, я увидел налево от себя, среди площади, воздвигнутую постройку и подмостки, помнится, квадратной формы, величиною в три-четыре сажени, со входною лестницею, и все обтянуто было черным трауром – наш эшафот. Тут же увидел я кучку товарищей, столпившихся вместе и протягивающих друг другу руки и приветствующих один другого после столь насильственной злополучной разлуки. Когда я взглянул на лица их, то был поражен страшною переменой; там стояли: Петрашевский, Львов, Филиппов, Спешнев и некоторые другие. Лица их были худые, замученные, бледные, вытянутые, у некоторых обросшие бородой и волосами…

Петрашевский, тоже сильно изменившийся, стоял нахмурившись, – он был обросший большой шевелюрою и густою, слившеюся с бакенбардами бородою. „Должно быть, всем было одинаково хорошо“, – думал я. Все эти впечатления были минутные; кареты все еще подъезжали, и оттуда один за другим выходили заключенные в крепости. Вот Плещеев, Ханыков, Кашкин, Европеус… все исхудалые, замученные… Вдруг все наши приветствия и разговоры прерваны были громким голосом подъехавшего к нам на лошади генерала, как видно распоряжавшегося всем, увековечившего себя в памяти всех нас… следующими словами:

– Теперь нечего прощаться! Становите их, – закричал он. <…>

Вслед за его громким криком явился перед нами какой-то чиновник со списком в руках и, читая, стал вызывать нас каждого по фамилии.

Первым поставлен был Петрашевский, за ним Спешнев, потом Момбелли, и затем шли все остальные – всех нас было двадцать три человека (я поставлен был по ряду восьмым). После того подошел священник с крестом в руке и, став перед нами, сказал: „Сегодня вы услышите справедливое решение вашего дела, – последуйте за мною!“ Нас повели на эшафот, но не прямо на него, а обходом, вдоль рядов войск, сомкнутых в каре. Такой обход, как я узнал после, назначен был для назидания войска, и именно Московского полка, так как между нами были офицеры, служившие в этом полку, – Момбелли, Львов… Священник, с крестом в руке, выступал впереди, за ним мы все шли один за другим по глубокому снегу. В каре стояли, казалось мне, несколько полков, потому обход наш по всем четырем рядам его был довольно продолжительный… Мы шли, переговариваясь: „Что с нами будут делать? – Для чего ведут нас по снегу? – Для чего столбы у эшафота? – Привязывать будут, военный суд – казнь расстрелянием. – Неизвестно, что будет, вероятно, всех на каторгу…“

Мы медленно пробирались по снежному пути и подошли к эшафоту. Войдя на него, мы столпились все вместе и опять обменялись несколькими словами. С нами вместе взошли и нас сопровождавшие солдаты и разместились за нами. Затем распоряжались офицер и чиновник со списком в руках. Начались вновь выкликивание и расстановка, причем порядок был несколько изменен. Нас поставили двумя рядами перпендикулярно к городскому валу…

Когда мы были уже расставлены в означенном порядке, войскам скомандовано было „на караул“, и этот ружейный прием, исполненный одновременно несколькими полками, раздался по всей площади свойственным ему ударным звуком. Затем скомандовано было нам „шапки долой!“, но мы к этому не были подготовлены, и почти никто не исполнил команды, тогда повторено было несколько раз: „Снять шапки, будут конфирмацию читать“, – и с запоздавших приказано было стащить шапку сзади стоявшему солдату. Нам всем было холодно, и шапки на нас были хотя и весенние, но все же закрывали голову. После того чиновник в мундире стал читать изложение вины каждого в отдельности, становясь против каждого из нас. Всего невозможно было уловить, что читалось, – читалось скоро и невнятно, да и притом же мы все содрогались от холода…

Чтение это продолжалось добрых полчаса, мы все страшно зябли. Я надел шапку и завертывался в холодную шинель, но вскоре это было замечено, и шапка с меня была сдернута рукою стоявшего за мною солдата. По изложении вины каждого, конфирмация оканчивалась словами: „Полевой уголовный суд приговорил всех к смертной казни – расстрелянием, и 19-го сего декабря государь император собственноручно написал: «Быть по сему»“.

Мы все стояли в изумлении; чиновник сошел с эшафота. Затем нам поданы были белые балахоны и колпаки, саваны, и солдаты, стоявшие сзади нас, одевали нас в предсмертное одеяние. Когда мы все уже были в саванах, кто-то сказал: „Каковы мы в этих одеяниях!“

Взошел на эшафот священник – тот же самый, который нас вел, – с Евангелием и крестом, и за ним принесен и поставлен был аналой. Поместившись между нами на противоположном входу конце, он обратился к нам с следующими словами: „Братья! Пред смертью надо покаяться… Кающемуся Спаситель прощает грехи… Я призываю вас к исповеди…“

Никто из нас не отозвался на призыв священника – мы стояли молча, священник смотрел на всех нас и повторно призывал нас к исповеди. Тогда один из нас – Тимковский – подошел к нему и, пошептавшись с ним, поцеловал Евангелие и возвратился на свое место. Священник, посмотрев еще на нас и видя, что более никто не обнаруживает желания исповедаться, подошел к Петрашевскому с крестом и обратился к нему с увещанием, на что Петрашевский ответил ему несколькими словами. Что было сказано им, осталось неизвестным: слова Петрашевского слышали только священник и весьма немногие, близ его стоявшие, а даже, может быть, только один сосед его Спешнев. Священник ничего не ответил, но поднес к устам его крест, и Петрашевский поцеловал крест. После того он молча обошел с крестом всех нас, и все приложились к кресту. Затем священник, окончив дело это, стоял среди нас как бы в раздумье. Тогда раздался голос генерала, сидевшего на коне возле эшафота: „Батюшка! Вы исполнили все, вам больше здесь нечего делать!..“

Священник ушел, и сейчас же взошли несколько человек солдат к Петрашевскому, Спешневу и Момбелли, взяли их за руки и свели с эшафота, они подвели их к серым столбам и стали привязывать каждого к отдельному столбу веревками. Разговоров при этом не было слышно. Осужденные не оказывали сопротивления. Им затянули руки позади столбов и затем обвязали веревки поясом. Потом отдано было приказание „колпаки надвинуть на глаза“, после чего колпаки опущены были на лица привязанных товарищей наших. Раздалась команда: „Клац“, – и вслед за тем группа солдат – их было человек шестнадцать, – стоявших у самого эшафота, по команде направила ружья к прицелу на Петрашевского, Спешнева и Момбелли… Момент этот был поистине ужасен. Видеть приготовление к расстрелянию, и притом людей близких по товарищеским отношениям, видеть уже наставленные на них, почти в упор, ружейные стволы и ожидать, вот прольется кровь, и они упадут мертвые, было ужасно, отвратительно, страшно… Сердце замерло в ожидании, и страшный момент этот продолжался с полминуты. При этом не было мысли о том, что и мне предстоит то же самое, но все внимание было поглощено наступающею кровавою картиною. Возмущенное состояние мое возросло еще злее, когда я услышал барабанный бой, значение которого я тогда еще, как не служивший в военной службе, не понимал. „Вот конец всему!..“ Но вслед за тем увидел я, что ружья, прицеленные, вдруг все были подняты стволами вверх. От сердца отлегло сразу, как бы свалился тесно сдавивший его камень! Затем стали отвязывать привязанных Петрашевского, Спешнева и Момбелли и привели снова на прежние места их на эшафоте. Приехал какой-то экипаж – оттуда вышел офицер – флигель-адъютант – и привез какую-то бумагу, поданную немедленно к прочтению. В ней возвещалось нам дарование государем императором жизни и, взамен смертной казни, каждому, по виновности, особое наказание…

По окончании чтения этой бумаги с нас сняли саваны и колпаки».

6.6. Сразу после

Хотя имя Достоевского в воспоминаниях Ахшарумова ни разу не звучит, на Сёменовском плацу они стояли бок о бок, разделяя общую участь. Смертный приговор Достоевскому был заменен четырьмя годами каторжных работ с последующей военной службой в чине рядового, без возможности продвижения по служебной лестнице.

Сразу после несостоявшейся казни, в тот же день, 22 декабря 1849 года, Достоевский писал брату Михаилу:

«Сейчас мне сказали, любезный брат, что нам сегодня или завтра отправляться в поход. Я просил видеться с тобой. Но мне сказали, что это невозможно, могу только я тебе написать это письмо, по которому поторопись и ты дать мне поскорее отзыв. Я боюсь, что тебе как-нибудь был известен наш приговор (к смерти). Из окон кареты, когда везли на Семен<овский> плац, я видел бездну народа, может быть, весть уже прошла и до тебя, и ты страдал за меня. Теперь тебе будет легче за меня. Брат! я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть – вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я сознал это. Эта идея вошла в плоть и кровь мою. Да правда! та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной. Они изъязвят меня, правда! Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить, а это все-таки жизнь!»

Каково это было – стоять на Сёменовском плацу 22 декабря 1849 года, в мороз, без шапки, ожидая неизбежной смерти? И каково это было – внезапно узнать, что вместо смерти тебе дарована жизнь?

В тот день Достоевский, как он признается брату, всем сердцем, всей свой плотью и кровью ощутил, что прощается с жизнью литератора, непоследнего человека в обществе, посвятившего себя высокому искусству, и для него начинается жизнь каторжника, у которого нет ничего, кроме его сердца, его плоти и крови.

6.7. Реальность

Летом, в июне-июле, уже много лет я организую поездки в Россию под конец сезона белых ночей.

Я вожу поклонников русской литературы по адресам, где рождались те или иные произведения, и, оказываясь на месте, зачитываю отрывки из них или рассказываю историю создания.

Например, в Столярном переулке в Петербурге я зачитываю фрагмент из очерка Иосифа Бродского «Путеводитель по переименованному городу», написанного в 1979 году, в котором он, в частности, отмечает, что к середине девятнадцатого века в Санкт-Петербурге «русская литература сравнялась с действительностью».

В том же 1979 году в Ленинграде, проходя мимо бывшего здания Третьего отделения (то есть охранки), где судили Достоевского, наверняка можно было услышать, как об этом рассказывают туристам. С большой долей вероятности, проходя мимо дома, «где персонаж из Достоевского – Раскольников – зарубил старуху-процентщицу», тоже можно было столкнуться с туристами, которым рассказывают о Раскольникове.

То есть вымысел человека, стоявшего на плацу без шапки и без головы, уже «срезанной с плеч», оказался более реальным, по мнению Бродского, чем сама реальность.

Среди прочих интересных мест я обязательно привожу группу на Сёменовский плац (сегодня он носит название Пионерской площади) и зачитываю там не реальные свидетельства (например, воспоминания Ахшарумова), а плоды писательской фантазии, а если точнее, тот эпизод из романа «Идиот», в котором князь Мышкин рассказывает, что произошло много лет назад с его автором, то есть с Достоевским.

Князь Мышкин вспоминает, как познакомился с человеком, который «был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет. Мне ужасно хотелось слушать, когда он иногда припоминал свои тогдашние впечатления, и я несколько раз начинал его вновь расспрашивать. Он помнил всё с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет.

Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь. Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он очень хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так рассчитал. Он умирал двадцати семи лет, здоровый и сильный; прощаясь с товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос и даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, – так кто же? Где же? Все это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними… Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелей, как беспрерывная мысль: „Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!“ Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили».

После этих слов князь замолкает, и все ждут, что «он будет продолжать и выведет заключение». Но он молчит, и тогда у него спрашивают, закончил ли он рассказ, после утвердительного ответа ему задают вопрос об этом помилованном человеке: стал ли он жить полной жизнью, не теряя ни минуты, как представлял себе, мечтая о помиловании? Нет, отвечает князь, «он вовсе не так жил и много, много минут потерял».

Но именно ради таких ощущений, ради тех нескольких мгновений, когда он не мог оторвать глаз от позолоченной крыши собора, я привожу в Петербург поклонников русской литературы; ради этого я и организую туры под названием «Gogol-карты», которые очень люблю.

6.8. Жестокость царского режима

Когда я рассказывал об аресте Достоевского раньше, до того как приступить к этой книге, я объяснял, что его приговорили к смертной казни за публичное чтение письма некоего критика (выше я об этом уже рассказывал). «Представьте, – говорил я своим слушателям, – что я сейчас прочитаю письмо какого-нибудь критика. Что в этом предосудительного?» – спрашивал я (по-моему, этот вопрос я тоже уже задавал).

Я любил об этом рассказывать, особенно в последние годы, когда в Италии стали относиться к русской истории примерно так же, как тот синьор, чей разговор я нечаянно подслушал в региональном поезде «Болонья—Парма», кажется, в сентябре 2006 года, если мне не изменяет память.

Поезд был переполнен, я стоял в коридоре, а справа от меня сидели друг напротив друга два синьора, похожие на клерков и одетые соответственно: синие пиджаки, белые рубашки, темные галстуки. Будь мы в России в девятнадцатом веке, я написал бы, что это были два чиновника, но это происходило в Эмилии в двадцать первом веке, поэтому я называю их клерками.

Один из них рассказывал, что ездил в Москву, и ему там очень понравилось, там так красиво. «Метро, например, – сказал он и, поймав недоуменный взгляд своего визави, поспешно добавил: – Но это же еще цари строили!»

Я посмотрел на них и подумал: «Нет, это строили не цари. Это строили Советы». Но вслух ничего не сказал и просто отвернулся.

Один из побочных эффектов старения заключается в том, что с каждым годом мы все лучше понимаем себя; если бы меня попросили назвать самую характерную черту своего характера, я задумался бы, что выбрать: лень или дух противоречия.

В описанном выше эпизоде во мне проснулся дух противоречия. Я вообще очень люблю рассказывать, каким жестоким бывал царский режим, опровергая тем самым широко бытующее сегодня мнение, что все советское – синоним варварского, в отличие от царского режима, когда правили сплошь милые, образованные и благородные люди.

Так или иначе, но шокирующий приговор, вынесенный Достоевскому, не отпускает меня, независимо от особенностей моего характера.

«Отставного инженер-поручика Достоевского, – значилось в приговоре, – за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского <…> – лишить… чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием».

«Чудовищный приговор», – думал я.

И еще я думал, пока не начал писать эту книгу, что бунтарство Достоевского носило сугубо умозрительный характер и проявлялось только в свободомыслии, как это тогда называлось, но делать революцию у него и в мыслях не было.

Однако позднее я обнаружил рассказ (приведенный выше) поэта и члена-корреспондента Академии наук Аполлона Николаевича Майкова, который вспоминал, как однажды вечером незадолго до ареста к нему зашел крайне взволнованный Фёдор Михайлович и признался, что хочет совершить революционный переворот.

6.9. Заурядный писатель

Как я уже упоминал, прочитав тогда рассказ Майкова, Достоевский подтвердил, что «именно так все и было», но добавил, что его друг о многом умолчал.

Я не берусь судить, о чем Майков предпочел не говорить, не скажу, правомерно ли считать Достоевского жертвой царизма, который, с одной стороны, строил прекрасные станции метро, а с другой – не мог смириться со свободой мысли; не знаю, насколько справедливый приговор ему вынесли, учитывая, какой была эпоха и против чего он бунтовал. Не мне это решать.

Но в одном я точно уверен: если бы 22 декабря 1849 года на Сёменовском плацу Достоевского казнили, то, возможно, он и стал бы прекрасным лучом света в загробном мире, но здесь, по эту сторону реальности, так и остался бы заурядным писателем.

Писателем, чей дебютный роман наделал много шума, превозносился до небес Белинским, но вскоре перестал интересовать публику; чей второй роман читатели не поняли, не зная, как относиться к этому сплаву магического и сентиментального, отвечающему высоким идеалам искусства и отражающему «возвышенные потребности духа», но такому неудобочитаемому (на мой вкус, по крайней мере; Набокову же, напротив, «Двойник» очень нравился).

А теперь посмотрим, чем, вопреки всему, обернулась для Достоевского десятилетняя ссылка – четыре года каторжных работ и шесть лет службы рядовым.

Ничего подобного со мной не происходило и, вероятнее всего, не произойдет, но, на мой взгляд, именно пережитый опыт сделал романы Достоевского, написанные после каторги, чем-то бо́льшим, чем литература.

Виктор Шкловский сказал однажды про роман «Анна Каренина»: «То, что в нем написано, более правда, чем в газетах и, может быть, энциклопедиях».

Полагаю, то же самое можно сказать и о великих романах Достоевского: правда, которую мы в них находим, понятна каждому, потому что он не копался в каких-то тайнах, не расшифровывал ребусы какого-нибудь таинственного сфинкса. Он делал то, что под силу только художникам: делал очевидное видимым.

Он словно потянул за покров, накинутый на наши будни, нашу ежедневную рутину, и сдернул этот покров, так что теперь мы их видим. Видим наши будни. Видим ежедневную рутину.

И наоборот, если правда, что создатели лейтенанта Коломбо, главного героя знаменитого сериала, вдохновлялись образом Порфирия Петровича, следователя из романа «Преступление и наказание», то каждый раз, когда мы смотрим сериал «Лейтенант Коломбо», мы в каком-то смысле читаем Достоевского, даже если не подозреваем об этом. И то же самое происходит, когда мы читаем Альбера Камю, Андре Жида или Ницше (есть и такое мнение, но я этот вопрос настолько глубоко не изучал), когда смотрим «Веревку» Альфреда Хичкока или «Преступления и проступки» Вуди Аллена.

А если всего вышеперечисленного покажется мало и мы попробуем углубиться в один из великих романов Достоевского, написанных после ссылки, то найдем в нем свои сомнения, свои убеждения и свои страхи, которые так захватывающе описаны этим господином «без головы» еще в середине девятнадцатого века, что даже я, всегда скептически относившийся к юбилеям, очень рад, что в 2021 году отмечается двухсотлетие со дня рождения Достоевского, потому что иначе, наверное, не решился бы снова встретиться с тем собой, каким я становлюсь, когда погружаюсь в его книги.

7

Ссылка

7.1. Дерзость

До освобождения из острога в Омске, откуда он вышел в начале 1854 года, Достоевский не печатал ни строки. Это было невозможно.

В первые годы на каторге даже читать ничего не разрешалось, кроме Евангелия.

Но и за те несколько лет, что он прожил в Семипалатинске после освобождения, Достоевский опубликовал только рассказ «Маленький герой», да и тот под псевдонимом, и одну патриотическую оду (последнюю из трех им написанных).

В первой патриотической оде, сочиненной в 1854 году, Достоевский прославляет Россию, живущую под сенью Божьего благословения, и высказывает уверенность, что Константинополь скоро будет русским; вторая патриотическая ода написана в 1855 году по случаю дня рождения вдовствующей императрицы и передана генерал-губернатору во время его визита в Семипалатинск; третье патриотическое стихотворение, датированное 1856 годом, воспевает императора Александра II и его восшествие на престол.

Расточая дифирамбы императрице в оде 1855 года, Достоевский прямо обращается к недавно овдовевшей Александре Фёдоровне и называет Россию «сирой семьей», рыдающей о кончине царя (того самого, который приговорил его к смертной казни). «Но ты, – говорит Достоевский вдовствующей императрице, – лишь ты одна, всех больше потеряла!» И продолжает:

О! Тяжело терять, чем жил, что было мило,

На прошлое смотреть как будто на могилу,

От сердца сердце с кровью оторвать,

Безвыходной мечтой тоску свою питать

И дни свои считать бесчувственно и хило,

Как узник бой часов, протяжный и унылый.

По мнению Людмилы Сараскиной, эта внешне столь благоговейная ода на самом деле не лишена дерзости: Достоевский здесь не столько изображает боль императрицы, называя ее матерью, сколько описывает собственные страдания.

Дело в том, что в Семипалатинске Достоевский влюбился.

7.2. Как сапожник

В 1854 году в Семипалатинске Достоевский познакомился с Александром Ивановичем Исаевым, коллежским секретарем, бывшим чиновником Семипалатинской таможни, который одно время служил в Астрахани, где и женился (в 1846 году) на Марии Дмитриевне Констант, дочери своего начальника.

Исаев был человеком образованным, читал Байрона, Шекспира, Шиллера, Карамзина и Гоголя, но пил как сапожник, в силу чего потерял должность и сидел без работы; жил он вместе с женой и единственным сыном Павлом, одалживая деньги у всех, у кого только было возможно.

«Исаев был беспечен, как цыган, – писал Достоевский брату, – самолюбив, горд, но не умел владеть собою и, как я сказал уже, опустился ужасно. А между прочим, это была натура сильно развитая, добрейшая. Он был образован и понимал все, об чем бы с ним ни заговорить. Он был, несмотря на множество грязи, чрезвычайно благороден».

Стоит отметить, что Достоевского тянуло общаться не столько с самим Исаевым, сколько с его женой Марией Дмитриевной.

Ни одна женщина еще не производила на него такого сильного впечатления, он хотел знать о ней все, а она не просила у него ничего, кроме возможности рассказывать о себе, потому что была, как пишет Сараскина, «отчаянно одинока».

7.3. Такая женщина

Дед Марии по отцовской линии, Франсуа Жером Амадей де Констант, происходил из древнего французского дворянского рода. При дворе Людовика XVI он дослужился до капитана королевской гвардии, но после революции покинул родину и с 1794 года жил в России. Отец Марии, Дмитрий, работал переводчиком в штабе генерала Ивана Инзова, в 1821 году его перевели в Таганрог, город на берегу Азовского моря (где в 1860 году родился Антон Чехов). Здесь Дмитрий Констант женился на молодой русской дворянке; у супругов было семеро детей, дочь Мария родилась в 1824 году. Когда Достоевский с ней познакомился, ей было двадцать девять лет, а ему тридцать два.

Достоевский описывал ее так:

«Эта дама, еще молодая, 28 лет, хорошенькая, очень образованная, очень умная, добра, мила, грациозна, с превосходным, великодушным сердцем. Участь эту она перенесла гордо, безропотно, сама исправляла должность служанки, ходя за беспечным мужем, которому я, по праву дружбы, много читал наставлений, и за маленьким сыном. Она только сделалась больна, впечатлительна и раздражительна. Характер ее, впрочем, был веселый и резвый. Я почти не выходил из их дома. Что за счастливые вечера проводил я в ее обществе! Я редко встречал такую женщину».

7.4. Разочарование

Об отношениях Достоевского с Марией Исаевой мы знаем не только из его писем, но и из воспоминаний барона Александра Егоровича Врангеля, который подружился с Достоевским в годы его семипалатинской ссылки и очень сблизился с ним.

Молодой петербургский дворянин, наследник древнего рода, дальний родственник Пушкина по материнской линии, в шестнадцать лет Врангель, находясь в толпе на Семёновском плацу, оказался одним из свидетелей несостоявшегося расстрела Достоевского и других участников кружка Петрашевского; в двадцать один год он приехал в Семипалатинск и поступил на должность стряпчего (помощника прокурора) по уголовным и гражданским делам.

Знаком был с Врангелем и Михаил Достоевский, передававший через него брату письмо, вещи и деньги. Между молодым дворянином, помощником прокурора, и бывшим каторжником завязалась дружба.

Воспоминания Врангеля о Достоевском легли в основу романа голландского писателя Яна Броккена «Казаков сад» (изданного в Италии под таким же названием).

Несколько лет назад на литературном фестивале в Мантуе одна синьора поинтересовалась у меня, читал ли я «Казаков сад», я ответил, что читал. Тогда она спросила: «А вы знали, что Достоевский одалживал у Врангеля деньги, но так и не вернул их? Какое разочарование! Я была такого высокого мнения о Достоевском. А он…»

Это очень интересный вопрос: должен ли Достоевский, написавший все те романы, которыми многие из нас, его читателей, восхищаются, быть и в жизни человеком, достойным восхищения?

Ну хотя бы хорошим человеком?

Был ли хорошим человеком Фёдор Михайлович Достоевский?

Достойным человеком?

7.5. Как бы он ни поступал

Василий Розанов, тот самый, который называл Достоевского всадником в пустыне с колчаном стрел («и капает кровь, куда попадает его стрела»), писал, что, независимо от того, каким Достоевский был в жизни, он все равно ему благодарен.

И я тоже, скромно добавлю от себя.

Хочу заметить, что Достоевского обвиняли в гораздо более серьезных грехах, чем невозвращение долга Врангелю, мы об этом еще поговорим, но, прежде чем перейти к этой теме, закончим рассказ о Марии Исаевой, в которую Достоевский в 1854 году, судя по всему, не на шутку влюбился.

7.6. Болезнь

В письме Майкову Достоевский признавался, что в то время, когда он жил в Семипалатинске и бывал у Исаевых, он не мог писать: «Я был счастлив, я не мог работать».

Вспоминаются строки Пушкина из «Евгения Онегина»: «Но я, любя, был глуп и нем».

Счастье Достоевского, однако, длилось недолго.

Мужу Марии Исаевой удалось найти работу в городе Кузнецке, в пятистах[41] верстах от Семипалатинска (это чуть более пятисот тридцати километров), и он перевез туда семью.

Достоевский был в отчаянии.

По его словам, больнее всего ему было от того, что Мария с такой легкостью согласилась на переезд.

Именно в этот период Достоевский написал оду в честь императрицы-матери, в которой, как считала Сараскина, только делал вид, что сочувствует боли императрицы, а на самом деле писал о собственных страданиях.

4 августа 1855 года умирает супруг Марии, Александр Иванович Исаев.

Однако Мария к этому времени, похоже, успела увлечься молодым местным учителем Николаем Борисовичем Вергуновым.

Врангель поддерживает ее в этом увлечении, чего не скажешь о Достоевском. «Я давно уже люблю эту женщину, – признается он в письме брату, – и знаю, что и она может любить. Жить без нее я не могу, и потому, если только обстоятельства мои переменятся хотя несколько к лучшему и положительному, я женюсь на ней».

Мария Исаева, однако, не уверена, стоит ли ей выходить замуж за Достоевского, и это делает его несчастным.

«Велика радость любви, но страдания так велики, что лучше не любить вовсе».

Ему кажется, что он повторяет судьбу Макара Девушкина, главного героя своего первого романа, влюбленного в женщину, которая в итоге выбирает другого («Напророчил же я себе!» – говорит писатель).

Осенью 1856 года Врангель сообщает Достоевскому, что ему вернули офицерское звание.

Достоевский отвечает ему: «Производство в офицеры если и обрадовало меня, так именно потому, что, может быть, удастся поскорее увидеть ее. Люблю ее до безумия, более прежнего. <…> Не качайте головой, не осуждайте меня; я знаю, что я действую неблагоразумно во многом в моих отношениях к ней, почти не имея надежды, – но есть ли надежда, нет ли, мне все равно. Я ни об чем более не думаю. Только бы видеть ее, только бы слышать! Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь. Я это чувствую. <…> Она явилась мне в самую грустную пору моей судьбы и воскресила мою душу. Она воскресила во мне все существование, потому что я встретил ее».

7.7. Если уж что-то решил

Достоевский, надо сказать, относился к числу тех, кто, если уж что решил, то от своего не отступал.

В конце концов Мария Исаева сказала ему «да».

«Она меня любит, – писал он в декабре 1856 года. – Это я знаю наверное».

Достоевский действительно добивается согласия на брак. И как только он его получает (они обвенчаются в феврале 1857 года), тональность его писем меняется.

«Но если печатать не позволят еще год, – пишет он Врангелю, – я пропал. Тогда лучше не жить!»

В апреле 1857 года Достоевскому возвращают право печатать свои произведения. Журнал «Отечественные записки» в августе того же 1857 года публикует рассказ «Маленький герой», написанный в Петропавловской крепости.

Жена не исчезает из его писем, но отходит на второй план.

7.8. Первая жена

Я стараюсь бывать в России каждый год, и, как правило, мне это удается. Приезжая, я всегда стараюсь посетить дом-музей Достоевского в Кузнечном переулке – в последней квартире, где жил писатель.

Несколько лет назад, когда я, по традиции, зашел в музей, экскурсию проводила худощавая рыжеволосая женщина, вся в желтом, которую звали, если мне не изменяет память, Наталья Викторовна. Она рассказала, что в юности, еще во времена Советского Союза, она была панком и зачитывалась Достоевским, и для нее это было в порядке вещей, потому что Достоевский тоже был панком (несмотря на все написанные им оды, добавлю от себя).

И именно панковская сторона его личности предопределила тот факт, что в советское время найти романы Достоевского было очень трудно – слишком нелицеприятно отзывался он о революционерах, а в школах тогда «Преступление и наказание» не проходили. По ее словам, у Достоевского было две жены: с первой они друг друга терпеть не могли, постоянно ругались, она не хотела ему подчиняться, а вторая во всем с ним соглашалась и обожала его. Из двух жен писателя Наталья Викторовна отдавала предпочтение первой, вдохновившей Достоевского на создание многих женских образов, тогда как вторая ни на что его не вдохновила.

Когда мы распрощались с экскурсоводом, к нам подошли несколько русских, невольных свидетелей этой мини-лекции Натальи Викторовны. Они посоветовали не верить ее рассказам: когда они учились в школе, еще при Советском Союзе, они без проблем читали «Преступление и наказание», были учителя, которые очень любили Достоевского, и никто не подвергал сомнению необходимость его изучения, да и панком он, на их взгляд, никогда не был.

Россия – изумительное место, должен сказать.

7.9. Персонаж

Первая жена Достоевского часто говорила, что она почти губернаторская дочь, и это была правда: ее отец вышел в отставку в чине действительного статского советника, что соответствовало должности директора департамента или губернатора. Эта характерная черта Марии Исаевой (ставшей впоследствии Марией Достоевской) нашла отражение в образе Катерины Ивановны Мармеладовой, одной из героинь «Преступления и наказания».

Катерина Ивановна, жена горького пьяницы Семёна Захаровича Мармеладова и мать[42] проститутки Сони Мармеладовой, часто повторяла, что происходит из знатного, «можно даже сказать аристократического рода» и что она «почти полковничья дочь».

Мария Достоевская умерла от туберкулеза в 1864 году в Москве, в возрасте тридцати девяти лет.

В последние месяцы жизни у нее бывали галлюцинации, ей мерещилось, что у нее в комнате сидят черти. И только когда врач открывал форточку и делал вид, будто выгоняет чертей, она успокаивалась.

А до этого, еще не прикованная к постели, «в столовой она останавливалась перед портретом Достоевского, долго глядела на него, грозила ему кулаком и кричала: „Каторжник, бесчестный каторжник“».

И нельзя сказать, что она была неправа. Достоевский действительно был приговорен к каторжным работам. Это правда.

Но, несмотря на ее правоту, из двух жен Достоевского лично мне больше нравится вторая, хорошая.

7.10. Письмо

После смерти жены Достоевский писал Врангелю:

«О, друг мой, она любила меня беспредельно, я любил ее тоже без меры, но мы не жили с ней счастливо. <…>…Несмотря на то что мы были с ней положительно несчастны вместе (по ее странному, мнительному и болезненно фантастическому характеру), – мы не могли перестать любить друг друга; даже чем, несчастнее были, тем более привязывались друг к другу».

7.11. Друг

Один вопрос у нас так и завис в воздухе: бы ли Достоевский хорошим человеком?

И в чем еще его обвиняли, кроме того, что он не вернул долг Врангелю?

Друг Достоевского Николай Николаевич Страхов, литературный критик и публицист, который был шафером на его второй свадьбе и часто ходил к писателю в гости, поддерживал также дружеские отношения со Львом Толстым, к которому тоже часто наведывался. Именно Страхов сообщил в письме Толстому о смерти Достоевского.

«Чувство ужасной пустоты, – пишет Страхов, – бесценный Лев Николаевич, не оставляет меня с той минуты, когда я узнал о смерти Достоевского».

Ответное письмо Толстого Страхов процитировал в своей поминальной речи, зачитанной на поминках Достоевского в феврале 1881 года.

«Я никогда не видел этого человека, – писал Толстой, – и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. <…> И никогда мне в голову не приходило меряться с ним – никогда. Все, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. Я его так и считал своим другом и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это мое. И вдруг за обедом – я один обедал, опоздал – читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу».

Николай Страхов работал вместе с Фёдором Михайловичем: он был сотрудником журналов «Время» и «Эпоха», которые Достоевский издавал вместе с братом Михаилом после возвращения из ссылки в Петербург. Страхов сопровождал писателя и в его первой заграничной поездке, а после смерти брата оставался, вероятно, его самым близким человеком. Овдовев, Анна Григорьевна по просьбе Страхова доверила ему написать биографию Достоевского, которая должна была открывать полное собрание его сочинений, готовившееся в 1883 году. Анна Григорьевна передала Страхову архив; углубившись в изучение документов, он среди прочего писал:

«Наши разговоры были бесконечными, и это были лучшие разговоры, которые у меня когда-либо были. Он говорил простым, живым языком, без риторики, очаровательным русским языком. <…> Меня поразил его необыкновенный ум, быстрота, с которой он схватывал любую мысль. <…> Это не простой литератор, а настоящий герой литературного поприща. В его сочинениях много мыслей, приводящих в умиление; но и сам он, как человек, с таким трудом создавший свою судьбу, бодро вынесший столько тягостей и волнений, достоин умиления».

Лучше не скажешь.

А через несколько дней после выхода полного собрания сочинений Достоевского Николай Страхов, подготовивший для этого издания биографию Фёдора Михайловича, написал письмо Толстому, которое критик Владимир Артёмович Туниманов назвал «одним из самых больных и тягостных литературных документов XIX века».

7.12. Письмо Страхова Толстому

«Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского – прошу Вашего внимания и снисхождения – скажите, как Вы ее находите. И по этому-то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писания я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство. Пособите мне найти от него выход.

Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким, и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей и самым счастливым. По случаю биографии я живо вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: „Я ведь тоже человек!“ Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику гуманности и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о правах человека.

Такие сцены были с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случилось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми, и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. <…> Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, – это герои Записок из подполья, Свидригайлов в Прест[уплении] и Нак[азании] и Ставрогин в Бесах; одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, но Д[остоевский] здесь ее читал многим.

При такой натуре он был очень расположен к сладкой сантиментальности, к высоким и гуманным мечтаниям, и эти мечтания – его направление, его литературная муза и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют самооправдание, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.

Как мне тяжело, что я не могу отделаться от этих мыслей, что не умею найти точки примирения! Разве я злюсь? Завидую? Желаю ему зла? Нисколько; я только готов плакать, что это воспоминание, которое могло бы быть светлым, – только давит меня!

Припоминаю Ваши слова, что люди, которые слишком хорошо нас знают, естественно, не любят нас. Но это бывает и иначе. Можно при близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему потом будешь все прощать. Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты, даже одна минута настоящего раскаяния – может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Д[остоевского], я бы простил его и радовался бы на него. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность – Боже, как это противно!

Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя.

Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Д[остоевскому] Но не нахожу и не нахожу!

Вот маленький комментарий к моей Биографии; я мог бы записать и рассказать и эту сторону в Д[остоевском]; много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!

1883. 28 ноября. СПб».

7.13. Причина

Трудно даже предположить, почему этот «герой литературного поприща», с которым Страхов переживал лучшие минуты в жизни, уход которого оставил в его душе «чувство ужасной пустоты», вдруг стал вызывать у него такое отвращение.

Но у меня есть одна версия.

Среди материалов, которые Анна Григорьевна передала Страхову для подготовки биографии Достоевского, была заметка о самом Николае Николаевиче, датированная 1877 годом.

В ней Достоевский писал:

«H. H. С<трахов>. Как критик очень похож на ту сваху у Пушкина в балладе «Жених», об которой говорится:

Она сидит за пирогом

И речь ведет обиняком.

Пироги жизни наш критик очень любил и теперь служит в двух видных в литературном отношении местах, а в статьях своих говорил обиняком, по поводу, кружил кругом, не касаясь сердцевины. Литературная карьера дала ему 4-х читателей, я думаю, не больше, и жажду славы. Он сидит на мягком, кушать любит индеек, и не своих, а за чужим столом. В старости и достигнув двух мест, эти литераторы, столь ничего не сделавшие, начинают вдруг мечтать о своей славе и потому становятся необычно обидчивыми и взыскательными. Это придает уже вполне дурацкий вид, и еще немного, они уже переделываются совсем в дураков – и так на всю жизнь. Главное в этом славолюбии играют роль не столько литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик по поводу, напечатанных где-то и когда-то, но и два казенные места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную грубо-сладострастную пакость готов продать всех и все, и гражданский долг, которого не ощущает, и работу, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает, и не потому, что он не верит в идеал, а из-за грубой коры жира, из-за которой не может ничего чувствовать».

7.14. Причина

Возможно, Достоевский озлобился на Страхова, потому что тот настаивал, что англичанки красивее русских женщин (когда речь заходила о России, Достоевский словно терял рассудок; впереди его ждало много горячих споров на эту тему, особенно с Тургеневым).

Но какова бы ни была причина, побудившая Достоевского написать эти строки, гораздо хуже было то, что Страхов их прочитал.

Он прекрасно понимал (и признавался в этом в письме Толстому), что и сам может вызывать отвращение. Так оно и произошло.

Это невообразимое письмо Страхова, пролежавшее в архиве Толстого тридцать лет, было опубликовано в журнале «Современный мир» в 1913 году, когда уже покинули этот мир и Достоевский, и Страхов, и Толстой.

Но была еще жива Анна Григорьевна, и биограф Достоевского Леонид Гроссман спросил у нее, что бы она сделала, если бы жив был Страхов.

«Если бы Николай Николаевич был жив, – ответила Анна Григорьевна, – я, несмотря на мои преклонные годы, немедленно бы отправилась к нему и ударила бы его по лицу за эту низость».

Но ответ Страхову в свое время уже дал Лев Толстой.

7.15. Ответы Толстого

Ознакомившись с биографией Достоевского, Толстой написал Страхову, что впервые понял «всю меру ума» Фёдора Михайловича: «Чрезвычайно умен и настоящий. И я все так же жалею, что не знал его».

Что касается собственно письма Страхова, то оно «очень грустно подействовало» на Толстого и разочаровало его.

Страхова такой ответ не удовлетворил, и в следующем письме он снова возвращается к фигуре Достоевского.

«Достоевский, – пишет он, – создавая свои лица по своему образу и подобию, написал множество полупомешанных и больных людей и был твердо уверен, что списывает с действительности и что такова именно душа человеческая. К такой ошибке я неспособен, я не могу не объективировать самого себя, я слишком мало влюблен в себя и вижу хотя отчасти свои недостатки».

На что Толстой отвечает:

«Вы говорите, что Достоевский описывал себя в своих героях, воображая, что все люди такие. И что ж! Результат тот, что даже в этих исключительных лицах не только мы, родственные ему люди, но и иностранцы узнают себя, свою душу. Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее. – Не только в художественных, но в научных философских сочинениях, как бы он ни старался быть объективен… <…>…Мы видим, я вижу душу только, ум, характер человека пишущего».

После этого письма разговоров о Достоевском Страхов больше не заводит. Мы тоже можем закрыть скобку, посвященную Страхову, и вернуться к Достоевскому.

Указ о его помиловании был подписан 17 апреля 1857 года, и теперь он снова мог печататься под своим именем. Оставалось только дождаться разрешения вернуться в Петербург, где он начнет писать и публиковать романы и рассказы, постепенно вырастая в того писателя, каким мы его знаем.

8

Новые романы

8.1. Вечеринки

Когда я учился в университете, моя подруга Элизабет, которая сейчас живет в Австралии, считала меня слишком серьезным, о чем не преминула сообщить моему другу Джакомо, чье нынешнее место проживания мне неизвестно. Думала она так потому, что каждый раз перед экзаменами я говорил: «Все, на месяц засяду дома» – и действительно, проводил месяц в четырех стенах – ни вечеринок, ни кино, ни вечерних вылазок. Только занятия, и из дома ни ногой.

Мне было приятно узнать, что Элизабет считает меня серьезным молодым человеком, хотя, на мой взгляд, она ошибалась. Дело в том, что сидеть дома и готовиться к экзаменам, тем более по такому предмету, как русская литература, мне нравилось гораздо больше – даже как-то неудобно в этом признаваться, – чем ходить на вечеринки или в кино.

Немало лет потребовалось мне, чтобы понять, что я не люблю развлекаться. Зато есть вещи, которые заставляют меня плакать, например русская литература и игра нашей «Пармы»[43]. Вот их я люблю гораздо больше.

И, если игру «Пармы» мы здесь обсуждать не будем – она не имеет отношения к теме этой книги, то русская литература как раз имеет: я люблю ее не только потому, что она меня ранит, о чем уже говорилось, но и потому, что для меня она – инструмент самовыражения.

Стоит мне подумать о Тольятти, главной женщине моей жизни, или о Батталье, главной девочке моей жизни, как в памяти всплывают строки: «Девушки, те, что шагают / Сапогами черных глаз / По цветам моего сердца». Так начинается одно из стихотворений русского поэта Велимира Хлебникова.

Просто как пример.

Работа над этой книгой совпала с периодом пандемии, о чем я уже упоминал, когда нельзя было лишний раз выйти на улицу и все вечеринки откладывались до лучших времен, но я думаю, что не стал бы выходить, даже если бы никто не запрещал, потому что предпочитал компанию Достоевского и то ощущение родства, которое дают его книги. Об этом говорил Толстой, и, пожалуй, даже лучше Толстого (если такое возможно) эту мысль выразил Василий Розанов:

«Чудо творений Достоевского заключается в устранении расстояния между субъектом (читающий) и объектом (автор), в силу чего он делается самым родным из вообще существующих, а может быть, даже и будущих писателей, возможных писателей. Это несравненно выше, благороднее, загадочнее, значительнее его идей. Идеи могут быть всякие, как и «построения», но этот тон Достоевского есть психологическое чудо. Идеи были у вас и прошли… Но свои идеи и прошедшие – дороги. Вот почему все идеи Достоевского могут пройти, или могут оказаться ложными, или вы их перестанете разделять, – и от этого духовный авторитет Достоевского нисколько не уменьшится. Это – чудо».

8.2. Мой

Каждому читателю дорого у Достоевского что-то свое. Мне, честно признаюсь, нелегко сделать выбор, но все-таки больше всего я люблю у него две книги – «Идиот» и «Записки из подполья»: в них он создает два диаметрально противоположных образа. Один, в которого невозможно не влюбиться, отличается невероятной добротой; его прообразами послужили Иисус Христос и Дон Кихот, ему же приписывают фразу: «Красота спасет мир». Другой – человек из подполья, вызывающий чувство гадливости; он болен, но лечиться не хочет, ему не дает покоя, что думают другие, он одержим мыслью: «Я-то один, а они все». Наверное, есть на свете люди, которым такая мысль никогда не приходила в голову; что тут скажешь: мы с ними из разных миров. Из всех авторов, которых я прочитал за последние пятьдесят с лишним лет (с тех пор как научился читать), только Достоевскому удалось выразить эту мысль настолько ясно и просто: «Я-то один, а они все».

8.3. Но что за нужда!

12 ноября 1859 года Достоевский писал брату Михаилу из Твери, где ожидал разрешения вернуться в Петербург:

«Точно мы какие-то проклятые вышли. Смотришь на других: ни таланту, ни способностей – а выходит человек в люди, составляет капитал. А мы бьемся, бьемся… Я уверен, например, что у нас с тобой гораздо больше и ловкости, и способностей, и знания дела (sic), чем у Краевского и Некрасова. Ведь это мужичье в литературе. А между прочим, они богатеют, а мы сидим на мели. <…> Нет, брат, надо подумать, да еще и серьезно; надо рискнуть и взяться за какое-нибудь литературное предприятие, – журнал например… Впрочем, об этом подумаем и поговорим вместе.

Из романа моего действительно мало вышло: 13–14 листов. Очень немного, и я получу меньше, чем рассчитывал. Но что за нужда! Присылай мне, ради бога, отдельный экземпляр, еще до выхода книжки; пойми, как всё это меня интересует».

В рецензии на французское издание переписки Достоевского Андре Жид отмечает: «Мы ожидали увидеть божество, а перед нами человек – больной, бедный, вечно беспокойный. <…> Если есть читатели, надеющиеся увидеть здесь мастерство, литературные достоинства или позабавить свой ум, я сразу же скажу, что они лучше сделают, если оставят это чтение. <…>

Пожалуй, у нас еще не было примера писательских писем, написанных так дурно, то есть столь нарочито. Достоевский, так прекрасно умеющий говорить от чужого лица, затрудняется, когда ему надо говорить от своего лица…»

Позднее на конференции[44] 1922 года Андре Жид скажет:

«Писатель, который себя ищет, подвергается большой опасности: он рискует найти себя. С этой минуты он будет писать только холодные, уверенные, похожие на него самого произведения. Он будет подражать себе самому. Если он узнал теперь свои пределы, свои грани, то лишь затем, чтобы уже не переступать их. Он уже не боится быть неискренним, он боится быть непоследовательным. Истинный художник, когда творит, почти не сознает себя. Он не знает в точности, кто он. Ему удается познать самого себя только через свое произведение, только благодаря своему произведению, только после его создания. <…>

Достоевский никогда не искал себя; он со всей страстью отдавался своему творчеству. Он терял себя в каждом из своих героев, вот почему мы находим его в каждом из них».

По-видимому, Достоевский до конца в себя так и не поверил и на тот вопрос, которым он задавался в июне 1845 года на Невском проспекте, покинув квартиру Белинского и выйдя на улицу: «И неужели вправду я так велик?» – к счастью для нас, ответить так и не смог.

Его письма переполнены насущными заботами, за которыми проступают, словно в контражуре, образы его героев, настоящих и будущих.

И разве фраза «я-то один, а они все», знакомая нам по «Запискам из подполья», родилась не из наблюдений Достоевского о том, что Краевский и Некрасов, хоть они и «мужичье в литературе», тем не менее богатеют, а он вынужден сидеть на мели?

8.4. Сирота

В декабре 1859 года писатель возвращается в Петербург. Ему тридцать восемь, и выглядит он уже тем Достоевским, каким мы привыкли его видеть.

Одна моя подруга говорит, что Достоевский в старости похож на Джованотти[45]. Отчасти это верно: они действительно похожи, но Достоевскому не хватает жизнерадостности Джованотти, он напоминает Джованотти, у которого плохо идут дела и который прекрасно это понимает. Такой Джованотти-сирота, осознающий свое сиротство.

Достоевский и вправду сирота.

Когда в феврале 1837 года умерла его мать, ему было пятнадцать лет. А в июне 1839-го, когда ему было семнадцать, не стало отца.

Уже больше двадцати лет Достоевский сирота, но только теперь, после суда и лишения всех чинов, после десяти лет ссылки, четыре из которых он провел на каторге, после тех хвалебных од, которые вышли из-под его пера, он и внешне становится похож на сироту.

И если сирота в пятнадцать лет – это страшно и неправильно, то во взрослом сироте есть что-то нелепое, вызывающее насмешку.

Знаю это по своему опыту.

8.5. 11 сентября

Для меня 11 сентября – это не 11 сентября 2001 года, день террористической атаки на башни-близнецы, а 11 сентября 1999 года, когда умер мой отец.

В учебниках истории никогда не напишут о смерти Ренцо Нори.

Мне было тридцать шесть, а не пятнадцать, как Достоевскому, я осиротел уже взрослым и в своем горе выглядел нелепо. На самом деле все началось еще раньше, зимой 1998 года, в одном из южных районов Пармы, в доме на виа Кадути ди Монтелунго, неподалеку от виа Мартири ди Чефалония, виа Кадути э Дисперси ин Руссиа, Ларго Кадути Эджео и виа Анна Франк – в квартале с довольно забавной топонимикой[46], где прошла моя юность. Однажды среди дня у меня зазвонил телефон – старый серый дисковый телефон, стационарный аппарат времен моей юности, стоявший на деревянной полке (такие полки часто вешали в прихожих), я снял трубку, это была мама, мы поговорили о каких-то ничего не значащих вещах, о чем – я даже не вспомню, и, когда я уже собирался прощаться, она сказала: «Подожди, папе сделали рентген, у него рак легких. Он ничего не знает. Мне сказал врач, просил папе не говорить. И еще врач сказал, что случай неоперабельный».

В детстве я любил читать комиксы про Астерикса, непоколебимого галла, жившего, как известно, в деревне среди таких же непоколебимых галлов, которые боялись только одного: что небо упадет им на головы.

И вот в тот зимний день 1998 года небо упало мне на голову, мой мир рухнул.

Я положил трубку, сполз на пол, прислонясь спиной к белой стене нашей прихожей на виа Кадути ди Монтелунго, и зарыдал как ребенок.

Если рухнул мир, что еще остается делать? Только рыдать как ребенок.

8.6. 16 сентября

За два года до этого, 16 сентября 1996 года, в день смерти бабушки Кармелы, я начал писать.

Мой первый роман, вышедший в марте 1999 года, начинался с фразы: «Мою бабушку Кармелу звали Кармела».

Эмилианский реализм.

8.7. Сироты

До какого возраста человек считается сиротой?

Мне всегда казалось, что, если человеку уже за сорок и он оплакивают свое сиротство, это выглядит смешно и нелепо.

Сейчас мне пятьдесят семь, на дворе 2020 год, и, пока я писал эту книгу, у меня умерла мама.

8.8. 21 сентября

21 сентября 2020 года я был у себя дома, в Казалеккьо-ди-Рено. Мне позвонил Джулио, мой брат, и сказал: «Мамы больше нет».

Она болела.

Я об этом знал.

Я об этом знал.

Она болела.

Я об этом знал.

Я все понимал еще до того, как она заболела, мы все это понимаем (как сказал однажды Бродский Довлатову: «Жизнь коротка и печальна. Ты заметил, чем она вообще кончается?»), но, даже если мы все это знаем, даже если я, давно уже не ребенок, в свои пятьдесят семь обо всем знал, я все равно не верил: не понимал до конца.

8.9. Сегодня

Среди главных черт своего характера, как уже было сказано выше, помимо духа противоречия, я бы отметил лень.

Например, позавчера, 17 октября, я использовал последний пакет для раздельного сбора пластика, а вчера отправился в муниципалитет за новой упаковкой и потом весь день чувствовал себя молодцом.

Вот в чем прелесть лени: преодолевая ее, вы получаете такое удовольствие, какого люди деятельные не могут себе даже представить.

Вспоминая маму, могу сказать, что всегда с радостью звонил ей. Просто прислушивался к внутреннему голосу, говорившему: «Позвони маме», – и звонил не откладывая. С 21 сентября прошел уже почти месяц, и все это время каждый день мелькала мысль: «Надо позвонить маме». Но звонить было некому.

Ее телефон все так же записан у меня в «Контактах».

«Мама». И номер ее мобильного.

«Мама Базиликанова». И номер городского телефона.

Когда мы вели себя с ней нелучшим образом, мама говорила нам, помолчав: «Вот спохватитесь, а меня уже не будет».

Она была права.

Мы спохватились.

8.10. В том объеме

Есть люди, которые охотно рассказывают о смерти кого-то из родителей.

Это не про нас с братьями.

Мы никому ни о чем не рассказывали.

Похороны прошли в кругу близких.

Вы можете спросить, зачем я тогда об этом пишу? Да, можно было обойтись и без этого, и параллель (несколько натянутая) с сиротством Достоевского тут тоже ни при чем. Просто для меня это единственная возможность проговорить некоторые вещи ровно в том объеме, в каком о них можно говорить.

В романе о Достоевском, на мой взгляд, место найдется всему, даже тем вещам, о которых я вообще не могу говорить, например о смерти матери.

8.11. Казалеккьо-ди-Рено

Анна Ахматова в одном из стихотворений называет жизнь «страшной и удивительной»[47], а у Велимира Хлебникова есть такие строки:

Закон качелей велит

Иметь обувь то широкую, то узкую.

Времени то ночью, то днем,

А владыками земли быть то носорогу, то человеку.

Все эти дни, после 21 сентября, владыкой земли был носорог. Пройдет время, и, наверное, я снова стану собой. Поживем – увидим.

8.12. Тяжело

Несколько лет назад я ездил в Бергамо, где рассказывал о романах Толстого.

Начал я с примера из своей жизни: если мне не изменяет память, заговорил о том, что в последний раз перечитывал «Войну и мир» вскоре после расставания с Тольятти, матерью моей дочери, и, по-моему, именно в этом романе мне попалась мысль, что люди, с которыми мы сталкиваемся в жизни, образуют что-то вроде нашей солнечной системы, влияя и на нашу орбиту. А у меня в то время не стало солнца, не стало орбиты, не стало деления на дни и ночи, не стало солнечного года и точного периода вращения. Мне было очень тяжело.

Я приводил какие-то истории из нашей с Тольятти жизни, например, вспоминал, как в ожидании ее возвращения домой взялся мыть посуду и сам себя похвалил за скромность.

Потом мне рассказали, что одна синьора, которая пришла ради Льва Толстого, а вместо этого вынуждена была выслушивать мое автобиографическое вступление, возможно несколько затянувшееся, в какой-то момент, глядя прямо перед собой, то есть фактически обращаясь ко мне, спросила: «А какое мне до этого дело?» После чего встала и ушла.

Я в тот момент был увлечен рассказом и ничего не слышал, но, если бы расслышал, ответил бы: «Я не знаю, синьора, какое вам до этого дело». В любом случае, думал я, если ей неинтересно, о чем я рассказываю, она правильно сделала, что ушла.

Возможно, мое затянувшееся вступление действительно было скучным, и ей так не показалась, но чисто теоретически я не думаю, что это неправильно – начинать разговор о Толстом с рассказа о себе.

Я считаю романы Толстого и Достоевского произведениями искусства не только потому, что они пользуются языком «высокого искусства» и отвечают «возвышенным потребностям духа», но и потому, что рассказывают обо мне, о моих страданиях, страхах и ранах, о моей семье, о том, как я осиротел в пятьдесят семь лет, оставшись без отца и матери: нелепый старый сирота родом из Пармы, живущий в Казалеккьо-ди-Рено.

8.13. Кандидо

В одном итальянском романе 1977 года рассказывается о богатом сицилийце, члене коммунистической партии, который, узнав, что в коммуне Серрадифалько, где он живет, собираются построить больницу, а участок, который под нее выбрали, находится на принадлежащем ему поле, решает подарить этот участок коммуне.

Политики, занимающиеся этим проектом, отказываются от подарка, потому что тогда выделенные на покупку земли деньги пройдут мимо них. Они выбирают другой участок.

Главный герой, которого зовут Кандидо, хочет предать ситуацию огласке и первым делом поднимает этот вопрос перед партийной ячейкой.

На закрытом собрании секретарь местного комитета коммунистической партии в Серрадифалько долго объясняет, ссылаясь на технические причины, почему пришлось выбрать новый участок, и фактически обвиняет Кандидо в том, что он просто привлекает к себе внимание, чуть ли не навязывая свою землю под строительство больницы.

Выслушав доводы секретаря, Кандидо говорит ему: «Вы, товарищ, выступали прямо как Фома Фомич».

«А-а», – отвечает секретарь, сделав вид, что понимает, о ком идет речь.

Но он не знает, кто такой Фома Фомич.

Представьте себе типичного советского чиновника сталинских времен. Несколько дней подряд он просматривает все материалы по истории Компартии и Советского Союза, которые только может найти, пытаясь отыскать по указателям человека по имени Фома Фомич.

И ничего не находит.

Ищет в «Тюремных тетрадях» Антонио Грамши.

Ничего.

Просматривает все книги, посвященные Советскому Союзу, которые у него есть, снабженные указателями имен.

Тщетно.

Звонит глубокоуважаемому ди Салесу, человеку высокой культуры, но тот тоже не знает.

Звонит в региональную федерацию, спрашивает у человека, который занимается вопросами культуры.

Ничего.

В конце концов он находит профессора славянской филологии, который объясняет ему, кто такой Фома Фомич. Это главный герой повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели», написанной в 1859 году.

8.14. О чем эта книга

Несколько лет назад я как-то встретил в Болонье писателя Эрманно Каваццони, своего знакомого, который стоял перед книжным магазином, задумчиво прислонившись к стене.

Я поздоровался. Он посмотрел на меня и сказал:

– Я только что перечитал «Село Степанчиково и его обитателей» и понял, о чем эта книга.

– И о чем же? – спросил я.

– Об одном мудаке, – ответил он.

8.15. «Лучшее мое произведение»

«Село Степанчиково и его обитатели» – первый роман, изданный Достоевским после ссылки. Публикация совпала с возвращением писателя в Петербург в конце 1859 года.

Еще находясь в Семипалатинске, в мае 1859-го, Достоевский писал брату:

«Слушай, Миша! Этот роман, конечно, имеет величайшие недостатки и, главное, может быть, растянутость; но в чем я уверен, как в аксиоме, это то, что он имеет в то же время и великие достоинства и что это лучше мое произведение».

Его брат Михаил (для друзей Миша) мог бы на это ответить: «У тебя лучшие романы растут как грибы». Достоевский, как мы уже видели, много раз был уверен, как в аксиоме, что пишет свой лучший роман.

Но на этот раз он, пожалуй, не ошибся.

«Село Степанчиково и его обитатели» – удивительная книга, на мой взгляд лучшая из всего написанного Достоевским на тот момент.

8.16. Фома Фомич

Владелец села Степанчикова – полковник Ростанев, вдовец с двумя детьми: восьмилетним сыном Илюшей и пятнадцатилетней дочерью Сашенькой.

Мать Ростанева, тоже овдовев и проживая в городе с целым «штабом приживалок, мосек, шпицев, китайских кошек и проч.», вышла замуж во второй раз за генерала, а после смерти супруга, «окруженная толпой своих приживалок и мосек», она повторяла, рыдая и взвизгивая, «что скорее будет есть сухой хлеб и, уж разумеется, „запивать его своими слезами“, что скорее пойдет с палочкой выпрашивать себе подаяние под окнами, чем склонится на просьбу „непокорного“ переехать к нему в Степанчиково, и что ноги ее никогда-никогда не будет в доме его!»

«Надо заметить, – пишет Достоевский, – что во время самых этих взвизгиваний уже помаленьку укладывались для переезда в Степанчиково».

Полковник каждый день проезжает по сорок верст[48], отделявших Степанчиково от города, чтобы увидеться с матерью и все-таки уговорить ее. Посредником в этих переговорах выступает Фома Фомич, который начинает журить Ростанева:

«Каково же будет вам, если собственная ваша мать, так сказать виновница дней ваших, возьмет палочку и, опираясь на нее, дрожащими и иссохшими от голода руками начнет в самом деле испрашивать себе подаяния? Не чудовищно ли это, во-первых, при ее генеральском значении, а во-вторых, при ее добродетелях? Каково вам будет, если она вдруг придет, разумеется ошибкой, – но ведь это может случиться – под ваши же окна и протянет руку свою, тогда как вы, родной сын ее, может быть, в эту самую минуту утопаете где-нибудь в пуховой перине и… ну, вообще в роскоши! Ужасно, ужасно! но всего ужаснее то – позвольте это вам сказать откровенно, полковник, – всего ужаснее то, что вы стоите теперь передо мною, как бесчувственный столб, разиня рот и хлопая глазами, что даже неприлично, тогда как при одном предположении подобного случая вы бы должны были вырвать с корнем волосы из головы своей и испустить ручьи… что я говорю! реки, озера, моря, океаны слез!..»

«Разумеется, – заключает Достоевский, – кончилось тем, что генеральша, вместе со своими приживалками, собачонками, с Фомой Фомичом и с девицей Перепелицыной, своей главной наперсницей, осчастливила наконец своим прибытием Степанчиково».

Поначалу «генеральша считала своею обязанностью в неделю раза два или три впадать в отчаяние».

Бывало, что она «вдруг, ни с того ни с сего, покатится на диване в обморок». А когда подбегал сын, разыгрывалась такая сцена:

«– Жестокий сын! – кричит генеральша, очнувшись, – ты растерзал мои внутренности… mes entrailles, mes entrailles!..[49]

– Да чем же, маменька, я растерзал ваши внутренности? – робко возражает полковник.

– Растерзал! растерзал! Он еще и оправдывается! Он грубит! Жестокий сын! умираю!..»

В такой обстановке главным в доме постепенно стал Фома Фомич. Он заставил полковника сбрить бакенбарды, потому что ему казалось, что с бакенбардами тот «похож на француза и что поэтому в нем мало любви к отечеству». А вот Фома Фомич, не в пример ему, горячо любил свою родину.

Он заявлял, что намеревается «написать одно глубокомысленнейшее сочинение в душеспасительном роде, от которого произойдет всеобщее землетрясение и затрещит вся Россия. И когда уже затрещит вся Россия, то он, Фома, пренебрегая славой, пойдет в монастырь и будет молиться день и ночь в киевских пещерах о счастии отечества».

Он захаживал на гумно и заводил разговоры «с мужичками о хозяйстве, хотя сам не умел отличить овса от пшеницы», толковал «о священных обязанностях крестьянина к господину… <…>…И каким образом Земля ходит около Солнца…»

Он даже надумал было обучать дворовых людей французскому языку. То есть задумал нечто противоположное тому, что делал Лев Толстой, когда основал в Ясной Поляне школу и обучал грамоте крестьянских детей, а через три года после публикации «Села Степанчикова», в 1862 году, написал статью под названием «Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». Толстой считал, что настоящие носители и хранители русского языка не дворяне, умеющие, как и он, читать и писать, но пишущие преимущественно по-французски, а крестьяне, которые тысячелетиями разговаривали по-русски, обходясь без всяких школ.

Толстой и Достоевский. Мы снова возвращаемся к этой теме.

Напоследок отмечу еще один момент, касающийся «Села Степанчикова».

8.17. Формальный анализ

Литературовед Юрий Тынянов в статье 1921 года, говоря о повести «Село Степанчиково», обращает внимание на слова, которые Достоевский вкладывает в уста Фомы Фомича: «О, не ставьте мне монумента! – кричал Фома, – не ставьте мне его! Не надо мне монументов! В сердцах своих воздвигните мне монумент, а более ничего не надо, не надо, не надо!»

А затем приводит цитату из вступления к «Выбранным местам из переписки с друзьями» Гоголя:

«Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном. Кому же из близких моих я был действительно дорог, тот воздвигнет мне памятник иначе: воздвигнет он его в самом себе своей неколебимой твердостью в жизненном деле, бодреньем и освеженьем всех вокруг себя. Кто после моей смерти вырастет выше духом, нежели как был при жизни моей, тот покажет, что он, точно, любил меня и был мне другом, и сим только воздвигнет мне памятник».

Гоголь, как и Фома, берется давать советы о вещах, в которых не разбирается, например о сельском хозяйстве, он тоже, как и приживала из села Степанчикова, вещает свысока, с позиции нравственной нетерпимости. В монологах Фомы Фомича Достоевский часто обыгрывает фразы Гоголя из его последней книги, например, в такой фразе: «Только в глупой светской башке могла зародиться потребность таких бессмысленных приличий».

Достоевский был осужден за публичное чтение письма Белинского, раскритиковавшего последнюю книгу Гоголя, то есть за то, что поддержал эту критику.

В первом же романе, опубликованном после восстановления в правах, Достоевский в некотором смысле идет еще дальше: он вкладывает в уста своего героя, которого описывает как «выкидыша из общества, никому не нужного, совершенно бесполезного, совершенно гаденького, но необъятно самолюбивого и вдобавок не одаренного решительно ничем, чем бы мог он хоть сколько-нибудь оправдать свое болезненно раздраженное самолюбие», целые фразы из злополучной последней книги Гоголя.

И проделывает это, по-видимому, без зазрения совести.

Шестьдесят лет никто этого не замечал, пока не появился Юрий Тынянов, один из видных представителей русского формализма, течения в литературоведении, которое изучает не столько содержание литературного произведения и условия его появления, сколько то, как оно написано.

Когда речь заходила о формалистах, я всегда представлял, как они склоняются над литературным произведением, словно механики над двигателем, и выясняют, как и почему оно работает.

Препарируя «Село Степанчиково и его обитателей», Тынянов показывает, как в повести обыгрываются цитаты из «Выбранных мест из переписки с друзьями», и как Фома Фомич оказывается своеобразной инкарнацией Гоголя.

9

Толстой и Достоевский

9.1. Невстреча

В биографической книге, составленной Павлом Фокиным, «Достоевский без глянца» (то есть Достоевский без ненужной мишуры, без приукрашивания) есть отдельная глава под названием «Невстреча с Л. Толстым».

То есть тот факт, что Толстой и Достоевский, два самых известных русских писателя второй половины девятнадцатого века, так и не встретились при жизни, – это нечто настолько удивительное и странное, что заслуживает отдельной главы в биографии.

А значит, между этими двумя господами существует некая связь, возможно даже более сильная, чем между Лорелом и Харди, или Эбботом и Костелло, или Риком и Джаном, или даже между мамой и папой.

9.2. Лев—Фёдор

В 2018 году в крупнейшем книжном магазине Москвы мне попалась книга французского писателя Пьера Байяра «Загадка Толстоевского» в русском переводе.

«Среди авторов, затрагивавших проблему множественной личности, – пишет Байяр, – одним из первых следует назвать великого русского писателя Льва—Фёдора Толстоевского.

Все, кто читал его книги, знают, что его персонажи живут в мире страстей, совершают непонятные – в том числе и для самих себя – поступки, добровольно бегут от счастья, пребывают в поисках страданий и неистово терзают себя и других».

И чуть дальше:

«У нас нет полной уверенности относительно точности некоторых дат и эпизодов из жизни Толстоевского, но, несмотря на противоречия его биографических описаний, позволим себе вывести несколько основных характеристик личности писателя.

Характеристика первая. Толстоевский – главный герой собственного литературного универсума. Чудом избежав смертной казни, проведя несколько лет на каторге, участвуя в целом ряде военных действий, страдая от учащавшихся припадков эпилепсии, разоряясь за игорным столом и несколько раз пытаясь свести счеты с жизнью, найденный на маленькой провинциальной железнодорожной станции, куда он бежал, скрываясь от мира, он сам словно вышел из неспокойного универсума, описанного в его книгах».

Таким образом, в «Загадке Толстоевского» Байяра словно осуществилось предсказание, сделанное еще в начале прошлого века русским писателем и критиком Дмитрием Сергеевичем Мережковским.

9.3. Дмитрий Сергеевич Мережковский

Мережковский, человек весьма утонченный, был женат на элегантной даме с элегантным именем Зинаида Гиппиус. Она – рафинированный поэт, он – рафинированный интеллектуал, литератор, написавший в том числе и роман о Леонардо да Винчи. Мережковский ввел в роман выдуманного помощника Леонардо, которого звали, если я правильно помню, Арго[50], страстно увлеченного идеей полета и готового испытывать летательные аппараты Леонардо, вследствие чего он часто получал травмы. Выдумал писатель и слухи, ходившие в Европе о жителях Америки, которую придумали (почему-то хочется использовать это слово, хотя правильнее, конечно, сказать: открыли) в годы творческого расцвета Леонардо да Винчи; помню, что в романе описываются существа, якобы населяющие Америку, которых Мережковский почему-то назвал «пигмеями», обладающие такими огромными ушами, что, когда они ложились спать, одно ухо служило им подстилкой, а другое – одеялом.

Но гораздо больше мне запомнилась другая книга Мережковского – монография «Толстой и Достоевский», в которой он сравнивает двух писателей и показывает, чем они отличаются друг от друга.

9.4. Достоевский и Толстой

«Достоевскому, – пишет Мережковский, – не нужно было доказывать себе, что деньги – зло, что следует отречься от собственности: он мучился бедностью и придавал деньгам, по крайней мере в своем сознании, большое значение; но только что они оказывались у него в руках – обращался с ними так, как будто считал их даже не злом, а совершенным вздором. Он любил или воображал, что любит их, но они его не любили.

Л. Толстой ненавидит или думает, что ненавидит их, но они любят его и сами идут к нему.

Один, – продолжает Мережковский, – всю жизнь мечтая о богатстве, прожил и, по всей вероятности, если бы не деловитость жены, умер бы нищим. Другой, всю жизнь мечтая о бедности, не только не роздал, но и приумножил свое имение. Может быть, все это – мелочь для таких людей; знаменательно, однако, что и в этой жизненной мелочи они так противоположны».

Эта антагонистичность, по мнению Мережковского, просматривается и в других аспектах жизни обоих писателей, в их политических взглядах, в том, как складывались их отношения с женщинами, женами и, так сказать, со светскими и церковными властями.

Мережковский, по сути, называет одного из них «тайновидцем духа», стремящимся к одухотворению плоти, то есть человеком «ночной, нижней бездны», которого влечет земля, а другого – «тайновидцем плоти», стремящимся к воплощению духа, то есть земным человеком, которого манит ночная бездна.

Первый, ночной, влекомый к земле, – Достоевский, второй, земной, притягиваемый ночной бездной, – Толстой.

9.5. Подытоживая

В этой очень странной, нестандартной, познавательной и интересно написанной книге, одной из предтеч зарождающегося русского символизма, Мережковский, к слову сказать, делает весьма символистское предсказание.

Одно из ключевых понятий символизма как течения, равно как и той исторической эпохи, – «накануне».

Многих не покидало тогда ощущение, что они живут накануне невероятного, кардинального и необратимого перелома, поэтому настоящему даже в обыденных его проявлениях придавалось особое значение, как предвестнику надвигающихся непредсказуемых перемен.

Мне, скажем, очень импонирует факт, что две видные фигуры той эпохи: поэт Владислав Ходасевич и писательница Нина Берберова, – прожив какое-то время в гостях у Максима Горького в Сорренто, в своих мемуарах детально воссоздавали обстановку его виллы: Ходасевич (в «Некрополе») дал ее подробное описание; Берберова (в книге «Курсив мой») начертила план дома, указав расположение в том числе и их спален, словно это было очень важно – сообщить потомкам, что они спали именно в этих комнатах, а не в каких-то других. Как будто, если бы они спали в других, все могло бы быть иначе.

В монографии «Толстой и Достоевский» Мережковский как раз и предрекает в скором будущем такое важное переломное событие – появление в России нового романиста. Подобно тому, как Рафаэль являл собой некий синтез Микеланджело и Леонардо, этот грядущий русский писатель должен стать синтезом Толстого и Достоевского. И перед своими современниками и соплеменниками Мережковский ставит задачу способствовать появлению этого «русского Рафаэля»:

«Русским людям нового религиозного сознания следует помнить, что от какого-то неуловимого последнего движения воли в каждом из них – от движения атомов, может быть, зависят судьбы европейского мира, что как бы они сами себе ни казались ничтожными, как бы упадок, переживаемый современной русской культурой, ни казался постыдным, – все-таки от наследия Петра и Пушкина, Л. Толстого и Достоевского нельзя им отречься безнаказанно именно теперь, когда это наследие всего нужнее не только им, но и тем, у кого они в неоплатном долгу, ибо, может быть, если теперь отрекутся они, то – уже навсегда, безвозвратно».

Подозреваю, что многие читатели Мережковского верили в скорое появление синтеза Толстого и Достоевского и даже пытались что-то для этого сделать, но, как бы высоко я ни ценил русскую литературу двадцатого века, как бы ни восхищался ею, я понимаю, что предсказание Мережковского не сбылось.

Судя по всему, единственный синтез Толстого и Достоевского, с которым мне по счастливой случайности довелось столкнулся, – это книга Пьера Байяра о Толстоевском, изданная через сто с лишним лет после монографии Мережковского.

9.6. Даже критики

Изучением творчества Толстого занималось огромное количество литературоведов, вероятно, еще большее количество – изучением Достоевского. Если бы мне надо было выбрать по одному литературоведу из каждого лагеря, назвать тех, кто помог мне по-новому перечитать Толстого и Достоевского, более глубоко и осмысленно, чем я делал это сам, я назвал бы имена Михаила Бахтина (специалиста по Достоевскому) и Виктора Шкловского (писавшего о Толстом).

Из всего написанного Бахтиным о Достоевском, которому он посвятил множество работ, отмечу, на мой взгляд, главное – введение понятия «полифонический роман».

Полифония, считает Бахтин, свойственна почти всем современным романам, но у Достоевского она проявляется полнее и очевиднее, чем у других, причем настолько, что в его произведениях бывает трудно идентифицировать авторский голос, расслышать мнение автора, потому что голоса его героев, по мнению Бахтина, звучат так ясно и убедительно, с такой силой и достоверностью, что ни в чем не уступают авторскому.

А когда в современной русской литературе Бахтину нужно найти противоположный пример, назвать произведения, в которых авторский голос доминирует над голосами героев, подавляет и заглушает их, долго искать не приходится. Пример под рукой: это Лев Николаевич Толстой.

В последней своей книге «Энергия ошибки» Виктор Шкловский, обращаясь к «Анне Карениной», пишет:

«Толстой передает свое мышление другим людям. Это он сам как бы умирает от горячки. Сам жалеет и почти любит старика Каренина, а Каренин думает сам за себя [но как Толстой], и Вронский думает сам за себя [но как Толстой]».

Может показаться, что Шкловский в этом пункте согласен с Бахтиным. Однако он продолжает свою мысль:

«Пытаюсь сделать замечание.

Роман „Анна Каренина“ весь построен на внутренних монологах, как бы на непонимании людей друг другом.

Может быть, это сказано неожиданно, но, перечитывая книгу не в первый раз, удивился больше, чем читая Достоевского. Там герои мыслят одинаково, как будто они читали с детства одного автора – Достоевского».

Вот так. Когда речь заходит о Толстом и Достоевском, даже критики не приходят к согласию.

А вот мне нравятся оба писателя.

Я люблю и папу, и маму.

Вот такой я нехороший.

10

Писать, чтобы жить

10.1. Цейтнот

Сегодня 10 ноября 2020 года. Эту книгу я должен сдать к концу ноября, мне осталось написать еще треть, хотя работаю я над ней больше года. И чем я только думаю, как собираюсь ее закончить?

В 1866 году Фёдор Михайлович Достоевский тоже оказался в цейтноте, гораздо более жестком, чем в моем случае. Но выход нашелся – благодаря двум людям, и прежде всего издателю Достоевского, человеку, которой был кем угодно, только не благодетелем.

Когда в 1859 году после возвращения из ссылки Фёдор Михайлович снова обоснуется в Петербурге, Белинского он тут уже не встретит, и помощи ему ждать будет неоткуда.

Жизнь становится намного сложнее: ссоры с женой не прекращаются; на пару с братом он основывает журнал «Время», который цензура закроет через два года из-за статьи его друга Николая Страхова; в 1862-м он совершает поездку в Европу, о которой рассказывает в «Зимних записках о летних впечатлениях», не скрывая, что Европа ему не нравится, совсем не нравится.

«В конце 1862 года, – пишет Евгения Саруханян в книге „Достоевский в Петербурге“, – Достоевский впервые выехал за границу и побывал во Франции, Англии, Швейцарии, Германии. Вернувшись, он публикует „Зимние заметки о летних впечатлениях“. О свободе на Западе, la liberté, он пишет:

„Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона.

Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь миллион.

Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет.

Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно“».

10.2. Коммунист

Закончив предыдущую подглавку, я взял телефон и позвонил своему другу Никола, театральному режиссеру и актеру. Ему тридцать четыре, и он говорит, что он коммунист.

Вдвоем с ним мы написали пьесу под названием «Попросите меня одеться как итальянец, и я не буду знать, что надеть». В работе с ним мне очень нравится то, что мыслит он совершенно не так, как я, и мне часто кажется, что он ничего не понимает.

То есть нельзя сказать, что он совсем ничего не понимает, но он еще так молод, он на двадцать три года моложе меня, а двадцать три года – срок немалый, и, когда ему будет столько же, сколько мне, возможно, он поймет, какие глупости говорил, когда был на двадцать три года моложе. Он человек умный.

И вот я позвонил Никола и сказал: «Никола, сейчас я прочитаю тебе одну вещь, а ты скажешь, что ты об этом думаешь». Он ответил: «Хорошо».

И я зачитал ему ту самую цитату из Достоевского, которая заканчивается утверждением, что на Западе «человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно».

Никола сказал, что полностью согласен, более того, ему эта мысль так нравится, что он вытатуировал бы ее у себя на спине кириллицей.

Вот вам еще одно подтверждение актуальности Достоевского.

10.3. Слон

Несколько лет назад вся Италия поголовно (я тоже не стал исключением) обсуждала одного синьора, который, по слухам, создал телевизионную империю, затем купил футбольный клуб и основал политическое движение, что помогло ему выиграть выборы и стать председателем совета министров Италии.

Этот, с позволения сказать, герой своего времени был настолько вездесущим, что очень хотелось забыть о нем, но это было непросто.

К примеру, однажды в январе 2007 года, возвращаясь из-за границы (откуда, точно не помню), я вышел на миланском вокзале, отыскал газетный киоск и попросил «La Repubblica»[51]. Это было еще в те времена, когда о последних событиях принято было узнавать из ежедневных газет.

В киоске мне ответили, что «La Repubblica» распродана. И я протянул:

– Нееет.

А мне сказали:

– Да.

– Но почему? – спросил я.

– Ну, там же напечатали письмо Вероники Ларио[52].

Мне тогда было сорок четыре года, и еще никогда за мои сорок четыре года не случалось, чтобы я не смог купить газету, потому что ее уже раскупили.

Вот что делает проза Вероники Ларио.

И два слова о ее письме: Ларио сетовала в нем, что муж игнорирует дни рождения их детей, предпочитая после ужина проводить время с полуголыми девицами, в том числе и совсем юными.

Дело это, как помнят все, кто за ним следил, замять не удалось, и в конце концов дошло до суда.

В 2011 году, четыре года спустя, исполнялась стопятидесятая годовщина объединения Италии. Я написал небольшую статью, главным героем которой выступал слон и в которой говорилось следующее.

«Исходя из того, что, по моему твердому убеждению, мы вольны делать что хотим, если нам это удается, я вспоминаю, как, год назад приехав в Бергамо, я очень удивился, что балконы в домах по всему городу были увешаны трехцветными флагами. Я спросил у парня, который приехал встречать меня на вокзал: „Это что, мятеж против Лиги?“ – „Нет, – ответил он, – это сбор альпийских стрелков“.

Не знаю, как в эти дни выглядят другие итальянские города и села, но в Болонье, а точнее, в Казалеккьо-ди-Рено, сегодня, 16 апреля 2011 года, спустя месяц после празднования стопятидесятилетия объединения Италии, многие балконы по-прежнему украшены трехцветными флагами. Их не так много, как в Бергамо во время сбора альпийских стрелков, но они все равно производят странное впечатление.

Месяц назад, за несколько минут до выхода на сцену театра в Карпи[53], где на фоне огромного трехцветного флага уже расположился оркестр из сорока оркестрантов, и каждый нацепил себе трехцветную итальянскую кокарду, меня спросили, не хочу ли я тоже надеть подаренную мне кокарду, которая до сих пор лежит у меня в комнате и которую я однажды попытался подарить дочери (повертев ее в руках, она спросила, что это, я объяснил, что это кокарда, тогда дочь спросила, для чего она нужна, я сказал, что ее вставляют в петлицу; она пристроила кокарду на левый глаз и, подержав какое-то время, сказала: «Нет, мне это не нравится»). Так вот, когда меня спросили, не хочу ли я вставить ее в петлицу, я готов был ответить «нет», но потом подумал, что все опять решат, что я оригинальничаю, и надел кокарду, хотя и прикрепил ее справа, по совету дирижера оркестра, а не слева, где сердце, и это меня приятно порадовало, потому что хотя бы в чем-то я был оригинален: иногда мне так мало надо для счастья.

Чего я не мог понять, да и сейчас не понимаю, в этом, как бы его назвать?.. Так и хочется сказать восторге, но, пожалуй, это не совсем точное слово: в этой, как бы это сказать, демонстрации?.. Возможно… хотя нет, слово «демонстрация» я чаще слышал, когда речь заходила о Туринской плащанице; в этом выставлении напоказ или даже показухе, да, наверное, показуха – самое точное слово; так вот, чего я не могу понять в этой показухе с триколорами, так это того, что люди, которые в эти дни выставляют напоказ трехцветные кокарды, насколько я знаю, никогда не отличались особым патриотизмом; мне тоже знакомо чувство патриотизма, но, если бы меня спросили, какую патриотическую песню я люблю больше всего, я продекламировал бы: «Наша родина – весь мир, наш закон – свобода, и только мысль мятежная в душе»[54]. Откуда такая бравада, всем понятно: так реагировала на идею независимости страны та политическая сила, которая никогда не приветствовала объединение Италии и которая, как мне представляется, натворила в Бергамо таких дел, что против нее восстало большинство населения.

То есть по факту, когда сегодня человек вроде меня, не самый образованный и не очень хорошо разбирающийся в том, что происходит в мире, видит итальянский флаг, у него это вызывает ассоциации не с чувством патриотизма, а с реакцией против Лиги; точно так же, когда он узнает о демонстрации в защиту женского достоинства, он видит в этом не рост филогинии[55] (не могу назвать это ростом феминистского чувства, да в данном контексте это, наверное, было бы и неуместно), а возмущение поведением мужчины, которого уличили в том, что после ужина он проводит время в компании полуголых девиц. Когда я поделился мыслями по этому поводу с одним другом, он посоветовал мне прочитать книгу американского лингвиста Джорджа Лакоффа «Не думай о слоне!» (в Италии она вышла в издательстве «Фузи орари» в переводе Бруны Тортореллы в 2006 году; 185 страниц, 12 евро). Я прочитал книгу и должен сказать, что речь в ней идет не совсем о том, о чем я говорил другу, но об очень похожем явлении – о фрейме (в переводе с английского frame – рамка, каркас, структура).

«Когда в рамках курса „Когнитивная наука“, который я читаю в университете Беркли, я объясняю первокурсникам, в чем суть фрейминга и как он работает, – пишет Лакофф, – начинаю я всегда с упражнения – даю студентам установку: „Не думайте о слоне“. Ни разу еще мне не попадался студент, которому это удалось бы. Любое слово, включая того же „слона“, вызывает в памяти некий фрейм, задает систему координат, которые можно заменить визуальным образом или приемами из других типов познания. Слоны очень большие, у них есть хоботы, они хлопают ушами, вызывают ассоциации с цирком и так далее. Значения всех слов определяются относительно фреймов. И даже если вы отрицаете фрейм, вы все равно активируете его. Ричард Никсон убедился в этом на собственном горьком опыте. Во время Уотергейтского скандала, когда он подвергался сильному давлению вплоть до требований отставки, он обратился к стране по телевидению. „Я не мошенник“, – сказал Никсон своему народу. И все тут же подумали, что он мошенник».

По мнению Лакоффа, американские правые в последние годы весьма успешно осваивали фрейминг, и во время политических дебатов им удавалось создавать фреймы, которые левым приходилось принимать. А если ты принимаешь фрейм, как считает Лакофф, ты уже проиграл.

В качестве примера американский лингвист приводит выражение «облегчение налогового бремени», подразумевающее, что налоги – это бремя, нечто вроде бесполезного рюкзака, который мы вынуждены носить с собой, и, если бы удалось от него избавиться, нам стало бы намного легче. Левый политик (я намеренно использую такое расплывчатое определение, потому что, когда встречаю в тексте термины «демократ» или «республиканец», я никогда не уверен, что до конца понимаю, о чем идет речь; уточняю, чтобы моя мысль была понятнее), так вот, если левому политику в дебатах необходимо противопоставить что-то фискальной политике правых и он использует выражение «облегчение налогового бремени», то, уже просто приняв эту формулировку, левый политик никого не сможет убедить, даже если проговорит целый час, и его посыл будет выглядеть гораздо менее убедительно, чем посыл оппонента, навязавшего ему эти три слова: «облегчение налогового бремени».

И, завершая этот краткий фрагментарный экскурс в книгу Джорджа Лакоффа, добавлю, что, по его мнению, многие левые политики и их избиратели считают правых политиков и их избирателей людьми недалекими, однако это совсем не так, в чем несложно убедиться.

Я не очень хорошо разбираюсь в итальянской политике, но у меня такое впечатление, что американская политическая ситуация, описанная Лакоффом в 2006 году, очень похожа на то, что происходит в Италии сегодня, если допустить, что в Италии такая ситуация вообще возможна.

В связи со всем вышеизложенным я вспоминаю, как вел себя синьор, обвиненный в том, что он пользовался услугами несовершеннолетней проститутки, и уличенный в весьма странном и оригинальном отдыхе (он проводил вечера, окруженный многочисленными молодыми женщинами, одетыми как медсестры, полицейские и тому подобное); и вот, когда всплыла вся эта информация, он несколько дней молчал.

Все ожидали его комментариев, гадали, что он может сказать. То ли что-то вроде: «Я не сексуальный маньяк» (и тогда все стали бы думать, что он сексуальный маньяк), то ли «Я не развратник» (и тогда все стали бы считать его развратником), то ли, допустим, «Я не какой-то мерзкий тип» (и все подумали бы, какой он мерзкий тип) и так далее. И вот наконец он заговорил, и первые слова, которые он произнес, были: «Я не святой».

10.4. При чем здесь все это?

В 1863 году, вернувшись из первой поездки в Европу, в очерке «Зимние заметки о летних впечатлениях», том самом, где он рассуждает о liberté и миллионе, Достоевский уточняет мысль, которую позднее разовьет и вложит в уста одного из самых известных своих персонажей – князя Мышкина, главного героя романа «Идиот».

«Надо жертвовать именно так, – пишет Достоевский, – чтоб отдавать все и даже желать, чтоб тебе ничего не было выдано за это обратно, чтоб на тебя никто ни в чем не изубыточился. Как же это сделать? Ведь это все равно, что не вспоминать о белом медведе. Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться».

Еще одно подтверждение того, насколько Достоевский современный автор.

10.5. А теперь все по порядку

Итак, если коротко: Достоевский вернулся в Петербург в конце 1859 года и вместе с братом Михаилом основал журнал «Время», в котором в 1861 и 1862 году публиковались «Записки из Мертвого дома» и «Униженные и оскорбленные», а в 1863-м – «Зимние заметки о летних впечатлениях».

Повесть «Записки из Мертвого дома» отличалась от всего, что Достоевский написал до этого, и всего, что он еще напишет. Это нечто вроде репортажа из сибирской каторги, хотя рассказ ведется от лица другого узника, которому и приписывается авторство рукописи, якобы случайно найденной писателем (уже в момент создания «Записок» это был далеко не самый оригинальный прием: лично я так и не понял, зачем ему понадобилось прибегать к этой довольно банальной уловке, но это мое мнение).

«Записки из Мертвого дома» очень нравились Льву Толстому, а вот мне они не нравятся, мне больше по душе такие оригинальные, интересно написанные вещи, как, например, уже упоминавшееся «Село Степанчиково и его обитатели», которое появилось до «Записок из Мертвого дома» и «Униженных и оскорбленных». Роман «Униженные и оскорбленные» – произведение, конечно, тоже оригинальное, но, на мой взгляд, его нельзя отнести к числу великих романов Достоевского.

Причин тому несколько, и главная заключается, как мне кажется, в образе злодея. У Достоевского отрицательные персонажи, как правило, гораздо интереснее положительных: достаточно вспомнить Ставрогина в «Бесах», Карамазова-старшего (отца) в «Братьях Карамазовых» или Раскольникова в «Преступлении и наказании». Чего не скажешь о главном отрицательном герое «Униженных и оскорбленных», графе Петре Александровиче Валковском – плоском, предсказуемом персонаже, законченном негодяе без полутонов, словно его единственная функция – поддерживать повествование, словно мы не Достоевского читаем, а смотрим фильм про Джеймса Бонда, в котором Петру Александровичу Валковскому отведена роль злодея, плохого парня, или, говоря уличным языком, мудака. Он из шкуры лезет, чтобы показать себя с худшей стороны, но и это у него выходит так себе: он мудак, лишенный даже намека на оригинальность и не вызывающий ни малейшей симпатии.

Ненамного лучше, должен заметить, и положительные герои в «Униженных и оскорбленных». Скажем, даже Наташа со своей драмой (Наташа, которая влюбилась в откровенного идиота и весь роман только и делает, что плачет, так что все ее страдания выглядят, как бы это сказать, несколько преувеличенно) ничуть не похожа на русскую героиню, а скорее уж на персонажа из «Собора Парижской Богоматери», и даже не из романа Виктора Гюго, а из мюзикла Риккардо Коччанте[56]: это что-то слишком калорийное, если можно так выразиться, и трудно перевариваемое.

10.6. Очень милый

Синьоре, которая так расстраивалась, что Достоевский не вернул долг своему другу, барону Врангелю, и была этим сильно разочарована, личное знакомство с писателем только добавило бы поводов для негодования.

Впервые отправившись в Европу в 1862 году, Достоевский за полтора месяца посетил Берлин, Дрезден, Висбаден, Баден-Баден, Кёльн, Париж, Лондон, Люцерн, Дюссельдорф, Женеву, Геную, Ливорно, Флоренцию, Милан, Венецию и Вену и, помимо ведения записей, которые позже лягут в основу «Зимних заметок о летних впечатлениях», пристрастился к игре в рулетку. Когда он уезжал, жена была очень больна, денег, как обычно, не хватало, и тем не менее, приехав в Европу, Достоевский увлекается азартными играми, регулярно захаживает в казино, где, поначалу немного выиграв, вскоре начинает катастрофически проигрывать; однако, несмотря на всю свою восточную честность, в «Заметках», тех самых, в которых он рассуждает о liberté и о том, что на Западе, не имея миллиона, о liberté можно навсегда забыть, о проигрышах он скромно умалчивает.

Во время первого путешествия в Европу Достоевский встретился с Александром Ивановичем Герценом, жившим в эмиграции; встреча прошла очень тепло. Позже Герцен напишет рецензию на «Записки из Мертвого дома», сравнив их с фресками Микеланджело, а сразу после визита Фёдора Михайловича он сообщал в письме другу Николаю Огарёву: «Вчера был Достоевский. Он наивный, не совсем ясный, но очень милый человек. Верит с энтузиазмом в русский народ».

10.7. Влюбленность

За несколько месяцев до первой заграничной поездки, летом 1861 года, Достоевский познакомился с начинающей писательницей Аполлинарией (Полиной) Сусловой, которой тогда было чуть больше двадцати, старшей сестрой Надежды Сусловой, тоже начинающей писательницы, которая через несколько лет защитит в Цюрихе диссертацию по медицине, став первой в России женщиной-врачом.

Единственный источник, из которого мы узнаем, как зарождались отношения Полины Сусловой и Достоевского, нельзя считать вполне достоверным: это воспоминания женщины, которая тогда еще не появилась на свет, никогда не встречалась с Сусловой лично и, похоже, недолюбливала Полину.

Речь идет о Любови Фёдоровне Достоевской, дочери писателя, по свидетельству которой Полина «каждую осень записывалась студенткой в университет, но никогда не занималась и не сдавала экзамены. Однако она усердно ходила на лекции, флиртовала со студентами, ходила к ним домой, мешая им работать, подстрекала их к выступлениям, заставляла подписывать протесты, принимала участие во всех политических манифестациях, шагала во главе студентов, неся красное знамя, пела Марсельезу, ругала казаков и вела себя вызывающе, била лошадей полицейских, полицейские, в свою очередь, избивали ее, проводила ночь в арестантской, а, когда возвращалась в университет, студенты с триумфом несли ее на руках как жертву „ненавистного царизма“.

Полина, – продолжает Любовь Фёдоровна, – присутствовала на всех балах, всех литературных вечерах студенчества, танцевала с ними, аплодировала, разделяла все новые идеи, волновавшие молодежь. В то время была в моде свободная любовь. Молодая красивая Полина усердно не отставала от времени, переходила, служа Венере, от одного студента к другому и полагала, что служит европейской цивилизации. Услышав об успехе Достоевского, она поспешила разделить новую страсть студентов. Она вертелась вокруг Достоевского и всячески угождала ему. Достоевский не замечал этого. Тогда она написала ему письмо с объяснением в любви. Это письмо было найдено в бумагах отца, оно было простым, наивным и поэтичным».

Неизвестно, где сейчас это письмо, в котором Полина признавалась Достоевскому в любви. Да и было ли оно вообще?

Единственное свидетельство его существования – приведенный выше рассказ Любови Фёдоровны, достоверность которого вызывает у биографов сомнения, однако история любви Полины и Фёдора Михайловича – факт неоспоримый.

Около 1961 или 1962 года Аполлинария Суслова влюбляется в Достоевского, и это любовь взаимная. Впоследствии Суслова послужит прототипом целого ряда женских образов Достоевского, начиная с романа «Игрок», который увидит свет в 1866 году. Главную героиню романа, по совпадению, тоже зовут Полиной.

И когда в 1863 году Достоевский снова выезжает за границу, а Полина Суслова ждет его в Париже, по дороге к ней он останавливается в Висбадене и отправляется в казино, мечтая выиграть не миллион, который дал бы ему ту самую liberté, а хотя бы десятую часть – сто тысяч франков.

Он быстро выигрывает десять тысяч франков и на следующий день планирует уехать в Париж, не заходя в казино, однако все-таки заходит и проигрывает половину суммы, выигранной накануне.

У него остается пять тысяч франков, и большую часть этой суммы он отправляет в Петербург больной жене, состояние которой с каждым днем ухудшается.

Но уже через несколько дней он пишет брату из Баден-Бадена, что потерял все до последнего франка, и просит выслать ему обратно те деньги, которые несколькими днями ранее отправил для передачи жене.

Михаил Достоевский пишет, что не понимает его: «Зачем ты посылаешь деньги, если через два дня попросишь их обратно? И главное, чего я не могу понять, как можно потерять голову от игры, когда в Париже тебя ждет женщина, в которую ты влюблен?»

Достоевский объяснит это три года спустя, в романе «Игрок», главный герой которого, выбирая между Полиной и рулеткой, не сомневается ни минуты: рулетка.

Хотя Достоевский и выбрал казино, история их любви с Полиной Сусловой продлится еще несколько лет, и после смерти жены (15 апреля 1864 года) Достоевский несколько раз будет предлагать ей выйти за него замуж, неизменно получая отказы.

Уже в 1863 году, когда он наконец, после всех злоключений в игорных домах, приезжает к Сусловой в Париж, первое, что она ему говорит: «Ты приехал слишком поздно».

И рассказывает, что влюбилась в Сальвадора, молодого богатого студента-медика с Антильских островов, но Достоевский и слышать об этом не хочет.

10.8. Фильм ужасов

В 1861[57] году в России вышел роман Тургенева «Отцы и дети», главный герой которого, Евгений Базаров, утверждал, что «порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта».

Наверное, неслучайно именно на этот период пришлась юность девушки, которой суждено было стать первой в мире женщиной-преподавателем математики в университете.

Девушку эту звали Софья Корвин-Круковская, в замужестве – Ковалевская. В 1865 году, когда ей было пятнадцать лет, она тайком от всех влюбилась в Достоевского.

Об этом она рассказала много лет спустя в своих мемуарах.

Софья познакомилась с Достоевским благодаря старшей сестре Анюте, которая питала страсть к писательству и втайне от родителей послала Достоевскому несколько своих рассказов. Они были опубликованы в журнале «Эпоха», который он возглавил после закрытия журнала «Время».

Отец случайно перехватил письмо из журнала, в которое были вложены деньги за опубликованные рассказы, позвал дочь и стал ее отчитывать: «От девушки, которая способна тайком от отца и матери вступить в переписку с незнакомым мужчиной и получать с него деньги, можно всего ожидать! Теперь ты продаешь твои повести, а придет, пожалуй, время – и себя будешь продавать!»

«У нас в семье, – пишет Софья Ковалевская, – произошел феномен, часто повторяющийся в русских семьях: дети перевоспитали родителей».

Анюта, старшая дочь, действуя спокойно и терпеливо, добилась компромисса: она прочитает свой рассказ перед всей семьей, чтобы они сами смогли оценить его содержание.

«Отец слушал молча, не проронив ни слова во все время чтения. Но, когда Анюта дошла до последних страниц и, сама едва сдерживая рыдания, стала читать, как Лиленька, умирая, сокрушалась о даром потраченной молодости, на глазах у него вдруг выступили крупные слезы. Он встал, не говоря ни слова, и вышел из комнаты. Ни в этот вечер, ни в следующие дни он не говорил с Анютой о ее повести; он только обращался с ней удивительно мягко и нежно, и все в семье понимали, que sa cause etait gagnee»[58].

Добившись своего, Анюта уговаривает родителей, чтобы они разрешили пригласить Достоевского к ним в гости, когда мать и сестры, жившие на тот момент в усадьбе Полибино Витебской губернии, приедут в Петербург.

Как вспоминает Софья, отец был весьма скептически настроен по отношению к Достоевскому. «Что мы о нем знаем? – спрашивал он. – Только – что он журналист и бывший каторжник. Хороша рекомендация! Нечего сказать! Надо быть с ним очень осторожным».

Поэтому он велел жене присутствовать при знакомстве Анюты с Фёдором Михайловичем и «ни на минуту не оставлять их вдвоем».

Выпросила разрешение присутствовать во время визита и Софья, а «две старые тетушки-немки поминутно выдумывали какой-нибудь предлог появиться в комнате, с любопытством поглядывая на писателя, как на какого-то редкого зверя, и, наконец, кончили тем, что уселись тут же на диване, да так и просидели до конца его визита».

Анюта была этим очень расстроена и раздосадована, «приняв свою злую мину, она упорно молчала». По словам Софьи, «Фёдору Михайловичу было и неловко, и не по себе в этой натянутой обстановке. Он казался в этот день старым и больным, как всегда, впрочем, когда бывал не в духе. Он все время нервно пощипывал свою жидкую русую бородку и кусал усы, причем все лицо его передергивалось.

Мама изо всех сил старалась завязать интересный разговор. С своею самою светскою любезною улыбкой, но, видимо, робея и конфузясь, она подыскивала, что бы такого приятного и лестного сказать ему и какой бы вопрос предложить поумнее.

Достоевский отвечал односложно, с преднамеренной грубостью. Наконец, мама тоже замолчала.

Посидев с полчаса, Фёдор Михайлович взял шапку и, раскланявшись неловко и торопливо, но никому не подав руки, вышел.

По его уходе Анюта убежала к себе и, бросившись на кровать, разразилась слезами.

– Всегда-то, всегда-то все испортят! – повторяла она, судорожно рыдая».

Я очень люблю воспоминания Софьи Ковалевской, обладавшей, на мой взгляд, явным литературным дарованием, помимо общепризнанного математического таланта. Описанная выше сцена производит тяжелое впечатление, особенно врезаются в память старые тетушки-немки, глазевшие на Достоевского, как на дикого зверя, – боюсь, я не скоро их забуду. Думаю, Достоевский представлял себе этот день совсем иначе. А в итоге он словно оказался героем итальянской комедии и одновременно фильма ужасов – если бы, конечно, в то время существовали итальянские комедии и фильмы ужасов, но их тогда еще не было, забудьте.

10.9. Только мне одной

Когда вскоре Достоевский снова приходит навестить Анюту и Софью, девушкам удается остаться с ним наедине, и теперь он кажется «совсем другим человеком, совсем молодым и таким простым, милым и умным».

«Неужели ему уже сорок три года! – думает Софья. – Неужели он в три с половиной раза старше меня и больше чем в два раза старше сестры! Да притом еще великий писатель: с ним можно быть совсем как с товарищем!»

«Особенно хорошо бывало, – пишет Ковалевская, – когда он приходил вечером и, кроме него, у нас чужих не было. Тогда он оживлялся и становился необыкновенно мил и увлекателен. Общих разговоров Фёдор Михайлович терпеть не мог; он говорил только монологами и то лишь под условием, чтобы все присутствующие были ему симпатичны и слушали его с напряженным вниманием. Зато, если это условие было выполнено, он мог говорить так хорошо, картинно и рельефно, как никто другой, кого я ни слышала».

С течением времени Анюта начинает терять интерес к Достоевскому, и это его очень огорчает, он устраивает ей сцены ревности и может даже заявить: «Вся теперешняя молодежь тупа и недоразвита! Для них всех смазные сапоги дороже Пушкина!» На что Анюта спокойно замечает, зная, что этим наверняка рассердит его: «Пушкин действительно устарел для нашего времени».

Тогда Достоевский «вне себя от гнева, брал иногда шляпу и уходил, торжественно объявляя, что с нигилисткой спорить бесполезно и что ноги его больше у нас не будет. Но завтра он, разумеется, приходил опять как ни в чем не бывало».

В гневе Достоевский иногда упрекал ее, что ее сестра Софья гораздо лучше нее.

«Постоянно ставил он меня в пример сестре, – вспоминала Софья Ковалевская. – Случалось Достоевскому высказать какую-нибудь глубокую мысль или гениальный парадокс, идущий вразрез с рутинной моралью, – сестре вдруг вздумается притвориться непонимающею; у меня глаза горят от восторга – она же нарочно, чтобы позлить его, ответит пошлой, избитой истиной.

– У вас дрянная, ничтожная душонка! – горячился тогда Фёдор Михайлович. – То ли дело ваша сестра! Она еще ребенок, а как понимает меня! Потому что у нее душа чуткая!

Я вся краснела от удовольствия и, если бы надо было, дала бы себя разрезать на части, чтобы доказать ему, как я его понимаю».

Через несколько дней, когда сестры остаются в доме одни, появляется Достоевский. Софья, игравшая на фортепиано, после похвал Достоевского, который оценил ее интерпретаторский талант и душу, решила специально для него разучить его любимую сонату – «Патетическую» Бетховена, гораздо более сложную, чем те вещи, которые она обычно играла. И вот, когда Достоевский приходит, она садится за рояль и начинает играть, чувствуя, что получается очень хорошо, и ничего не замечая вокруг, а закончив, ждет заслуженной похвалы. Но не слышит ни звука. Она оглядывается и видит, что в комнате никого нет.

Она начинает искать Анюту и Фёдора Михайловича, заглядывает в соседнюю комнату – там пусто. Приподняв портьеру, завешивавшую дверь в маленькую угловую гостиную, видит их вдвоем: они сидят на маленьком диване.

«Лицо Достоевского, – пишет Софья, – я видела ясно: оно было бледно и взволнованно. Он держал Анютину руку в своих и, наклонившись к ней, говорил тем страстным, порывчатым шепотом, который я так знала и так любила:

– Голубчик мой, Анна Васильевна, поймите же, ведь я вас полюбил с первой минуты, как вас увидел; да и раньше, по письмам уже предчувствовал. И не дружбой я вас люблю, а страстью, всем моим существом…»

Софья чувствует, как кровь ударяет ей в голову, убегает в свою комнату, бросается на кровать, зарывается с головой под одеяло и дает волю слезам.

Через несколько часов она встает с постели и, не зажигая свечу, поскольку спичек не оказалось, начинает прислушиваться к тому, что происходит дома.

«Из парадных комнат не доносилось до нашей спальни ни единого звука, но в соседней кухне слышно было, как прислуга собиралась ужинать. Стучали ножи и тарелки; горничные смеялись и разговаривали. „Всем весело, всем хорошо, только мне одной…“»

10.10. Матримониальные планы и «Подполье»

По словам Аполлинарии Сусловой, в том же 1865 году Достоевский настойчиво предлагал ей выйти за него замуж. Видно, уж очень он хотел жениться.

Анюта, как вспоминает Софья Ковалевская, тоже получила от него предложение руки и сердца. И ответила отказом. (Впоследствии она выйдет замуж за француза Виктора Жаклара, вместе с ним будет принимать участие в Парижской Коммуне, встретится с Марксом и начнет переводить его «Капитал» на русский язык.)

«Вот видишь ли, – признавалась Анюта сестре, – я и сама иногда удивляюсь, что не могу его полюбить! Он такой хороший! Вначале я думала, что, может быть, полюблю. Но ему нужна совсем не такая жена, как я. Его жена должна совсем, совсем посвятить себя ему, всю свою жизнь ему отдать, только о нем и думать. А я этого не могу, я сама хочу жить! К тому же он такой нервный, требовательный. Он постоянно как будто захватывает меня, всасывает меня в себя; при нем я никогда не бываю сама собою».

В воспоминаниях Софьи Ковалевской больше всего меня поражает фраза, которую я привел в конце предыдущей подглавки: «Всем весело, всем хорошо, только мне одной…» Такую фразу мог бы написать и сам Достоевский.

В 1864 году в журнале «Эпоха» был опубликован большой рассказ, или небольшая повесть, под названием «Записки из подполья», в которой мы находим сходную мысль: «Я-то один, а они все».

К слову сказать, это первое предложение, которое я даю перевести студентам, записавшимся на мой спецкурс в Миланском университете лингвистики и коммуникаций.

Впервые я прочитал эту фразу, когда мне было, наверное, лет двадцать, и, помню, подумал тогда: «Почему ты? Это я – я один, а они – все».

Мне казалось, что Достоевский подслушал мои мысли. И еще мне почему-то казалось нечестным, что я нашел эту фразу у русского писателя. Мало того, в отличие от «Преступления и наказания» и «Идиота», которые мне очень нравились, как раз эта небольшая книжечка, «Записки из подполья», восторга у меня не вызвала. Я прочитал ее на итальянском, когда мне было лет двадцать, и мне не понравилось, как она написана.

10.11. Как пишет Достоевский

Лев Толстой, читая Достоевского, говорил, что тот пишет «плохо, нехудожественно, выдуманно», но отмечал, что «у него есть прекрасные мысли».

Пишет плохо.

Конечно, Достоевский писал совсем не так, как Толстой, но я бы не сказал, что он писал так уж плохо.

Как уже упоминалось выше, Михаил Бахтин считал, что текстам Достоевского свойственна полифония: в его произведениях каждый персонаж наделен собственным голосом, отражающим его воспитание, образование, характер и душевное состояние, а весь роман – это нечто вроде концерта, своеобразный хор, в котором участвуют все персонажи, каждый на свой лад.

По Бахтину, существует два способа работы со словом: один основан на правилах, грамматически безупречен, отвечает центростремительной функции языка и опирается на грамматику, синтаксис и морфологию, кодифицированные языковыми авторитетами и всеми признаваемые; и другой – не признающий правил, грамматически сомнительный, отвечающий центробежной функции языка и высмеивающий официальный правильный, схоластический язык.

Первой, центростремительной, функции, как считает Бахтин, отвечает литература, которая создается господствующими классами, дворянским сословием, приближенным ко двору.

Современник Пушкина (его одноклассник), поэт Кюхельбекер, отмечал, что «все пишут у нас, как иностранцы, слишком правильно, слишком красиво. В Афинах древних одна торговка признала иностранца только потому, что он говорил слишком правильно».

Он имел в виду дворян, получивших образование и близких ко двору.

В противовес этому, согласно Бахтину, «в низах, на балаганных и ярмарочных подмостках звучало шутовское разноречие, передразнивание всех „языков“ и диалектов, развивалась литература фаблио и шванков, уличных песен, поговорок, анекдотов, где не было никакого языкового центра, где велась живая игра „языками“ поэтов, ученых, монахов, рыцарей и др., где все „языки“ были масками и не было подлинного и бесспорного языкового лица».

Это своего рода артланг, «художественный язык». На нем и писал Достоевский – на языке ярмарки, балагана и рынка, на языке торговцев и пьяниц, на языке масс.

Вот почему я не понимаю Толстого и тех, кто, как и он, считает, что Достоевский пишет очень плохо. В его романах говорит не он – говорят его персонажи, и, если его персонажи не умеют красиво выражаться, это необязательно недостаток. Чтобы сделать свою мысль еще понятнее, приведу пример.

10.12. Подполье

Несколько лет назад, в сентябре 2007 года, меня пригласили на Дни перевода, проходившие в Урбино.

Я не рискую выступать экспромтом, боюсь сбиться с мысли, поэтому записал текст выступления и просто прочитал его, а в следующем году включил в сборник своих речей, которые мне довелось произносить в разных местах по разным поводам. Процитирую здесь небольшой отрывок.

«Еще один пример, который я хотел бы привести, касается начала „Записок из подполья“ Достоевского; название этой книги переводят по-разному, включая и „Воспоминания о подполье“, и „Заметки из подполья“ (с названиями вообще связаны интересные истории, например, однажды я увидел роман Достоевского „Бесноватые“ (Gli indemoniati) и подумал: „Надо же, что-то неопубликованное“, – но оказалось, что так почему-то решили перевести название романа „Бесы“).

Но вернемся к началу „Записок из подполья“ (или „Воспоминаний о подполье“).

Повесть начинает так: „Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень“.

В первых же строках Достоевский запускает своеобразный звуковой волчок из трех фраз, каждая из которых включает местоимение я, существительное человек и прилагательные: больной, злой и непривлекательный. Члены предложения в них все время меняются местами: „я человек больной“, „я злой человек“, „непривлекательный я человек“. Ощущение, что кружится голова, – настолько здорово это сделано, на мой взгляд. Сама конструкция этих фраз, их звуковая оболочка помогает Достоевскому раскрыть характер персонажа. Человек из подполья, непоследовательный, отчаявшийся, смешной, так похожий на любого из нас, – он весь в этих фразах: „Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень“».

Таким образом, язык «Записок из подполья» – это язык маленького человека, язык отчаяния и лишений, язык самодовольной пошлости; все это и есть подполье, и голос человека из подполья не может быть милым и приятным – он может быть только таким – «страшным и удивительным».

Но вернемся к моей речи, произнесенной в Урбино:

«Я нашел итальянский перевод „Записок из подполья“, изданных в серии BUR classics. Начинается он так: „Sono un malato… Sono un malvagio. Sono un uomo odioso. Credo d’aver male al fegato“. („Я больной… Я злой. Я отвратительный человек. Я думаю, у меня больная печень“). Тут уже нет той звуковой оболочки, того звукового волчка, который мы наблюдали у Достоевского».

Казалось бы, все правильно, хороший, точный перевод, но ощущение, что речь идет о ком-то другом, как будто Ландольфи (перевод выполнил Томмазо Ландольфи) ввел успокоительное человеку из подполья, дал ему транквилизатор, сделал анестезию, и в результате получилось нечто хорошо написанное, правильное, но какое-то пресное на вкус.

Через несколько лет, в 2010 году, меня попросили перевести «Записки из подполья» (я назвал их «Memorie del sottosuolo»), и начинался мой перевод так: «Io sono un uomo malato… Un uomo cattivo, sono. Un brutto uomo, sono io. Credo di essere malato di fegato» («Я человек больной… Злой человек. Скверный я человек. Думаю, у меня болит печень».

Это улучшенный итальянский вариант, в котором я пытался передать и смысл, и структуру монолога человека из подполья. Ведь в русской версии, наблюдая за его речью, мы можем представить и его позу, и все его неестественные ужимки, выработанные за долгие годы; и гримасы злобы, отчаяния, самодовольной пошлости и досады, сменяющиеся на его лице, когда он рассказывает нам свою правду, порой такую парадоксальную (среди прочего он говорит, например, что два плюс два не всегда должно быть равно четырем, иногда нужно, чтобы оно было равно пяти); но это его правда, этого маленького человека, которого невозможно забыть.

10.13. Лишний человек

В 1859 году, за пять лет до появления «Записок из подполья», в России был опубликован роман Ивана Гончарова «Обломов», который Владимир Набоков позже сравнит с циклом Пруста «В поисках утраченного времени».

Если главный герой «Поисков» на протяжении нескольких десятков страниц пытается заснуть (с этого начинается роман «По направлению к Свану»), то главный герой «Обломова», Илья Ильич Обломов, первые полторы сотни страниц, то есть всю первую часть романа, проводит лежа на диване, с которого так и не встает.

Да и в остальных трех частях он не отходит далеко от дивана.

В апреле 2020 года, когда за окнами, фигурально выражаясь, бушевала пандемия, отвечая на вопрос одного телеканала, что бы я порекомендовал сейчас почитать, я решил предложить «Обломова», роман о человеке, который добровольно делал то, что мы в Италии делали вынужденно, – проводил целые дни лежа на диване в полной уверенности, что лучшего занятия и быть не может.

Сразу после публикации романа, в том же 1859 году, вышла статья прогрессивного критика Николая Добролюбова, озаглавленная «Что такое обломовщина?». Статья сыграла важную роль в истории русской литературы: центральной фигурой в ней впервые становится «лишний человек» (это понятие вошло в литературный обиход после публикации повести[59] Ивана Тургенева, изданной за девять лет до появления статьи).

Добролюбов перечисляет целый ряд знаковых героев русской литературы: Онегин у Пушкина, Печорин у Лермонтова, Тентетников у Гоголя, Чулкатурин и Рудин у Тургенева – и отмечает, что все эти «герои замечательнейших русских повестей и романов страдают от того, что не видят цели в жизни и не находят себе приличной деятельности. Вследствие того они чувствуют скуку и отвращение от всякого дела, в чем представляют разительное сходство с Обломовым».

В подтверждение своей точки зрения Добролюбов цитирует эпизод из романа Тургенева «Рудин», в котором Рудин говорит: «Что делать? Разумеется, покориться судьбе. Что же делать!»

«Больше от них вы ничего не дождетесь, – подытоживает критик, – потому что на всех них лежит печать обломовщины».

Однако Добролюбов, отметим, не считает, что «лишний человек» – это совокупность определенных черт характера; перечисленные им герои мало похожи друг на друга. То, что образованные русские в девятнадцатом веке становились «лишними», обуславливалось социальными условиями, в которых им приходилось жить.

Для многих из них знакомство с Европой совпало с окончанием наполеоновской кампании, о чем пишет Валентин Гитерманн в книге «История России» (которую я читаю и перечитываю еще с восьмидесятых годов, как и «Войну и мир», «Анну Каренину», «Идиота» и «Братьев Карамазовых»). После падения Наполеона многие русские дворяне – и как офицеры в составе оккупационной армии, и как частные лица – побывали в Париже и своими глазами увидели, как завоевания Французской революции изменили повседневную жизнь Франции; той революции, которая была далеко не так опасна, как их учили в России, в чем они и сами смогли убедиться. Но тот факт, что революционные настроения обошли Россию стороной, закрыл их родине путь к свободе и прогрессу.

Эти образованные господа «были крайне недовольны тем, что герои Отечественной войны, освободившие цивилизованный мир от тирании Наполеона, могли подвергаться телесным наказаниям, как простые крепостные, и терпеть унижения в суде. Их многое возмущало в России: злоупотребления судей, притеснения со стороны полиции и давление цензуры, засилье мракобесия в гимназиях, абсолютизм и привилегии дворянства, тяжелое бремя которых тормозило всякое развитие и ставило крест на росте национального благосостояния».

В общем, это поколение образованных людей первой половины девятнадцатого столетия было, по-видимому, первым поколением в России, наладившим широкие связи с Западом; они победили Наполеона и дошли до Парижа, они читали просветителей, слушали лекции немецких философов и, прикоснувшись к свободе, равенству и братству, проникшись идеализмом, почувствовав, что есть «звездное небо над головой и нравственный закон внутри», возвращались на родину, в Россию, где им приходилось иметь дело с крепостным правом, отсталой государственной машиной, пронизанной коррупцией, и понимали, что ничего не могут сделать.

Весь их опыт, образование и эрудиция были бессильны против пирамиды государственного аппарата во главе с царем, обладавшим неограниченной властью, так что им оставалось только идти к нему на службу, то есть ставить себя в подчиненное положение, а те, кто не хотел служить, могли удалиться в деревню и жить там тихо и спокойно. Прошу прощения, что повторяю общие места, но, думаю, фактически так все и было.

Некоторые дворяне вроде Обломова предпочитали деревне диван, но разница непринципиальная.

10.14. А как обстоит дело у нас?

По непонятным мне самому причинам мне выпала честь перевести несколько лучших русских романов девятнадцатого века, в том числе и «Обломова».

Работая над переводом этого романа, я написал и предисловие к нему, в котором, упомянув статью Добролюбова и условия появления лишнего человека, задался вопросом: а как обстоит дело у нас, здесь и сейчас?

И вот как я на него ответил:

«Может быть, я неправ, но давайте попробуем представить парня, нашего современника, допустим из Карпи, которого зовут Клаудио. Представим, что он увлекается философией и пишет диссертацию о „Городе Солнца“ Кампанеллы или лучше о Спинозе, о его „Этике, доказанной в геометрическом порядке“, изучает латынь и голландский язык. Представим, что после двух лет работы он защищает диссертацию с отличием. Прекрасно, но что дальше?

Давайте спросим себя, какими интересами живет общество, которое окружает нашего Клаудио в Карпи или где-нибудь в Мирандоле[60] – неважно; чем интересуется общество, которое встретит Клаудио наутро после защиты диссертации, когда он переступит порог своей квартиры и выйдет на улицу? Интересуют ли это общество „Город Солнца“ Кампанеллы, или „Этика, доказанная в геометрическом порядке“ Спинозы, или, скажем, „Беседы“ Эпиктета? Какая польза этому обществу от Клаудио из Мирандолы, какую работу он сможет выполнять? Вариантов у него два: либо он поступит на службу, либо забьется куда-нибудь в угол и не будет больше занозой в заднице. Прошу прощения за резкость, но времена, сами понимаете, несколько изменились».

10.15. Обломов и Безымянный

Говоря об Обломове, Гончаров отмечает, что «лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием».

В шестой главе первой части (той самой, на протяжении которой Обломов так и не встает с дивана) Гончаров очерчивает нечто вроде биографии Ильи Ильича, которому на момент начала романа было тридцать с небольшим лет, и вспоминает, что в школьные годы, «когда Штольц приносил ему книги, какие надо еще прочесть сверх выученного, Обломов долго глядел молча на него. <…> Неестественно и тяжело ему казалось такое неумеренное чтение».

«Когда же жить?» – спрашивал Обломов сам себя.

Обрисовывая, что творилось в голове его героя после окончания образования, Гончаров пишет: «Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или других истин, задач, положений и т. п. Это была как будто библиотека, состоящая из одних разрозненных томов по разным частям знаний».

И какое найти всему этому применение в реальной жизни, Обломов не представлял. Однако много раз на протяжении романа задавался вопросом: «Когда же жить? Когда же наконец пускать в оборот этот капитал знаний?..»

А кто из нас в молодости не спрашивал себя: «Когда же жить?» – совсем как Обломов, этот апофеоз «лишнего человека» в русской литературе девятнадцатого века?..

По моему ощущению, последним «лишним человеком», который не попал в список Добролюбова только потому, что появился на свет в 1864 году, через пять лет после выхода его статьи, который точно так же, как Обломов, не видит никакой пользы в книгах и культуре и которому автор не дал ни имени, ни фамилии, сделав его одним из немногих безымянных героев русской литературы девятнадцатого века, – был, как назвал его автор, человек из подполья.

10.16. Человек больной

«Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень».

Этот больной, злой, непривлекательный человек, который знает, что болен, но не хочет лечиться, который грубит и получает от этого удовольствие, который записывает свои неудачные остроты и нарочно не вычеркивает их, который сознает, что не сумел стать никем: «ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым», – но утешает себя злобной и бесполезной мыслью, «что умный человек и не может серьезно чем-нибудь сделаться, а делается чем-нибудь только дурак»; этот безымянный персонаж, который живет в Петербурге, хотя петербургский климат ему вреден, и с его ничтожными средствами жить здесь очень дорого; который называет Петербург «самым отвлеченным и умышленным городом на всем земном шаре», а для петербургской ночи находит эпитет «гадчайшая»; который, мучаясь от стыда, возвращался в свой уголок и принимался грызть, пилить и изводить себя, пока «горечь не обращалась наконец в какую-то позорную, проклятую сладость и наконец – в решительное, серьезное наслаждение», этот персонаж, «мнительный и обидчивый, как горбун», который всегда считал себя умнее всех вокруг и «иногда, поверите ли, даже этого совестился»; который признается: «Я тщеславен так, как будто с меня кожу содрали, и мне уж от одного воздуха больно»; который в конечном итоге начинает стыдиться, что писал «длинные повести о том, как манкировал свою жизнь нравственным растлением в углу, недостатком среды, отвычкой от живого и тщеславной злобой в подполье», – персонаж, который, словно отвечая на вопрос Обломова, когда же жить, пишет, что «мы все отвыкли от жизни, все хромаем, всякий более или менее. Даже до того отвыкли, что чувствуем подчас к настоящей „живой жизни“ какое-то омерзение, а потому и терпеть не можем, когда нам напоминают про нее. Ведь мы до того дошли, что настоящую „живую жизнь“ чуть не считаем за труд, почти что за службу, и все мы про себя согласны, что по книжке лучше»; который спрашивает себя: «Чего блажим, чего просим?» – и отвечает: «Сами не знаем чего. Нам же будет хуже, если наши блажные просьбы исполнят», – и тут же предлагает: «Ну, попробуйте, ну, дайте нам, например, побольше самостоятельности, развяжите любому из нас руки, расширьте круг деятельности, ослабьте опеку, и мы… да уверяю же вас: мы тотчас же попросимся опять обратно в опеку»; который не сомневается: «Оставьте нас одних, без книжки, и мы тотчас запутаемся, потеряемся, – не будем знать, куда примкнуть, чего придержаться; что любить и что ненавидеть, что уважать и что презирать»; который осознает, что «мы даже и человеками-то быть тяготимся, – человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками», – из всех героев Достоевского именно с этим персонажем, мне кажется, у меня больше всего общего. Не сочтите это за хвастовство – гордиться тут нечем.

10.17. Большой писатель. Портативная версия

Я считаю Виктора Шкловского одним из крупнейших русских писателей двадцатого века, достаточно широко известным, по крайней мере в Италии, поскольку он работал в самых разных жанрах: писал и романы, и сценарии, и мемуары, но в основном – критические статьи.

Даже в критических статьях у него можно найти поразительные идеи, которые переворачивают все с ног на голову. Я бы с удовольствием когда-нибудь подготовил антологию его творчества, у меня и название уже есть: «Маленький Шкловский. Портативная версия». Не уверен, что мне это удастся, ну да и ладно; а пока я в любом случае могу ссылаться на него в книгах, которые пишу, включая и эту.

В интервью Серене Витале Шкловский сказал однажды, что великая заслуга искусства – в самой жизни: «Что мы делаем в искусстве? Мы воскрешаем жизнь. Человек так занят жизнью, что забывает ее жить. Говорит: завтра, завтра. А это и есть настоящая смерть», – утверждал Шкловский.

Обломов из тех, кто всю жизнь, что бы ни происходило, говорит: «Завтра, завтра».

«Лишние люди», в силу определенного склада личности, сформировавшейся под влиянием социальных условий, в которых им выпало родиться и жить, – это люди, отрекающиеся от сегодняшнего дня, говорящие: «Завтра, завтра», хотя некоторые, возможно лучшие из них, так никогда не говорят.

У раннего Достоевского тоже встречаются персонажи, от которых мы слышим это «завтра, завтра»: например скрипач из первой части романа «Неточка Незванова», который до того боится оказаться посредственным музыкантом, что забрасывает инструмент и каждый день обещает начать играть завтра. А для скрипача это настоящая смерть.

Макар Девушкин, главный герой «Бедных людей», влюбленный в девушку намного моложе его, не может заставить себя признаться ей в своих чувствах. Он все ждет удобного момента, который должен наступить когда-нибудь «завтра, завтра», но так и не решается на признание. Варенька выходит замуж за другого, а для влюбленного это равносильно смерти.

Человек из подполья думает, что, если бы обидевший его офицер, которого в глубине души он уже два года за это ненавидит, прочитал адресованное ему письмо, отправка которого бесконечно откладывается на «завтра, завтра», то он, офицер, понял бы, сколько «прекрасного и высокого» есть в человеке из подполья, и тут же предложил бы ему свою дружбу, но письмо так никогда и не будет отправлено, и офицер так никогда и не узнает о «прекрасном и высоком», а для офицера это настоящая смерть. Или что-то в этом роде.

10.18. Заполняя налоговую декларацию

После «Человека из подполья» Достоевский, на мой взгляд, стал писать иначе.

Созданные в последующие годы персонажи, герои его великих романов, уже не говорят: «Завтра, завтра», – они живут в настоящем, проживают свою жизнь сегодня; это люди, которые здесь и сейчас говорят и делают то, что для них важнее всего.

А что же мы?

Я задавал себе этот вопрос и перебирал в памяти дни, когда занимался именно тем, что считал самым важным. Когда, больше не надеясь на завтрашний день, я наконец брался за то, что давно откладывал, собирался с духом и говорил миру: «А вот и я».

И я вспомнил: это были дни, когда я заполнял налоговую декларацию.

Вот и герои романов Достоевского, написанных после 1864 года, живут так, словно каждый день, фигурально выражаясь, заполняют налоговую декларацию: это уже не «лишние» мужчины и женщины – это незаурядные люди, которых лучше остерегаться и которые навсегда остаются с нами.

11

Преступление и наказание

11.1. Михаил Михайлович

Появившиеся в печати в 1864 году «Записки из подполья», как мы помним, начинаются так:

«Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю. К тому же я еще и суеверен до крайности; ну, хоть настолько, чтоб уважать медицину. (Я достаточно образован, чтоб не быть суеверным, но я суеверен). Нет-с, я не хочу лечиться со злости. Вот этого, наверно, не изволите понимать. Ну-с, а я понимаю».

В том же 1864 году, через несколько месяцев после смерти жены Фёдора Михайловича, заболел его брат, Михаил Михайлович Достоевский – у него начались проблемы с печенью. Поначалу никто не думал, что это что-то серьезное, но вскоре врачи забили тревогу. Однако Михаил Михайлович, занятый изданием журнала «Эпоха» (который он возглавил в январе 1864 года, после того как был запрещен журнал «Время»), лечиться не хотел.

9 июня 1864 года он провел за работой, а на следующий день, 10 июня, его не стало.

Старший брат Фёдора Михайловича (у них было два года разницы), Михаил Михайлович приехал вместе с ним в Петербург, подавал, как и он, документы в Инженерное училище, но его не приняли, отправился вместе с младшим братом смотреть на дом, в котором за несколько месяцев до их приезда умер Пушкин; как и Фёдор Михайлович, увлекался литературой и тоже пробовал писать повести, но вскоре бросил (большого интереса они не представляли); как и брат, читал фурьеристов, посещал собрания кружка Петрашевского и был арестован.

В Петропавловской крепости он провел больше месяца, затем его отпустили, так как его причастность к революционной деятельности не была установлена (опять-таки, большого интереса он не представлял).

Вместе с Фёдором Михайловичем он основал сначала журнал «Время», а затем «Эпоха»; как и Фёдор Михайлович, он пробовал переводить и позже продолжал заниматься переводами.

В 1838 году семнадцатилетний Михаил писал отцу: «И для страдальцев есть радости! О, какие радости! Пусть у меня возьмут все, оставят нагим меня, но дадут мне Шиллера, и я позабуду весь мир!»

Михаил Михайлович перевел на русский язык драмы Шиллера «Дон Карлос» и «Разбойники».

Своего Шиллера он получил.

Сообщая в письме их младшему брату Андрею Михайловичу о смерти Михаила, Фёдор Михайлович писал:

«Этот человек любил меня больше всего на свете, даже больше жены и детей, которых он обожал. Вероятно, тебе уже от кого-нибудь известно, что в апреле этого же года я схоронил мою жену, в Москве, где она умерла в чахотке. В один год моя жизнь как бы надломилась. Эти два существа долгое время составляли все в моей жизни. Где теперь найти людей таких? Да и не хочется их и искать. Да и невозможно их найти. Впереди холодная, одинокая старость и падучая болезнь моя.

Все дела семейства брата в большом расстройстве. Долгов много. У семейства – ни гроша, дети все несовершеннолетние. Все плачут и тоскуют. <…> Разумеется, я теперь им слуга. Для такого брата, каким он был, я и голову, и здоровье отдам. <…>

Я остаюсь в сущности редактором журнала [речь идет о журнале «Эпоха», который вскоре после этого закроется из-за долгов]».

11.2. Несколько строк об их отце

Во многих работах о Достоевском, например в очерке Зигмунда Фрейда, как нечто само собой разумеющееся упоминается тот факт, что их отец отличался крайней жестокостью, за что и поплатился жизнью, убитый своими же крепостными крестьянами.

Фрейд, не знавший Достоевского лично, приходит к заключению, что настоящим эпилептиком писатель не был, а его эпилепсия не что иное, как проявление невроза (истероэпилепсия), вызванного подсознательным желанием убить отца, – вполне объяснимым желанием для человека, чей отец оказался настолько жестоким, что спровоцировал своих крепостных на убийство (вследствие чего сын стал подавлять это желание у себя, что и привело к развитию истероэпилепсии).

Когда я приступал к работе над этой книгой, я думал, что сложнее всего будет разобраться именно с отцом Достоевского, но позже выяснилось, что обвинения отца в жестокости вызывают у биографов писателя большие сомнения, равно как и тот факт, что он был убит взбунтовавшимися крепостными.

Все члены семьи Достоевских, чьи свидетельства мне приходилось читать, сходятся на том, что атмосфера, в которой росли братья, и их отношения с отцом не имеют ничего общего с тем, как они описаны у Фрейда и его, с позволения сказать, эпигонов.

Например, младший брат, Андрей Михайлович, архитектор и инженер, рассказывал, как однажды в 1870-е годы он приезжал в Петербург, и они с Фёдором Михайловичем стали вспоминать отца.

«Брат, – пишет Андрей, – мгновенно воодушевился, схватил меня за руку повыше локтя (обыкновенная его привычка, когда он говорил по душе) и горячо высказал: „Да, знаешь ли, брат, ведь это были люди передовые… и в настоящую минуту они были бы передовыми!.. А уж такими семьянинами, такими отцами… нам с тобою не быть, брат!..“»

11.3. Кабальный контракт

В июне 1866 года в письме к сестре Софьи Ковалевской, Анюте, которой годом ранее он делал предложение, Достоевский признается, что вынужден был продать право на издание своих произведений «одному спекулянту, Стелловскому, довольно плохому человеку и ровно ничего не понимающему издателю». Согласно договору, если он не сдаст роман к 1 ноября 1866 года, Стелловский получит право «в продолжении девяти лет издавать даром и как вздумается, – поясняет Достоевский, – все что я ни напишу безо всякого мне вознаграждения».

О чем Фёдор Михайлович не упоминает, так это о том, что годом ранее, в 1865-м, Стелловский выплатил ему три тысячи рублей, которые должны были пойти на погашение долгов, после чего писатель уехал за границу, «чтобы хоть каплю здоровьем поправиться и что-нибудь написать». Но, когда 29 июля Достоевский приезжает в Висбаден, он, по-видимому, уже не очень заинтересован в том, чтобы «чтобы хоть каплю здоровьем поправиться и что-нибудь написать». Через пять дней он пишет Тургеневу, жившему тогда в Берлине, что из трех тысяч, за которые он продал свои будущие сочинения, у него осталось всего сто семьдесят пять рублей, что ему хотелось бы выиграть тысячу франков, чтобы прожить за границей хотя бы три месяца, и что за эти пять дней в Висбадене, по его словам, он «все проиграл, все дотла, и часы, и даже в отеле должен».

Как отмечает биограф Достоевского Людмила Сараскина, в историю создания романа «Игрок», который Фёдор Михайлович должен был закончить к 1 ноября 1866 года по договору со Стелловским, «включилась мистика денег: аванс, полученный под замысел сочинения об игроке, автор бросает на игорный стол в заведении экстра-класса и проигрывается весь».

Когда полтора года назад я рассказал одному своему другу, что собираюсь писать книгу о Достоевском, первое, что он спросил: «Интересно, писал ли Достоевский, чтобы играть, или играл, чтобы писать».

11.4. Памятник

Хотя Достоевский называл Стелловского спекулянтом и считал «довольно плохим человеком и ровно ничего не понимающим издателем», итальянский писатель Антонио Пеннакки полагает, что читатели Достоевского должны поставить Стелловскому памятник.

Звучит, конечно, провокационно, но это в духе Антонио Пеннакки, из общения с которым я сделал вывод, что иногда вещи, которые он говорит, далеко не так абсурдны, как может показаться.

11.5. Роль Антонио Пеннакки в истории моей семьи

Лет десять назад сидел я как-то на кухне у себя дома (на кухне я работаю, это самое большое помещение в моей квартире в Казалеккьо-ди-Рено), раздался телефонный звонок. Я взял трубку и услышал незнакомый голос:

– Добрый день, это Антонио Пеннакки.

– О, добрый день, – сказал я.

Я читал его романы и был на одной из презентаций журнала «Лимес»[61] в книжном магазине в Болонье, во время которой Пеннакки дискутировал с каким-то болонским писателем. Пеннакки мне очень нравился, но мы с ним никогда не были знакомы, и его звонок застал меня врасплох.

Опять же дело, вероятно, во мне, в том, что у меня не очень большой опыт общения по телефону, возможно, потому, что, когда я был маленьким, у нас его не было: мы были одной из тех немногих семей, у которых не было телефона; он появился позднее, когда мне было уже двадцать два, но я тогда уехал работать в Алжир, где проработал полтора года, после чего уехал работать в Ирак, где тоже проработал полтора года, и, только когда вернулся в Италию и поступил в университет, наконец начал активно пользоваться телефоном; помню, как однажды позвонила подруга (она звонила мне в первый раз), и я спросил: «Чего тебе?» – а потом узнал от нашей общей знакомой, как подруга жаловалась ей, что я с ней грубо разговаривал, хотя сама мне тогда ничего не сказала; но я понимаю, что она была права, и думаю, дело тут не в том, как долго у вас не было телефона.

Например, Батталья, наша с Тольятти дочь, тоже иногда спрашивает, когда я ей звоню: «Чего тебе?» – хотя с детства знает, что такое телефон. Это не зависит от того, был у вас телефон или нет. Это просто такой сорт людей, даже если никаких особых сортов и не существует. Но не будем отклоняться от темы.

11.6. Не будем отклоняться от темы

Итак, лет десять назад у меня дома зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал незнакомый голос, который произнес:

– Добрый день, это Антонио Пеннакки.

– О, добрый день, – сказал я, вставая, и начал прохаживаться (я люблю прохаживаться, когда разговариваю по телефону).

И тут Пеннакки говорит, что читал мои романы и что считает меня хорошим писателем.

И мне приходит в голову, что еще ни один писатель из тех, с кем я не был знаком лично, никогда не звонил мне, чтобы похвалить мои книги, и что мое впечатление от Пеннакки было верным – не зря он мне всегда нравился.

Да, я знаю за собой эту слабость: все, кому нравятся мои книги и кто считает меня хорошим писателем, в свою очередь, кажутся мне милейшими людьми (даже вы, читающие эту книгу, если почувствуете, что читать ее вам приятно и что я действительно хороший писатель, и если нам когда-нибудь выпадет случай встретиться в этом огромном мире и вам захочется остановить меня и сказать, как это сделал Пеннакки: «Нори, хочу сказать вам: вы на самом деле хороший писатель», – я подумаю, что вы милейший мужчина, ну или милейшая женщина – смотря по ситуации).

На этом Пеннакки не остановился и произнес: «Но…» – И я подумал: «Я так и знал, что будет какое-то „но“».

– Но, – произнес Пеннакки, – я должен тебе кое-что сказать.

– Говори, – сказал я.

– Сейчас ты поедешь к Тольятти, станешь перед ней на колени и скажешь ей: «Тольятти, прости меня, пожалуйста, это я во всем виноват, я хочу, чтобы мы снова были вместе».

Дело в том, что на момент этого разговора с Пеннакки мы с Тольятти уже лет шесть как расстались, но Пеннакки читал мои книги, в которых речь шла о Тольятти, – и те, где я описывал, как влюбился в нее, и те, где рассказывал, как мы с ней жили, а из книги, описывающей, как мы с ней расстались, Пеннакки, который знал жизнь и разбирался в людях, сделал свои выводы и решил, что я должен пойти к Тольятти, встать перед ней на колени и сказать: «Это я во всем виноват, я хочу, чтобы мы снова были вместе».

На тот момент я уже несколько лет встречался с другой женщиной, и все у меня было хорошо, чего Пеннакки, конечно, не мог знать, и, когда он завел разговор о том, что я должен поехать к Тольятти, встать на колени и так далее, я ответил: «Гм, надо подумать. Это не так-то просто, но я подумаю», – а сам тем временем размышлял о том, что Пеннакки – человек уже немолодой и, видимо, со своими странностями.

После этого Пеннакки сказал, что, по его мнению, мне следовало бы браться за более серьезные книги и работать с более серьезными издателями, на что я ответил: «Гм, надо подумать. Я подумаю об этом», – а мысленно отмахнулся: «Да-да, конечно, конечно».

Прошло несколько лет, и в 2013 году со мной произошел один странный случай. Правда, что произошло, я не помню и не вспомнил бы, даже если бы захотел.

Дело было в Болонье. Однажды вечером я шел по виа Порреттана, а через несколько дней очнулся в палате главной городской больницы и узнал, что меня сбил мопед. Госпитализированный с травмой головы, несколько дней я провел в медикаментозной коме. Скорее всего, как мне объяснили, обойдется без серьезных последствий, но в любом случае к черепно-мозговым травмам нельзя относиться легкомысленно. В итоге мне пришлось провести в больнице еще несколько дней.

В общей сложности около трех недель я пролежал в одной палате с человеком, которому на голову упал столб. Казалось, что он ничего не видит и не слышит, хотя глаза у него были открыты. Его проведывали друзья, приносили ему гостинцы, кто-то принес пасхальное яйцо; друзья разговаривали с ним, но он никак не реагировал, даже не моргал, а пасхальное яйцо так и пылилось на подоконнике – я никак не мог забыть о нем все то время, что находился в палате. Но к нашей истории это не имеет отношения.

А вот что имеет отношение, так это то, что дня через три после инцидента, когда я еще лежал в коме, одно новостное агентство по непонятной причине сообщило, что я умер. Это был пик моей популярности: еще ни одна новость обо мне не тиражировалась с такой скоростью в итальянской прессе. Должен сказать, это уникальный опыт – лежа на больничной койке, узнать, что ты умер (ну, по крайней мере, считаешься умершим).

Позже, когда я уже выписался, мне позвонила Тольятти: она хотела со мной увидеться.

Я сразу согласился, и мы встретились именно на том месте – сейчас я впервые об этом подумал, – где меня сбил мопед.

Это произошло не специально – просто так получилось. Пока я лежал в коме, Тольятти или мама почти все время были со мной в палате. Когда я в первый раз пришел в себя, рядом сидела Тольятти, я посмотрел на нее и сказал, что люблю ее и что мое участие в рождении Баттальи – это лучшее, что я сделал в жизни.

«А я, – ответила она, – после того как мы с тобой расстались, перестала думать о тебе как о человеке, а воспринимала только в роли отца Баттальи, но теперь, после всего сказанного здесь, я снова вижу в тебе человека». И, вполне в ее духе, чтобы как-то уравновесить впечатление от тех приятных слов, которые у нее вырвались, Тольятти перевела разговор на другую, менее приятную тему.

И на этом все.

И вот спустя время – это был длительный двухлетний процесс – мы с Тольятти, можно сказать, снова вместе.

С той оговоркой, что мы не до конца вместе, потому что не живем под одной крышей. Но, в любом случае, мы снова сошлись. «Однако Пеннакки!.. – не раз думал я. – Кто бы мог подумать…»

Мы с Пеннакки еще не раз встречались, много разговаривали, я ездил к нему в гости в Латину[62], и он снова и снова говорил мне: «Пора тебе написать что-нибудь более амбициозное». И вот я пишу эту книгу о Достоевском, которую называю романом, хотя не уверен, что ее можно так называть, и которую, возможно, я бы никогда не написал, если бы не Пеннакки.

11.7. И последнее

И последнее. Во вступительном слове к «Игроку» Пеннакки говорит, что считает этот роман, наряду с «Селом Степанчиковым», лучшим из всего написанного Достоевским, – по той причине, что работать над ним Фёдору Михайловичу пришлось в условиях жесткого цейтнота, писал он очень быстро, и у него просто не было времени на философские разглагольствования. «Ни одного лишнего слова», – говорит Пеннакки об «Игроке», тогда как «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» раздуты «на три-четыре сотни страниц» (так Пеннакки считал в молодости, однако и в зрелом возрасте «Игрок» оставался его любимым романом Достоевского).

А знаете, что самое странное в «Преступлении и наказании» и «Игроке»? То, что Достоевский работал над ними почти одновременно.

11.8. Зачем вы пишете?

Подозреваю, что всем, кто пишет книги, приходилось отвечать на не самый приятный вопрос: «Зачем вы пишете?»

Я не люблю таких вопросов, потому что, если человек, прочитавший вашу книгу, спрашивает, зачем вы пишете, он словно намекает: «Почему бы вам не найти себе другое, более подходящее занятие?»

Время от времени меня об этом тоже спрашивают. В первый раз, помню, я честно ответил: «От отчаяния».

Летом 1865 года, продолжая жить в отеле в Висбадене, когда от денег, выплаченных Стелловским, уже ничего не осталось, когда он проиграл часы и задолжал за номер, и его как должника лишили обеда и кофе, а слуги перестали чистить ему одежду, отказываясь являться на его зов и выполнять какие бы то ни было поручения, Достоевский, пребывая в самом отчаянном положении, начинает писать «Преступление и наказание».

А спустя год, в октябре 1866 года, когда первые главы романа уже были опубликованы в «Русском вестнике»[63], Достоевский, снова оказавшись в отчаянном положении, пишет, а правильнее сказать, диктует другой роман – «Игрок».

Точно так же, как за год до «Преступления и наказания», в 1864-м, попав в тяжелую финансовую ситуацию, он написал «Записки из подполья».

«Ничего не было труднее для него, как садиться и писать, раскачиваться, – вспоминала вторая жена Достоевского. – Писал чрезвычайно скоро».

В конце сентября 1866 года писатель не находил себе места, и было от чего. К 1 ноября он должен был сдать Стелловскому новый роман, в противном случае издатель на девять лет получал право публиковать все его сочинения, прошлые и будущие.

Аполлон Майков предложил Достоевскому составить план романа, и несколько его друзей, следуя готовому плану, «взяли бы на себя часть романа, и втроем-вчетвером они успели бы кончить работу к сроку; Фёдору же Михайловичу оставалось бы только проредактировать роман и сгладить неизбежные при такой работе шероховатости».

Достоевский отказывается, потому что не может «поставить свое имя под чужим произведением». Тогда ему советуют обратиться к помощи стенографа, которому он сможет диктовать роман.

Идея кажется Достоевскому стоящей внимания.

И вот 4 октября 1866 года в доме купца Алонкина (современный адрес – дом номер 7 на углу Казначейской улицы и Столярного переулка), где жил Достоевский, появляется слушательница стенографических курсов Анна Григорьевна Сниткина, которой едва исполнилось двадцать лет.

Знакомство с Достоевским производит на девушку тяжелое впечатление: у нее возникает ощущение, что с ним что-то произошло, какое-то несчастье, или он перенес утрату. На первый взгляд Фёдор Михайлович кажется ей довольно старым, но, когда он начинает говорить, то словно молодеет, и она думает, что ему не больше тридцати пяти–тридцати семи лет (ему вскоре исполнялось сорок пять).

Для пробы Достоевский диктует ей статью из «Русского вестника».

Анна стенографирует, затем переписывает, Достоевский просматривает и отмечает, что она пропустила точку между предложениями. Он делает ей замечание, чувствует раздражение и не может собраться с мыслями. Затем отпускает ее, но просит вернуться в восемь вечера и диктует ей до одиннадцати.

На следующий день Анна приходит к нему в полдень. Достоевский привык работать по ночам и во время работы постоянно пил крепкий чай и много курил. Он лег спать под утро, проснулся незадолго до полудня, а потом до четырех часов диктовал стенографистке. Вернувшись домой, Сниткина переписала набело диктовку и на следующий день, приехав к двенадцати часам, отдала рукопись Фёдору Михайловичу.

30 октября 1866 года, в свой сорок пятый день рождения, Достоевский закончил работу над романом.

«Игрок» был написан за двадцать семь дней. На следующий день, 31 октября, Достоевский едет к Стелловскому, чтобы передать ему рукопись, но не застает издателя дома.

Тогда он идет к судебному приставу, отдает ему роман и получает расписку, подтверждающую, что работа сдана в срок. Рукопись доставлена 31 октября 1866 года в десять часов вечера.

11.9. Новый роман

Через неделю, 8 ноября 1866 года, Анна Григорьевна снова приходит к Достоевскому.

По словам Фёдора Михайловича, он придумывал новый роман, но не решил, какая концовка лучше, и просит ее о помощи.

Анна Григорьевна, читавшая Достоевского еще до того, как начала у него работать, польщена.

«Я с гордостью приготовилась „помогать“ талантливому писателю», – признается она в книге воспоминаний. И дальше приводит разговор, состоявшийся между ними 8 ноября.

Сниткина спрашивает: «Кто же герой вашего романа?» – «Художник, человек уже не молодой, ну, одним словом, моих лет», – отвечает Фёдор Михайлович.

«По его словам, герой был преждевременно состарившийся человек, больной неизлечимой болезнью (паралич руки), хмурый, подозрительный; правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказывать свои чувства; художник, может быть, и талантливый, но неудачник, не успевший ни разу в жизни воплотить свои идеи в тех формах, о которых мечтал, и этим всегда мучающийся. <…>

«И вот, – продолжал свой рассказ Фёдор Михайлович, – в этот решительный период своей жизни художник встречает на своем пути молодую девушку ваших лет или на год-два постарше. Назовем ее Аней, чтобы не называть героиней. Это имя хорошее… <…>

…Возможно ли, чтобы молодая девушка, столь различная по характеру и по летам, могла полюбить моего художника? Не будет ли это психологическою неверностью? Вот об этом-то мне и хотелось бы знать ваше мнение, Анна Григорьевна. <…>»

«Почему же невозможно? Ведь если, как вы говорите, ваша Аня не пустая кокетка, а обладает хорошим, отзывчивым сердцем, почему бы ей не полюбить вашего художника? Что в том, что он болен и беден? Неужели же любить можно лишь за внешность да за богатство?..»

Он помолчал, как бы колеблясь.

«Поставьте себя на минуту на ее место, – сказал он дрожащим голосом. – Представьте, что этот художник – я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. Скажите, что вы бы мне ответили?»

«Я бы вам ответила, что вас люблю и буду любить всю жизнь!»

Это может показаться невероятным, как сцена из какого-нибудь фоторомана, но через три месяца они поженились.

11.10. «Игрок»

Главный герой и рассказчик романа «Игрок» – Алексей Иванович, воспитатель детей русского генерала, живущего в немецком городе вместе со своей семьей и невестой, француженкой мадемуазель Бланш, которой он собирается сделать предложение, как только дождется смерти бабушки, живущей в России, и получит наследство.

Алексей Иванович влюблен в Полину, падчерицу генерала; нежные чувства питает к ней и англичанин Астлей, который знает о рулетке все, целыми днями наблюдает за игрой, но сам никогда не делает ставок.

Полина между тем влюблена во француза де Грие и совершенно не считается с чувствами Алексея Ивановича.

«Вы мне в последний раз, – говорит ему Полина в начале романа, – на Шлангенберге, сказали, что готовы по первому моему слову броситься вниз головою, а там, кажется, до тысячи футов. Я когда-нибудь произнесу это слово единственно затем, чтоб посмотреть, как вы будете расплачиваться, и уж будьте уверены, что выдержу характер. Вы мне ненавистны – именно тем, что я так много вам позволила, и еще ненавистнее тем, что так мне нужны».

Выслушав ее, Алексей Иванович погружается в размышления:

«Клянусь, если б возможно было медленно погрузить в ее грудь острый нож, то я, мне кажется, схватился бы за него с наслаждением. А между тем, клянусь всем, что есть святого, если бы на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно сказала мне: „Бросьтесь вниз“, то я бы тотчас же бросился, и даже с наслаждением. Я знал это. Так или эдак, но это должно было разрешиться. Все это она удивительно понимает, и мысль о том, что я вполне верно и отчетливо сознаю всю ее недоступность для меня, всю невозможность исполнения моих фантазий, – эта мысль, я уверен, доставляет ей чрезвычайное наслаждение; иначе могла ли бы она, осторожная и умная, быть со мною в таких короткостях и откровенностях? Мне кажется, она до сих пор смотрела на меня как та древняя императрица, которая стала раздеваться при своем невольнике, считая его не за человека».

Невозможная любовь, заставляющая вспомнить слова Граучо Маркса: «Я бы не хотел вступить в клуб, который принял бы человека вроде меня».

События в романе развиваются стремительно, расстановка сил полностью меняется, как всегда у Достоевского. Вместо ответа на телеграммы, которые генерал одну за другой посылает в Россию, спрашивая: «Умерла ли, умерла ли?» – происходит удивительное событие, о котором я предпочел бы здесь не рассказывать: возможно, кто-то сам захочет прочитать «Игрока», если еще этого не сделал. Так что раскрывать все тайны я не буду, хочу только сказать, что поведение Алексея Ивановича выглядит довольно странно, о чем в конце романа хорошо сказала мадемуазель Бланш, на мой взгляд: «Ты умный и добрый человек, и… и… жаль только, что ты такой дурак! Ты ничего, ничего не наживешь! Un vrai russe, un calmouk!»[64]

Как тут не вспомнить слова, сказанные Раскольникову Разумихиным во второй части «Преступления и наказания»: «Видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак!»

И еще хочу отметить, что в «Игроке» самым большим дураком (пользуясь определением Достоевского) оказывается самый высокопоставленный персонаж – генерал. Фигурирует генерал и в романе «Идиот», служа наглядным подтверждением того, что в глупости тоже есть свое очарование; он также иллюстрирует тот факт, что внутренняя иерархия в произведениях Достоевского не имеет ничего общего с иерархией, принятой в обществе, потому что, как говорил человек из подполья, «умный человек и не может серьезно чем-нибудь сделаться, а делается чем-нибудь только дурак».

И последнее, что я хочу отметить, говоря об «Игроке»: на самом деле главный герой романа – это игра, рулетка, ради которой игроки долгими часами «сидят с разграфленными бумажками, замечают удары, считают, выводят шансы, рассчитывают, наконец ставят и – проигрывают точно так же, как и мы, простые смертные, играющие без расчету, – говорит Алексей Иванович и добавляет: – Но зато я вывел одно заключение, которое, кажется, верно: действительно, в течении случайных шансов бывает хоть и не система, но как будто какой-то порядок, что, конечно, очень странно. Например, бывает, что после двенадцати средних цифр наступают двенадцать последних; два раза, положим, удар ложится на эти двенадцать последних и переходит на двенадцать первых. Упав на двенадцать первых, переходит опять на двенадцать средних, ударяет сряду три, четыре раза по средним и опять переходит на двенадцать последних, где, опять после двух раз, переходит к первым; на первых опять бьет один раз и опять переходит на три удара средних, и таким образом продолжается в течение полутора или двух часов. Один, три и два, один, три и два. Это очень забавно. Иной день или иное утро идет, например, так, что красная сменяется черною и обратно почти без всякого порядка, поминутно, так что больше двух-трех ударов сряду на красную или на черную не ложится. На другой же день или на другой вечер бывает сряду одна красная; доходит, например, больше чем до двадцати двух раз сряду и так идет непременно в продолжение некоторого времени, например в продолжение целого дня. Мне много в этом объяснил мистер Астлей, который целое утро простоял у игорных столов, но сам не поставил ни разу. Что же касается до меня, то я весь проигрался дотла и очень скоро».

11.11. То же самое сто лет спустя

Сто лет спустя, в 1960-е годы, русский писатель Венедикт Ерофеев сочинил роман, главный герой которого, Веничка, почти так же одержим алкоголем, как Алексей Иванович – азартными играми (тема пьянства проходит через многие произведения Достоевского; она настолько занимала писателя, что его первый великий роман «Преступление и наказание» вырос из замысла неоконченного романа «Пьяненькие»).

В упомянутом романе Ерофеева, который называется «Москва—Петушки», есть эпизод, перекликающийся с приведенным выше отрывком из «Игрока» о невозможности предугадать, какое число выпадет. Приведу его здесь:

«Давайте лучше займемся икотой, то есть исследованием пьяной икоты в ее математическом аспекте…

– Помилуйте! – кричат мне со всех сторон. – Да неужели же на свете, кроме этого, нет ничего такого, что могло бы…

– Вот именно: нет! – кричу я во все стороны. – Нет ничего, кроме этого! Нет ничего такого, что могло бы! Я не дурак, я понимаю, есть еще на свете психиатрия, есть внегалактическая астрономия, все это так!

Но ведь все это – не наше, все это нам навязали Пётр Великий и Дмитрий Кибальчич, а ведь наше призвание совсем не здесь, наше призвание совсем в другой стороне! В этой самой стороне, куда я вас приведу, если вы не станете упираться. Вы скажете: „Призвание – это гнусно и ложно“. А я вам скажу, я вам снова повторю: „Нет ложных призваний, надо уважать всякое призвание“.

И тьфу на вас, наконец! Лучше оставьте янкам внегалактическую астрономию, а немцам – психиатрию. Пусть всякая сволота вроде испанцев идет на свою корриду смотреть, пусть подлец-африканец строит свою Асуанскую плотину, пусть строит, подлец, все равно ее ветром сдует, пусть подавится Италия своим дурацким бельканто, пусть!..

А мы, повторяю, займемся икотой.

Для того чтоб начать ее исследование, надо, разумеется, ее вызвать: или an sich (термин Иммануила Канта), то есть вызвать ее в себе самом, или же вызвать ее в другом, но в собственных интересах, то есть für sich. Термин Иммануила Канта. Лучше всего, конечно, и an sich и für sich, а именно вот как: два часа подряд пейте что-нибудь крепкое, старку, или зверобой, или охотничью. Пейте большими стаканами, через полчаса по стакану, по возможности избегая всяких закусок. Если это кому-нибудь трудно, можно позволить себе минимум закуски, но самой неприхотливой: не очень свежий хлеб, кильку пряного посола, кильку простого посола, кильку в томате.

А потом – сделайте часовой перерыв. Ничего не ешьте, ничего не пейте, расслабьте мышцы и не напрягайтесь.

И вы убедитесь сами: к исходу этого часа она начнется. Когда вы икнете в первый раз, вас удивит внезапность ее начала, потом вас удивит неотвратимость второго раза, третьего раза, et cetera. Но, если вы не дурак, скорее перестаньте удивляться и займитесь делом: записывайте на бумаге, в каких интервалах ваша икота удостаивает вас быть – в секундах, конечно:

– восемь – тринадцать – семь – три – восемнадцать.

Попробуйте, конечно, отыскать здесь хоть какую-нибудь периодичность; если вы все-таки дурак, попытайтесь вывести какую-нибудь вздорную формулу, чтобы хоть как-то предсказать длительность следующего интервала. Пожалуйста. Жизнь все равно опрокинет все ваши телячьи построения:

– семнадцать – три – четыре – семнадцать – один – двадцать – три – четыре – семь – семь – семь – восемнадцать – …

Говорят: вожди мирового пролетариата, Карл Маркс и Фридрих Энгельс тщательно изучили смену общественных формаций и на этом основании сумели многое предвидеть. Но тут они были бы бессильны предвидеть хоть самое малое. Вы вступили, по собственной прихоти, в сферу фатального – смиритесь и будьте терпеливы. Жизнь посрамит и вашу элементарную, и вашу высшую математику:

– тринадцать – пятнадцать – четыре – двенадцать – четыре – пять – двадцать восемь.

Не так ли в смене подъемов и падений, восторгов и бед каждого человека – нет ни малейшего намека на регулярность? Не так ли беспорядочно чередуются в жизни человечества его катастрофы? Закон – он выше всех нас. Икота – выше всякого закона. И как поразила вас недавно внезапность ее начала, так поразит вас ее конец, который вы, как смерть, не предскажете и не предотвратите:

– двадцать два – четырнадцать – все. И тишина.

И в этой тишине ваше сердце вам говорит: она неисследима, а мы – беспомощны. Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого – тоже нет.

Мы – дрожащие твари, а она – всесильна. Она, то есть Божья десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонять головы только одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть.

Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный».

11.12. «Преступление и наказание»

Три года назад, в январе 2018 года, меня пригласили в Павию поговорить о переводе в колледже Борромео. Я рано вышел из дому, было шесть утра, и, пока ехал на велосипеде на болонский вокзал, я думал о том, что для меня, начавшего изучать русский язык после того, как я проработал полтора года в Алжире, в горах Малого Атласа, и год с небольшим в Багдаде, в разгар ирано-иракской войны, изучение русского языка стало несравнимо бо́льшим приключением, чем горы Малого Атласа и ирано-иракская война, – это было нечто такое, что изменило мою походку, жесты, сон и образ мыслей, изменило то, как я общаюсь, читаю, ем, фантазирую, просто сижу, смеюсь, плачу, вздыхаю, отчаиваюсь, прошу прощения, злюсь, сосредотачиваюсь, сплю, просыпаюсь, смотрю на предметы вокруг, езжу на автобусе, разговариваю, молчу, думаю, терплю, и, если бы этого в моей жизни не было, неизвестно, где бы я оказался. А началось все в 1977 году, в крошечной комнатушке нашего дома в Базиликанове, в провинции Парма, когда однажды я открыл какую-то дедушкину книгу без обложки и, не зная ни автора, ни названия, начал читать и вдруг понял, что не могу оторваться, и, когда стал расспрашивать маму, она сказала, что ей эта книга тоже нравится, что написал ее русский писатель Достоевский, а называется она «Преступление и наказание».

11.13. Кто главный в загробном мире

Кстати, о маме. Поймал себя на мысли, что, когда умер отец, у меня было чувство, будто небо упало мне на голову, а когда несколько дней назад умерла мама, я вспомнил, как Бродский говорил, что жизнь коротка и печальна, и все мы знаем, чем она кончается. Но об этом я, кажется, уже упоминал.

Мы все словно подписали кабальный контракт с условным Стелловским.

А может, Стелловский и есть главный в загробном мире.

Если это так, то все очень печально. Единственный, кого это порадовало бы, – Антонио Пеннакки: ему Стелловский нравился.

11.14. Опять

Я ни разу не перечитывал «Преступление и наказание» с 1977 года до того момента, когда засел за этот роман в 2019 году.

Я боялся.

Мне казалось, что, если роман мне не понравится, то это поставит под сомнение всю мою жизнь.

И когда у меня родился замысел книги, которую вы держите сейчас в руках, я перечитал «Преступление и наказание» и подумал, что ничего не изменилось: рана по-прежнему кровоточит.

Более того, в этот раз роман понравился мне даже больше, чем раньше.

И еще я на многое взглянул по-новому. Например, увидел, что некоторые сцены в «Преступлении и наказании» напоминают «Сияние» Стенли Кубрика, только у Достоевского красивее.

В этой связи мне вспоминается директор книжного магазина в Кампобассо[65] и мои знакомые, которые работали в издательском деле и тоже писали книги.

11.15. Директор книжного магазина в Кампобассо

Последняя книга, которую я опубликовал перед началом работы над этим романом, называется «Che dispiacere» («Какая жалость»). Это детектив, написанный от третьего лица.

До этого я всегда писал книги от первого лица, и все они, особенно ранние, изданные в период расцвета криминальной литературы, были очень далеки от детективного жанра.

Перечитав пару страниц одного из моих романов, я убедился, что к криминальной литературе он не имеет никакого отношения.

И это хорошо.

Потому что к детективам и, так сказать, к криминальным бестселлерам я всегда относился с предубеждением, которое, возможно, объяснялось тем, что, когда я еще в семидесятые годы начал заходить в книжные магазины, детективы там были редкостью: обычно они продавались в газетных киосках, и до начала этого столетия мне нравилось думать, что я из тех книголюбов, которые такое чтиво даже в руки не возьмут, а «Преступление и наказание» детективом я не считал.

Позднее, году примерно в 2000-м или 2001-м, меня пригласили презентовать одну из своих книг в Кампобассо, где я познакомился с очень симпатичным директором книжного магазина, которого очень раздражало (как отчасти и меня), что после выхода романа «Имя Розы» популярность детективной литературы стала зашкаливать, и большинство покупателей, заходивших в его книжный, спрашивало детективы.

И вот однажды, когда очередной покупатель попросил его посоветовать хороший детектив, этот директор книжного магазина в Кампобассо предложил купить «Преступление и наказание».

И именно там, в Кампобассо, в 2000 или 2001 году, я осознал, что Достоевский, никогда не писавший криминальных бестселлеров, преспокойно использовал элементы детектива, и что, читая «Преступление и наказание», я хотел поскорее узнать, арестуют ли Раскольникова за убийство старухи и ее сестры, а когда читал «Братьев Карамазовых», мне не давал покоя вопрос, кто же убил Карамазова-старшего. Директор книжного магазина был прав, у Достоевского есть книги, написанные фактически как детективы, и тем не менее они мне нравились; в итоге пришлось признать, что, несмотря на все мои предубеждения, читать детективные истории мне было интересно, а уверенность в том, что детективы-бестселлеры – это обязательно низкопробная литература, появилась у меня не от большого ума, и именно там, в Кампобассо, в 2000 или 2001 году я начал читать детективы, а в конце концов и сам написал детектив. Кто бы мог подумать?!

11.16. Среди моих знакомых

Странные мысли приходили мне в голову, когда я работал над этой книгой.

Однажды в воскресенье, перечитывая роман «Идиот», я сказал: «Подумать только, я по работе читаю „Идиота“! Если бы в двадцать лет мне такое сказали, я, наверное, запрыгал бы от радости и был бы на седьмом небе».

С возрастом я все чаще замечаю за собой одну черту, о которой раньше даже не подозревал: когда я был помоложе, слушая, о чем говорят люди, я часто раздражался, и мне казалось, что виноваты в этом сами люди, что они неправы и должны вести себя иначе, но теперь я думаю, что дело во мне, в моем духе противоречия.

Перечитывая сегодня «Преступление и наказание», «Идиота», «Бесов» и «Братьев Карамазовых», я получаю несравнимо большее удовольствие, чем когда читал их в первый раз. И мой дух противоречия имеет к этому прямое отношение.

Объясню свою мысль. В последнее время с нами происходят очень странные вещи (впрочем, как и всегда). К примеру, среди моих знакомых, имевших когда-то отношение к издательской работе, писавших и публиковавших книги, многие признаются, что уже давно книг не читают. И, когда я слышу от умных и образованных людей, что они больше не читают книг, хотя, возможно, слушают их в аудиозаписи или смотрят экранизации, я вспоминаю того студента, который на вопрос профессора, читал ли он «Писца Бартлби»[66], ответил: «Лично – не читал».

Читать Достоевского для меня – приключение. Когда я принимаюсь за чтение, устроившись на диване или где мне захочется, и отдаюсь этому невероятному занятию, читая «Преступление и наказание» страницу за страницей, от начала до конца, в то время как люди вокруг все чаще предпочитает «лично не читать», когда я вот так сижу где мне вздумается, поглощенный длинной книгой, написанной в России сто шестьдесят лет назад, меня не покидает ощущение, что я занят делом, о котором никогда не пожалею. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

11.17. Район

Один из главных героев «Преступления и наказания» – город Санкт-Петербург и, в частности, район Сенной площади, которая в те времена пользовалась дурной славой.

За несколько лет до появления романа, в 1835-м, Николай Гоголь в необыкновенной повести «Записки сумасшедшего» упомянул дом, находившийся в двухстах метрах от того дома, где Достоевский написал «Преступление и наказание».

«„Этот дом я знаю, – сказал я сам себе [говорит главный герой Поприщин]. – Это дом Зверкова“. Эка машина! Какого в нем народа не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! А нашей братьи чиновников – как собак, один на другом сидит. Там есть и у меня один приятель, который хорошо играет на трубе», – пишет Гоголь, и как-то странно осознавать, что именно в этой «машине», в пятиэтажном доме, который купец Зверьков построил в 1827 году, чтобы сдавать квартиры внаем, на самом верхнем, пятом, этаже с 1829 по 1831 год жил Николай Гоголь (нынешний адрес дома – Столярный переулок, 18).

Сюда же, в район Сенной площади, в начале октября 1866 года приходит Анна Сниткина и начинает записывать под диктовку «Игрока»; она уже прочитала первые две части «Преступления и наказания», опубликованные в журнале «Русский вестник», и они кажутся ей похожими – реальный дом, где жил Достоевский, и романный, куда он поселил Раскольникова.

Где на самом деле жил Родион Раскольников, достоверно неизвестно. Петербуржский историк культуры Альбин Конечный рассказывал мне, что с момента выхода романа в туристических путеводителях в качестве дома Раскольникова указывалось не менее десяти разных зданий.

В конце концов остановили выбор на доме номер пять в Столярном переулке – сегодня на нем красуется мемориальная табличка с надписью: «Трагические судьбы людей этой местности Петербурга послужили Достоевскому основой его страстной проповеди добра для всего человечества».

С тех пор как это здание в Столярном переулке, так сказать, официально стало называться домом Раскольникова, местным жителям не позавидуешь.

Когда вход был еще бесплатным (сегодня за вход надо платить), по лестницам шастали толпы любопытных, которым не терпелось убедиться, что с верхнего этажа на чердак действительно ведут тринадцать ступенек, и, удостоверившись, что это действительно так (кажется), многие оставляли граффити, вроде такого:

«Раскольников, мы знаем еще одну старуху, которую хорошо бы навестить, это наша учительница русской литературы Анна Семеновна, она живет на Мещанской, дом 12, квартира 21, сходи к ней и захвати, пожалуйста, топор».

Когда в 1991 году я в первый раз приехал в Петербург, район Сенной площади считался одним из самых неблагополучных в городе, который тогда еще назывался Ленинградом. Оказавшись тут, вы парадоксальным образом словно переносились в романы Достоевского.

Центр площади занимала непонятная стройплощадка, которая казалась давно заброшенной и была завалена какими-то конструкциями, судя по всему, вынесенными с ближайшей станции метро, где проводились ремонтные работы; вокруг стройплощадки раскинулся неофициальный рынок, где, как уверяли мои знакомые, можно было найти все что угодно. «Если тебе нужна подводная лодка, Паоло, иди на Сенную площадь и спроси у первого встречного, – говорили они. – Может, у него ее и не будет, но он спросит у кого-нибудь, тот спросит еще у кого-то, а тот еще у кого-то, и через двадцать минут у тебя будет подводная лодка того типа, который ты искал, в нужной комплектации».

Это сомнительное место описывается в «Записках из подполья» как самый мрачный район самого мрачного города в мире; оно становится центром, вокруг которого вращаются все события «Преступления и наказания», и сцена в конце романа, когда Раскольников по наущению Сони целует землю, собираясь признаться в убийстве, тоже разыгрывается на Сенной площади:

«Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз.

– Ишь нахлестался! – заметил подле него один парень».

11.18. Город

Достоевский наряду с Гоголем – один из главных творцов петербургского мифа, в «Записках из подполья» назвавший Северную столицу «самым отвлеченным и умышленным городом на всем земном шаре», и это не комплимент, как я уже говорил.

Если в Петербурге есть турагентства, которые организуют местные экскурсии, а они наверняка есть, то интересно, что их руководство думает о таких страницах из «Преступления и наказания»:

«На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу. <…> Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины».

«Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой».

«На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики».

«…А где тут воздухом-то дышать? – говорит мать Раскольникова. – Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек. Господи, что за город!»

«Я убежден, что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город полусумасшедших… – слышим от Свидригайлова. – Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге».

И несмотря на это бывают минуты, когда Раскольникову нравится этот странный город, например, он любит, «как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица…»

В таком городе обязательно хочется побывать.

11.19. Чего я не запомнил

Выше я уже упоминал, что в последний раз брал в руки «Преступление и наказание» больше сорока лет назад, до того как перечитать в этом году. Роман запомнился мне довольно интригующим началом и финалом, решенным отчасти в духе Мандзони[67], под знаком Божьего промысла, когда главные герои, изначально не очень хорошие, к концу исправляются, а плохие герои второго плана окончательно скатываются и получают по заслугам. Но память подвела.

Мне запомнилось, что Раскольников в итоге раскаивается в содеянном, однако он ни в чем не раскаивался.

Не запомнил я и того, что, когда Раскольников попадает в сибирский острог, каторжники смеются над ним и его преступлением. «Ты барин! – говорили ему. – Тебе ли было с топором ходить; не барское вовсе дело».

Забыл я и о том, что одна из второстепенных героинь «Преступления и наказания» умирает, потому что отправилась в купальню сразу после обеда[68]; звучит как плохая шутка, но это правда.

Не осталось в памяти и то, как Раскольников, оказавшись в квартире старухи-процентщицы, где все сияло чистотой, думает: «Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота».

Не запомнил я и того, как в финале Раскольников долго не выпускает Сонину руку. Я убежден, что показать влюбленность, тот момент, когда два человека говорят друг другу «да», – очень непростая литературная задача. На мой взгляд, вторая по красоте любовная сцена, с которой мне приходилось сталкиваться как читателю, – это объяснение между Катериной и Аркадием в «Отцах и детях» Тургенева, когда она отвечает ему: «Да».

Это «да», такое простое слово, две буквы, один слог – самый выразительный, самый звучный и звонкий слог из всех, которые я встречал в жизни, и выразительнее этого «да» только молчание между Соней и Раскольниковым в эпилоге «Преступления и наказания»: тот момент, когда они хотели было говорить, но не могли, «слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы»; до конца каторги оставалось семь лет, и они думали: «Семь лет, только семь лет!»

По моему мнению, это самая красивая любовная сцена в мировой литературе, и тем из моих соотечественников, кто не любит Достоевского, а таких довольно много (обычно это те, кто очень любит Толстого или Набокова или Толстого и Набоков одновременно), именно им, будь у меня такая возможность, я хотел бы кое-что сказать.

Если вы еще не читали «Преступление и наказание» («Зачем мне вообще его читать? – наверняка подумаете вы. – Я не люблю Достоевского»), я хотел бы посоветовать вам прочитать этот роман в хорошем переводе (например, в переводе Дамиано Ребеккини, вышедшем в издательстве «Фельтринелли» в 2013 году), а там будет видно.

Хотя, возможно, в моих аргументах нет никакого смысла, потому что у тех, кто не любит Достоевского, вряд ли возникнет желание убедиться, насколько хорошо он пишет.

11.20. Порфирий

Метод расследования, которым пользовался следователь Порфирий Петрович, один из самых интересных персонажей «Преступления и наказания», взяли на вооружение авторы всемирно известного сериала «Лейтенант Коломбо».

Каждая серия «Лейтенанта Коломбо» строится по одной и той же схеме, которую мы видим в романе Достоевского: кто убийца, известно сразу, и следователь, который кажется таким рассеянным, очень много говорит и заводит разговоры на какие-то посторонние темы, мало-помалу как бы между делом дает понять преступнику, что он, следователь, все знает, и что этот преступник и есть убийца.

Один из самых запоминающихся диалогов романа – когда Порфирий Петрович говорит Раскольникову, что не верит в виновность Николая (маляра, сознавшегося в убийстве), и что это не он убил старуху-процентщицу и ее сестру.

«Так… кто же… убил?..» – спросил Раскольников.

«Как кто убил?.. – переговорил он [Порфирий], точно не веря ушам своим. – Да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с… – прибавил он почти шепотом, совершенно убежденным голосом».

11.21. Идея

В одном из диалогов с Порфирием Петровичем Родион Раскольников вкратце излагает свою идею (которая и движет действием романа). Идею он раскрыл в статье, которая позже заставит следователя подозревать бывшего студента:

«Законодатели, – говорит Раскольников, – и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами и так далее, все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь. <…>

Люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. <…>

Первый разряд, то есть материал, говоря вообще, – продолжает Раскольников, – люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными. По-моему, они и обязаны быть послушными, потому что это их назначение, и тут решительно нет ничего для них унизительного. Второй разряд, все преступают закон; большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь. <…> Впрочем, тревожиться много нечего: масса никогда почти не признает за ними этого права, казнит их и вешает (более или менее) и тем, совершенно справедливо, исполняет консервативное свое назначение, с тем, однако ж, что в следующих поколениях эта же масса ставит казненных на пьедестал и им поклоняется (более или менее). Первый разряд всегда – господин настоящего, второй разряд – господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели. И те и другие имеют совершенно одинаковое право существовать. Одним словом, у меня все равносильное право имеют, и – vive la guerre éternelle[69], – до Нового Иерусалима, разумеется!

– Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?

– Верую, – твердо отвечал Раскольников».

12

Идиот

12.1. Только семь лет

В своей последней книге Виктор Шкловский пишет, что во время Первого крестового похода крестоносцы все большие города принимали за Иерусалим. Осмотревшись, они понимали, что это не так. И от разочарования начинали грабить и убивать. Тем не менее, заключает Шкловский, Иерусалим существует.

Я думаю, что Достоевский, как и Раскольников, верит в существование Иерусалима; более того, здесь, на земле, своих Иерусалимов у него несколько.

Первый Иерусалим, как следует из его писем, – это Италия: рассказывая в письме отцу о петербургской погоде, Достоевский пишет, что она «прелестнейшая, итальянская». Как прекрасна Италия в воображении пятнадцатилетнего юноши, как нам повезло, что мы итальянцы и что юный Достоевский видел в Италии свой Иерусалим!

Второй Иерусалим – это литература, в которую он вошел сначала в качестве переводчика, затем автора. Этого Иерусалима Достоевский, благодаря своему таланту и везению, достиг почти сразу: сам Белинский пророчил ему, что он пойдет дальше Гоголя.

Но после этого что-то застопорилось.

«Ну, попробуйте, ну, дайте нам, например, побольше самостоятельности, развяжите любому из нас руки, расширьте круг деятельности, ослабьте опеку, и мы… да уверяю же вас: мы тотчас же попросимся опять обратно в опеку», – говорит человек из подполья, а век спустя Трумен Капоте напишет: «Больше слез проливается над услышанными молитвами, чем над неуслышанными».

У Достоевского, внезапно взлетевшего на литературный олимп и пошедшего «дальше Гоголя», руки были развязаны, все дороги перед ним открыты, его чаяния сбылись, но теперь он не знал, что делать, ему больше некуда было идти: он мог писать все, что пожелает, и он написал повесть «Хозяйка», в которой все было «изысканно, натянуто, на ходулях, поддельно и фальшиво», как отмечал Белинский.

Обидно не найти Иерусалим, считал Шкловский, но найти Иерусалим – еще хуже, это действует угнетающе. Тогда срочно нужен новый.

И Достоевский находит его в революции. Революционный путь приводит его в Петропавловскую крепость и на эшафот, и там, у подножия виселицы, Иерусалимом становятся пять минут ожидания, последние пять минут жизни.

Ему, приговоренному к смерти, «эти пять минут казались бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении», тогда как для Раскольникова и Сони семь лет, оставшиеся до конца каторги, – это «только семь лет».

Целых пять минут и только семь лет.

Теперь прервемся на некоторое время, и я расскажу вам один случай.

12.2. А вообще

Эту книгу я дописываю в свободное от работы время, а вообще я читаю лекции в университете, преподаю перевод и веду частные литературные курсы; последний курс, который я подготовил, называется «Как стать лишним человеком», – он основан на русской литературе девятнадцатого века. Мы вместе со слушателями читаем произведения о лишних людях – романы Лермонтова, Тургенева, Гончарова, сейчас читаем «Обломова». Каждую неделю я даю домашнее задание, и, когда мы дошли до того странного любовного письма, которое Илья Обломов пишет Ольге во второй части романа, я попросил своих слушателей тоже написать такое письмо. Одна девушка адресовала письмо сестре и процитировала в нем слова, написанные Достоевским брату Михаилу в декабре 1849 года после внезапного помилования: «В последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый!»

Меня это, признаюсь, очень тронуло, во-первых, потому, что это действительно трогательно, а во-вторых, из-за одного разговора с Тольятти, состоявшегося несколько месяцев назад после похорон моей матери.

Однажды мы с Тольятти пошли пообедать, только я и она (Батталья уже в том возрасте, когда с удовольствием использует любой повод, чтобы удрать от родителей, а у нас с Тольятти был непростой период, к тому же началась пандемия, так что, как только рестораны открывались, мы сразу спешили туда), и вот однажды мы сидели вдвоем в ресторане «Остерия Бартолини» в Болонье и о чем-то разговаривали, уже не помню о чем, и я сделал какой-то жест, который, как она тут же заметила, напомнил ей моего брата Эмилио, – мы виделись с ним не так давно, на похоронах моей матери. У нас в семье ни я, ни мать, ни бабушка, ни отец, ни братья – никто никогда не делился своими переживаниями, а если и давал волю эмоциям, то только наедине с собой, за закрытыми дверьми – говорить о своих чувствах у эмилианцев не принято, так нас всех воспитали. А потом наступает такой вот октябрьский день, когда тебе уже пятьдесят семь, и ты сидишь в ресторане «Остерия Бартолини» в Болонье и вдруг делаешь непроизвольный жест, точно такой же, как у твоего брата, которого ты очень любишь (это даже не обсуждается), но которому ты никогда об этом не говорил, и это очень странно, если вдуматься. Более того, ты не только ему никогда этого не говорил – ты даже себе за свои пятьдесят семь лет никогда в этом не признавался.

Ну а теперь вернемся к Иерусалиму.

12.3. После эшафота

После эшафота Достоевского ждали острог и каторга, а Иерусалимом стала для него сначала Мария Исаева, на которой он женился, а потом литература, за которую пришлось еще побороться, – предстояло снова получить разрешение писать и вернуться в ненавистный Санкт-Петербург.

В итоге Фёдор Михайлович возвращается в Петербург и окунается в литературный труд. После смерти первой жены Достоевский видит перед собой два Иерусалима: один материальный – он мечтает жить в достатке, другой романтический – он снова хочет жениться.

Когда он решает связать свою жизнь с Анной Григорьевной, кажется, что на какое-то время его главным Иерусалимом становятся деньги, а с 1867 года, сразу после свадьбы, они превращаются в навязчивую идею.

Он женится в феврале, а уже через одиннадцать дней переживает сильнейший приступ эпилепсии – болезни, от которой он страдал всю жизнь, но которой, по мнению Фрейда, у него на самом деле не было.

12.4. Деньги

Появляются новые кредиторы по журналу «Эпоха», который Достоевский издавал вместе с братом, и грозят в случае неуплаты описать обстановку квартиры. Чтобы избавиться от них, Фёдор Михайлович с женой решают на некоторое время уехать за границу.

Денег, которыми располагает Достоевский, на поездку не хватает, и Анна Григорьевна закладывает свою мебель, фортепиано, шубы, золотые и серебряные вещи.

Они уезжают в середине апреля, и перед отъездом Анна покупает записную книжку «с целью записывать все приключения, которые будут встречаться на дороге».

Путешествие действительно обернулось долгим приключением. «Мы уезжали за границу на три месяца, – напишет позже Анна Григорьевна, – а вернулись в Россию через четыре с лишком года».

Первым делом они отправляются в Берлин, затем в Дрезден, и какое-то время их жизнь действительно напоминает медовый месяц. Достоевский показывает жене «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля, это приводит ее в восторг. Несколько дней все у них хорошо, а потом Фёдор Михайлович говорит, что, «если бы в Дрездене он был теперь один, то непременно бы съездил поиграть на рулетке».

«К этой мысли муж возвращался еще раза два, – вспоминает Анна Григорьевна, – и тогда я, не желая в чем-либо быть помехой мужу, спросила, почему же он теперь не может ехать? Фёдор Михайлович сослался на невозможность оставить меня одну, ехать же вдвоем было дорого. Я стала уговаривать мужа поехать в Хомбург на несколько дней, уверяя, что за его отсутствие со мной ничего не случится».

Он оставляет Анну в Дрездене, едет в Хомбург и оттуда пишет, что в отеле, где он остановился, «комната пять франков в день и, – добавляет Достоевский, – видимо, разбойники. Но пробуду дня два и уж самое большее – три. Иначе невозможно – даже если б успех».

«А зачем ты заплакала, Аня, милочка, меня провожая?» – спрашивает ее Фёдор Михайлович.

На следующий день, 6 мая, Достоевский отправляет новое письмо, в котором обещает жене писать каждое утро, потому что ему этого хочется, – он постоянно думает о ней, и она ему снилась всю ночь.

Потом он сообщает, что «весь день был слаб и расстроен нервами до того, что едва держался на ногах», но тут началась игра, и он уже не мог оторваться.

Играть он начал с утра и к обеду проиграл шестнадцать империалов, больше половины тех денег, что у него были с собой. Осталось двенадцать империалов.

После обеда от отыгрался и даже оказался в выигрыше.

«Вот мое наблюдение, Аня, окончательное: если быть благоразумным, то есть быть как из мрамора, холодным и нечеловечески осторожным, то непременно, безо всякого сомнения, можно выиграть сколько угодно. Но играть надо много времени, много дней, довольствуясь малым, если повезет, и не бросаясь насильно на шанс. <…>

Одним словом, постараюсь употребить нечеловеческое усилие, чтоб быть благоразумнее, но, с другой стороны, я никак не в силах оставаться здесь несколько дней.

Безо всякого преувеличения, Аня: мне до того это все противно, то есть ужасно, что я бы сам собой убежал, а как еще вспомню о тебе, так и рвется к тебе все существо. Ах, Аня, нужна ты мне, я это почувствовал!»

Пьетро Читати[70] отмечает, что рассуждения об игре из этого письма напоминают мысли Раскольникова о преступлении, словно Достоевский все еще находился под влиянием своего последнего романа. Остается только удивляться тому, что автор этого письма и автор «Игрока» – один и тот же человек. Ведь всем, кто читал роман, совершенно очевидно, что в рулетку играют не для того, чтобы выиграть, а ради самой игры, и цель игрока – не рассчитаться с долгами или разбогатеть, его цель – играть. Это замкнутый круг.

Очередное письмо Достоевского, отправленное через три дня, 9 мая, начинается с того, что, не получив известий от Анны, он весь извелся, переживая, не заболела ли она.

После чего он пишет:

«Если же ты не больна и все как следует, то, друг мой, с получением этого письма тотчас же займись поскорее моими делами. Слушай же: игра кончена, хочу поскорее воротиться; пришли же мне немедленно, сейчас как получишь это письмо, двадцать (20) империалов. Немедленно, в тот же день, в ту же минуту, если возможно. Не теряй ни капли времени. В этом величайшая просьба моя. Во-первых, надо выкупить часы, затем заплатить в отеле, затем дорога, что останется, привезу все, не беспокойся, теперь уж не буду играть. Завтра или послезавтра подадут в отеле счет, и, если не будет еще денег от тебя, надо идти к хозяину извиняться, тот, пожалуй, пойдет в полицию: избавь меня от этого мучения, то есть высылай скорее».

Он умоляет Анну никому об этом не говорить и дает подробные указания, как отправить деньги.

На следующий день Достоевский пишет жене, что получил ее письмо и очень рад, что она здорова, но «ужаснулся» ее слезам и тому, в каком она состоянии, хотя с его отъезда прошло всего пять дней.

Пишет, что тоже скучает по ней и что эта тоска мешает ему «удачно кончить с этой проклятой игрой» и вернуться к ней. Рассказывает, как каждый день пытается выиграть, чтобы немедленно уехать отсюда, но неизменно теряет хладнокровие, без которого не обойтись, потому что выиграть можно, только «если играть хладнокровно, спокойно и с расчетом».

Своей главной ошибкой он считает то, что не взял ее с собой в Хомбург. Он тоскует по ней, и это только вредит игре.

«Но посуди, милая, – пишет дальше Достоевский, – что, например, было вчера со мною: отправив тебе письма с просьбою выслать деньги, я пошел в игорную залу; у меня оставалось в кармане всего-навсего двадцать гульденов (на всякий случай), и я рискнул на десять гульденов. Я употребил сверхъестественное почти усилие быть целый час спокойным и расчетливым, и кончилось тем, что я выиграл тридцать золотых фридрихсдоров, то есть 300 гульденов. Я был так рад и так страшно, до безумия захотелось мне сегодня же поскорее все покончить, выиграть еще хоть вдвое и немедленно ехать отсюда, что, не дав себе отдохнуть и опомниться, бросился на рулетку, начал ставить золото и все, все проиграл, до последней копейки, то есть осталось всего только два гульдена на табак. Аня, милая, радость моя! Пойми, что у меня есть долги, которые нужно заплатить, и меня назовут подлецом. Пойми, что надо писать к Каткову и сидеть в Дрездене. Мне надо было выиграть. Необходимо! Я не для забавы своей играю. Ведь это единственный был выход – и вот, все потеряно от скверного расчета. Я тебя не укоряю, а себя проклинаю: зачем я тебя не взял с собой? Играя помаленьку, каждый день, ВОЗМОЖНОСТИ НЕТ не выиграть, это верно, верно, двадцать опытов было со мною, и вот, зная это наверно, я выезжаю из Гомбурга с проигрышем; и знаю тоже, что если б я себе хоть четыре только дня мог дать еще сроку, то в эти четыре дня я бы наверно все отыграл. Но уж конечно я играть не буду!»

Достоевский получает деньги, высланные ему Анной, идет играть, все проигрывает и на следующий день пишет жене:

«Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я все проиграл, что ты мне прислала, все, все до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл. Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне? Один твой суд мне и страшен! Можешь ли, будешь ли ты теперь меня уважать!»

После одиннадцати дней разлуки Достоевский возвращается к жене в Дрезден.

Последние семь дней Анна каждый день ходила на вокзал встречать поезд в надежде, что Фёдор Михайлович вернется.

Высылая ему деньги, она думала: «Пусть лучше эта глупая идея о выигрыше у него выскочит из головы».

В очередном письме перед отъездом из Хомбурга Достоевский пишет, что теперь вся его надежда на новый роман, который «должен быть великолепен, он должен быть еще лучше „Преступления и наказания“. Тогда и читающая Россия моя, тогда и книгопродавцы мои».

В эти же дни он обращается к своему издателю Каткову с просьбой выплатить ему аванс. Когда деньги от Каткова наконец приходят, Достоевский с женой едут в Баден-Баден.

Первое, что делает Достоевский в Баден-Бадене, – прямо с вокзала отправляется в казино. В эту поездку он взял с собой Анну (уже беременную), поэтому больше не тоскует по ней, и ничто не мешает ему действовать с той «нечеловеческой осторожностью», с которой просто невозможно не выигрывать. Но он проигрывает. Он играет пятьдесят дней подряд и проигрывает все, что у них есть; проигрывает он и деньги, взятые взаймы у Гончарова, автора «Обломова», который тоже остановился в Баден-Бадене, тоже играет в казино и, вероятно, тоже проигрывает.

К 18 июля у Достоевского не остается ни гроша, и он просит жену заложить драгоценности.

«Я вынула серьги и брошь, – вспоминала Анна, – и долго, долго рассматривала их. Мне казалось, что я вижу их в последний раз. Мне это было ужасно как больно; я так любила эти вещи, ведь они мне были подарены Федею. <…> Федя стал предо мной на колени, целовал меня в грудь, целовал мои руки, говорил, что я добрая и милая, что еще и нездоровая, и что лучше меня нет никого на свете».

Через три часа Фёдор Михайлович возвращается.

«Он мне сказал, что все проиграл, даже полученные за заложенные серьги деньги. Федя сел на стул и хотел посадить меня к себе на колени, но я стала пред ним на колени и стала его утешать. Тогда Федя сказал мне, что это в последний раз в своей жизни он это делает (играет), что уж этого никогда более не случится. Федя облокотился на стол рукою и заплакал. Да, Федя заплакал; он сказал: „Я у тебя последнее украл, унес и проиграл“. Я стала его утешать, но он все плакал. Как мне было за него больно, это ужасно, как он мучается…»

На следующий день он отправляется в казино, проигрывает то немногое, что у него оставалось, относит в ломбард свое обручальное кольцо, а вырученные деньги спускает в рулетку. Анна закладывает кружевную мантилью, подарок матери, и свое обручальное кольцо.

Достоевский возвращается поздно вечером с букетом белых и розовых роз. И протягивает Анне два кольца, которые он выкупил. Сегодня он выиграл. Старик-немец в ломбарде, возвращая ему кольца, сказал: «Не играйте, иначе вы все проиграете».

Но Достоевский снова идет в казино. Через два дня у Анны Григорьевны и Фёдора Михайловича в который раз не остается ни гроша.

Работая над биографией писателя, Людмила Сараскина, ссылаясь на воспоминания Анны Григорьевны, отмечает, что в Баден-Бадене натура ее мужа-игрока раскрылась во всей своей подлинности, и «все оказалось во сто крат хуже, чем в романе».

«Часы, обручальные кольца, броши и серьги (свадебные подарки жены), ее мантилья, шуба, два нарядных платья, сиреневое и зеленое, его теплое пальто и фрак, – пишет Сараскина, – будут едва ли не ежедневно кочевать из съемной квартиры в конторы закладчиков».

Анна Григорьевна записывает в дневнике:

«Мне представляется, что этот человек никогда никого не любил, что это ему только так казалось, а любви истинной вовсе не было. Потому что думаю, что он даже и не способен на любовь: он слишком занят другими мыслями и идеями, чтобы сильно привязаться к чему-нибудь земному».

«Но стоило Ф. М. выиграть и явиться домой с сияющим, победным видом, – читаем в биографии Достоевского, – она чувствовала, как сильно его любит. Сидя в одиночестве, Анна Григорьевна перечитывала „Преступление и наказание“ и гордилась, что это восхитительное сочинение написал ее муж».

12.5. Православие

Во вступлении к итальянскому изданию «Преступления и наказания» переводчик Дамиано Ребеккини приводит одну из первых записей Достоевского о замысле романа, датированную летом 1865 года:

«Идея романа. Православное воззрение, в чем есть православие. Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием… Человек не родится для счастья. Человек заслуживает свое счастье, и всегда страданием».

12.6. В гостях у Тургенева

10 июля 1867 года в Баден-Бадене Достоевский отправляется в гости к Тургеневу. Позже он напишет Майкову, что долго не решался на этот визит, но лучше бы он туда не ходил. Причин было три: малоприятное «генеральство» Тургенева, так и не возвращенный Достоевским долг (в 1865 году он одолжил у Ивана Сергеевича пятьдесят талеров) и недавно опубликованный роман Тургенева «Дым» – книга, которая, по словам Достоевского, его «раздражила».

«Он сам говорил мне, – пишет Фёдор Михайлович, – что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: „Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве“».

Достоевский отмечает, что Тургенев был «страшно раздражен» неудачей романа. Иван Сергеевич рассказал ему (Достоевский об этом не знал), что в Москве «собирали уже подписку имен, чтобы протестовать против его „Дыма“».

Далее в письме Майкову приводятся слова Тургенева о том, «что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – это цивилизация, и что все попытки русизма и самостоятельности – свинство и глупость. Он говорил, что пишет большую статью на всех русофилов и славянофилов».

На что Достоевский, по его словам, посоветовал Тургеневу «для удобства выписать из Парижа телескоп.

– Для чего? – спросил он.

– Отсюда далеко, – отвечал я. – Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно.

Он ужасно рассердился. Видя его так раздраженным, я действительно с чрезвычайно удавшеюся наивностию сказал ему: „А ведь я не ожидал, что все эти критики на Вас и неуспех «Дыма» до такой степени раздражат Вас; ей-богу, не стоит того, плюньте на все“. „Да я вовсе не раздражен, что Вы!“ – и покраснел».

Пытаясь переменить тему разговора, Достоевский говорит, что с трудом переносит немцев, что ему то и дело встречаются плуты и мошенники: «Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень-то могут перед нами похвастаться!»

Тургенев, несколько минут назад покрасневший, при этих словах бледнеет и отвечает: «Говоря так, Вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!» И в ответ слышит от Достоевского: «Хоть я читал „Дым“ и говорил с Вами теперь целый час, но все-таки я никак не мог ожидать, что Вы это скажете, а потому извините, что я Вас оскорбил».

Они очень вежливо прощаются, после чего Фёдор Михайлович дает себе слово, что ноги его больше не будет в доме Тургенева.

Четыре года спустя в письме другу Якову Полонскому Тургенев излагает свою версию событий: «Он пришел ко мне… в Бадене – не с тем, чтобы выплатить мне деньги, которые у меня занял, – а чтобы обругать меня на чем свет стоит за „Дым“, который, по его мнению, подлежал сожжению от руки палача».

12.7. Идиот

Достоевский с женой покидают Баден-Баден в августе 1867 года, с долгами они расплачиваются, заложив брошь и серьги Анны.

Через полгода, в феврале 1868 года, в Женеве у них родился первенец – дочь Соня, о чем я уже рассказывал в первой главе, отметив, что ее назвали «в честь главной героини „Преступления и наказания“ Сони Мармеладовой, которая зарабатывала проституцией (это был смелый шаг со стороны четы Достоевских)».

Для меня очевидно, что смелости им было не занимать, и их поездка в Европу обернулась довольно рискованным «приключением». Все-таки как дальновидно поступила Анна Григорьевна, решив записывать в дневнике все их «приключения»!

В Женеве Достоевский принимается за роман «Идиот». Прочитав его, начинаешь понимать, как правильно поступили Фёдор Михайлович и Анна Григорьевна, назвав дочь Соней, – в этом есть своя логика, а в чем состоит эта логика, мне помогут объяснить сочинения Михаила Бахтина, который показал читателям всего мира, как сконструированы романы Достоевского.

12.8. Карнавал

В письме племяннице Софье Ивановой от 1 января 1868 года Достоевский сообщает, что начал работу над «Идиотом», но забраковал написанное и многое уничтожил. Через какое-то время он снова вернулся к работе, потому что положение его было отчаянным. Главная мысль романа, по его словам, «изобразить положительно прекрасного человека». А это чрезвычайно трудная задача: «Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только ни брался за изображение положительно прекрасного, – всегда пасовали». (Как тут не вспомнить Гоголя, который собирался населить второй и третий том «Мертвых душ» образами положительных и даже идеальных героев, как у Данте в «Чистилище» и в «Раю», но не справился с этой задачей, тогда как первый том, изобилующий отрицательными героями, как в дантовском «Аду», вышел у него замечательно.)

По мнению Достоевского, помимо Христа, «из прекрасных лиц в литературе христианской стоит всего законченнее Дон Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон».

Фёдор Михайлович вспоминает диккенсовского Пиквика, тоже показанного со смешной стороны, а также Жана Вальжана у Гюго, вызывающего симпатию уже потому, что все вокруг к нему несправедливы, и отмечает, что у него в новом романе с главным героем ничего подобного не происходит, поэтому он боится, что его ждет «положительная неудача». Как бы там ни было, но племяннице Достоевский сообщает, что уже отправил издателю первую часть романа, написанную за двадцать три дня.

Закончить первую часть «Идиота» за двадцать три дня – задача, пожалуй, даже более сложная, чем написать «Игрока» за четыре недели.

Речь идет о шестнадцати главах объемом около двухсот страниц, охватывающих события одного дня: тот самый герой, с которым «ничего подобного не происходит» (и поэтому Достоевский опасается, что новый роман ждет «положительная неудача»), князь Мышкин, отпрыск старинного дворянского рода, приезжает в Петербург на Московский вокзал и, пройдя со своим узелком по Невскому проспекту, а затем по Литейному[71], появляется в доме генерала Епанчина. Кроме генеральши Епанчиной, у князя почти не осталось родственников.

Главный герой романа, идиот, – молодой человек, страдающий эпилепсией, который только что вернулся из Швейцарии, где его лечили от падучей и, по-видимому, так и не вылечили.

«Идиот» – второй роман Достоевского, который я прочитал и который понравился мне даже больше, чем «Преступление и наказание». На протяжении многих лет это был мой любимый роман.

Знаете, когда у вас появляется новая девушка, в которую вы, совершенно очевидно, без ума влюблены, вам трудно говорить о предмете вашей страстной любви: вы боитесь, что никто не поймет, какая это прекрасная девушка, все будут думать, что вам просто так кажется, потому что вы влюблены, но вы ведь знаете, что это не так, что дело не в ваших чувствах: это не вам она кажется такой прекрасной, потому что вы влюблены, а, наоборот, это вы влюбились в прекрасную девушку. Все очень просто.

Вот с «Идиотом» ситуация похожая. Я боюсь о нем говорить.

Боюсь, что люди не поймут, какой это прекрасный роман.

Поэтому сначала я скажу еще несколько вещей, а потом уже вернусь к карнавалу – это слово я вынес в название подглавки неслучайно. Так будет даже лучше – немного отложить этот разговор.

12.9. Философ

Князь Мышкин с узелком в руках появляется в доме Епанчиных, живших чуть в стороне от Литейного проспекта, рядом со Спасо-Преображенским собором, в двух шагах от того места, где столетие спустя в полутора комнатах будет жить Иосиф Бродский.

Князь знакомится с тремя дочерьми генерала: Александрой, Аделаидой и Аглаей. Имена всех троих начинаются на «А», подобно тому, как четыре дочери Джованни Мальфенти в романе Итало Звево «Самопознание Дзено»[72] тоже носят имена на «А»: Ада, Августа, Альберта и Анна.

В разговоре с сестрами князь вспоминает, как при въезде в Швейцарию, куда его везли на лечение, он впервые очнулся от своего болезненного состояния, разбуженный криком осла на городском рынке, и с тех пор очень любит ослов. В Швейцарии он любил ходить на водопад, а по ночам слушать его шум; любил гулять в одиночестве в горах, где ему начинало казаться, что кто-то зовет его и что «если пойти все прямо, идти долго-долго и зайти вот за эту линию, за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас; такой большой город мне все мечтался, – рассказывал Мышкин, – как Неаполь, в нем все дворцы, шум, гром, жизнь… А потом мне показалось, что и в тюрьме можно огромную жизнь найти.

– Последнюю похвальную мысль я еще в моей „Хрестоматии“, когда мне двенадцать лет было, читала, – сказала Аглая».

В отличие от Аглаи, я ничего подобного нигде не встречал, пока не прочитал «Идиота». Позднее похожая мысль встретилась мне в повести Камю «Посторонний», которую я очень люблю. Не перестаю восхищаться фразой, которую Камю в начале повести вложил в уста главного героя: «Выпил еще чашку кофе с молоком, было очень вкусно» («J’ai encore pris du café au lait qui était très bon»). У «Постороннего» не было шансов попасть ни в одну школьную хрестоматию, но я до сих пор помню, какая это замечательная книга, хотя прочитал ее сорок лет назад.

12.10. Идиот

Достоевский поставил перед собой очень трудную задачу – изобразить прекрасного человека, и в качестве такого человека он выбрал больного идиота, Льва Николаевича Мышкина (дав ему имя и отчество такие же, как у Толстого), который разговаривает со всеми одинаково, словно не делая различий между людьми, и с которым все разговаривают не церемонясь, как будто говорят сами с собой.

Коля, младший сын генерала Иволгина, извиняется перед Мышкиным за свою семью: «Да, наболело. Про нас и говорить нечего. Сами виноваты во всем, – и добавляет: – А вот у меня есть один большой друг, этот еще несчастнее. Хотите, я вас познакомлю?» – как будто Мышкин коллекционирует разных несчастных. А потом и сам этот несчастный Ипполит, уже познакомившись с князем, обмолвился: «А вот все-таки умирать! – проговорил он, чуть не прибавив: – такому человеку, как я!»

Важная персона, генерал Епанчин, который привык бывать в обществе, за словом в карман не лезет и обычно едва открывает рот, как сразу начинает командовать, с недоумением допытывается у князя Мышкина: «Если я не слыхал, ты не слыхал, тот не слыхал, пятый тоже ничего не слыхал, то кто же, наконец, и слышал, спрошу тебя?» Удивительный вопрос, который можно адресовать только тому, с кем не боязно говорить о чем угодно: идиоту.

Замечу также, что это был смелый шаг – назвать роман именно так. Думаю, люди гораздо охотнее прочитали бы книгу под названием «Светлая голова», «Умнейший человек» или даже «Гений». Если, конечно, вынести за скобки вопрос, за кем в конце концов правда.

12.11. Ты права

Несколько лет назад одна подруга рассказала мне случай из детства: однажды она напроказничала, мама в сердцах стала ее ругать, и тогда она сказала матери: «Ты права», – чем еще больше вывела ее из себя.

Потому что признать правоту матери в тот момент было все равно что попросить ее заткнуться.

Зачем что-то еще говорить, если и так понятно, что ты права? «Ты права, но все равно не можешь замолчать? Не можешь остановиться? Я с тобой согласна. Так, может, хватит?»

Да, тот, кто прав, предпочитает молчать; больше всего говорят те, кто осознает свою неправоту.

Как говорил один немецкий драматург прошлого века, мы сели не с той стороны, потому что все остальные места были заняты теми, кто прав.

Почему, читая «Преступление и наказание», мы принимаем сторону Раскольникова и сочувствуем ему, но нам нисколько не жалко старуху-процентщицу?

Потому что литература, романы – они всегда не с той стороны.

Они рождаются не в придворных кругах, а на балаганных подмостках, в домах, населенных больными, негодяями, цыганами, ворами, мошенниками, бандитами, южанами, итальянцами, уродами, идиотами.

12.12. Два персонажа

По социальному статусу никто в романе не может сравниться с двумя генералами: Иваном Фёдоровичем Епанчиным, отцом троих дочерей, и Ардалионом Александровичем Иволгиным, уже вышедшим в отставку, хотя и ему «случалось бывать прежде в очень хорошем обществе». Когда в девятой главе первой части Иволгин оказывается лицом к лицу с Настасьей Филипповной, красавицей Настасьей Филипповной, обрученной с его сыном Гаврилой Ардалионовичем, он рассказывает историю, которая приключилась двумя годами ранее с ним и с некоей миссис Шмидт, гувернанткой княгини Белоконской, и которая помогает понять, что он за человек.

«Только что последовало открытие новой железной дороги, – рассказывает генерал, – я взял билет в первый класс: вошел, сижу, курю. Я один в отделении. Курить не запрещается, но и не позволяется; так, полупозволяется, по обыкновению; ну, и смотря по лицу. Окно спущено. Вдруг, перед самым свистком, помещаются две дамы с болонкой, прямо насупротив; опоздали; одна пышнейшим образом разодета, в светло-голубом; другая скромнее, в шелковом черном с пелеринкой. Недурны собой, смотрят надменно, говорят по-английски. Я, разумеется, ничего; курю. То есть я и подумал было, но, однако, продолжаю курить, потому окно отворено, в окно. Болонка у светло-голубой барыни на коленках покоится, маленькая, вся в мой кулак, черная, лапки беленькие, даже редкость. Ошейник серебряный с девизом. Я ничего. Замечаю только, что дамы, кажется, сердятся, за сигару, конечно. Одна в лорнет уставилась, черепаховый. Я опять-таки ничего: потому ведь ничего же не говорят! Если бы сказали, предупредили, попросили, ведь есть же, наконец, язык человеческий! А то молчат… вдруг, – и это без малейшего, я вам скажу, предупреждения, то есть без самомалейшего, так-таки совершенно как бы с ума спятила, – светло-голубая хвать у меня из руки сигару и за окно. Вагон летит, гляжу как полоумный. Женщина дикая; дикая женщина, так-таки совершенно из дикого состояния; а впрочем, дородная женщина, полная, высокая, блондинка, румяная (слишком даже), глаза на меня сверкают. Не говоря ни слова, я с необыкновенною вежливостью, с совершеннейшею вежливостью, с утонченнейшею, так сказать, вежливостью, двумя пальцами приближаюсь к болонке, беру деликатно за шиворот и шварк ее за окошко вслед за сигаркой! Только взвизгнула! Вагон продолжает лететь…»

Рассказ приводит в восторг не только Настасью Филипповну, но и других присутствующих, включая домочадцев генерала.

Слышатся смех, похвалы, возгласы: «Браво, браво!»

«И я прав, – продолжал генерал. – Потому что если в вагонах сигары запрещены, то собаки и подавно.

– Но что же барыня? – с нетерпением допрашивала Настасья Филипповна.

– Она? Ну, вот тут-то вся неприятность и сидит, – продолжал, нахмурившись, генерал, – ни слова не говоря и без малейшего как есть предупреждения, она хвать меня по щеке! Дикая женщина; совершенно из дикого состояния!

– А вы?

Генерал опустил глаза, поднял брови, поднял плечи, сжал губы, раздвинул руки, помолчал и вдруг промолвил:

– Увлекся!

– И больно? Больно?

– Ей-богу, не больно! Скандал вышел, но не больно. Я только один раз отмахнулся, единственно только чтоб отмахнуться. Но тут сам Сатана и подвертел: светло-голубая оказалась англичанка, гувернантка или даже какой-то там друг дома у княгини Белоконской, а которая в черном платье, та была старшая из княжон Белоконских, старая дева лет тридцати пяти. <…> Все княжны в обмороке, слезы, траур по фаворитке болонке – светопреставление! Ну, конечно, ездил с раскаянием, просил извинения, письмо написал, не приняли, ни меня, ни письма. <…>

– Но позвольте, как же это? – спросила вдруг Настасья Филипповна. – Пять или шесть дней назад я читала в «Indépendance» – a я постоянно читаю «Indépendance» – точно такую же историю! Но решительно точно такую же! Это случилось на одной из прирейнских железных дорог, в вагоне, с одним французом и англичанкой: точно так же была вырвана сигара, точно так же была выкинута в окно болонка, наконец, точно так же и кончилось, как у вас. Даже платье светло-голубое!»

Иволгин краснеет, смущенно молчит, мнется и наконец находит оправдание:

«Но заметьте, – всё еще настаивал генерал, – что со мной произошло два года раньше…»

Занятный, прямо скажем, поворот.

Другому генералу, Епанчину, отцу троих дочерей с именами на букву «А», предстояло выдать всех троих замуж, начиная со старшей Александры; ей было уже двадцать пять, и она могла бы выйти замуж за Афанасия Ивановича Тоцкого, сделав очень хорошую партию, но имелась одна «мудреная и хлопотливая помеха», которую звали Настасья Филипповна.

Осиротев еще ребенком, Настасья Филипповна много лет жила в деревне Афанасия Ивановича Тоцкого, который впервые обратил на нее внимание, когда ей было двенадцать лет; он сразу понял, что она обещает в будущем «необыкновенную красоту», и не ошибся.

Он переселил юную Настасью в свой деревенский дом и поручил ее воспитание гувернантке, которая обучала ее французскому языку и разным наукам. Прошло четыре года, Афанасий Иванович велел поселить Настасью Филипповну в тихий домик в далекой губернии и с тех пор каждое лето приезжал к ней и гостил по два-три месяца; «так прошло довольно долгое время, года четыре, спокойно и счастливо, со вкусом и изящно», как пишет Достоевский.

И вот теперь генерал Епанчин, человек богатый, добропорядочный, занимающий высокое положение, не прочь выдать старшую дочь замуж за этого утонченного джентльмена.

И все бы хорошо, если бы не «мудреная и хлопотливая помеха» в лице Настасьи Филипповны.

Дело, впрочем, было не столько в ней, сколько в одном событии, случившемся пять лет назад: после того как она еще девушкой провела в деревенской глуши четыре года и не общалась ни с кем, кроме Афанасия Ивановича и горничной, до Настасьи Филипповны дошел слух, что Тоцкий собирается жениться, и тогда она отправилась к нему в Петербург. С первого взгляда на нее Афанасий Иванович понял, что Настасья Филипповна больше не та наивная девушка, которую он знал, и с ней уже не получится вести себя «со вкусом и изящно»; изумлению его не было предела, когда она рассмеялась ему в лицо и заявила, что «никогда не имела к нему в своем сердце ничего, кроме глубочайшего презрения, презрения до тошноты, наступившего тотчас же после первого удивления. Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле все равно будет, если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно».

А значит, так и будет.

И вот проходит пять лет, и Афанасий Иванович подумывает жениться на старшей дочери генерала Епанчина и уже заручился его согласием, но теперь ему необходимо как-то решить этот «мудреный и хлопотливый» вопрос.

Господин Тоцкий вместе с генералом едет к Настасье Филипповне. Афанасий Иванович говорит, что вверяет себя ей и надеется на ее благородное сердце, а генерал, признавая за ней право решать судьбу Афанасия Ивановича, добавляет, что от ее решения зависит судьба его старшей дочери, а в некотором смысле – и двух других дочерей.

В воздухе пахнет карнавалом.

12.13. Карнавал

Михаил Бахтин, выдающийся знаток Достоевского, писал, что в старину во время карнавала вся иерархия на один день переворачивалась с ног на голову: бедняк становился богачом, а богач – бедняком, король становился шутом, а шут – королем.

В произведениях Достоевского героям не нужно ждать карнавала, чтобы перевернуть все с ног на голову, это происходит постоянно, как в упоминавшихся сценах с Настасьей Филипповной и двумя генералами – Иволгиным и Епанчиным; при этом в иерархии «Идиота» по шкале Меркалли[73] генералы – фигуры гораздо менее влиятельные, чем Настасья Филипповна (приношу свои извинения Михаилу Бахтину, царствие ему небесное, и сочувствую бахтинистам, если им вдруг попадется на глаза это несколько примитивное изложение идей великого литературоведа).

Так что вполне логично, что Фёдор Михайлович и Анна Григорьевна назвали свою первую дочь Соней в честь Сони Мармеладовой. Возможно, имело бы смысл и вторую дочь назвать Настасьей в честь Настасьи Филипповны, однако они дали ей другое имя – Любовь (Любовь Фёдоровна родилась в Дрездене в сентябре 1869 года, умерла в Больцано в ноябре 1926 года).

13

Иерусалим

13.1. Иерусалим

В последний год работа над этой книгой стала моим маленьким Иерусалимом.

И сейчас мне даже не верится, что она уже почти закончена, хотя в жизни так всегда и происходит: ты начинаешь писать роман, и через какое-то время, если сам себя не остановишь, ты его заканчиваешь.

Помнится, много лет назад, когда я сдал дипломную работу и вернулся домой, мама – она как раз пылесосила – взглянув на меня, спросила: «Что-то случилось?»

«Я сдал диплом и теперь не знаю, что делать», – ответил я. Она протянула мне трубу пылесоса и сказала: «Это пройдет. Пропылесось пока».

Тоже вариант.

Закончил книгу – займись уборкой.

13.2. Если чего-нибудь не понимаешь до конца

За последние несколько лет я прочитал целый ряд курсов, в рамках которых вместе с группой слушателей (обычно их было человек двадцать) читал и комментировал русские романы, чаще всего Достоевского.

Должен признаться, что, помимо удовольствия рассказывать о вещах, которыми я страстно увлекаюсь, людям, разделяющим мои увлечения, я люблю эти курсы еще по одной причине. Ее сформулировал в романе «Пятый угол» писатель Израиль Меттер: «Если ты чего-нибудь не понимаешь до конца, начни это преподавать».

Я не думаю, что можно преподавать Достоевского. Некоторое время назад Туринский читательский клуб попросил меня подготовить обзор русской литературы девятнадцатого века. Мне вспомнился афоризм Козьмы Пруткова: «Нельзя объять необъятное», и я назвал этот обзор «Необъятности».

По моему мнению, преподавать Достоевского невозможно, не существует окончательного варианта учебника по Достоевскому, и моя книга не исключение; но, если снова и снова возвращаешься к его невероятной биографии, начинаешь верить, что это в принципе возможно, иначе зачем мне вообще было браться за эту книгу?

13.3. Название и рассказчик

Роман называется «Бесы», в итальянском переводе «I dèmoni», хотя речь в нем идет не о каких-то абстрактных сущностях типа демонов в играх; главные герои «Бесов» – вполне конкретные люди из плоти и крови. Если бы дело было в Парме, возможно, такую книгу назвали бы «Чумой», что, на мой взгляд, тоже неплохо.

В романе есть рассказчик – персонаж, посвященный далеко не во все детали истории, которую он рассказывает. Повествование ведется от первого лица, но временами кажется, что от третьего – от лица человека постороннего, наблюдающего за происходящим со стороны. Мы не знаем даже его полного имени.

На 101-й странице итальянского перевода, вышедшего в издательстве «Мондадори», мы узнаем, что его фамилия начинается на «Г» и заканчивается на «в», а на странице 153 как бы между прочим, вскользь, сообщается, что зовут его Антон, а по отчеству – Лаврентьевич.

Господин Г-в почти никогда не говорит о себе, мы практически ничего не знаем о его занятиях или интересах, зато он рассказывает историю, которая произошла в губернском городе, где он живет (название города тоже неизвестно), и в которой были замешаны некие нигилисты и революционеры (действие происходит в середине девятнадцатого века, книга вышла в 1873 году, как раз в тот период, когда в России хватало и нигилистов, и революционеров). Сначала мы знакомимся с господином Верховенским, Степаном Трофимовичем, который когда-то давно читал лекции об аравитянах, но прекратил их, «потому что перехвачено было как-то и кем-то (очевидно, из ретроградных врагов его) письмо к кому-то с изложением каких-то „обстоятельств“, вследствие чего кто-то потребовал от него каких-то объяснений».

Это начало романа, замечательное само по себе, но сложное для краткого пересказа (что касается Степана Трофимовича, хотелось бы еще добавить, что в какой-то момент в беседе с рассказчиком он произносит фразу: «Mon cher, je suis[74] un опустившийся человек!» Удивительная фраза, я бы делал футболки с такой надписью, я бы создал бренд «Человек, опустившийся до того, что стал модным»).

Один из немногих эпизодов, в которых рассказчик, господин Г-в, проявляет собственную инициативу, – это то место во второй части романа, где описан якобы назревающий в городе бунт, неизвестно кем организованный, в результате чего наказывают розгами старуху Тарапыгину, которая возвращалась в свою богадельню и случайно попала под горячую руку. «Об этом случае, – говорит рассказчик, – не только напечатали, но даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку. Я сам подписал двадцать копеек. И что же? Оказывается теперь, что никакой такой богаделенки Тарапыгиной совсем у нас и не было! Я сам ходил справляться в их богадельню на кладбище: ни о какой Тарапыгиной там и не слыхивали; мало того, очень обиделись, когда я рассказал им ходивший слух».

Перечитывая «Бесов» и дойдя до этого момента, я вспомнил, что, когда готовилось вторжение западных войск в Ирак и там начали взрывать нефтяные скважины, у нас, по западному телевидению, стали показывать пеликана, покрытого нефтью, который больше не мог летать. Многих это очень потрясло, в том числе и меня.

Однако позже, спустя несколько месяцев, стало известно, что в Персидском заливе, где разрабатываются нефтяные скважины, нет пеликанов.

Вспоминаю один случай, произошедший в Парме году примерно в 1973–74-м, когда мне было лет десять-одиннадцать и я учился в младшей школе. Футбольная команда «Парма» выступала в Серии B, а на позиции центрального нападающего играл тогда Альберто Риццати. И вот однажды, как раз во время забастовки газетчиков, по младшим классам прокатился слух, что Риццати сломал ногу, и по дороге домой, как сейчас помню, я подошел к Паоло Музиари, знакомому парню, который отлично играл в футбол и готовился выступать за молодежную команду «Ювентуса», и спросил у него:

– Слышал, что с Риццати?

– Нет.

– Он сломал ногу.

– Откуда ты знаешь?

– В газете прочитал.

– Газеты сегодня не выходят.

Никогда не забуду этот момент. Я как будто язык проглотил. А на следующий день на первой полосе «Гадзетта ди Парма» была опубликована фотография Риццати с дочерью на руках, рядом календарь, в котором был выделен тот день 1973-го или 1974-го года, и подпись: «С Риццати все в порядке».

Сегодня мы прекрасно знаем, что такое фейковые новости, мы все к ним настолько привыкли, что даже я, не будучи заинтересованной стороной, научился в них разбираться.

Так что Достоевский остается по-прежнему актуальным.

13.4. Возвращение

Роман «Бесы» самым непосредственным образом повлиял на жизнь Достоевского.

Благодаря авансам, полученным от журнала «Русский вестник», печатавшего роман частями начиная с 1871 года, супруги Достоевские после четырехлетнего отсутствия смогли вернуться в Петербург.

Через восемь дней после возвращения у них родился третий ребенок, сын, которого назвали Фёдором.

Через два года, в 1873-м, стараниями Анны Григорьевны роман «Бесы» вышел отдельной книгой, положив начало полному собранию сочинений Достоевского, которое пользовалось немалым успехом.

Фёдор Михайлович тем временем начал сотрудничать в качестве редактора с консервативным журналом «Гражданин» и сблизился с Победоносцевым, наставником будущего императора Александра III; в бытность Победоносцева обер-прокурором Святейшего синода состоялось отлучение Льва Толстого от церкви[75].

13.5. «Бесы»

Может, и не стоило этого говорить, но я думаю, так все-таки будет правильнее: много лет назад, в годы учебы в университете, в какой-то период «Бесы» стали моим любимым романом Достоевского.

Я понимаю, что в своих читательских симпатиях не отличаюсь постоянством: сначала я любил «Преступление и наказание», потом «Идиота», потом «Бесов» – но они действительно были моими любимыми книгами, и я до сих пор их люблю (я из тех, кто любит и папу, и маму, – вот такой я двойственный тип).

Можете мне не верить, но я считаю «Бесов» необыкновенным романом, который начинается с необыкновенной истории Степана Трофимовича Верховенского, изложенной не без иронии: поначалу кажется даже, что он и есть главный герой, который в молодые годы отличился в столице, после чего удалился в провинцию, где стал «опустившимся человеком». Но по мере развития действия становится понятно, что главные герои, «бесы», – представители младшего поколения, поколения детей, и прежде всего это сын Степана Трофимовича, Петр Степанович, прообразом которого считают Сергея Нечаева, учителя, сына маляра и выкупившей себя крепостной: Нечаев решил посвятить свою жизнь революции и составил «Катехизис революционера» (по аналогии и не без влияния «Революционного катехизиса» Бакунина). Другая центральная фигура романа наряду с Петром Степановичем – Николай Ставрогин, сын Варвары Петровны (покровительницы Степана Трофимовича); прототипом Ставрогина, по некоторым версиям, мог быть Михаил Бакунин.

А вот прообраз писателя Кармазинова не вызывает никаких сомнений: им стал Тургенев. Одна из незабываемых сцен в «Бесах» – публичное чтение Кармазиновым его последней вещи «Merci», своеобразного прощания с читателями, в котором он рассказывает «о каких-то впечатлениях, о каких-то воспоминаниях», описывает небо «какого-то фиолетового оттенка, которого, конечно, никто никогда не примечал из смертных, то есть и все видели, но не умели приметить, а „вот, дескать, я поглядел и описываю вам, дуракам, как самую обыкновенную вещь“». Мы знаем, что тургеневский «Дым» Достоевскому не понравился, и расстались писатели в свое время, как мы помним, не очень хорошо. В «Бесах» Кармазинов выказывает к революционерам какое-то угодливое почтение, которое порой граничит с попустительством, но большой вопрос, разделял ли реальный Тургенев их идеи.

Нетрудно догадаться, какой была реакция Тургенева на «Бесов». Прочитав роман, он писал:

«Ему [Достоевскому] по крайней мере следовало бы, прежде чем клеветать на меня, заплатить мне занятые у меня деньги; он полагает, что можно обойтись и без этого: это дело его совести».

Как нетрудно понять, Тургенев говорит о пятидесяти талерах, которые он одолжил Достоевскому в 1866 году.

Достоевский, получив тогда деньги, писал: «Благодарю Вас, добрейший Иван Сергеевич, за Вашу присылку 50 талеров. Хоть и не помогли они мне радикально, но все-таки очень помогли. Надеюсь, скоро возвратить Вам».

К 1873 году деньги он еще не вернул.

Долг Тургеневу он не отдавал десять лет и рассчитался с ним только в 1876 году.

13.6. Реакционные придворные круги

Евгения Саруханян в книге «Достоевский в Петербурге», выпущенной «Лениздатом» в 1970 году, отмечает, что в «Бесах» есть страницы, «достойные таланта великого писателя. <…> Но в целом «Бесы» прозвучали как пасквиль на революционное движение и на прогрессивных деятелей России. Кроме того, роман содержал богословские рассуждения о бытии Бога, о „Богочеловеке“ и „человекобоге“. Массы читателей отшатнулись от Достоевского. Писатель же еще более сблизился со своими новыми „друзьями“ из реакционных придворных кругов».

Я понимаю, что в Ленинграде 1970-х годов только так и можно было считать, но, когда я думаю об этом в Казалеккьо-ди-Рено в конце 2020 года, мне представляется, что дело обстояло совершенно иначе: сближение с реакционными кругами не отпугнуло от него «массы читателей», а наоборот, привлекло их. Изданные отдельным томом, «Бесы», как уже упоминалось, пользовались однозначным успехом, а что касается консервативного еженедельника «Гражданин», голоса «реакционных придворных кругов», то в 1873 году Достоевский открыл в нем рубрику «Дневник писателя». В 1876 году рубрика переросла в самостоятельный ежемесячный журнал «Дневник писателя», который Фёдор Михайлович готовил своими силами.

В «Гражданине» писатель выполнял также обязанности главного редактора. Так называемое сближение с реакционными кругами подразумевало, что Достоевский, бывший в молодости революционером и поплатившийся за это, вконец обуржуазился и, простите за банальность, стремился к спокойной жизни, совсем не похожей на ту, какой она была до вынесения ему смертного приговора. В какой-то степени, судя по всему, ему это удалось, но не до конца. Как пишет Фаусто Мальковати в опубликованной в «Гражданине» статье, рассказывающей о визите киргизских депутатов в Санкт-Петербург, некоторые слова императора приводились без разрешения министра двора. Ответственность за это нарушение была возложена на главного редактора, которого приговорили к двадцати пяти рублям штрафа и двум суткам ареста. Эти двое суток Достоевский провел за чтением «Отверженных» Виктора Гюго.

В 1874 году Фёдор Михайлович ушел с поста редактора «Гражданина», а, закончив работу над романом «Подросток», с 1876 года начал издавать «Дневник писателя» в формате самостоятельного ежемесячного журнала. Возможно, именно этим и объяснялся необыкновенный успех Достоевского в последние годы жизни.

На страницах «Дневника» писатель размышляет о событиях, происходящих в России и за ее пределами, описывает то, что видит на улицах Петербурга, печатает ряд своих рассказов («Крокодил», «Бобок», «Сон смешного человека», «Кроткая») и многое другое.

Летом 1873 года, например, еще на страницах «Гражданина» он опубликовал в своей рубрике небольшой очерк под названием «Маленькие картинки», на мой взгляд отлично иллюстрирующий, в какой атмосфере протекала жизнь Достоевского в те годы.

13.7. Лавочники

В «Картинке № 2» из очерка «Маленькие картинки» Достоевский рассказывает, как однажды летом 1873 года, когда он в воскресенье вечером гулял по Петербургу, рядом проходила «толпа шестерых пьяных мастеровых», и он стал невольным свидетелем довольно странного разговора, ведшегося на языке сквернословия, который, по словам писателя, «спокон веку отыскан и принят во всей Руси».

«Это просто-запросто, – говорит Достоевский, – название одного нелексиконного, запрещенного при дамах существительного, так что весь этот язык состоит из одного только слова, чрезвычайно удобно произносимого», даже когда «язык туго ворочается во рту».

Вот один из парней «резко и энергически» произносит это слово, «чтобы выразить об чем-то свое самое презрительное отрицание».

Второй в ответ повторяет это слово, но другим тоном и вкладывая в него другой смысл, выражая «полное сомнение в правдивости отрицания первого парня».

Третий вдруг приходит в негодование из-за того, что сказал первый, и «кричит ему то же самое существительное, но в смысле уже брани и ругательства».

Снова подает голос второй, но уже возмущенный реакцией третьего, и останавливает его, мол, «мы рассуждали спокойно, а ты откуда взялся?» Эту мысль он доносит с помощью все того же «заповедного слова».

И вдруг четвертый мастеровой, самый младший, радостно приподымая руку, словно найдя выход из затруднения и желая положить конец спору, «кричит… Эврика, вы думаете? Нашел, нашел? Нет, совсем не эврика и не нашел; он повторяет лишь то же самое нелексиконное существительное, всего одно слово, но только с восторгом, с визгом упоения, и, кажется, слишком уж сильным, потому что шестому, угрюмому и самому старшему парню, это не „показалось“, и он мигом осаживает молокососный восторг паренька, обращаясь к нему и повторяя угрюмым и назидательным басом… да всё то же самое запрещенное при дамах существительное, что, впрочем, ясно и точно обозначало: „Чего орешь, глотку дерешь!“ И так, не проговоря ни единого другого слова, они повторили это одно только излюбленное ими словечко шесть раз кряду, один за другим, и поняли друг друга вполне», – пишет Достоевский, который, что бы там ни говорили все Набоковы мира, был блистательным писателем, согласитесь.

Следующий выпуск «Дневника писателя» он начинает с упоминания статьи в конкурирующей московской газете «Голос», утверждавшей, что очерк Достоевского о языке русского народа произвел фурор среди московского торгового люда, который раскупал последний номер «Гражданина» с невиданной доселе скоростью.

Как отметил Фёдор Михайлович, московский журналист из «Голоса» давал понять, что читатели Достоевского – простые малообразованные люди, лавочники, которые купили журнал «Гражданин» только потому, что там было написано про «это». Писатель заверил, что он очень рад, если его читают рыночные торговцы, и хотел бы, чтобы их становилось все больше, потому что он, в отличие от московского журналиста, хорошего мнения о лавочниках и прекрасно к ним относится.

13.8. «Подросток»

В 1874 году Фёдор Михайлович подписал договор на издание романа «Подросток», который начал печататься в следующем году. А в августе 1875 года в семье Достоевских родился младший ребенок – сын Алексей.

Биографы сходятся во мнении, что это был самый безоблачный период в жизни писателя.

Может быть, именно поэтому «Подросток» остается для меня романом, который я так и не понял.

Трудности начинаются с первых же страниц – кажется, что автор кто-то другой, совсем не тот, кто создал «Село Степанчиково и его обитателей», «Записки из подполья», «Игрока», «Преступление и наказание», «Идиота» и «Бесов»; не тот, кто еще напишет «Братьев Карамазовых». В «Подростке» я чувствовал какую-то нервозность, растерянность – и ничего не понимал. Разумеется, причину нужно искать в себе самом, но мне кажется, что дело может быть и в безоблачной жизни Достоевского: она не идет на пользу писательству.

Жизнь вошла в тихое русло? Езжай путешествовать, ходи на прогулки, отправляйся на рынок, купи что-нибудь. Но, чтобы писать, тебе должно быть плохо: если ты берешься за перо, когда у тебя все хорошо, то это будешь уже не ты и напишешь такого вот непонятного (мне, по крайней мере) «Подростка».

Такое безоблачное состояние противопоказано литературе. Или оно, или писательство. Иначе это будешь уже не ты.

Конечно, в «Подростке» тоже есть удачные моменты, например, когда главный герой примерно на сотой странице заходит в трактир на Петербургской стороне, и мы узнаем, что «в комнате было много народу, пахло пригорелым маслом, трактирными салфетками и табаком. Гадко было». Еще одно описание в копилку петербургским турагентствам. Но в целом, учитывая, что подобными «отзывами» роман не изобилует, в моем личном рейтинге «Подросток» – это катастрофа.

13.9. Кузнечный переулок

В 1878 году Достоевские переехали в дом номер пять по Кузнечному переулку и заняли квартиру, в которой сейчас находится музей Достоевского.

Музей, в котором я очень люблю бывать. В этих комнатах, в этих стенах, обжитых Достоевским и его домочадцами, ощущаешь то умиротворение, которое наконец-то снизошло на его семью, в первую очередь благодаря стараниям (необыкновенной) женщины – Анны Григорьевны Достоевской.

В конце 1877 года Достоевского избрали членом-корреспондентом Академии наук, в которой уже состояли Толстой и Тургенев.

В 1878 году[76] ему диагностировали эмфизему легких.

В том же 1878 году от приступа эпилепсии умер младший ребенок Достоевских, сын Алеша.

Весь год Достоевский работал над романом «Братья Карамазовы», который радикально отличался от «Подростка». Первые главы появились в печати в январе 1879 года.

13.10. Отец

На мой взгляд, отец братьев Карамазовых, Фёдор, – любопытнейший персонаж; я хорошо помню его разговор с младшим сыном Алешей, в котором воплотилась душа Карамазовых (тогда как в Иване Карамазове – ум, а в Дмитрии – плоть), помню, что отец отвечал Алеше, когда тот признался, что хочет уйти в монастырь:

«Так ты к монахам хочешь? А ведь мне тебя жаль, Алеша, воистину, – сказал отец, – веришь ли, я тебя полюбил… Впрочем, вот и удобный случай: помолишься за нас, грешных, слишком мы уж, сидя здесь, нагрешили. Я всё помышлял о том: кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек? Милый ты мальчик, я ведь на этот счет ужасно как глуп, ты, может быть, не веришь? Ужасно. Видишь ли: я об этом, как ни глуп, а все думаю, все думаю, изредка, разумеется, не все же ведь. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика, что ли, у них какая там есть? Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть. А в сущности ведь не все ли равно: с потолком или без потолка? Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается! Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете? Il faudrait les inventer[77], эти крючья, для меня нарочно, для меня одного, потому что, если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!..»

13.11. Смердяков

Лакей Карамазовых, сирота Смердяков, воспитанный слугами Марфой Игнатьевной и Григорием Васильевичем, рос «безо всякой благодарности», был он «мальчиком диким и смотрел на свет из угла. В детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде как бы ризы…»

У Смердякова была своя вера, отличная от той, которой пытался учить его Григорий и которая его не устраивала.

«Григорий выучил его грамоте и, когда минуло ему лет двенадцать, стал учить священной истории. Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды, всего только на втором или третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся.

– Чего ты? – спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.

– Ничего-с. Свет создал Господь Бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?

Григорий остолбенел».

Происхождение фамилии Смердякова объясняют двояко: она могла быть произведена от слова «смерд» («раб», «холоп») или от глагола «смердеть». Из всех его странных поступков, о которых узнает читатель, самым бесчеловечным выглядит даже не убийство, а то, что по его наущению маленький Илюша подбрасывает голодной Жучке кусок хлеба с воткнутой в него булавкой. Точно так же, как в «Преступлении и наказании» сон Раскольникова, в котором пьяный хозяин забивает до смерти тощую клячу, производит даже более страшное, жуткое, издевательское впечатление, чем сцена двойного убийства.

13.12. Некий Максимов

В восьмой книге третьей части «Братьев Карамазовых» фигурирует в высшей степени маргинальный персонаж, некто Максимов, который одно время был женат на хромой женщине. И его спрашивают, как так вышло.

«– Так вы на хромой женились? – воскликнул Калганов.

– На хромой-с. Это уж они меня оба тогда немножечко обманули и скрыли. Я думал, что она подпрыгивает… она все подпрыгивала, я и думал, что она это от веселости…

– От радости, что за вас идет? – завопил каким-то детски звонким голосом Калганов.

– Да-с, от радости-с. А вышло, что совсем от иной причины-с. Потом, когда мы обвенчались, она мне после венца в тот же вечер и призналась и очень чувствительно извинения просила, чрез лужу, говорит, в молодых годах однажды перескочила и ножку тем повредила, хи-хи!»

13.13. Два поляка

И наконец остановлюсь еще на двух замечательных персонажах – поляках пане Врублевском и пане Муссяловиче (последний когда-то соблазнил и бросил Грушеньку). Поляки в романах Достоевского обычно кончают плохо, не стали исключением и эти двое. Финал истории поляков выглядит весьма оригинально.

«Пан Муссялович действительно прислал чрезвычайно длинное и витиеватое, по своему обыкновению, письмо, в котором просил ссудить его тремя рублями. К письму была приложена расписка в получении с обязательством уплатить в течение трех месяцев; под распиской подписался и пан Врублевский. Таких писем и все с такими же расписками Грушенька уже много получила от своего „прежнего“. Началось это с самого выздоровления Грушеньки, недели две назад. Она знала, однако, что оба пана и во время болезни ее приходили наведываться о ее здоровье. Первое письмо, полученное Грушенькой, было длинное, на почтовом листе большого формата, запечатанное большою фамильною печатью и страшно темное и витиеватое, так что Грушенька прочла только половину и бросила, ровно ничего не поняв. Да и не до писем ей тогда было. За этим первым письмом последовало на другой день второе, в котором пан Муссялович просил ссудить его двумя тысячами рублей на самый короткий срок. Грушенька и это письмо оставила без ответа. Затем последовал уже целый ряд писем, по письму в день, все так же важных и витиеватых, но в которых сумма, просимая взаймы, постепенно спускаясь, дошла до ста рублей, до двадцати пяти, до десяти рублей, и наконец вдруг Грушенька получила письмо, в котором оба пана просили у ней один только рубль и приложили расписку, на которой оба и подписались».

13.14. Подведем итоги

Вчера меня пригласили презентовать только что законченную книгу в библиотеке Кавриаго[78], той самой, где двадцать один год назад, в 1999 году, я представлял свой первый роман.

На презентации, среди прочего, меня спросили о курсах писательского мастерства, которые я веду уже пятнадцать лет, и я ответил, что эти курсы, как мне кажется, многому меня научили.

В прошлом году я построил курс так, чтобы в итоге выпустить книгу. Занятия проходили по понедельникам в Болонье и по вторникам в Милане, в обоих городах я работал с группой из двадцати шести человек. Курс был рассчитан на два месяца, и за это время каждый из пятидесяти двух моих слушателей прочитал как минимум четыре русских романа, из которых выбрал по несколько странных персонажей и написал про них серию рассказов, обязательно начинавшихся со слов «один человек». В итоге у нас набралось восемьсот с лишним маленьких рассказов, из которых мы составили сборник «Опись сумасшедших русской литературы»; надеюсь, он выйдет в феврале. В число этих «сумасшедших» попали и герои «Братьев Карамазовых». Роберто Ливи из Пезаро, регион Марке, написал про них такую историю:

«Один человек в России в девятнадцатом веке организовывал праздники для тех, кто собирался покончить жизнь самоубийством.

Человек этот был выходцем из крестьян, но сумел выбиться в трактирщики и с тех пор смотрел на всех крестьян свысока, видя в них рабочих лошадей, грубых и невежественных, которые только то и могли, что пахать землю. Однако если вечером в трактир являлся вдруг посетитель, охочий до праздника и готовый сорить рублями, то трактирщик без зазрения совести обходил деревню, будил крестьянских девок и, шантажируя их прошлыми долгами, заставлял танцевать ночь напролет, развлекая гостя. У нас в регионе Марке и в двадцатом веке деревенским женщинам жилось несладко, а представьте, каково было русским крестьянкам в девятнадцатом веке! Круглый год они недоедали, с сентября по июнь их мучили простуды, кашель и больное горло. Они просыпались в пять утра и вставали к скотине. Потом нужно было постирать в корыте белье, починить одежду, наготовить еды – ни одной свободной минуты, а после этого они отправлялись в поле и гнули спину до позднего вечера. И только на закате они могли наконец немного отдохнуть. Но тут, как назло, в трактир является на ночь глядя лейтенант, чья душа просит праздника. Карманы у него ломятся от денег, поэтому трактирщик быстренько все ему организует, бежит поднимать с постелей молодых крестьянок и гонит их в трактир отплясывать. Поскольку дело происходит в России, девушки исполняют русские пляски в ритме та-та та-та-та, наверное самые утомительные на свете. И все ради чего? Ради того, чтобы трактирщик набил себе карманы, хотя у него и так денег куры не клюют. Но ему все мало, он хочет еще и еще, и теперь он думает, как бы заполучить и остальные деньги посетителя – лейтенанта, твердо решившего свести счеты с жизнью, но перед этим вознамерившегося прокутить три тысячи рублей, которые он украл, а потом уже застрелиться и тем самым оставить глубокую рану в сердце красавицы, зарабатывавшей ростовщичеством, той самой, которую месяц назад он уже пытался завоевать, но тщетно, – тогда ему не помогло веселье с крестьянками и шампанским. И вот теперь, когда красавица решила укатить в Польшу и выйти замуж за польского офицера, нашему герою ничего другого не остается, как наложить на себя руки. Он твердо решил, что застрелится в пять часов утра. Но прежде, пустившись во все тяжкие, садится играть в карты. Он бросает вызов поляку, то и дело увеличивает ставки и проигрывает большие суммы, демонстрируя своему польскому сопернику, как русские умеют проигрывать ворованные деньги. Однако, пока герой шаг за шагом занимается самоуничтожением, в дело вмешивается трактирщик, от которого не ускользнуло, как поляки подменили игральную колоду, и, переживая, что вожделенные денежки могут от него уплыть, на глазах у всех разоблачает польских жуликов и в отместку запирает их в чулане. И в этот момент на красавицу-ростовщицу нисходит прозрение: не так уж хороши, оказывается, эти поляки. Она понимает, что польский офицер, встречи с которым она ждала долгих пять лет, это просто грязное отребье, а вот Карамазов, хоть он и шалопай, кутила, вор и убийца, все равно хороший парень. Она обнимает его, целует и клянется в вечной любви. Справедливость в конце концов торжествует. Так пускай же шампанское льется рекой, девки пляшут и веселье не стихает до утра. К счастью, в этот момент прибывает полиция и прерывает кутеж, как раз вовремя, чтобы крестьяне успели хоть на часок прикорнуть пред тем, как вставать и тащиться на работу в поле».

13.15. Финал

Герои Достоевского часто стыдятся своих поступков и чувств, их смущает сказанное или увиденное. Иногда смущение передается и читателям.

«Братьев Карамазовых» я перечитывал раз пять, если не ошибаюсь. И каждый раз, когда, приближаясь к финалу, доходил до сцены похорон маленького Илюши и Алёша Карамазов обращался к присутствующим:

«– Будем помнить и лицо его, и платье его, и бедненькие сапожки его, и гробик его, и несчастного грешного отца его, и о том, как он смело один восстал на весь класс за него!

– Будем, будем помнить! – прокричали опять мальчики, – он был храбрый, он был добрый!

– Ах, как я любил его! – воскликнул Коля.

– Ах, деточки, ах, милые друзья, не бойтесь жизни! Как хороша жизнь, когда что-нибудь сделаешь хорошее и правдивое!

– Да, да, – восторженно повторили мальчики.

– Карамазов, мы вас любим! – воскликнул неудержимо один голос, кажется Карташова.

– Мы вас любим, мы вас любим, – подхватили и все. У многих сверкали на глазах слезинки.

– Ура Карамазову! – восторженно провозгласил Коля.

– И вечная память мертвому мальчику! – с чувством прибавил опять Алеша.

– Вечная память! – подхватили снова мальчики.

– Карамазов! – крикнул Коля, – неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?

– Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу все, что было, – полусмеясь, полу в восторге ответил Алёша.

– Ах, как это будет хорошо! – вырвалось у Коли», – каждый раз я словно стыдился своих чувств, и каждый раз эта сцена трогала меня до слез, хотя в воскресение мертвых я не верю. И мне очень нравилось, что каждый раз я чего-то стыжусь и каждый раз это меня трогает.

13.16. И еще несколько рассказов

Вы никогда не задумывались, какие книги (из прочитанных вами) носят самые красивые названия?

Мне, например, очень нравится «Идиот», нравятся «Записки из подполья» и «Бедные люди», «Герой нашего времени» и «Война и мир»; мне нравится «Zoo, или Письма не о любви» – прекрасное название; «Мертвые души», если вдуматься, тоже великолепный вариант; мне очень нравятся «Наши» и «Тихий Дон». Среди моих фаворитов названия не только русских книг, но и, например, американского телесериала «Отчаянные домохозяйки», который я, правда, не смотрел; название, на мой взгляд, очень оригинальное, хотя и не настолько, чтобы мне захотелось его посмотреть. Мне нравятся «Сто лет одиночества», а еще «Утраченные иллюзии» и «Блеск и нищета куртизанок» (их любят выпускать одной книгой); люблю «Пармскую обитель» – за то, что заголовок имеет весьма отдаленное отношение к сюжету, и еще из некоего чувства патриотизма. Мне очень нравятся названия первых трех книг Чезаре Дзаваттини: «Поговорим обо мне», «Бедняки сошли с ума», «Я – дьявол»; красивейшее название – «Импровизации для пишущей машинки» Джорджо Манганелли[79]. Изумительно звучит «О чем мы говорим, когда говорим о любви», не перестает удивлять «Состояние, которое мы называем изгнанием». Но из всех прочитанных мной книг самое красивое название носил сборник рассказов писателя Аугусто Монтерросо, родившегося в Гондурасе в 1921 году: «Полное собрание сочинений и еще несколько рассказов».

Сборник включает рассказ «Полное собрание сочинений», который и дал название книге.

Мне кажется, Монтеррозо подписался бы под словами (необыкновенного) русского писателя Даниила Хармса:

«На замечание: „Вы написали с ошибкой“ ответствуй: „Так всегда выглядит в моем написании“».

Однако к Достоевскому это не имеет никакого отношения.

А вот что имеет к нему отношение, так это то, что Доменико Аренелла, один из слушателей моего курса, тоже участвовавший в создании «Описи сумасшедших русской литературы», решил написать про одного очень странного персонажа Монтеррозо. И вот что у него вышло:

«Один человек, главный герой рассказа Аугусто Монтеррозо „Дань уважения Мазоху“, вскоре после развода с первой женой коротал вечера в баре или на вечеринках, смешил друзей своими рассказами, а, возвращаясь ночью домой, шел в комнату, пододвигал кресло к столу, на который водружал стакан и бутылку рома, ставил пластинку с Третьей симфонией Брамса и открывал том „Братьев Карамазовых“.

Раз за разом он перечитывал то место в романе, где описывается мертвый маленький Илюша в голубом гробу; где мальчик Коля, узнав от Алеши, что его брат Митя „погибнет невинной жертвой за правду“, взволнованно восклицает, что желал бы умереть за все человечество; где отец Илюши, обезумевший от горя, то впадает в ступор, то возвращается к реальности; где Алеша обращается к друзьям Илюши с вдохновенной речью, вкладывая в свои слова столько надежды, что, когда он заканчивает, мальчики выкрикивают: „Ура Карамазову!“

Герой перечитывал этот отрывок, идеально рассчитав темп, так что „Ура Карамазову“ сливалось с тремя финальными аккордами симфонии Брамса.

После чего, выключив проигрыватель, он ложился в постель и, уткнувшись головой в подушку, горько рыдал, оплакивая Илюшу, Алешу, Колю и Митю».

13.17. Пушкин

В июне 1880 года Достоевский принимал участие в пушкинских торжествах, приуроченных к открытию памятника Пушкину на Тверском бульваре в центре Москвы.

8 июня Фёдор Михайлович произносит речь о Пушкине. Говоря о «Евгении Онегине», этой «бессмертной и недосягаемой поэме», в которой Александр Сергеевич «явился великим народным писателем», Достоевский отмечает: «Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы».

Свое выступление он заканчивает мыслью о том, что для истинно русского человека судьба Европы не менее важна, чем судьба самой России. А «народы Европы и не знают, как они нам дороги!» – говорит Достоевский, высказывая уверенность, что «впоследствии мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»

13.18. Последнее публичное чтение

Александр Фёдорович Кони, слышавший речь Достоевского о Пушкине 8 июня 1880 года, вспоминал:

«С самого начала речи между ним и всею массой слушателей установилась та внутренняя духовная связь, сознание и ощущение которой всегда заставляют оратора почувствовать и затем расправить свои крылья. В зале началось сдержанное волнение, которое все росло, и когда Фёдор Михайлович окончил, то наступила минута молчания, а затем, как бурный поток, прорвался неслыханный и невиданный мною в жизни восторг. Рукоплескания, крики, стук стульями сливались воедино и, как говорится, потрясли стены зала. Многие плакали, обращались к незнакомым соседям с возгласами и приветствиями; многие бросились к эстраде, и у ее подножия какой-то молодой человек лишился чувств от охватившего его волнения. Почти все были в таком состоянии, что, казалось, пошли бы за оратором по первому его призыву куда угодно… Так, вероятно, в далекое время умел подействовать на собравшуюся толпу Савонарола».

Дмитрий Николаевич Любимов, тоже находившийся среди слушателей, отмечал:

«Думаю, никогда стены московского Дворянского собрания ни до, ни после не оглашались такою бурею восторга. Кричали и хлопали буквально все – и в зале, и на эстраде. Аксаков бросился обнимать Достоевского, Тургенев, спотыкаясь, как медведь, шел прямо к Достоевскому с раскрытыми объятиями. <…>

Достоевского под руку Григорович вывел из ротонды на эстраду, продолжая махать над головою платком.

Председатель отчаянно звонил, повторяя, что заседание продолжается и слово принадлежит Ивану Сергеевичу Аксакову. Зал понемногу успокаивается, но сам Аксаков страшно волнуется. Он вбегает на кафедру и кричит: „Господа, я не хочу, да и не могу говорить после Достоевского. После Достоевского нельзя говорить! Речь Достоевского – событие! Все разъяснено, все ясно. Нет более славянофилов, нет более западников! Тургенев согласен со мною“».

В письме Анне Григорьевне, датированном 8 июня 1880 года, Достоевский пишет:

«Утром сегодня было чтение моей речи в Любителях[80]. Зала была набита битком. Нет, Аня, нет, никогда ты не можешь представить себе и вообразить того эффекта, какой произвела она! Что петербургские успехи мои! ничто, нуль, сравнительно с этим! <…>

Когда я закончил – я не скажу тебе про рев, про вопль восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись друг другу быть лучшими, не ненавидеть впредь друг друга, а любить. Порядок заседания нарушился: все ринулось ко мне на эстраду: гранд-дамы, студентки, государственные секретари, студенты – все это обнимало, цаловало меня. Все члены нашего общества, бывшие на эстраде, обнимали меня и целовали, все, буквально все, плакали от восторга. Вызовы продолжались полчаса, махали платками, вдруг, например, останавливают меня два незнакомые старика: „Мы были врагами друг друга 20 лет, не говорили друг с другом, а теперь мы обнялись и помирились. Это вы нас помирили. Вы наш святой, вы наш пророк!“ „Пророк, пророк!“ – кричали в толпе. Тургенев, про которого я ввернул доброе слово в моей речи, бросился меня обнимать со слезами, Анненков подбежал жать мою руку и цаловать меня в плечо. „Вы гений, вы более, чем гений!“ – говорили они мне оба. Аксаков (Иван) вбежал на эстраду и объявил публике, что речь моя – есть не просто речь, а историческое событие!»

13.19. Студент-медик

Писатель Александр Васильевич Круглов вспоминал, как вскоре после знаменитой пушкинской речи однажды он «шел по Невскому проспекту с медиком-студентом. Навстречу нам, – рассказывает Круглов, – попался Достоевский. Студент быстро снял фуражку.

– Вы разве знаете Фёдора Михайловича? – спросил я.

– Лично я не знаком с ним, – ответил студент. – Я ему не поклонился, я обнажил перед ним голову, как делаю всегда, когда прохожу в Москве мимо памятника Пушкину».

13.20. Папа

Через несколько месяцев после московской речи, 28 января 1881 года, в 8 часов 38 минут вечера Фёдор Михайлович Достоевский скончался от эмфиземы легких.

Если вам случится побывать в музее Достоевского в Кузнечном переулке в Петербурге, вы сможете увидеть там коробку из-под табака фирмы «Лаферм» с надписью карандашом: «28-го января 1881-го года. Сегодня умер папа». Надпись сделана рукой его дочери Любови, которой было тогда одиннадцать лет.

13.21. Друг

Как вспоминала Любовь Достоевская, когда после панихиды по отцу «явился придворный сообщить ей [Анне Григорьевне] от имени Александра II о назначении ей государственной пенсии и принятии решения о воспитании ее детей за государственный счет, она радостно вскочила, чтобы передать это приятное известие своему супругу. „В этот момент я поняла в первый раз, что мой муж умер и что отныне я должна жить одинокой и что теперь у меня нет больше друга, с которым я могла бы делиться радостью и горем“, – рассказывала она мне позже».

Послесловие

Помню, еще учась в университете, я читал статью Анны Ахматовой об эпиграфах у Пушкина – о тех цитатах, которые поэт помещал в начале своих произведений и которые часто отступали от оригинала. Иногда Пушкин сам придумывал несуществующие высказывания, а иногда, как пишет Ахматова, его просто подводила память.

Что касается меня, то я тоже не всегда точно запоминаю прочитанное, и, скорее всего, не все, что вы найдете в этой книге, на самом деле так и было.

Например, я был уверен, что именно в «Пуговице Пушкина» Серены Витале появляется та синьора, которую так удивляло и в то же время умиляло невежество окружающих, но, когда я стал искать подтверждение в тексте, то ничего не нашел. Однако синьору из своей книги я все равно не вычеркнул – слишком уж она мне нравилась, хотя я и забыл, откуда узнал о ней.

Поэтому, если вам вдруг покажется, что я что-то перепутал, то дело не в том, что, цитируя Хармса, «так всегда выглядит в моем написании», а совсем в другом: возможно, вы правы.

У меня есть большие сомнения и по поводу строки Анны Ахматовой о «страшной и удивительной» жизни; правду говоря, я почти уверен, что такой строки у нее нет, но мне нравится сомневаться, нравится думать, что Ахматова этого не писала.

Я закончил этот роман в Казалеккьо-ди-Рено 11 декабря 2020 года, в 1 час 48 минут ночи.

Потом я вносил правки и переделывал его еще четыре или пять раз.

Заканчивая работу над романом, особенно такой тематики, как этот, испытываешь совершенно особые ощущения. Это настоящее потрясение для слишком чувствительных людей вроде меня.

Вот почему мне так тяжело даются слова благодарности: в такие минуты появляется искушение написать что-то необычное, незабываемое, а как только появилось такое искушение, лучшее, что вы можете сделать, как подсказывает опыт, – это не поддаваться искушению.

Поэтому скажу максимально просто. Я хочу поблагодарить:

Антонио Пеннакки, который убедил меня написать эту книгу;

Карло Караббу, который понял и проникся идеей этой книги, когда я посвятил его в свой замысел;

Аньезе Инчизу, которая всегда была на связи;

Альберто Ролло, с которым я впервые заговорил об этой книге в Москве, когда мы вдвоем гуляли по ночным московским улицам; ничего подобного этой прогулке в моей жизни больше не было;

Алессандру Маскаретти, которая напоминает мне пиротехника, обожающего взрывы, мастера по древнему искусству вычеркивания;

своих друзей Альбина Конечного, Ксану Кумпан и Диму Азиатцева – за те книги, которые они написали, и за те, которые я прочитал по их совету;

своего друга Симоне Чиредду;

Даниэле Бролли, который спрашивал меня, писал ли Достоевский, чтобы играть, или играл, чтобы писать;

своих студенток, учившихся на моем курсе перевода с русского языка в Миланском университете лингвистики и коммуникаций: Джаду Бертоли, Франческу Джордано, Вердиану Нелью и Ирен Вердзелетти, – с которыми мы уже полтора года работаем над переводом биографической книги Павла Фокина «Достоевский без глянца», которая выйдет в октябре 2021 года в издательстве «Утет» под названием «Некто Достоевский»;

профессора Марию Кандиду Гидини, которая помогла мне разобраться в деле Страхова;

Доменико Аренелле и Роберто Ливи, которые разрешили мне опубликовать их рассказы;

своего друга, врача Габриэле Спадаччи, который установил причину смерти Достоевского, терпеливо изучив те немногочисленные и запутанные сведения, которые я ему предоставил;

режиссера Никола Боргези, который разрешил мне опубликовать довольно интересный телефонный разговор, состоявшийся между нами;

Беатрис Ренци и Сару Оливьери, с которыми я встречался, чтобы обсудить документальный фильм с рабочим названием «Невероятная жизнь Фёдора Михайловича Достоевского. Все еще кровоточит» (судьба фильма остается под вопросом), и которые подсказали мне идею ввести в начало последней главы образ будущего Иерусалима;

слушателей моего курса «Как стать лишним человеком» и курсов, которые я читаю в последние годы, обучая писательскому мастерству на примере творчества Достоевского, перечитавших вместе со мной часть романов, о которых я рассказываю в этой книге;

Валентину Алферж, которая высказывала сомнения по поводу названия;

слушателей курсов писательского мастерства «Влюбиться как телеграфист», которые помогли мне разрешить сомнения, касающиеся названия;

Тольятти и Батталью, которые «шагают сапогами черных глаз по цветам моего сердца».

Казалеккьо-ди-Рено,

январь 2021.

Библиография

Базовое издание произведений Достоевского, к которому я обращался: Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах / АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский Дом); [редколлегия: В. Г. Базанов (главный редактор), Г. М. Фридлендер (зам. главного редактора), В. В. Виноградов и др. ] – Ленинград, «Наука», Ленинградское отделение, 1972–1990. Собрание сочинений выложено на сайте: http://russian-literature.org/author/Dostoyevian.

В оформлении обложки использовано изображение из книги «Образ Достоевского в фотографии, живописи, графике, скульптуре». Санкт-Петербург, Кузнечный переулок, 2009.

Эпиграф взят из «Воспоминаний о Фёдоре Михайловиче Достоевском» К. А. Трутовского, опубликованных в «Русском обозрении», № 1, 1893, с. 212–217.

Предисловие. Всё ещё кровоточит

Цитаты из романа Достоевского «Преступление и наказание» приводятся по итальянскому переводу Дамиано Ребеккини, выпущенному издательством «Фельтринелли», Милан, 2019.

Определение понятия «вопрекисты» взято из книги Анджело Марии Рипеллино «La Fortezza d’Auvernia» («Замок Оверни»). Издательство «Ридзоли», Милан, 1967, с. 129.

1. Достоевский. Становление

Первая книга Достоевского на языке оригинала, которую я прочитал: «Фёдор Достоевский. Тексты и рисунки. Книга для чтения с комментарием на английском языке». Москва, 1989.

Слова Базарова цитируются по роману И. С. Тургенева «Отцы и дети» в переводе Паоло Нори. «Фельтринелли», Милан, 2010.

Цитируется роман Ф. М. Достоевского «Игрок» в переводе и с примечаниями Джанлоренцо Пачини. Издательство «Гардзанти», Милан, 2016 (20).

Я часто пользовался книгой воспоминаний Анны Достоевской «Мой муж – Фёдор Достоевский». «Алгоритм», Москва, 2018. Итальянский перевод под редакцией Луиджи Витторио Надаи вышел под заголовком «Dostoevskij mio marito» («Достоевский, мой муж»). Издательство «Кастельвекки», Рим, 2014.

Воспоминания о встрече Достоевского с Белинским можно найти в январском номере журнала «Дневник писателя» за 1877 год, итальянская версия которого «Fëdor Dostoevskij, Diario di uno scrittore», в переводе Этторе Ло Гатто и с его предисловием, вышла в издательстве «Сансони», Милан, 1981.

Шутка маэстро Ливерани о глупости цитируется по книге Рафаэлло Бальдини «Фонд» («La Fondazione») в переводе Джузеппе Беллози. Издательство «Эйнауди», Турин, 2008.

Письма Достоевского, взятые из его переписки, приводятся в моем переводе. Хочу отметить недавнее итальянское издание эпистолярного наследия писателя «Фёдор Достоевский. Письма» под редакцией Алисы Фарины, в переводе Джулии Де Флорио, Алисы Фарины и Елены Фреды Пиредды. Издательство «Иль саджаторе», Милан, 2020.

Книга Серены Витале «Пуговица Пушкина» была издана в Милане издательством «Адельфи» в 2000 году.

«Рассказ об ОПОЯЗе» Виктора Шкловского взят из его книги «Формальный метод. Антология русского модернизма». «Кабинетный ученый», Москва—Екатеринбург, 2016.

Воспоминания Григоровича (как и многих других) о Достоевском цитируются по биографии «Достоевский без глянца» под редакцией Павла Фокина. «Пальмира», Санкт-Петербург / Москва, 2018.

Тем, кто хочет прочитать «Мертвые души» Гоголя на итальянском языке, осмелюсь порекомендовать эту книгу в моем переводе, изданную «Фельтринелли», Милан, 2009.

Хотелось бы отметить итальянское издание «Бедных людей» («Povera Gente»), выпущенное «Фельтринелли» под редакцией Серены Прины в 2017 году.

Речь Достоевского о Пушкине была опубликована в «Дневнике писателя», ее итальянский перевод можно найти в упоминавшемся выше издании «Сансони».

Итальянское издание «Двойника», которое я читал много лет назад, выпущено в переводе Альфредо Полледро издательством «Мондадори», Милан, 1985.

2. Отступление

Роман «Икона» Фредерика Форсайта, о котором я рассказываю в этой главе, вышел в Италии в переводе Лауры Феррари, Метеллы Патерлини, Анны Рускони и Сабрины Зунг. «Мондадори», Милан, 1986.

3. Трудная жизнь

Воспоминания цитируются по книге Павла Фокина «Достоевский без глянца», уже упоминавшейся выше.

4. Пушкин

Повесть «Пиковая дама» в итальянском переводе вошла в сборник «Aleksandr Puškin, Umili prose», изданный под моей редакцией и включавший всю прозу Пушкина, опубликованную при жизни. «Фельтринелли», Милан, 2006.

Роман «Мастер и Маргарита» я впервые прочитал в итальянском переводе Милли Де Монтичелли, который мне очень нравится и который я могу порекомендовать всем, кто еще не читал это необыкновенное произведение Михаила Булгакова.

Существует несколько итальянских переводов «Евгения Онегина» Пушкина; мне больше всего нравятся два из них – прозаический перевод Эридано Баццарелли, включающий также оригинальный русский текст (подготовлен издательством «Бур», Милан, 1960) и стихотворный перевод Этторе Ло Гатто (издательство «Куодлибет», Мачерата, 2008).

Базовое издание произведений Пушкина, которым я пользовался: А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах, АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский Дом); 4-е издание, Ленинград, «Наука», 1977–1979. Оно выложено на сайте: http://russian-literature.org/author/ Pushkin.

Речь Тургенева о Пушкине можно найти в книге «Речи о Пушкине. 1880–1960-е годы». «Текст», Москва, 1999.

Стихотворения Хлебникова цитируются по сборнику Велимира Хлебникова «Творения», вышедшего под редакцией Виктора Григорьева и Александра Парниса. «Советский писатель», Москва, 1986.

Фраза Блока цитируется по книге «Александр Блок. Интеллигенция и революция», изданной в Италии в переводе Марии Олсуфьевой и Оретты Микаэль. «Адельфи», Милан, 1978.

Итальянский перевод «Прогулок с Пушкиным» Андрея Синявского («Passeggiate con Puškin») вышел под редакцией Серджио Рапетти в издательстве «Джака бук», Милан, 2012.

Высказывания Лотмана о Пушкине цитируются по книге Ю. М. Лотмана «Пушкин». «Искусство-СПБ», Санкт-Петербург, 1995.

Сборник «Ход коня» Виктора Шкловского был переведен Марией Олсуфьевой для издательства «Де Донато», Бари, и выпущен в 1967 году.

Стихотворение Эрнесто Рагаццони взято из его сборника «Buchi nella sabbia e pagine invisibili» («Дыры в песке и невидимые страницы»). «Эйнауди», Турин, 2000.

Сравнение любовной линии в «Евгении Онегине» и «Влюбленном Роланде» можно найти в статье Виктора Шкловского «Строение рассказа и романа» из книги «О теории прозы». В Италии она была опубликована в переводе Марии Олсуфьевой издательством «Гардзанти», Милан, 1974.

5. Все невероятно усложняется

Эссе Андре Жида о Достоевском опубликовано в его сборнике «Достоевский: Эссе». Итальянский перевод выполнила Мария Мараскини для издательства «Медуза», Милан, 2013.

Отзыв Белинского о повести «Хозяйка» приводится по книге Евгении Саруханян «Достоевский в Петербурге». «Лениздат», Ленинград, 1970.

Фрагмент из повести «Невский проспект» цитируется по сборнику «Петербургские повести» Николая Гоголя, выпущенном в переводе Паоло Нори издательством «Маркос и Маркос», Милан, 2018.

Воспоминания о Петрашевском взяты из книг «Достоевский в Петербурге» Евгении Саруханян, «Достоевский» Леонида Гроссмана («Молодая гвардия», Москва, 1962) и «Достоевский» Людмилы Сараскиной («Молодая гвардия», Москва, 2013). Ценным источником информации послужила также книга Кандиды Гидини «Dostoevskij» («Достоевский»). Издательство «Салерно», Рим, 2017.

Миниатюры Даниила Хармса цитируются по двум антологиям: «Катастрофы» под редакцией Паоло Нори (издательство «Маркос и Маркос», Милан, 2011) и «Случаи» под редакцией Розанны Джаквинты (издательство «Адельфи», Милан, 1990).

Эссе Набокова о Гоголе «Николай Гоголь» в Италии вышло под редакцией Чинции Де Лотто и Сюзанны Дзинато. Издательство «Адельфи», Милан, 2014.

Эссе Рипеллино о Гоголе «Gogoliana» («Гоголиана») вошло в его книгу «L’arte della fuga» («Искусство фуги»). Издательство «Гуида», Неаполь, 1987.

Итальянский перевод последней книги Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», выполненный Эмануэлой Герсетти под редакцией Фаусто Мальковати, был опубликован во Флоренции издательством «Джунти» в 1996 году.

Рассказ Николая Лескова цитируется по его книге «Три праведника», изданной в Италии в переводе Паоло Нори под названием «Tre Giusti». Издательство «Маркос и Маркос», Милан, 2016.

Эссе «Рассказчик. Размышления о творчестве Николая Лескова» цитируется по сборнику работ Вальтера Беньямина «Angelus Novus» («Новый ангел») под редакцией Ренато Солми. «Эйнауди», Турин, 1995.

«Литературные и житейские воспоминания» Ивана Тургенева в итальянском переводе Энрико Дамиани выходили в издательстве «Валлекки», Флоренция, 1944.

Повесть «Хозяйка» на итальянском языке выходила в переводе Франчески Гори, под редакцией Стефано Гардзонио, в издательстве «Марсилио», Венеция, 1999.

6. Приговор

Из итальянских изданий «Идиота» могу порекомендовать перевод Личи Брустолин. Издательство «Гардзанти», Милан, 1973.

Книга «Казаков сад» Яна Броккена вышла в Италии в переводе Клаудии Коцци и Клаудии Ди Палермо. Издательство «Иперборея», Милан, 2016.

7. Ссылка

Фрагменты из книги Василия Розанов «Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского» цитируются по изданию «В. В. Розанов. Полное собрание сочинений». «Росток», СПб, 2014.

Пьетро Читати посвятил Достоевскому три эссе, рассказывающие о создании «Записок из подполья», «Идиота» и «Бесов» и вошедшие в третью часть его книги «Il male assoluto» («Абсолютное зло»). «Адельфи», Милан, 2013.

История, в которую оказались втянуты Страхов, Толстой и Достоевский, рассматривается в книге Рафаэллы Вассена «Dostoevskij post-mortem» («Достоевский после смерти»). Издательство «Ледициони», Милан, 2020. Также она подробно изложена в книге Владимира Артёмовича Туниманова «Лабиринт сцеплений». «Пушкинский Дом», Санкт-Петербург. 2013 (книга доступна по адресу: https://core.ac.uk/download/pdf/161831647.pdf).

8. Новые романы

Стихотворения Хлебникова о девушках и о законе качелей цитируются по антологии его произведений «47 простых стихотворений и одно сложное», в переводе и под редакцией Паоло Нори. «Куодлибет», Мачерата, 2009.

Высказывание Бродского о том, чем кончается жизнь, цитируется по «Собранию сочинений» Сергея Довлатова (том четвертый). Издательство «Азбука», Санкт-Петербург, 2000.

Цитируемая книга Леонардо Шаши «Candido. Un sogno fatto in Sicilia» («Кандидо. Мечта, воплощенная на Сицилии») вышла в издательстве «Эйнауди», Турин, 1977.

Последнее по времени итальянское издание повести «Село Степанчиково и его обитатели» в переводе Альфредо Полледро вышло в серии «Компанья экстра» издательства «Куодлибет», Мачерата, 2016.

Статья Юрия Тынянова о том, как в «Селе Степанчикове» Достоевского зашифрованы отдельные пассажи из «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя, вошла в сборник избранных трудов Тынянова «Литературная эволюция», издательство «Аграф», Москва, 2002; на итальянском языке книга вышла в переводе Серджо Леоне под заголовком «Avanguardia e tradizione» («Авангард и традиция»). Издательство «Дедало», Бари, 1968.

9. Толстой и Достоевский

Книга Пьера Байяра о Толстоевском изначально вышла на французском языке (поскольку Байяр француз) и была опубликована издательством «Эдисьон де Минуи» в 2017 году; я прочитал ее в русском переводе Елены Морозовой. «Текст», Москва, 2019.

Книга Дмитрия Сергеевича Мережковского «Лев Толстой и Достоевский», впервые опубликованная в 1900–1902 годах, была переиздана в 2000 году издательством «Наука», Москва; итальянский перевод, осуществленный Альфредо Полледро, вышел в издательстве «Латерца», Рим-Бари, 1982.

Мемуары Нины Берберовой «Курсив мой» вышли в Италии под редакцией Патриции Деотто. «Адельфи», Милан, 2002. Это же издательство в 1985 году подготовило перевод воспоминаний Владислава Ходасевича «Некрополь» под редакцией Нило Пуччи.

Сборник статей Михаила Бахтина о творчестве Достоевского «Достоевский. Поэтика и стилистика» в Италии опубликован в переводе Джузеппе Гарритано. «Эйнауди», Турин, 1968, 2002. То же издательство в 1979 году выпустило сборник статей Бахтина по эстетике «Эстетика и роман» под редакцией Клары Страды Янович, в котором рассматривается в том числе и творчество Достоевского.

Итальянское издание последней книги Виктора Шкловского «Энергия заблуждения» в переводе Марии Ди Сальво вышло в издательстве «Риунити», Рим, 1984.

10. Писать, чтобы жить

Очерк Достоевского о первой поездке в Европу «Зимние заметки о летних впечатлениях» под редакцией Серены Прины был опубликован на итальянском языке издательством «Фельтринелли», Милан, 2017.

«Записки из Мертвого дома» рекомендую прочитать в переводе Марии Розарии Фазанелли, под редакцией Фаусто Мальковати. Издательство «Джунти», Флоренция, 1994.

Роман «Униженные и оскорбленные» цитируется в переводе Серены Прины. Изадательство «Мондадори», Милан, 2017.

Издание «Бесов», на которое я ссылаюсь, выходило в переводе Ринальдо Куфферле в серии «Оскар. Классика» издательства «Мондадори», Милан, 1987.

История о том, как Достоевский делал предложение Анне Корвин-Круковской, изложена в книге Софьи Ковалевской «Воспоминания детства», изданной в Италии в переводе Кристины Буронци Орси. Издательство «Пендрагон», Болонья, 2000.

Фраза Кюхельбекера о том, что в России все пишут слишком правильно, цитируется по книге Юрия Тынянова «Кюхля» в переводе Агнессы Аккаттоли. Издательство «Метауро», Пезаро, 2004.

«Записки из подполя» Достоевского цитируются по итальянскому переводу Паоло Нори, вышедшему в издательстве «Воланд», Рим, 2012. Есть еще один перевод, озаглавленный «Ricordi dal sottosuolo», выполненный Томмазо Ландольфи. «Ридзоли», Милан, 1975.

Роман Ивана Гончарова «Обломов» цитируется по итальянскому изданию, подготовленному Паоло Нори. Издательство «Фельтринелли», Милан, 2012.

Часть статьи Николая Добролюбова «Что такое обломовщина» напечатана в приложении к итальянскому изданию «Обломова» под редакцией Эмануэлы Гуерчетти. Издательство «Мондадори», Милан, 2010.

«История России» Валентина Гитерманна в переводе Джованни Санны была опубликована издательством «Нуова Италия», Флоренция, в 1973 году.

Рассуждения Шкловского об откладывании на завтра взято из книги «Testimone di un’epoca. Conversazioni con Serena Vitale» («Свидетель эпохи. Беседы с Сереной Витале»), вышедшей в «Риунити», Рим, 1979.

11. Преступление и наказание

Статья Зигмунда Фрейда о Достоевском вошла в его книгу «Статьи об искусстве, литературе и языке», переведенную Сильвано Даниэле и выпущенную издательством «Боллати Борингьери», Турин, в 1969 и 1991 году.

Роман «Игрок» с предисловием Антонио Пеннакки был опубликован «Мондадори» в 2001 году; однако цитируется он по другому изданию – в переводе Джанлоренцо Пачини. Издательство «Гардзанти», Милан, 2016.

Фрагмент об икоте взят из поэмы в прозе Венедикта Ерофеева «Москва—Петушки», изданной в Италии в переводе и под редакцией Паоло Нори. «Куодлибет», Мачерата, 2014.

12. Идиот

Дневниковые записи Анны Григорьевны Достоевской цитируются по ее книге «Дневник 1867 года». «Наука», Москва, 1993.

13. Иерусалим

Мемуары Израиля Меттера «Пятый угол» в итальянском переводе вышли под редакцией Анны Раффетто. «Эйнауди», Турин, 1992.

О том, что двое суток ареста Достоевский провел за чтением «Отверженных» Гюго, я прочитал в книге Фаусто Мальковати «Введение в Достоевского». «Латерца», Рим-Бари, 1992, с. 105.

Из итальянских изданий романа «Подросток» рекомендую перевод Луиджи Витторио Надаи. «Гардзанти», Милан, 2019. А из изданий «Братьев Карамазовых» – перевод Агостино Вилья. «Эйнауди», Турин, 2014.

В феврале 2021 года в миланском издательстве «Салани» вышел сборник «Опись сумасшедших русской литературы».

Примечания

1

Wisława Szymborska (пол.; 1923–2012) – польская поэтесса, эссеистка, переводчица, лауреат Нобелевское премии по литературе.

2

Cezare Zavattini (ит.; 1902–1989) – итальянский сценарист, прозаик, кинорежиссер, продюсер.

3

Franko Maria Ricci (ит.; 1937–2020) – итальянский графический дизайнер, издатель и коллекционер, создатель самого большого бамбукового лабиринта в мире.

4

Angelo Maria Ripellino (ит.; 1923–1978) – итальянский литературовед, переводчик (русист), поэт.

5

Arrigo Petacco (ит.) – известный итальянский писатель, журналист, историк. Награжден высшим орденом Италии «За заслуги перед Итальянской Республикой».

6

У автора неточность. Эта встреча упоминается в дневнике Прокофьева.

7

Между писателями существовало немало разногласий и помимо финансов.

8

Роман издавался в журнале «Revue des Deux Mondes» с декабря 1837-го. по январь 1838-го.

9

У автора неточность. Как сообщается в тридцатом томе Полного собрания сочинений Достоевского, роман Бальзака «Евгения Гранде» в переводе Достоевского был напечатан в журнале «Репертуар русского и Пантеон всех европейских театров» (1844, кн. VI–VII).

10

У автора неточность. Как рассказывает Достоевский в «Дневнике писателя», он сам отнес рукопись Некрасову.

11

Ugo Foscolo (ит.; 1778–1827) – итальянский поэт, драматург, переводчик, один из первых представителей неоклассицизма и предромантизма.

12

Roberto Saviano (ит.; род. в 1979 году) – современный итальянский писатель и журналист. Его роман «Гоморра» стал мировым бестселлером.

13

Antonio Scurati (ит.; род. в 1969 году) – современный итальянский прозаик, журналист, ученый-теоретик, лауреат многочисленных литературных премий.

14

Michela Murgia (ит.; 1972–2023) – современная итальянская писательница, радиоведущая и общественная активистка.

15

Marco Travaglio (ит.; род. в 1964 году) – итальянский журналист-расследователь, писатель, лидер мнений. Один из главных критиков Берлускони и итальянской мафии.

16

Современные итальянские политики, представители разных политических сил.

17

Английский сад (фр.) – ландшафтный парк на берегу Женевского озера.

18

Холодный и сухой северный или северо-восточный ветер в горных районах Франции и Швейцарии.

19

Кладбище Пленпале в Женеве, также известное как кладбище Королей.

20

Franco Battiato (ит.; 1945–2021) – итальянский композитор, певец, художник и режиссер.

21

Tiziano Scarpa (ит.; род. в 1963 году) – современный итальянский романист, драматург и поэт.

22

То же самое, что между молотом и наковальней.

23

Споры (фр.).

24

Московская Венера (фр.).

25

Заинтересованные стороны, участники процесса (англ.).

26

Памятник называется «Пушкин и крестьянка».

27

Имеется в виду стихотворение-пародия У. Теккерея The Sorrows of Young Werther.

28

Перевод А. Ливерганта.

29

Разговорное название пятнадцатикопеечной монеты; происходит от слова «алтын», как называли монету достоинством три копейки.

30

У автора неточность. Это цитата не из книги Прудона «Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти», а из его программной работы «Общая идея революции XIX века» (Idée générale de la révolution au XIXe siècle), созданной в 1851 году.

31

Стен Лорел и Оливер Харди (англ. Stan Laurel & Oliver Hardy) – британо-американские комики и киноактеры, одна из самых популярных комедийных пар в истории кино. С 1927 по 1955 год сняли около двухсот фильмов и скетчей.

32

Бад Эббот и Лу Костелло (англ. Bad Abbott & Lou Costello) – американский комедийный дуэт; их авторская юмористическая программа «Эббот и Костелло» – одна из самых популярных и долговечных телепрограмм в США.

33

Риккардо Миниджо и Джан Фабио Боско (ит. Riccardo Minigio & Gian Fabio Bosco) – знаменитый итальянский комедийный дуэт, работавший в театре, на телевидении и в кино.

34

У автора неточность. Согласно инструкции о составлении ревизских сказок, принятой в 1740-е годы, перепись населения планировалось проводить каждые пятнадцать лет. В реальности же полные переписи проводились нерегулярно (с периодичностью до двадцати – двадцати пяти лет).

35

У автора неточность. «Овцебык» – отдельный рассказ, не включенный Лесковым в цикл «Праведники».

36

На самом деле это было в ночь с 11 на 12 февраля, в 3 часа пополуночи.

37

Fausto Malcovati (ит.) – итальянский профессор, славист, специалист по русской литературе.

38

Goffredo Fofi (ит.; род. в 1937 году) – итальянский публицист, политический активист, сценарист.

39

Как рассказывал Тургенев в «Литературных и житейских воспоминаниях», издатель объяснил это тем, что «вообще имя Гоголя не велено упоминать».

40

С любовью (ит.).

41

На самом деле расстояние от Семипалатинска до Кузнецка Томской губернии – примерно семьсот пятьдесят верст, или около восьмисот километров.

42

У автора неточность. Катерина Ивановна приходилась мачехой Соне Мармеладовой.

43

Профессиональный футбольный клуб, расквартированный в Парме.

44

В 1922 году Андре Жид организовал шесть литературных конференций, посвященных Достоевскому.

45

Jovanotti (ит.; род. в 1966 году) – современный итальянский певец, композитор и продюсер.

46

Топонимика этого квартала Пармы, расположенного в районе Читаделла (Citadella – крепость), отсылает к военным реалиям. В переводе с итальянского перечисленные названия означают: улица Погибших при Монтелунго, улица Жертв Кефалонийской резни, улица Погибших и пропавших без вести в России, проезд Погибших в Эгейском море.

47

Такой строки у Ахматовой нет. По смыслу ей близка строка «О жизни тленной, тленной и прекрасной» из стихотворения «Я научилась просто, мудро жить». В послесловии к книге Паоло Нори и сам подвергает сомнению достоверность приведенной им цитаты.

48

Верста – славянская мера длины, равная примерно 1067 метрам.

49

Мои внутренности (фр.).

50

У автора неточность. Механика и кузнеца, помогавшего Леонардо да Винчи, в романе звали Астро да Перетола.

51

«Республика» – крупнейшая итальянская ежедневная газета умеренно левых взглядов.

52

Veronica Lario (ит.) – вторая жена бывшего премьер-министра Италии Сильвио Берлускони, требовавшая через СМИ извинений от своего супруга за публичный флирт с другими женщинами.

53

Carpi (ит.) – город на севере Италии в регионе Эмилия-Романья.

54

Припев «Песни изгнания» (ит. «Stornelli d’esilio»), написанной итальянским анархистом Пьетро Гори в 1895 году.

55

Чувство любви к женщинам и восхищения ими, противоположность мизогинии.

56

Riccardo Cocciante (ит., род. в 1946 году) – итало-французский певец и композитор, автор музыки к культовым мюзиклам «Нотр-Дам де Пари» и «Маленький принц».

57

У автора неточность. Роман был закончен в 1861 году, а опубликован в 1862-м.

58

Что ее дело выиграно (фр.).

59

«Дневник лишнего человека» (1850) – эпистолярная повесть И. С. Тургенева в жанре дневниковых записей, благодаря которой в русском литературоведении закрепилось понятие «лишний человек».

60

Маленький город на севере Италии в регионе Эмилия-Романья.

61

Limes (ит.) – ежемесячный итальянский журнал, посвященный проблемам геополитики.

62

Город в центральной Италии, в регионе Лацио, недалеко от Рима.

63

Влиятельный российский литературный и общественно-политический журнал, издававшийся М. Н. Катковым во второй половине девятнадцатого века.

64

Настоящий русский, калмык! (Фр.).

65

Город и муниципалитет в провинции Молизе, в центральной Италии.

66

Bartleby, the Scrivener (англ.) – рассказ американского писателя Германа Мелвилла, написанный в 1853 году, из сборника «Рассказы на веранде».

67

Alessandro Manzoni (ит.; 1785–1873) – итальянский прозаик, поэт и драматург, выдающийся представитель итальянского романтизма.

68

Имеется в виду Марфа Петровна Свидригайлова, которая, однако, умерла не из-за купания после обеда, а потому, что незадолго до этого Свидригайлов ее избил и во время лечебного купания в холодном источнике у нее случился удар (инсульт).

69

Да здравствует вековечная война (фр.).

70

Pietro Citati (ит.; 1930–2022) – итальянский литературный критик, биограф, эссеист. Творчеству Достоевского посвящена одна из глав его книги «Абсолютное зло» (Il male assoluto; 2013).

71

У автора неточность. Князь Мышкин в начале романа приезжает на Варшавский вокзал (Петербургско-Варшавской железной дороги), располагавшийся на Обводном канале. Епанчины жили, предположительно, в районе Спасо-Преображенского собора, который находится примерно в пяти километрах от Варшавского вокзала; пройдя немного вместе с новыми знакомыми (компанией купца Рогожина) в направлении Вознесенского проспекта, Мышкин взял извозчика и поехал на Литейный проспект.

72

Italo Svevo (ит.) – итальянский прозаик и драматург; «Самопознание Дзено» (Zeno’s Conscience; 1923) – самый известный из его романов, написанный под влиянием теории психоанализа Зигмунда Фрейда и полемизирующий с ней.

73

Шкала интенсивности землетрясений Меркалли используется для измерения силы землетрясения по внешним признакам, при отсутствии данных о силе подземных толчков.

74

Мой милый, я (фр.).

75

Хотя изначально Победоносцев поддерживал эту идею, но со временем начал выступать против. Инициатором отлучения Толстого в 1901 году стал митрополит Антоний (Вадковский).

76

У автора неточность. Впервые Достоевскому поставили этот диагноз в 1874 году, и с тех пор он неоднократно проходил курс лечения.

77

Их следовало бы выдумать (фр.).

78

Cavriago (ит.) – коммуна в провинции Реджо-нель-Эмилия на севере Италии.

79

Giorgio Manganelli (ит.; 1922–1990) – итальянский писатель, переводчик, литературовед, видный теоретик авангарда.

80

Имеется в виду Общество любителей российской словесности.

Content

Паоло Нори
Всё ещё кровоточит

Предисловие Всё ещё кровоточит

1 Достоевский. Становление

2 Отступление

3 Трудная жизнь

4 Пушкин

5 Все невероятно усложняется

6 Приговор

7 Ссылка

8 Новые романы

9 Толстой и Достоевский

10 Писать, чтобы жить

11 Преступление и наказание

12 Идиот

13 Иерусалим

Послесловие

Библиография

Примечания