Илья Кочергин

Запасный выход (сборник)

предисл. О. Балла-Гертман

Художник Елизавета Корсакова

© Кочергин И. Н.

© Балла-Гертман О. А., предисловие. © ООО «Издательство АСТ».

* * *

Илья Кочергин родился в Москве в1970 году, учился в Институте стран Азии и Африки, закончил Литературный институт, работал лесником в Алтайском заповеднике, сейчас живет в Рязанской области. Автор книг «Помощник китайца», «Я, внук твой», «Точка сборки», «Ich ЛюбэDich» и «Присвоение пространства». Лауреат журналов «Знамя», «Новый мир», «Октябрь».

* * *

«Это настоящая лирическая проза, которая временами превращается в сценарий авторского кинофильма, наполненного образами, флешбэками, непривычными крупными планами».

«Новый мир»

Преодоление литературы

Уже прочитав совсем готовую к изданию книгу Ильи Кочергина, чувствуешь сильный соблазн перечитать ее заново – удерживая в памяти прочитанное и рассматривая вошедшие сюда тексты один сквозь другой. Причем на сей раз перечитать в обратном порядке, с конца, – независимо от того, когда именно был впервые опубликован каждый из составивших ее текстов: есть идеи, осуществляющие себя непоследовательно, нелинейно, и, вполне возможно, перед нами тот самый случай.

Во всяком случае, хочется устроить так, чтобы текст, давший название всей книге – «Запасный выход» (по объему это повесть, по формальным признакам – скорее уж дневник: хронологически последовательные записи явно о собственной жизни автора – датированные только по месяцам, годы впрямую не названы, но по ряду признаков узнаются безошибочно; по прихотливому, со многими непредсказуемыми отступлениями, ходу мысли при общности интуиций – ближе всего к эссе), – оказался прочитан последним и в полной мере раскрыл бы ту идею, которая, кажется читательскому глазу, за всем стоит. (Между прочим, этот текст действительно был впервые опубликован позже всех остальных – в мартовском «Новом мире» 2024 года.)

Сам автор судил иначе, поставив «Запасный выход» во главе сборника, как ключ к нему. Своя логика, впрочем, есть и в таком расположении; во всяком случае, в этой дневниковой повести отчетливо видится результат – может быть, промежуточный – некоторой эволюции.

Смыслом этой эволюции представляется постепенное перерастание литературой (личной литературной практикой автора) собственных формальных границ. Расшатывание и преодоление типовых беллетристических условностей и конвенций (отгораживающих нас, подобно всем условностям и конвенциям, для того и заведены, от бездны) и переход в новое качество.

В рамках конвенциональной беллетристики с сюжетом и выдуманными героями автору, кажется, всё теснее и теснее – хотя он прекрасно справляется со всеми ее правилами; тесно именно потому, что он прекрасно с ними справляется: тем виднее, тем очевиднее их фиктивная природа. Автор ищет – и находит – выход, тот самый, запасный.

Все остальные тексты сборника (в жанровом отношении каждый из них, без исключения, – классический рассказ) представляют разные этапы пути к этому прорыву, нащупывания его, осознания – и, наконец, осуществления – потребности в нем. Ступени, которые к нему подводят. Скорлупы, которые сбрасываются.

И автобиографизм, который (казалось бы) торжествует в «Запасном выходе», – на самом деле только инструмент – хотя инструмент очень действенный и совершенно необходимый, – который позволяет отделить все эти беллетристические скорлупы от тела смысла и, наконец, сбросить их. Вообще увидеть их как скорлупы, подлежащие сбрасыванию.

Итак, если восходить по воображаемой нами лестнице от нижней, наиболее прочной ступени к верхним, всё более проблематичным – и всё более интересным, на роль той самой прочной первой ступени идеально подходит «Экспедиция» – текст безупречно и правильно беллетристический, выстроенный по всем канонам. Следующий этап – «Сахар», который еще вполне умещается в беллетристические рамки, но написан (уже?) от первого лица (неважно, в какой мере это лицо автобиографично, достаточно и того, что оно – первое; в «Экспедиции» лицо еще третье, а повествователя с его личностными и жизненными особенностями не видно вообще). Далее – «Рыцарь», автобиографичность и невымышленность которого совсем уж несомненны (…или это только кажется? – но и в таком случае автор устроил это очень убедительно). Это всё еще рассказ с четким, последовательно выстроенным сюжетом, но весь сюжет здесь – жизнь человека, которого повествователь близко знал на протяжении многих лет, от сердцевины жизни до смерти, постепенные перемены в этом человеке – без всяких дополнительных беллетристических ухищрений. И, наконец, – «Запасный выход». Скорлупы трещат по швам; к концу этого текста они будут валяться у ног автора и читателя.

Вообще-то между рассказами этой книги и «Запасным выходом» есть, кажется, еще одно важное звено, которое в этот сборник не включено, поскольку пару лет назад было издано отдельной книгой: это «Присвоение пространства»[1], собрание, условно говоря, путевой, травелогической эссеистики Кочергина – об отношениях, как и сказано в его названии, человека и пространств; о личных отношениях автора с ними (на самом деле все-таки – с самим собой посредством пространства), о смыслах и стимулах этих отношений. Для более полного понимания событий, о которых идет речь в «Запасном выходе», было бы, кажется, очень полезным прочитать «Присвоение пространства» и держать его перед внутренним взором, тем более что общая тема всех рассказов ныне обсуждаемой книги, в самом первом приближении, – человек и пространство, свободное от цивилизации, от ее удобств, защит и иллюзий; человек на границе между природой и культурой, попытки человека эту границу пересекать и то, что из этого получается; разные типы людей, которых что бы то ни было влечет к такому странному занятию, – от героини «Экспедиции», вполне поверхностной туристки Полины, которой природа чужда и страшна, до «рыцаря» Игорёши: по формальным обязанностям – сотрудник заповедника, патрулирующий его границы, по существу он – человек, не мыслящий себя без постоянного и полного опасностей взаимодействия с дикой и чуждой человеку природой, потому что, по его чувству, в этом и только в этом – полнота и подлинность жизни. И повествователь в рассказе совершенно разделяет – по крайней мере, поначалу – эту очарованность своего старшего друга:

«Нелегко было осадить Игорёшу, если он, налегая на согласные звуки, ломал крутые перевалы, рвал с плеча ружье перед вставшим медведем, дотягивал на пределе сил самые трудные последние километры, отогревал потерявшие чувствительность от мороза пальцы, чтобы единственной оставшейся спичкой разжечь костер. Мы выходили от Валиного насмешливого взгляда покурить и тут, на крыльце, уже свободно месили лыжами снег, тратили последние патроны и боролись за жизнь в трудной работе. Вернее, он боролся, а я бежал вприпрыжку за его рассказами и покрывался мурашками от предвкушения».

В такой жизни действительно оказывается очень много настоящего, целительного, спасающего повествователя от тупиков и ошибок его городской жизни: «Игорёша спас меня, – признается повествователь себе ли, нам ли, – от чего-то плохого. Тоскливого и позорного, ставшего почти неотвратимым».

Потом, правда, выяснится и проблематичность такого – казалось бы, совершенно прекрасного – образа жизни, и сопутствующей ему картины мира («Женщины, живущие в этом мире, обязаны быть прекрасны, вернее, они автоматически становятся прекрасны, оказавшись в нем. Мужчины сильны и честны, собаки и друзья умны и верны, злодеи великодушны, природа целительна и коварна, пейзажи живописны и дики. Мясо желательно полусырое, с ножа. Слова “йогурт”, “гендер”, “фитнес” никогда не проберутся в этот незрелый и прекрасный мир»). Спойлеров не будет, но, кажется мне, этот рассказ, как и все остальные тексты тут, как и вся книга вообще, – об избавлении от иллюзий. Даже самых целительных.

Ключевой же текст ныне представляемой книги, «Запасный выход», – о том, что происходит с человеком, когда пространство (в данном случае – деревня в Рязанской области, в которой автобиографический герой собственными руками строит дом) уже как будто вполне присвоено. Причинам потребности в таком доме и истории его возникновения в «Присвоении пространства» посвящено отдельное эссе. Тут – следующий шаг.

Основная сюжетная линия «Запасного выхода» – взаимоотношения главного героя-повествователя с конем Феней (он же, по официальному имени, Белфаст). Развитие этих отношений постепенно, шаг за шагом: от возникновения самой идеи поселить у себя коня («…гнедой двадцатилетний конь Феня буденновской породы завершил свою спортивную карьеру и вышел на пенсию. Будет проводить эту пенсию у нас. У нас будет жить пятисоткилограммовое существо и вступать с нами в контакт») до того, как конь и человек, наконец, начинают чувствовать и понимать друг друга (а человек при этом высвобождается из оков очередных человеческих представлений – например, о том, что самое осмысленное время – это то, что проведено в какой-нибудь созидательной деятельности. А вот нет! «Это совершенно впустую потраченное время – без упражнений, без работы, без команд, без усваиваемых навыков и знаний – кажется, сближает нас наилучшим образом»). Только начинают! «Веревка и проведенное вместе время немного привязали нас друг к другу». Конструкция – как и положено настоящему дневнику – разомкнута; основная же линия, пронизывая повествование, удерживает на себе много, много всего (ну примерно рассказ обо всей жизни автора в целом).

В первом приближении это проза этическая: об отношениях с собой, с природой, с этим вот единственным старым конем в его непостижимой индивидуальности, не очень-то склонной подчиняться человеческим программам. «Беда с упражнениями в том, что после каждой команды или указующего движения с нашей стороны конь смотрит на нас в задумчивости. То ли не хочет, то ли не понимает. Посмотрите в ответ на него, на его сухую морду, на огромное тело, созданное для движения. Вот и мы смотрели со смущением». Автор не то чтобы выстраивает – скорее, выщупывает своеобразную этику, основанную на внимательном постижении иного: «Мы вдыхали его запах, смотрели на его тело и ему в глаза, мы привыкали к тому, что он немой иностранец. Приучались к его доброжелательному взгляду немного сквозь тебя, к выразительным движениям ушей, к своей глухоте и неумению владеть своими “неподатливыми телами”, слишком зажатыми для того, чтобы общаться с ним».

Это смирение человеческого – одновременно и расширение его границ. Ну, может быть, и постепенная, тихая их трансформация. Преодоление, может быть, не только эгоцентризма («Теперь я всё чаще выхожу из своей похмельной сосредоточенности на себе и смотрю на другого»), но и самого антропоцентризма («Этот Другой пахнет лошадью, он имеет свой, непонятный тебе язык, свои эмоции, свой опыт и свои проекции»).

Нет никакой благостности, никаких обольщений. Автор постоянно помнит, что всё это трудно, что границы никогда не перейти, что чужое не перестает быть и чужим, и опасным, что контакт с этим чужим требует дисциплины и дистанции с обеих сторон: «Они как индейцы, им нельзя показывать свою боль и слабость. Нельзя хромать, морщиться от боли, выглядеть усталым, грустным, разочарованным, отсталым, брошенным. Лучше вообще никак не выглядеть. А то мы, хищники, их, больных, из всего табуна первыми выберем для того, чтобы перегрызть горло или сдать на колбасу и завести себе нового коня».

Что же до самого себя, то, рассматривая ситуацию, в которой «животное ведет меня к чему-то новому, интересному, чего не избежать. Оно ведет к новому пониманию человека» (это о том, как конь Феня под руководством жены автора занялся психотерапией), автор признает: «Я пока не нахожу себя на этой картине. Там пока для меня слишком неуютно, чуждо. Может, потом как-нибудь. Посмотрим».

Вообще же то, что делает Кочергин в «Запасном выходе», – это уже всё меньше и меньше литература. Куда скорее – экзистенциальная практика: с помощью пространств, которых никогда вполне не присвоить, коня, которого и тем более никогда не присвоить, не покорить и не понять окончательно («Мы не достигли особенных успехов в дрессировке, а то, что достиглось, быстро забывается»), но это и не нужно – зато можно научиться жить с ним рядом. «Мы стали меньше хотеть от него и больше получать». Практика, в первую очередь терапевтическая, самосозидательная. Но и вообще – прояснение себя, человека в себе, человека как такового. Всего же в себе не исправить, прожитой жизни набело не переписать, собственных внутренних темнот не высветлить (как и коня не подчинить себе полностью) – но можно это по крайней мере понять и принять. Конь в этом помогает – уже одним только тем, что он живой и другой.

«Моя обида на весь мир уходит, поскольку невозможно серьезно смотреть на то, как сладострастно ест гордый старый конь из человеческой миски, ворочает языком, переступает копытами – сосредоточенно воссоединяется с размоченными лошадиными мюслями. Мы каждый, как умеем, копошимся на тонкой плодородной пленке Земли, раздуваемся в размерах, чтобы у нас не отобрали тарелку с кашей раньше времени, сражаемся с жуками за урожай на дне высохшего древнего моря».

Сложный, трудный для самого себя человек при молчаливой помощи коня дорастает до, наверно, одной из самых мудрых человеческих позиций: доверия бытию без попыток его покорить и присвоить. Покорение и присвоение сменилось вслушиванием, вчувствованием, осознанием себя его смиренной и внимательной частью, нисколько не обольщаясь собственным местом и значением в нем.

«В центре видимого мне пейзажа обиды утрачивают свою значимость. Это очень важно, это спасает. Надо только не уставать вглядываться. И я вглядываюсь».

И тут кончается искусство, и дышат почва и судьба.

Ольга Балла-Гертман

Апрель 2024

Запасный выход

Повесть

Март

Заповедники и табула раса

В начале марта я копался в интернете, собирая материал о заповедниках для очередной детской книжки.

Прежде всего, выяснил, какая из охраняемых природных территорий самая большая, какая – самая маленькая, какая была самой первой. Записал.

Поехали дальше. Теперь нужно найти что-то легко сопоставимое с общей площадью российских заповедников и национальных парков.

Писать такое образовательно-полезное чтиво вообще-то скучновато, книжки выходят не для детей, а для родительниц, выбирающих печатную продукцию для своего потомства, и для надзорных органов, оберегающих комфортное детство. Они должны получиться максимально развивающими и преувеличенно безопасными. Я знаю одну маму, которая вырезала из детской энциклопедии некоторые картинки к статье о физиологии человека перед тем, как дать эту энциклопедию дочке, чтобы эти картинки не травмировали сознание ребенка. Ладно, скажу, раз уж об этом зашла речь, это была моя близкая родственница, – в моей семье женщины всегда страстно увлекались табуированием.

Писать скучно, но собирать материал я люблю, особенно когда занимаюсь этим без спешки. Устраиваешься с утра на диване сам, устраиваешь рядышком кружку с чаем и, например, черные имбирные пряники, которые продаются у нас в райцентре в магазине под названием «Бакс». И уплываешь по гиперссылкам.

И я бы не назвал такое плавание в сетевых морях серфингом, хотя его так часто называют. Скорее, дайвинг в теплом коралловом море. Ныряешь туда со своим чаем и пряниками, лениво шевелишь ластами, в наушниках что-нибудь доисторическое, из времени моего глубокого детства, из времени, когда люди хотели выкарабкаться из напугавшего человечество модерна, когда они воодушевленно говорили «прощай» огромному натуральному миру и готовились к переселению в наш маленький, рукотворный. Зря они втащили в это домашнее пространство, отделанное пластиковыми панелями под натуральное дерево, и сам громоздкий модерн: прощаться, так уж прощаться по-настоящему.

Почувствуй эту простенькую музыку, в ней еще есть простор, они поют о девочках, о больших городах, о чем угодно, но у них просто до фига простора – и в жизни, и в музыке, у них перед глазами далекий горизонт и всегда под рукой долгая дорога домой, long way to home. Ты оттуда родом, из этого понятного, доисторического, незамысловатого времени, и ты каждый раз с опаской и восторгом начинаешь прогулку по чужим для тебя, необъятным цифровым пространствам. Странные эти пространства без простора, обозреваемые через окошечко монитора.

Они бездонны, здесь не на что опереться, ты проваливаешься и зависаешь, спутав верх, низ и все стороны света. Паришь себе в бескрайней информационной толще, заныриваешь в форумы, следуешь за табунками комментариев, пока тебя не захватывает другая тема. Или пока кислород под рукой не кончается, так что нужно с виноватым видом поискать что-нибудь в буфете или холодильнике.

По дороге к холодильнику взглядываешь в окно, а там – занесенные снегом поля и неподвижные, нарисованные тушью деревья. Летом в моем окне видны поля, заросшие дикой травой, и деревья, плавно шевелящие кронами. Все это – из прошлого мира, где не существовало смартфонов, где телефоны близких и понравившиеся стихи помнились наизусть. Я все же проделал тот долгий путь к дому, о чем пели в те времена, и построил этот свой дом так, чтобы мне нравился вид из окошек: заросшие просторы на самом краю умирающего села. Закрыл, как говорится, гештальт, и теперь, возможно, готов к чему-то новому.

Добываешь себе из буфета какие-нибудь орешки или печенья и плюхаешься обратно в безбрежное, жидкое, завораживающее пространство, где нет под ногами надежной дороги, устаревшей пыльной почвы.

Итак, через некоторое время становится ясно, что все наши заповедники, сложенные вместе, сравнимы по площади с Германией, а национальные парки – с Чехией. Записал. Заодно я узнал, что Васюганские болота в Западной Сибири – самые большие в мире, что этим болотам уже десять тысяч лет, что в них встречаются кровососущие бабочки. Там тоже устроен заповедник. И это записал.

Потом стал читать о Лапландском заповеднике, его основателе Германе Крепсе и северных оленях. Узнал, что у северных оленей глаза золотистого цвета летом и голубые зимой, а Герман Михайлович Крепс, будучи еще питерским гимназистом Гешей, а может быть, Герой Крепсом, прочитал книжку Пришвина «В краю непуганых птиц», заболел Севером и посвятил ему почти всю свою жизнь.

Я сам в детстве начитался книжек и потом устроился на несколько лет работать лесником в заповедник. Так что Крепса я понимаю, Крепс мне близок.

Нет, это просто фантастика – летом золотистые, а зимой голубые! Абсолютно бесполезная, но необычайно приятная информация. Я добыл ее, и хочется как-то ее использовать, как-то мощно использовать, но, кроме как сообщить Любке, которая в это время взялась пылесосить, ничего не приходит в голову. Любка не может в данный момент в полной мере оценить ее. Пылесосящего человека золотистые глаза оленей могут только раздражить. Но даже если подойти к ней с этим открытием в подходящее время, она, скорее всего, ласково посмотрит, может быть, даже проведет мне ладошкой по груди или погладит плечо и ответит что-то типа: «Какой ты у меня романтик!» И сына вряд ли захватит эта информация: она не позволит ему ни удачно выделяться, ни правильно соответствовать сверстникам.

Ладно, бог с ними, с оленями. В принципе, и про Крепса интересно, да и полезно. В общем, Крепса стоит вставить в книжку. Если пишешь о заповедниках, все равно нужно писать о людях. Нам, людям, интереснее всего слушать и читать о людях, тут ничего не поделаешь. Даже вот в теме захватившего меня открытия я замечаю, что мысли быстро перескакивают с северных оленей на северных девушек с золотистыми и голубыми глазами.

Интересно, какие у оленей глаза в межсезонье, какой переходный цвет?

Ладно, решили, Крепса обязательно нужно вставить. Тем более что тут, с Крепсом, и педагогический мотив присутствует: вот человек читал в детстве книжки и потом сделал хорошее дело – организовал заповедник, да и вообще стал крупным ученым. Хотя как на это посмотреть – не отпугнет ли современных детишек идея читать книжки, если результатом будет всего лишь научная карьера и природоохранный проект в захолустье?

После Крепса и оленей я надолго задержался на речных жемчужницах – моллюсках, которые водятся в речках Лапландского заповедника. И название такое приятное на языке – речная жемчужница! Прямо сладкая северная вода спешит по камням на перекате. А потом, после переката, – омут с хариусами. Удивительно, что в печальных черных омутках наших северных речек кроме щук, горбатых окуней и серебристых хариусов ныряльщик за информацией может встретить такую тропически-экзотическую вещь, как жемчуг. Посмотрел, чем отличается речной жемчуг от морского. Речной – неправильной формы, но сильнее блестит, морской – круглый и более матовый. Заодно зачем-то узнал, как выращивают жемчуг, как делают искусственный.

Жемчужницы очень долго живут. В тексте Википедии, посвященном этим ракушкам, была гиперссылка на «пренебрежимое старение», которой я с интересом воспользовался, и оказалось, что у людей, доживших примерно до 90–100 лет, шанс дотянуть до каждого следующего года не уменьшается. Попытался как-то обдумать эту информацию, но не вышло.

В настоящее время найдено семь видов практически не стареющих многоклеточных организмов – жемчужница, три вида черепах, морской еж, сосна остистая и красный морской окунь, которого заодно с имбирными пряниками мы тоже иногда покупаем в магазине «Бакс». Почти что восемь бессмертных даосского пантеона.

Пора издательству «Марвел Комикс» браться за серию о нестареющих супергероях. «Программа старения» на генетическом уровне у этих персонажей будет отключена – это и приятно, и проблемно. Герои мужественно остаются до старости растущими подростками, они мечтают о будущем и ищут себя и свое место в этом мире. Но у каждого из них, помимо подростковых проблем, есть и своя драма, связанная с бессмертностью: люди-черепахи мечтают под конец умереть под весом непрестанно растущего панциря, человек-окунь утрачивает юркость из-за размеров и постоянно страдает от голода.

Они будут, конечно, популярны. Нас будут умилять и бурлящая витальность, и отсутствие осознанности. Эти две вещи необычайно притягательны. А в сочетании с наглостью и приятным внешним видом просто неотразимы.

Были попытки довести список до восьми – счастливого с китайской точки зрения числа. В 2008 году исследователи из Техасского университета в Сан-Антонио хотели объявить «нестареющим» голого землекопа. Голый землекоп реально обладает суперспособностями без всякого «Марвела», – я перешел на страничку, посвященную этому млекопитающему, и завис там.

Розовый, лишенный шерсти и ушных раковин, морщинистый грызун с выступающими вперед резцами. Резцы снаружи губ – землю рыть удобно, а целоваться неудобно. Живет, подобно муравьям, колониями в подземных тоннелях. Самка, которая становится королевой, тучнеет и рожает сотни и сотни мышат от пары фаворитов, остальные лишены гендерных различий и обречены на добровольный целибат: обслуживают, добывают еду, роют тоннели и охраняют от змей. Таких поэтических деталей, как окраска глаз северного оленя, я не нашел, но и некоторые непоэтические хороши: землекопы лучше других млекопитающих переносят нехватку кислорода, избыток углекислого газа и аммиака, не чувствуют боли от порезов и ожогов, не болеют раком, атеросклерозом, не страдают от старческой деменции и удивительно долго живут. Наше прекрасное будущее.

Дальше я попал на Ютуб в подкаст, который называется «Голый землекоп», где Илья Колмановский* рассказывает о новинках науки. Колмановский сообщил, что голый землекоп – культовый зверь для современной биологии по той же причине, по которой мои мысли перескакивают с оленей на девушек – нам интересны мы. Мы хотим жить вечно и не хотим болеть раковыми заболеваниями, поэтому мы ищем эликсир бессмертия и молодильные яблоки, ходим в церковь, изучаем голых землекопов или даем деньги на изучение голых землекопов, еще совсем недавно в безвестности рывших свои тоннели в пустынях Сомали и Эфиопии.

Мне немного жалко, что голый землекоп не является исчезающим животным, ради сохранения которого был бы организован заповедник или национальный парк, – я бы тогда обязательно вставил его в книжку вместе с Крепсом и жемчужницами. Но пришлось его отпустить и отправиться дальше.

– Ты смотрела фильмы Киры Муратовой? – крикнул я Любке.

Дело в том, что я перешел к старейшему заповеднику Российской империи – Аскания-Нова (теперь он откололся от империи вместе с Украиной) и к его устроителю Фридриху Эдуардовичу Фальц-Фейну, которого после некоторого колебания решил все же не вставлять в книжку. Не нашел связанной с ним простой и интересной истории для детей. Зато меня заинтересовало упоминание о том, что в фильме Киры Муратовой «Увлеченья» говорится, будто в Аскании-Нова сохранилась популяция кентавров и эльфов.

Любка выключила пылесос, расстелила на место ковер, на который сразу улегся Кучук и с укором посмотрел на нее: как и мы с сыном, он не любит, когда Любка затевает уборку, собирает наши раскиданные носки, вытряхивает подстилку, счищает его линялую шерсть с текинского ковра, убирает из дома ощущение обжитого, пахучего логова.

– Кира Муратова – что-то такое знакомое-знакомое, но, по-моему, не смотрела.

И вечером мы с ней засели за «Увлеченья». Теперь, если что, если вдруг разговор коснется Киры Муратовой, мы вполне можем его поддержать. Нам не придется стыдливо отвечать: «что-то такое знакомое-знакомое», мы будем испытывать приятное спокойствие культурных людей. Очень хорошее чувство.

На «Кинопоиске» этого фильма не было, поэтому стали смотреть на Ютубе. Сначала нам, правда, показалось, что кино слишком сложное, слишком, как бы это выразиться, авторское. Картинка отдельно, звук отдельно, одно другому не соответствует. Трудно воспринимать фильм, но интересный, очень интересный прием. Я бы сказал, прием, расщепляющий сознание, заставляющий зрение работать отдельно от слуха. Надо просто потерпеть, привыкнуть, вчувствоваться. Хотя, наверное, такое лучше смотреть с утра, пока человек еще бодрый, менее раздражительный и более восприимчивый.

К сожалению, с утра, пока мы еще бодрые и восприимчивые, Любка как психотерапевт принимает по скайпу клиентов, а я занимаюсь своими текстами. Во второй половине дня мы беремся за всякие физические труды, без которых наш участок одичает, а дом станет холодным и неуютным. И лишь вечером можем спокойно сесть и повоспринимать какое-нибудь искусство. Это только сегодня с утра Любка взялась не вовремя пылесосить, поскольку у нее отменился клиент.

Картинка отдельно, звук отдельно. Это трудно. Однако мы оба прочитали недавно книгу Оссиана Уорда «Искусство смотреть. Как воспринимать современное искусство». Уорд предлагает несколько простых правил восприятия в следующем порядке:

Терпение

Ассоциации

Бэкграунд

Усвоение

Лучше посмотреть еще раз

Анализ

Для того чтобы запомнить названия правил и их порядок, предлагается акроним ТАБУЛА. Читаешь заглавные буквы списка сверху вниз, и получается эта табула. Уорд говорит, что нужно очистить сознание до состояния белого листа или «чистой доски» – tabula rasa. И на свое очищенное сознание нужно наносить современное искусство.

Поэтому мы были очень терпеливы, мы смотрели эту муть пятнадцать минут и послушно делились друг с другом ассоциациями, как в детской игре. Для освоения бэкграунда автора я быстро погуглил и вслух зачитал то подходящее, что выхватывал глаз из нескольких открытых вкладок со статьями о Муратовой – «современная нравственная проблематика», «неоднозначные человеческие характеры», «свой, особый киноязык», «воспринимаем скорее подсознательно, чем осознанно», «гротеск», «сверхреализм»…

Самым сложным было усвоение. Вот что пишет по этому поводу Оссиан Уорд: «Иногда от понимания вас отделяет всего шаг, а иногда дорога к нему извивается, петляет и кажется бесконечной. Если вы пока не вышли на нее, не расстраивайтесь – у вас есть еще одна опция…»

Мы все же немного расстроились из-за своей невосприимчивости и перешли к следующей опции – «Лучше посмотреть еще раз». Любка предложила открыть кино тоже на Ютубе, но загруженное чуть раньше.

Предпоследнее из списка правило сработало прекрасно, спасибо Оссиану Уорду. На этот раз никакого запаздывания не было, картинка и звуковая дорожка шли рука об руку, персонажи раскрывали рты вовремя. В предыдущий раз нам просто попалась криво залитая копия.

Никогда еще современное искусство не вливалось в меня так легко. Я сразу полюбил этот фильм и люблю до сих пор. Хорошо, что мы его посмотрели, хотя про кентавров в Аскании-Нова там вообще упоминалось только мельком.

Чуть не половину фильма показывали лошадей. Лошади стояли, бежали, ржали, косились выпуклыми глазами, участвовали в соревнованиях, трясли гривами. Их водили на чомбурах, на них ездили верхом, на фоне лошадей замечательно смотрелись человеческие причуды и странности.

Это было красиво, и после просмотра мы даже помечтали о том, что можно было бы нам завести лошадь. Любка сказала, что у нее какие-то клиенты брали себе лошадей, отправляемых на бойню.

Начало марта – отличное время в загородном доме для таких мечтаний. Солнце золотит пыль в воздухе комнаты, сушит ступени крыльца, а завершается день бодрым морозцем, необыкновенной голубизной теней и чистейшей лазурью в вечернем небе, которая сводила бы нас с ума, будь мы лет на тридцать моложе. Теперь она вызывает лишь удовлетворенное согласие и только изредка – фантомное предчувствие влюбленности.

Или вдруг начинается короткий умопомрачительный снегопад. Моя прабабка знала имена этих мартовских снегопадов: один она называла «застрешницей», другой «грачевником», третий «собачьей сидячкой», были еще какие-то. Получалось, что некоторые из них носили мужские названия, некоторые – женские. Мне жалко, что я не умею узнавать их в лицо и угадывать гендерную принадлежность.

Снег слежался за зиму, лыжи нетерпеливо ждут, воткнутые в сугроб возле крыльца. Забот по хозяйству – никаких, кроме того, чтобы после всяких застрешниц почистить от снега дорожки до туалета, до бани и до сарайки с дровами.

В этом нашем весеннем погодном томлении Любка даже немного погуглила, сколько могут стоить лошади, но быстро оставила это занятие.

* * *

Иногда кажется, что я женился и веду семейную жизнь только ради таких моментов – моя жена спрашивает меня: «Ты представляешь?» или «Ты знаешь, что?» – и чудесно смотрит в глаза, готовясь передать, неся какую-то замечательную новость.

У нее в этом все тело участвует – глаза, голос, движения. В одиночку у меня никогда не получается так переживать хорошие известия. Пострадать я и сам умею, а вот для радости нужна она. Я знаю, она сейчас скажет, что ее муж просто не проработан психотерапевтически, что ей надоело, что я проживаю какие-то свои эмоции через нее. Наверное, она права, наверное, так и есть, но какая разница – просто я люблю, когда она наполнена радостной новостью и несет ее мне. В юности я читал, как на Востоке женщины сводили с ума мужчин, неся на плече кувшины с водой из источника. Или африканки рушили жизнь белых европейцев своей походкой, когда горделиво несли скарб на голове. В каком-то индийском трактате о любви говорилось о женщинах с походкой веселого слона, эти женщины – лучшие. Трактат цитировался в оставленной пассажирами газетке, я читал ее в плацкартном вагоне поезда, когда в очередной раз ехал из Москвы на Алтай. Я не видел, как Любка носит кувшины на плече или тяжести на голове, но знаю, что ее походку можно назвать походкой веселого слона, когда она внутри себя несет мне какую-то радостную новость.

Это я говорю к тому, что через пару дней после просмотра фильма «Увлеченья» Любка влетела в дом, стала снимать на пороге куртку и вешать ее мимо крючка, одновременно стряхивая войлочные ботики, оглядываясь на меня и спрашивая: «Ты знаешь что?» Вернее, «Ты знаешь ЧТО?». И вот опять – в движениях моей маленькой жены я вижу игривую мощь огромного радостного животного.

– Сейчас Дашка звонила. У нее же Яна в конном спорте. И у них списали по старости Янкиного коня. Его выкупили или еще выкупают – не хотят, чтобы на бойню отправляли. Дашка выкупает вместе с родителями других девочек, которые на нем ездили. Короче, Дашка спрашивает, не сможем ли мы его пристроить кому-нибудь в деревне?

Любке нравится видеть и угадывать знаки, которые показывает ей мир. Когда она видит эти знаки и чудесные совпадения, она радостно использует психотерапевтическое выраженьице «поле работает».

Я бы каждый раз начинал придираться к этим словам, но детское восторженное удивление перед чудесами этого прекрасного мира на лице любимой делает мелочной любую реакцию, кроме восхищения.

– Только давай сразу не будем соглашаться брать его, давай все-таки денек подумаем, – говорит она, хмуря брови. – А то я знаю тебя.

Ей, наверное, хочется, чтобы наши реакции выглядели менее ребяческими. Все-таки Дашка – ее старшая двоюродная сестра. И мы только через день объявляем Дашке, что возьмем коня сами.

Апрель

Березовые жерди и цыплята-бройлеры

Большинство полей в окрестностях нашего дома принадлежит агрохолдингу.

Когда мощные трактора John Deere с кондиционерами и компьютерами в шумоизолированных кабинах раскладывают свои огромные плуги и легко уходят за расплывшийся курган перед Грачиной посадкой, оставляя после себя широкую черную полосу, кажется, что слово «земледелец» изжило себя и должно быть заменено на что-то вроде «агрооператор». Теперь можно возделывать землю, оставляя руки и ноги чистыми.

Зерно с полей идет в основном на корм курам на птицефабрике агрохолдинга, а эти куры взамен несут два миллиона яиц каждый день. Мы покупаем эти яйца в магазинах «Бакс» или «Пятерочка».

Недавно во время утреннего интернет-дайвинга увидел на сайте этой птицефабрики такую новость:

«Знамя-символ нашего яйца достигло вершины японской Фудзиямы… Как прокомментировали проект участники восхождения, результат превзошел ожидания, поскольку Фудзияма – интересный регион с тысячелетней историей. В итоге в эту многовековую историю вошел символ истории нашего времени – гордое знамя качественного продукта нашей страны».

Гордое знамя яйца достигло Фудзиямы. О флаги наших отцов…

Осенью прошлого года агрохолдинг получил деньги на восстановление площади пахотных земель и принялся корчевать то, что наросло по краям полей за последнюю четверть века, со времени развала колхозов. Полегли под ножами бульдозеров березовые колки, в которых обитали тетерева, ольховые мыски вдоль ручьев и овражков, отдельные островки на пашне с ветлами или дубами. Деревья сгребли в кучу, готовя для сжигания.

Дом у меня отапливается печкой, и жалость по поводу березок, ольхушек и тетеревов как-то очень хорошо ужилась с азартом добытчика – я всю осень пилил на дрова сваленные деревья и возил на прицепе домой. Распустил на доски парочку толстых дубов. А теперь, когда я понял, что будет конь, снова отправился на раскорчеванные делянки, только уже за жердями.

Отобрать полсотни стройных и достаточно тонких березок, отсечь корни, верхушки и ветки, вытащить и уложить в том месте, куда сможет подъехать трактор. Заодно можно нарезать хорошие, ровные бревнышки потолще – в строительстве всякий материал пригодится.

Несложный труд, торжество быстрых и больших свершений, подарок для перфекциониста. Думать не надо. Тело само справляется со всеми необходимыми мыслительными процессами, а голова восхитительно свободна. Умственные тупики и тягость рутины, потуги открытий и тщета усилий, одиночество новых путей и страх ошибки, тоска непризнания и боязнь прогнуться под чужие ожидания – заготовка жердей освобождает от всего этого. Психологи говорят, что есть даже страх страха. Это тоже отсутствует. Единственное, чем рискуешь, – это переломать себе ноги, двигаясь в мешанине стволов и веток, оставшихся после молодого леска.

Но мне казалось, что я легок, воздушен со своей бензопилой, со своим топором. Ни страхов, ни начальства, ни особой ответственности. Кучи, целые залежи материала – перепутанного, торчащего стволами и корнями в разные стороны. Все готово для того, чтобы резвиться и ощущать восхитительную первобытность, добывать из хаоса материал для устроения своего мира и складывать его в стороне стволик к стволику. Даже сейчас вспоминать приятно.

А потом, когда все было сложено и приготовлено, я начал каждое утро тревожно принюхиваться с крыльца, глядя в ту сторону: не начали ли сжигать? Приглядываться: не виден ли дым? А то сожгут мои жерди.

Но наконец снег сошел, земля подсохла, и мы с Витей Назаровым поехали за жердями. Он подцепил тележку, я сел к нему в трактор (у него восемьдесят второй «Беларус»), и мы замечательно покатили. Сначала вдоль посадки, идущей от его дома, потом вдоль Ближнего Ржавца, где тоже навалено берез, но они корявые и сучковатые, потом вниз вдоль Грачиной посадки почти до самого ручья Кривелька, и вот мы на месте. Пешком от дома дойти – перепрыгнуть через Кривелёк и прочавкать по болотцу – не так и далеко, а на тракторе пришлось крюк давать.

День такой полусолнечный-полусеренький, воздух неподвижный и светлый, взогнавший в себя последние клочки снега из самых укромных овражков. Все, что имеет корни, уже приготовилось к неистовому старту, праздник на подходе, в пейзаже накапливается весенняя густота и муть, но отмашки сверху не дают. Заметно, что чуть набрали краски купы верб и ив, если смотреть на них издали, кое-где на солнцепеке в желтой траве показались первые цветочки мать-и-мачехи. Это пока что всё. В пернатом-то царстве уже давно все началось, над головой тянут гуси, утки и табунки лебедей, у поваленных березняков еще упрямо бормочут тетерева, в небе барашками блеют бекасы, общий птичий шум и суета, но лес пока прозрачный.

И мы едем, улыбаемся.

Витя Назаров вообще часто улыбается, когда видит меня. Серьезный, немногословный фермер, наверное, поражается разнообразию форм жизни и радуется этому. Вот, наверное, думает: руки у этого москвича есть, ноги тоже две штуки, голова с человеческими глазами и ушами говорит знакомые слова, словом, все как у людей, а форма жизни другая – сразу же заметно. Чудна́я такая форма. И, кажется, не очень жизнеспособная, поэтому Витя никогда не отказывает, если я прошу помочь.

А теперь помимо жердей я еще прошу его накосить на мою долю сена. Вернее, на долю коня, которого мы решили взять. И Витя сразу соглашается.

– Накосим, – говорит, – Илюха. Не волнуйся, накосим.

Что ни скажу, глянет на меня, потом смотрит дальше на дорогу, а под усами улыбка. Сдержанная такая улыбка, Витя – сдержанный и тактичный человек. Такая улыбка, что может показаться, будто она от этого акварельного пейзажа, весеннего светлого дня и веселого потряхивания трактора.

Я заметил, что акварельный пейзаж может отвлекать от работы. Мы таскали жерди и бревнышки, и я иногда отвлекался.

– Давай тащи, Тихон, – с улыбкой подгонял меня Витя.

Тормозных людей он иногда называет Тихонами.

Мы нагрузили полную тележку и сгрузили у моих ворот.

И вот получилось, что в деле приобретения коня часть апреля у меня пришлась на тесание жердей. Если их не отесать с двух сторон, то березовые стволики быстро сгниют.

Подправил я топоры на станочке и пошел тесать. Сначала размахнулся – раззудись плечо – и взял большой топор, даже сфотографировал первую отесанную жердь с лежащим на земле большим топором, а потом потихонечку, не до конца признаваясь в этом самому себе, перешел на топор поменьше.

Грустно ведь признаваться в том, что руки устают, что кровь к лицу приливает, когда слишком долго стоишь, согнувшись над этой жердью, что современный мир стал хрупок и маловат для бездумной траты ресурсов и сил.

Я просто хочу сказать, что в апреле я провел сколько-то дней, тюкая топором по березовым стволикам. Сначала казалось странным, что намерение завести коня привело меня к необходимости тесать жерди. И еще неизвестно, выдержат ли мои жерди, когда конь начнет о них чесать себе задницу. Купи материал на пилораме в райцентре и сколоти себе ограду без лишних забот, если уж ты хочешь сделать все сам. Не тешь себя дурацкой мыслью, что ты экологично экономишь природные материалы.

Но потом я решил не сомневаться. Я даже решил, что это очень правильный художественный жест – обтесать с двух сторон триста метров жердей, слушая птиц, вдыхая запах свежей березовой древесины и думая о коне. Эта работа нужна для того, чтобы потом, увидев его, чувствовать себя уверенно и спокойно. Подойти к коню, положить ему на спину руку, погладить морду и ощутить себя на своем месте.

Уверяю вас, тесать было приятно. Даже весело. Весело оттого, что предплечья от работы каменели и набухали, становились весомыми. Я шел домой, и предплечья висели у меня на руках, как два ведра с песком. Спина ныла, и я радовался, что у меня снова появилась спина. А вокруг меня копилась и копилась щепа. Я возился с брошенным деревом, чтобы иметь возможность заниматься с брошенным конем.

Так сложилось, что в молодости я часто бил коней. Ездил на них, свободный и счастливый, сотни и тысячи километров по прекрасным и безлюдным просторам заповедника на Горном Алтае, обозревал с седла открывавшиеся просторы. Кони были рождены, чтобы возить меня и служить мне. Я был силен и уверен в себе – хозяин огромного неисчерпаемого мира, и малейшее конское неповиновение приводило меня в ярость. Я разделывал зверей и наедался мясом, высыпался зимой у костра, даже иногда дремал в седле и баловал свое восприятие самыми прекрасными видами. Бил коней, если они не слушались или дурили. Прекрасные, веселые проводы старого мира.

Потом я вернулся в город и прожил долгие годы мужем любящей, очень независимой жены, очарованной психотерапией. Неумело растил ребенка, избавлялся от алкогольной зависимости и родительских сценариев, шел по утрам в офис и по вечерам к психотерапевту. Я старался быть хорошим мужчиной крохотной перенаселенной планетки, насколько хорош может быть белый гетеросексуальный мужчина. Учился быть осознанным, безопасным, чутким, уважающим чужие границы.

Я не жалуюсь, я горжусь. Я двигался в русле истории, я был неимоверно современен. Это трудное дело тоже оказалось мне по плечу – завидуйте, заскорузлые мачо!

Дайте мне еще немного загладить вину перед лошадьми, дайте мне весело отесать триста метров брошенных березок и построить списанной по старости и здоровью лошади теплый катух. После офисов и психотерапевтов хочется вволю по старинке помахать топором ради благого дела.

В конце апреля я вывалил проращиваться картошку на террасе, дописал детскую книжку, вспахал огород и подсчитал пиломатериал, который нужно закупить для денника и сарая под сено. Съездил к Шевьеву, главе нашего сельского поселения, спросил, можно ли поставить загон для коня на заросшем дикой травой участке между нами и полем.

– Капитальное нельзя ничего городить, а так – паси, конечно. Главное, сахарку ему. Они сахарок любят.

Я думал, деревенские люди будут кривить физиономию, слыша, что москвич заводит коня, на котором ни пахать, ни возить. Будут жалеть деньги, пускаемые на ветер. Это самое оскорбительное на свете: смотреть, как москвичи пускают на ветер деньги.

Но нет, не кривят. Или, может, и кривят, но как-то про себя, культурно. Первая реакция – глаза загораются.

– Это такая скотина. Не предаст, не обманет. Какой породы-то он? Рысак? А-а, буденновский. Ну, буденновские-то эти, они рысаки, или не знаешь? Ну, ты его, главное, сахарком не забывай.

Еще, конечно, пугают. Пугать приятно, что уж тут говорить? Сосед Володя, который частенько заходит вечером к нам погонять чайку, говорит, что Толику Фролову руку ампутировали. Конь его укусил, и руку пришлось отнять. Теперь Любка боится, что спасаемый нами конь укусит и ее тоже. Их спасай не спасай, люби не люби, но человек, читавший Бунина, помнит, что раз в год, в день Флора и Лавра, каждый конь имеет лицензию на убийство своего хозяина в отместку за многовековое рабство. А человек, изучавший психологию, помнит, что они, кони, по Юнгу, – психопомпы, проводники в сферу бессознательного. И там, в этой сфере бессознательного тревожно как-то. Прихотливый мальчик Ипполит кричал: «Остановитесь, кони, любимые, взлелеянные мной!», а они «влачили тело» его «кровавое по остриям камней». Ты им сахарку принесешь, а они тебе, как Лимоне, дочери нечестивого Гиппомена, своим «конским зубом потроха разомкнут».

Володя пугает, Вергилий с Овидием пугают.

В нашем селе последнюю лошадь зарезали после смерти ее хозяина, Сергея Васильевича по прозвищу Бузюня, лет десять назад.

Любка, будучи психотерапевтом, назвала бы укус человека конем и зарезывание коня человеком непосредственным контактом. Наверное, так и есть. Проконтактировали друг с другом представители разных видов, а потом у одного руку ампутировали, с другого шкуру содрали. Контакт – это риск. Войдешь с кем-нибудь в контакт, а тебя вдруг запозорят, пошлют куда подальше, укусят или зарежут. Но зато и радости особой без прямого контакта не получишь. Удовольствие, может, и будет, а вот радости – нет.

Я тут недавно во время своего утреннего сетевого дайвинга наблюдал в Ютубе пример взаимодействия одного вида с другим без особого контакта. Я решусь на пересказ этого чудесного ролика.

Может показаться глупым перевод видео в текст, но, живя с психотерапевтом, я привык осознанно переступать через различные страхи и обычно получаю от этого больше пользы, чем вреда. Боязнь показаться глупым (боязнь стыда) – тоже один из видов страха, насколько я понимаю, и я его переступлю. Ну а если я не прав в понимании своих эмоций, Любка меня потом поправит.

Тем более что пересказ видиков – один из жанров народного устного творчества, сейчас, в связи с массовой цифровизацией населения, практически исчезнувший. А в конце восьмидесятых и начале девяностых в таежных избушках или даже в поездах дальнего следования я частенько слушал авторские версии таких боевиков, как «Рэмбо», «Терминатор», или эротической комедии «Греческая смоковница». Да и сам я, случалось, рассказывал некоторые фильмы, мне нравилось транслировать «Непрощенного» с Клинтом Иствудом, а один раз, на алтайской пастушьей стоянке, я даже имел успех с михалковской «Ургой», получившей главный приз Венецианского кинофестиваля. Мне тогда внимали пожилой и степенный пастух Иван Михайлович Чалчиков, бывший зоотехник совхоза-миллионера Владимир Иванович Кеденов, их родственники и случайные гости. Иван Михайлович, в кирзовых сапогах и меховой жилетке, время от времени подходил к печке, наполнял пиалки чаем и подносил слушателям, блестел золотыми зубами, поглаживал аккуратную щеточку усов. Пахло вареным мясом, кислым молоком и мокрым войлоком, на столе светили две лампы, заправленные соляркой, в углах избы и в окне было темно, и где-то там, снаружи дома, в морозной осенней ночи по долине ходил скот. Было очень уютно, и я, наверное, довершал этот домашний уют, работая вместо телевизора на лишенной электричества далекой стоянке.

Так что опыт есть, слушайте. Пока отесываю жерди для загородки, пока руки заняты и сами думают, куда и как часто бить топором, и голове все равно делать нечего, расскажу вам видик об автоматизированной убойной и разделочной линии высокой мощности для цыплят-бройлеров, который меня захватил и который в деталях запомнился мне.

Начинается все с того, что в помещение заезжает фура с этими бройлерами, куриными подростками, которые доросли до того возраста, когда масса их тел замедлила быстрый рост. Этим подросткам никогда не набрать вкуса настоящей курятины, их мясо не станет зреть, темнеть и приобретать духовитость.

Погрузчик снимает с фуры серые, чуть запачканные пометом клетки с шевелящимся содержимым, составленные в батареи по пять штук одна на другую, сгружает на платформы, и эти подвижные платформы увозят их в цех.

Сейчас понимаю, как трудно рассказывать несюжетное кино. Рассказать, как Рэмбо стреляет из пулемета, легко. Описать, как пялят немецкую девушку Патрицию в Греции, тоже можно, даже если ты никогда не был в Греции и не плавал на яхте в Средиземном море. А вот передать красоту движущихся платформ, которые везут, поворачивают и передают друг другу клеточные батареи, труднее. Это тысячи механических движений – крутятся зубчатые или гладкие ролики, поднимаются и опускаются металлические упоры, цепи влажно текут и тянут, работают различные шарниры, поворотные рычаги, зацепы, эротично удлиняются, блестя смазкой, стержни гидравлических домкратов. На это можно бесконечно смотреть, как на горящий огонь или бегущую воду. И человек не мешается в кадре, не суетится и не портит картинку этой размеренной и четкой работы.

Вспыхивают цифры на электронных весах, и клетка едет дальше, освобождая место новой, а потом вся батарея наклоняется, наступает беспорядочная толкотня, веселая куча-мала, биение крыльев, и вот цыплята уже на ленте конвейера – крутят головами и приводят себя в порядок. Этот метод выгрузки птицы называется методом «высыпания».

Один цыпленок уцепился когтями за решетчатую стенку и остался в клетке, оглядывается в неожиданном одиночестве, но чудесная автоматика засекает его, включается красная лампочка и звуковой сигнал. И эта животная неправильность исправляется с помощью такого же животно-несовершенного человека. Вытащили и отправили на конвейер вручную. Это, пожалуй, единственный неприятный момент за весь ролик. Единственная, пусть и предусмотренная, исправленная минутная неувязка в слаженном процессе. И после этой недолгой заминки клетки красиво и облегченно уезжают на санобработку, купаются в дезинфицирующем растворе и выходят оттуда посвежевшими, обновленными.

Итак, мы в убойном цеху. Свет здесь синий, как на ночных улицах Нью-Йорка в американских боевиках восьмидесятых годов. Такое освещение помогает снизить активность птицы. Цыплята теперь едут гурьбой на транспортерной ленте по кругу, откуда их выхватывают рабочие и насаживают за ноги на движущиеся вдоль ленты крючки навески вниз головой.

Да, в этом видео многое напоминает кино – тут есть синева ночных улиц Нью-Йорка с затертых и мутноватых кассетных копий, есть веселые карусельки с беззаботной ребятней из американских фильмов ужасов, есть конвейер из фильма по пинкфлойдовской «Стене», есть завораживающая работа механизмов, которой любовался еще в 1924 году Фернан Леже в своем «Механическом балете». Есть отзвуки киношного стимпанка и киношных городов будущего, отсылки к военной хронике и к некоторым категориям порно. Этот видик стоит послушать.

Возможно, вы уже успели устать от этого пересказа. Но я не буду торопиться и обрывать его раньше времени. Ведь снял же Энтони Скотт свой «Самый длинный и бессмысленный фильм в мире», я уж молчу про фильм «Современность навсегда», который длится двести сорок часов. Так что продолжим.

Ну вот, почти закончены этапы, где цыплята, по данным Всероссийского института птицеводства, получают 95 % всех кровоизлияний, отрицательно влияющих на качество мяса, – отлов, затаривание, транспортировка, выгрузка, подача на навеску. Остался еще один – глушение. И цыплята едут в синем свете, опоенные этим светом, гудением механизмов, таких надежных и четких, на которые можно полностью положиться, которые могут заворожить кого угодно. Цыплята стройно едут вверх ногами в бокс глушения, иногда поднимая головы, изредка вяло потряхивая крыльями, чуть попискивая, видя пустые клеточные батареи, уплывающие на дезинфекцию.

Они должны ехать туда не менее семи – десяти секунд, чтобы окончательно успокоиться на этой карусельке, перестать трепыхаться и свесить голову вниз. Это важно – свесить голову вниз и окунуть ее в специальную ванночку, пока проезжаешь над ней, а не держать на весу. Голова должна быть хорошо смочена в электролите.

Хорошо смоченная голова хорошо проводит электрический ток во время предварительного глушения, а это позволяет добиться высокого качества мяса и снизить страдания птицы.

Как приятно смотреть на выверенность происходящего на навесочной линии, несмотря на то что мы имеем дело с птицей в высшей степени заполошной и бестолковой. Сколько раз проезжаю по нашему селу мимо Вити Байкова, чьи куры пасутся и расклевывают окурки на обеих сторонах дороги, столько раз раздражаюсь, наблюдая, как они принимают решения. Крутят головами, следят за приближающимся автомобилем, примериваются, создается даже впечатление, что они анализируют дорожную ситуацию, а потом, в самый последний момент, кур неожиданно нахлобучивает ужас, и они, вытянув вперед головы, помогая себе крыльями, совершают внезапные броски под колеса.

И вот с этими невразумительными птицами люди умудрились создать такую красивую и стройную картину, как навесочная линия убойного цеха. Это зрелище успокаивает, словно лопаешь пузырьки упаковочной пленки. Шеренга перевернутых вверх ногами птиц плавно и упорядоченно уплывает к боксу глушения. Вот она уплывает, а вот, в следующем кадре, – уже наплывает. Кажется, что мир устроен удивительно правильно, кажется, что саботирующие жизнь человека демоны загнаны в Тартар, что катастрофы и эпидемии, гражданские войны и террористические акты, даже простые инфаркты и дорожно-транспортные происшествия надежно складированы в бетонированных хранилищах, опутаны проводами и облеплены датчиками, а хранилища оборудованы усиленной системой охраны, и доступ гражданских лиц к ним воспрещен.

Цыплята наплывают на зрителя. В какой-то момент направляющие поворачивают линию подвески в сторону, и куры одна за другой с небывалой для них, какой-то военной четкостью поворачиваются к нам лицом, если можно так выразиться. Все же лучше написать «передом» – поворачиваются к нам передом. Сходство с солдатами усиливается из-за того, что можно, приглядевшись, увидеть различия: у петушков свешиваются еще не совсем оформившиеся гребешки, у курочек их почти незаметно, кто-то все же извернул голову, пытаясь посмотреть на мир в неперевернутом виде, кто-то открыл клюв словно бы в удивлении. И в то же время они одинаковы, они должны быть достаточно одинаковы для удобства обработки.

Потом шеренга ломается под небольшим углом вниз, потом снова вытягивается горизонтально, куры стройно переходят на другой полетный эшелон и въезжают в бокс.

Таинство глушения нам не дано видеть, стенки бокса непрозрачны, зато мы ясно видим на стенке бокса логотип фирмы-изготовителя. Бройлеры просто въезжают в него, а потом выезжают в прежнем строгом порядке, конвульсивно подрагивая и с одинаково мокрыми головами. Если ты извернулся и уберег голову от намокания, тебе же хуже, но таких незаметно, все головы одинаково влажны, хорошо пропустили через себя ток и хорошо входят в направляющие, чтобы изогнуть шею и дать дисковой пиле правильно перерезать артерию.

Шеи непрерывной чередой проскальзывают по направляющим мимо полотна пилы, и мы, зрители, не можем распознать момент, в который они оказываются надрезанными.

Здесь нет ничего шокирующего, недаром видео не имеет возрастных ограничений, мы не чувствуем никакого запаха, если там присутствует запах, который мог бы напугать нас, не видим никаких ужасов тульской бойни, которую в свое время посетил и описал Лев Толстой. Даже освещение становится самым обычным после бокса предварительного глушения. Четкость, успокаивающая красота движущихся механизмов, чистота и сияние нержавейки, сменяющие друг друга процессы шпарки, ощипки и доощипки. Замечательные кадры транспортных потоков во время обескровливания или охлаждения – по-другому и не назовешь, кроме как замечательные, – когда линия навески изгибается правильными зигзагами и множество рядов уже совершенно одинаковых тушек едут к нам и от нас навстречу друг другу, как автомобили по большим магистралям большого города или как пассажиры метро на эскалаторах. А как поэтично звучит словосочетание «машина удаления оперения»! А как продуманы малейшие операции по разделке, когда птица, не слезая с подвески, постепенно избавляется от перьев, а потом от внутренностей и всех частей тела, так что в конце на крючках подвески едут только две лапки.

Я не преувеличиваю значение эстетики. Даже в рекламе различных приспособлений для убоя этому вопросу уделяется внимание. Вот, например: «Бокс глушения свиней изготовлен из нержавеющей стали, что обеспечивает высокую эстетику, гигиену и много лет безаварийной работы». Эстетика глушения свиней!

И все равно остается, куда двигаться, остается путь совершенствования того же процесса предварительного глушения, например. На страничке, посвященной оборудованию для глушения с помощью газации, специалисты пишут о необходимости «внедрить технологии гуманного глушения и убоя, что могло бы значительно повысить благополучие животных». Догадаются ли таким же способом повысить благополучие людей?

Этот видик был примером продуманного перевода живого в неживой продукт без особого контакта. А я вот со своими жердями еще и коня в глаза не видел, а уже вступил с ним в какой-то необыкновенно плотный контакт, дыша березовым запахом, забивая себе мышцы предплечий, любуясь ровно отесанным деревом.

Я думаю об этом коне, пока руки работают, представляю его себе. Коня, которого зовут Белфаст, для друзей – Феня. Спортивный конь, троеборец, которого после травм перевели на выездку, а потом еще год он был в прокате.

Мы с Любкой уже немного разобрались, что такое троеборье в конном спорте, что такое выездка и в чем ужас проката. Пока я тюкаю топором, она сидит в интернете и читает всякую развивающую литературу по коням, слушает лекции по психологии лошади.

Итак, гнедой двадцатилетний конь Феня буденновской породы завершил свою спортивную карьеру и вышел на пенсию. Будет проводить эту пенсию у нас. У нас будет жить пятисоткилограммовое существо и вступать с нами в контакт.

Еще, помимо заготовки жердей, в апреле я сделал прививку от ковида.

Май

Стройка и лошади в моей жизни

Первого мая я вытащил бетономешалку из кабинки летнего душа, где она коротала зиму. Наточил лопаты, прокинул удлинители в дальний от дома угол участка, где предполагается теперь катух для коня, сарай для сена и левада. Вбил колышки и протянул между ними шпагат, размечая на земле контур строения размером четыре на девять.

Затем отправился в райцентр и сделал покупки:

гвозди длиной 80, 150 и 200 миллиметров,

саморезы длиной 70 и 150 миллиметров,

цемент М500,

цепную электропилу взамен старой, прожившей долгую трудовую жизнь,

тачку взамен старой, также прожившей долгую трудовую жизнь,

сварочный аппарат «Ресанта-190»,

маску, перчатки и электроды для сварки,

утеплитель минераловатный,

диски для болгарки,

раствор «Антигниль» для дерева,

шпильки на 6 и на 8 миллиметров с гайками

и шайбами,

скобы строительные,

скобы для степлера,

уголки,

биты для шуруповерта, которые всегда теряются,

пленку для паро– и гидроизоляции,

краску «Акватекс» и кисти.

А после обеда с пилорамы от Юрия Ивановича приехал материал: брус, тес и доска-пятидесятка. И мы с сыном Васей, приехавшим на майские праздники, стали таскать и укладывать этот материал.

Васю ждет ЕГЭ, он дохаживает последние денечки в свой лицей и уверяет, что готовится к экзаменам. Васе семнадцать лет, окружающий его мир мал, быстр, текуч и изменчив. Все прочное, на что можно опереться, безнадежно устарело. Все, на что хотелось бы опереться, пока не затвердело, чтобы служить опорой. Не захрясло, как говорят некоторые здешние люди о схватывающемся бетонном растворе.

– Тебе нравится запах свежих сосновых досок? – спрашиваю я Васю, когда мы заканчиваем носить сырой шестиметровый брус сто на сто пятьдесят и утираем лбы.

Так, на всякий случай спрашиваю, чтобы просто вместе порадоваться во время совместной работы, вместе подышать смолистым запахом. Людям обычно нравится этот аромат, если только они не отходят после многодневного запоя, когда от скипидарной составляющей запаха может бросить в леденящий пот.

– Нет, не нравится – отвечает Вася и рассеянно глядит на меня, но, кажется, не очень хорошо различает.

Ему семнадцать лет, и в каждый момент весь мир, оборотясь, смотрит только на него, великого и никчемного, прекрасного и незаметного, восхищенно наблюдает за каждым его движением, чтобы поиздеваться и зачморить при случае. И Вася вместе со всем миром так же не сводит с себя глаз в любви и отвращении. Где уж тут различить примелькавшегося родителя?

Трудно жить, ни на секунду не сходя с подмостков, если пока что из достижений, из реальных, по твоему мнению, достижений, ты можешь похвастаться только тем, что подруга твоего друга имеет в «инсте» двадцать тысяч фолловеров. Те твои достижения и таланты, о которых твердят родители, не повышают твой статус в этом трудном мире.

Свет рамп бьет Васе в глаза, а я, неразличимый, нахожусь там, в тени огромного зрительного зала, и плохо понимаю: он говорит со мной или читает роль. Мне вообще театр не очень по душе.

Есть и другая проблема – Любка меня раньше часто упрекала, что я не различаю, когда мне говорят «нет» в смысле «нет», а когда «нет» означает, что я должен быть настойчивей. Это регулярно доставляло ей неудобства.

Она не винит меня. Она предполагает, что я плохо считываю невербальные сообщения, язык тела, намеки, слабо ориентируюсь в том, что по умолчанию принято или не принято всеми. Не замечаю, как девушки строят мне глазки, например. Ну хорошо, когда-то раньше строили. Или, может, это до сих пор иногда случается? Не могу точно сказать.

Она говорит о некоторой моей аутичности и объясняет тем, что чувствительность к какому-то спектру сигналов у меня отсутствует или слабая.

И вот я не могу распознать: моему Васе действительно не нравится чудесный смолистый запах досок или он хочет мне что-то продемонстрировать? Возможно, ему не нравится сам запах, а возможно, то, что его отец безнадежно отстал от жизни, свалил из Москвы и сидит в деревне, как мухомор. Со стороны это выглядит, наверное, именно так: свалил и сидит, как мухомор.

Может, стоит предложить Васе вместо сосновых досок понюхать дубовые? У меня есть прекрасные дубовые плахи, стоят в дровянике. Я напилил их с осени – они не такие свежие, но продолжают благоухать. А может, он просто сердится, что его оторвали от телефона с просьбой помочь с пиломатериалом? Отказать папе неудобно, а таскать неохота. А тут еще придется на глазах у всего мира идти в дровяник и нюхать, прости господи, дубовые плахи.

Мы с ним немного разные. Сидели как-то на берегу реки Оки, встречали летний вечер и передавали друг другу бинокль. Я смотрел на бобров, как они плавают и выбираются на берег, сидят у глинистого откоса и почесывают животы. А Вася с не меньшим интересом разглядывал отдыхающих на противоположном берегу людей, как они бродят босиком по песку, плещутся на мелководье, ездят на квадроциклах и играют в мяч.

Итак, Васю пока что не привлекают бобры, запах сосновой смолы, оседающие в деревне мухоморы. Когда мы заканчиваем с брусом и доской-пятидесяткой, я его благодарю и отпускаю. Тес на следующий день таскаю сам, тес легкий. Правильно это или нет? Ну, если ребенок не хочет по какой-то причине конфету, зачем ему совать эту конфету в рот? Я строил себе дом, я построил террасу, построил баню и теперь снова нахожусь в радостном возбуждении от предстоящей работы. Я предвкушаю сладость конфеты. Моя душа с готовностью откликается на слова Генри Торо: «Неужели мы навсегда уступили плотникам радость строительства?»

А его душа откликается на что-то другое. И главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – просто потерпеть и не раздражаться.

Прошлым летом я волевым порядком подрядил Васю строить сарай, помогал ему, строил вместе с ним и развлекал как мог во время работы. Я смотрел, как он все время колеблется между азартом работы и желанием бросить это гнилое дело и спокойно почилить. Теперь настало время дать закваске подняться. Грустно представлять, что я, возможно, не смогу больше послушать приятный перестук сыновьего и отцовского молотков: дрожжи могут оказаться испорченными или заработать слишком поздно для меня. Но и торопить, наверное, не стоит. Главное – не торопить и не раздражаться, не раздражаться.

«Никогда еще во время своих прогулок я не встречал человека за таким простым и естественным делом, как постройка собственного жилища…». «Как знать, быть может, если бы люди строили себе дома своими руками и честно и просто добывали пищу себе и своим детям, поэтический дар стал бы всеобщим: ведь поют же все птицы за этим занятием. Но мы, к сожалению, поступаем подобно кукушкам и американским дроздам, которые кладут яйца в чужие гнезда и никого не услаждают своими немузыкальными выкриками».

Я построил собственное жилище и жду, когда начну петь, как птица. Осталось только соорудить убежище для коня и сарай для сена.

Ну а насчет кукушек я с Генри Торо не соглашусь: у красноклювой и желтоклювой американских кукушек действительно выходит не очень приятная песня. А кукование нашей старосветской обыкновенной кукушки меня, родившегося в мае, очень даже услаждает.

В алтайской тайге я иногда слышал еще и глухую кукушку, но это совсем беспомощная песня, похожая на сдавленные крики глухонемого.

Мне проще думать о кукушках, чем о подростках.

Есть еще алтайская сказка о том, почему у кукушки ноги разного цвета.

У одной девушки была очень злая мачеха. Она постоянно изводила и мучила свою падчерицу, довела до того, что девушка с тоски решила покинуть отчий дом. Она обернулась кукушкой и с печальным криком вылетела в тундюк – дымовое отверстие в юрте. Злая мачеха хотела удержать ее, схватила за ногу, но смогла только сдернуть обуток. Так и летает кукушка в обутке на одной ноге и в чулке на другой. Оттого с тех пор у нее ноги разного цвета.

Я таскался по лесам с биноклем, рассматривал картинки в определителях птиц, спрашивал орнитолога Митрофанова, встречаются ли в природе птицы с разноцветными ногами, а потом понял, что не стоит умничать, придираться к народной мудрости и искать эту разноногую птицу в справочниках или в лесах. Она живет в гораздо более укромных и защищенных урочищах, там же, где обитают идеи прогресса и всемирного заговора, исторической необходимости и особого пути, где парят драконы и летающие тарелки. Кукушка с разноцветными ногами – скромный обитатель наших внутренних миров, которому, однако, тоже будет приятно, если о нем сложат сказку.

Итак, пройдусь немного по списку купленного в райцентре.

Я очень люблю списки и планы дел. Они мне обычно не помогают, составляются только до половины, теряются, висят, примелькавшиеся, на холодильнике, но я люблю писать эти перечни. Они нужны для предвкушения.

ГВОЗДИ. Если составить друг с другом все гвозди и саморезы, которые я вколочу и ввинчу в теплый катух для коня и сарай для сена, то они протянутся на полкилометра в длину. Это приятно – забивать гвозди. Особенно мне нравятся большие, миллиметров на двести и длиннее. Я даже приобрел для них тяжелый килограммовый молоток. Вбивая такие гвозди, ты как будто упрочаешь свой мир и придаешь ему дополнительную незыблемость. Агностикам тоже хочется как-то снимать тревогу и упрочать свой мир. Это занятие можно передоверить другим людям, но я не буду.

Аутичным людям, наверное, полезно забивать гвозди, в этом занятии не нужно считывать невербальные сигналы, чувствовать негласные общественные установки и вообще пытаться быть нормальным. Можно сосредоточиться на простой и ясной работе и получать от нее несказанное удовольствие.

Я согласен быть аутистом, если точнее, человеком с легкой формой РАС[2] – такой приговор вынесла мне Любка. С меня меньше спрос, жена вынуждена мне больше прощать. Иногда, правда, я устраиваю бунт и яростно отказываюсь от этого диагноза. Потом обычно быстро сдуваюсь, потому что так удобней и ответственности меньше. Ну и еще прикиньте, кому больше почета и уважения – нормальному человеку или аутисту, если они оба одинаково хорошо справились с каким-то обычным делом, например, с поездкой в магазин и приобретением по списку необходимых вещей?

ЦЕМЕНТ. Вот это дело я бы спокойно передоверил кому-нибудь, но оно идет в нагрузку к забиванию гвоздей, поэтому придется мне залить бетонные столбушки, на которых будет покоиться моя постройка.

ЦЕПНАЯ ЭЛЕКТРОПИЛА. Мне не очень нравится этот инструмент. Он пристегивает меня удлинителем к дому, его не возьмешь в лес, в нем нет той свободы и мощи, как в бензопиле, и той элегантности и простоты, как в ножовке. В прошлом году, когда Вася строил сарай, нам некуда было торопиться, у меня были педагогические цели, и мы резали доски ножовками. Но в этом году я спешу: коня могут привезти в начале июня. И я покупаю пилу «Интерскол» – самую дешевую цепную электропилу.

ТАЧКА. Это приспособление доведено до совершенства своей формы, поэтому в нем можно заметить то изящество, которое мы видим в скрипке, граненом стакане или рыболовном крючке. Тачка подкупает меня простотой. Проще только носилки, но они требуют помощника, а тачка позволяет совершать подвиги в одиночку. На старой тачке я возил песок, щебенку, картошку и скошенную на приусадебном участке траву. Я много раз ее чинил, менял колесо, как-то пришлось свозить к фермеру Вите Назарову подварить в одном месте. Теперь в корыте от этой старой тачки буду зимой по снегу за веревочку возить навоз.

СВАРОЧНЫЙ АППАРАТ. Это моя новая степень свободы. Теперь я уже не повез бы тачку к Вите Назарову, а подварил бы сам. Осталось только научиться. Тесание жердей, заготовка дров, забивание гвоздей и теперь вот сварочные работы – все это усиливает мою сладкую иллюзию независимости.

Ну и к тому же электросварка – это притягательные огоньки из детства, на которые нельзя смотреть, но всегда хотелось. Это улыбающиеся красивые люди с советских плакатов в грубых брезентовых рукавицах и с поднятыми забралами. Это то, что почему-то казалось всегда необыкновенно сложным. Май, самая весна, все в цвету, кукушки кукуют, хочется обновиться, и тут ничего нет лучше, чем освоить электросварку.

Ну а что касается именно сто девяностой «Ресанты», то ее подсказал мне выбрать Толя Солодок. Это у него прозвище такое, а фамилию его я забыл или не знал. У нас тут есть еще Коробок и был когда-то Ломоток, но умер, Сибирёк – тоже умер, как и Биток. Умерли дядя Коля Косорукий, его сын Коля Карась, сгорел в своем доме Водяной, разбился Теплый, умерли Сергей Василич Бузюня и его сын Ваня – тоже Бузюня, потерялся и погиб в крапиве старый Цукан. Я живу в деревне. Сохрон, Патя, Фока, Чигарь, Куропатка, Пумпан, Цуцура, Рыжий, Святой, Косой, Божественный, Водяной, Железный – из всего этого малого перечня по фамилиям я знаю всего несколько человек.

Всё, мне надоели списки, лучше расскажу о лошадях в моей жизни.

* * *

Сначала лошадей я встречал только в книжках и легко с ними управлялся. Делать это приходилось довольно часто – лошади носили меня по всем эпохам и континентам, пока я проводил детство в московской квартире на диване, с банкой малинового варенья под боком и приключенческими романами в руках.

Книги занимали значительную часть моей жизни, и, наверное, из-за этого я все время немного путался, что является настоящим, а что – вымышленным. До сих пор иногда путаюсь.

В самом начале детства мне с избытком хватило уюта, защиты и внимания, спасибо маме. Мир моего благополучного младенчества, свитый из ее любви, надежно покоился на спине огромной черепахи под названием СССР. Черепаха, одна из тех семи нестареющих организмов, переросших свои возможности, давала ощущение незыблемости, малоподвижности и простоты мироустройства – такое важное для детства ощущение. Я рад, что мой нежный возраст пришелся на излет устоявшегося мира, на время детской несменяемости и простоты лозунгов.

Но дети – существа довольно неблагодарные, поэтому я не испытал сожаления, когда черепаха тридцать лет назад все же издохла под тяжестью своего имперского панциря. Да и сейчас не испытываю. Время динозавров ушло, нравится нам это или нет. И не стоит, наверное, пытаться вдохнуть жизнь в окаменевшие кости.

Годам к десяти мне стало интереснее умение отца что-то делать с этим надежным с виду и незыблемым миром, как-то его использовать, менять или даже разрушать.

Я мало видел отца на неделе, он пропадал в институте. В воскресные дни предпочитал не сидеть в доме, а вывозить нас за город, в лес, иногда прихватывая за компанию своих коллег, аспирантов или моих одноклассников. Грибы, корзинки, костры, лыжи, беличьи следы и хвоя на подмосковном снегу. «Ребята, вы только посмотрите, какая красотища! Фантастика какая-то!»

Длинный двухмесячный преподавательский отпуск, который у него не всегда хватало терпения догуливать, распределялся на сидение со мной в деревне Агафоново в верхнем течении Москвы-реки, где родители на лето снимали половину большого деревянного дома, и байдарочными походами на Север.

Дерганье поплавка, велики, лопухи, пацаны, бабушки на лавочке. Коров уже прогнали? Ну, значит, седьмой час пошел. Томление последней недели августа и острые запахи подступающей осени.

Походы были еще слаще – я был рядом с отцом сутки напролет, здесь друг от друга нас не отвлекали ни его работа, ни мои деревенские друзья. Печальные Волчьи Тундры Кольского полуострова, беломошные поляны в карельской тайге, медведица с медвежатами, байдарка, палатка, морошка, семга, сырая тяжесть в сапогах, отцовская борода, которую он сбривал после возвращения в город, запах кожи, резины, стреляных гильз от его двустволки. Белое море с тюленями и суровыми катеристами, близкое плоское небо, шторм ночью, и я сам на качающейся палубе МРБ, вглядывающийся в ночь, следящий, как постепенно нас закрывает от ветра Пежостров, в то время как отец в грубом плаще прижимает меня к себе рукой.

Еще был довольно выдуманный, но совсем не книжный мир: программа «Время», программа «Спокойной ночи, малыши», программа «В гостях у сказки», лозунги уютного детства, горящие неоном над городскими улицами, долгое течение школьных уроков под жужжанье и равнодушное подмигиванье люминесцентных ламп, зубные врачи, папина и мамина работа – все это сливалось в надоевшую сказку для маленьких.

Реальность легко было отличить, она состояла из пройденных по лесу километров, мычания коров, запаха грибов, брезента, багульника или аромата рыбьей слизи, реальность часто ходила небритой в подвернутых болотных сапогах и умело управлялась с веслом и топором. Она была яркая, пахучая, мир широко раскидывался во все стороны и был прекрасен.

А самая-пресамая настоященская взрослая жизнь проявляла себя, когда в реальности проскальзывало что-то вычитанное, когда эта реальность выгоняла бутон, лепестки разворачивались и внутри ты видел всякие нежные тычинки и пестики, опушенные пыльцой литературной фантазии.

Я переключился на книги о Севере и Сибири, о таежных странствиях и суровых экспедициях, об охотниках и рыбаках. И впоследствии, когда я уже самостоятельно стал мотаться по стране, моя любимая реальность все больше расцветала узнаваемым вымыслом, добавлявшим ей жизненности.

Это самый настоящий кедровый стланик! – узнавал я на Камчатке кедровый стланик, которого до этого никогда не видел в глаза. Самый настоящий, я его вижу воочию, я пробираюсь сквозь него, значит, я и сам настоящий! А вот они, дорогие мои кета и голец, чир и таймень, подтверждающие мое существование во взрослой жизни! Я их ловлю и ем. Долгожданная чукотская тундра, которую я давно уже полюбил, старые знакомцы – полуостров Святой Нос и мыс Покойники на Байкале!

Лошади, которых я встречал в своей жизни, несомненно воплощали в себе соединение реального и вычитанного, как будто состояли не только из костей и мяса, но отчасти из букв, потертых обложек «Библиотеки приключений» и малинового варенья, пачкающего страницы любимых книг.

На отдаленном кордоне заповедника, куда я устроился работать, мне выдали мою первую лошадь – Саврасого. Дряхлого низенького мерина с лосиным горбом и необыкновенно короткой мордой, которая делала его похожим на лошадь Пржевальского. Хребет напоминал веревку, сильно прогнувшуюся под тяжестью желтой шкуры. Ноги держали Саврасого нетвердо, особенно на людях. При виде овса он начинал размахивать головой вправо-влево, и по сторонам летели длинные ниточки слюны.

В этом коне отчетливо проступал знакомый всем «беарнский мерин лет двенадцати, а то и четырнадцати от роду, желтовато-рыжей масти, с облезлым хвостом и опухшими бабками», который довез д’Артаньяна от гасконского городка Тарба до Сент-Антуанских ворот Парижа, только Саврасый был вдвое старше. Моя первая лошадь пришла ко мне из самой настоящей взрослой жизни, реальность и вычитанность содержались в нем в идеальных пропорциях, но я стыдился его. Мои ноги свисали низко под пузом Саврасого и цеплялись при езде за камни и пеньки на обочинах троп. Хотелось, чтобы взрослая жизнь была краше.

Ситуацию исправил отец, приехавший посмотреть, как я устроился. Он выслушал жалобы, посмотрел на меня, на Саврасого, потрепал его по шее, приобнял короткую покорную морду и сказал:

– Он не виноват в том, что он такой.

Запоминающиеся родительские фразы, сказанные в нужный момент, – это просто кино. Здесь литература уступает место кинематографу. Камера едет мимо романтически оттопыренных ушей молодого человека и наезжает на любящие, мудрые, чуть печальные глаза отца. Долгий взгляд. А потом актер, играющий родителя, допустим, это будет Морган Фримен, негромко и проникновенно говорит важную родительскую фразу. Нет, мой отец, конечно, не был чернокожим или хотя бы кудрявым, просто пожилой Фримен идеально подходит для этой роли.

Мне помогла эта несколько нескладная, но вовремя сказанная фраза. Я стал терпимее принимать несовершенства моего коня и относиться к нему более дружественно. Но теперь, когда я таким же долгим, чуть усталым и любящим взглядом смотрю на воинственно оттопырившиеся уши своего сына, то думаю, что отцовская мудрость была предназначена вовсе не мне, а подрагивающему нижней губой Саврасому. «Он не виноват в том, что он такой» – это он говорил обо мне.

Я недолго ездил на моем первом коне – с октября и до выпадения глубокого снега. Несколько раз мы сходили с ним в тайгу, он чудил и учил меня разным лошадиным хитростям, направленным на то, чтобы увильнуть от работы, боли и прочих неприятностей. А потом мы его отпустили. В хомуте он не ходил, дрова и сено мы возили на Серке. Саврасый вместе с другими конями, не занятыми работой, пасся там, где можно было добывать из-под снега траву.

В самые морозы в конце января у него замерз детородный орган. Шура Карабашева, пасшая совхозный скот по соседству, сказала об этом лесничему, но тот еще три дня ждал, пока я вернусь из тайги. Конь ходил вокруг кордона, и вывалившийся распухший член, похожий на бутылку из-под шампанского, болтался у него под брюхом.

Я завел его в денник. Долго отогревал замороженную часть тряпками, смоченными в теплой воде. Наконец конь впервые за много дней помочился. Я глядел ему в глаз и слушал долгий, глубокий стон удовлетворения. Он не мог втянуть член внутрь и удерживать его там, поэтому следующие несколько дней мне приходилось вправлять его вручную и приматывать старыми штанами и веревками.

Через неделю он смог, помочившись, втащить его обратно самостоятельно и удержать. Это был хороший день. Тут уже не до игр с реальностью или выдумкой, тут просто радуешься, когда большое бессловесное животное поправляется.

Саврасый успешно проводил ту морозную зиму, встретил весну, дожил до первой зеленой травы, но этот рубеж уже не осилил. Утром в апреле я обнаружил его на полу денника. Он еще ворочал глазом, дышал, а когда лесничий перерезал ему горло, кровь выходила удивительно долго и медленно.

Весной я пересел на Воронка, который эстетически меня вполне устраивал. Ничего нет лучше, чем спускаться из тайги верхом, наблюдая, как минуешь границу, где снег сменяется дождем. Эта граница хорошо видна на склонах гор, выше – бело-пестрое, ниже – черно-пестрое, а возле кордона уже зелено-пестрое. Ты тяжелый и неповоротливый от мокрой одежды, от телогрейки, плаща и болотников, а снова приехавший повидаться отец выходит на крыльцо в одной рубашке и смотрит, как ты рысью трюхнишь к дому.

Древние курганы кочевников там наверху, черные облака над заснеженными пиками гор, а потом вдруг пронзительное солнце, от которого лицо становится цвета кирпича. Ты как будто не спустился за два дня через Калбак-Кайю и Кёк-Коль с просторного высокогорья, а выехал на своей лошади прямо со страниц какого-нибудь романа.

А потом, когда уже не было ни отца, ни Саврасого, ни Воронка, я ездил на Пыштаке, Айгыре, Малыше, Кулате. Еще на каких-то казенных конях, имен которых не помню, имена и масти начинают смешиваться в памяти. Лошади становятся одной из составляющих твоей реальности, ты даже не заглядываешь им в глаза, просто ловишь, седлаешь, едешь, понукаешь, бьешь, расседлываешь, косишь им летом сено, возишь на них продукты, поишь, кормишь или привязываешь на поляне во время ночевки в тайге и утром, подняв голову, видишь прекрасную поляну с пасущимися лошадьми и склоны гор. Ты привыкаешь к восприятию пространства в ритме конского шага.

А потом ты уезжаешь с Алтая обратно в свою Москву, и лошади уходят из твоей жизни вместе с остатками подростковых переживаний.

* * *

Несколько дней я выравнивал землю и заливал бетонные столбушки – корни моей постройки, уходящие в землю. Затем на эти устои легла нижняя обвязка из толстого бруса, затем вверх поднялись угловые столбы, удерживаемые в вертикальном состоянии укосинами, еще с десяток столбов добавился между ними, и на этих столбах утвердилась верхняя обвязка.

Потом сверху легли стропила – поставленные на ребро доски-пятидесятки, – на них приколотилась тесовая обрешетка. Все это время с места на место таскались высокие козлы и скамеечка, утверждались на земле, шатались на неровной почве, под ноги козел подкладывались щепочки и обрезки теса. Я забирался на скамеечку, со скамеечки на козлы, с трясущихся козел на верхушку своего сооружения, которое представляло собой пока что только каркас или скелет здания. Эскиз, начерченный сосновым золотом на фоне синего неба. Потом я осторожно располагался наверху, придвигал к себе баночку с гвоздями, подтягивал тесину, отмечал место, куда ее нужно приколотить, и ронял вниз молоток.

Опять ложился животом на край обрешетки, нашаривал носком ноги козлы, медленно спускал вторую ногу, затем уже бодрее спускался на скамеечку, затем на землю, нагибался за молотком, опять скамеечка, опять неверные козлы, одна нога, вторая нога, четвереньки, тесинка укладывается на нужное место, и молоток весело стучит по шляпке гвоздя.

Как такое сладкое занятие может не нравится моему подростку? Или надо быть немного аутистом, чтобы радоваться всему этому? Встать на почти законченную обрешетку – и с высоты трех метров кажется, что окружающее пространство, как бы это сказать, распахивается перед тобой. Тут и правда ничего не поделаешь, – оно и в самом деле прямо-таки распахивается по сравнению с тем, когда глядишь на него с земли. А легкая дрожь не обшитого еще досками каркаса под ногами добавляет распахивания и разбегания перед глазами. Это происходит, когда оглядываешься вокруг с высоты воздвигнутой тобой постройки, и это чудесное зрелище.

Ну, если очень хочется избежать штампов, то можно сказать, что пространство не распахивается, а раскручивается перед глазами, как огромный рулон рубероида, но только рубероид черного цвета, а окружающее пространство уже зеленеет, и в целом это сравнение плохо работает.

21 мая мне привезли с Липецкого завода кровельное железо, и 25 мая я стал крыть крышу.

30 мая полдня отмечал лайками поздравления, которые получил в соцсетях на день рождения.

Бэкграунд

Психотерапия и переработка пространства

Ну вот и прошли три весенних месяца от предвесеннего томления и отчаянных мартовских снегопадов до огородной суеты, комаров и моего дня рождения. Они уместились в полтора авторских листа, так что это произведение современного искусства уже достаточно долго испытывает читательское терпение.

Хотя художественную, а уж тем более ту литературу, в которой ни на грамм не содержится вымысла, часто не относят к классу искусств, даже говорят: «в области литературы и искусства», мы, конечно, понимаем, что перед нами не что иное, как современное искусство в чистом виде.

Кто сможет усомниться, что это самый настоящий текстовой арт-объект? Инсталляция, составленная из уже продуманных и утративших свежесть мыслей, из выветрившихся запахов различной древесины, физической работы, бытовых фраз, интернет-впечатлений, воспоминаний прошлого, которые от времени слежались, ферментировались, утратили документальность и стали скорее былями, чем событиями из жизни.

Пишут, что в 2001 году уборщик лондонской галереи «Айсторм» по ошибке сложил в мусорные пакеты инсталляцию известного художника Дэмьена Хёрста. Недопитый бокал, пепельница, набитая окурками, непромытые кисти, тюбики с краской, пустая пивная бутылка, ножницы, моток ниток, одноразовые палочки от фастфудной лапши. То, что остается от творящего и перекусывающего за работой современного художника. Этот Эммануэль Асаре, уборщик, мог бы в пустой, безлюдной галерее помедитировать или хотя бы помастурбировать на следы присутствия художника, мог бы взять в руку кисть, а в зубы сигарету творца и расхаживать, возбужденный, по безлюдной галерее. Мог бы переставить все предметы по своему усмотрению и любоваться своим собственным творческим беспорядком. Ведь танцуют же некоторые люди в лифте, когда твердо уверены в том, что их никто не увидит.

Не стесняйся, Эммануэль! Там еще осталось что-то в бокале, там еще есть краска в тюбиках. Давай, допей бокал художника, достань из пачки и закури оставленную там последнюю сигарету, размажь по стенам краску, спрячь и унеси домой одноразовые палочки от лапши «Вок», они помогут тебе! Ты тоже сможешь украшать платиновые черепа бриллиантами, топить акул, овец, коров и телят в формальдегиде, делать аппликации из крыльев бабочек и выставлять все это в лондонских галереях и на биеннале в Венеции. Разозленные защитники животных не пропустят ни одной твоей выставки, критики самоутвердятся за твой счет, галеристы разбогатеют.

Но уборщик Эммануэль отказывается от этого полета. Более того, не разобравшись, что перед ним готовая инсталляция, он педантично зачищает пространство от следов художника, пакует творческий беспорядок в черные мешки и уходит отдыхать. Боже мой, как он собирается отдыхать, как он собирается влачить свой досуг, когда отказался от столького!

Так не будем же уподобляться бедному Эммануэлю Асаре, не будем паковать предыдущие полтора авторских листа и сколько-то последующих в мусорные пакеты. И если терпение читать это произведение уже на исходе, то позовем на помощь старину Оссиана Уорда, вспомним его советы по восприятию современного искусства, воспользуемся алгоритмом, зашифрованном в его выспреннем акрониме ТАБУЛА.

Первое, как мы знаем, – терпение.

Будьте же терпеливы. Я сам не знаю, чем закончится эта повесть.

Второе – ассоциации.

С ассоциациями я никак не смогу помочь, дело это очень тонкое, интимное. Тут слишком легко влезть к человеку в механизм его восприятия со своим свиным рылом и испортить ему все удовольствие. Причинить, так сказать, добро. Послушал ты какие-нибудь стихи, они тебе зашли, ты уже чувствуешь, что они хороши, ты уже нашел в них перекличку с творчеством Тимати или Басты, ну или ощутил некий отсыл к офигеннейшему Попу Смоуку, а тут кто-то влезает грязными лапами тебе в душу и говорит что-то о Батюшкове или Малларме. Или наоборот.

Это может полностью сбить человека с толку. Ассоциируйте сами.

Но вот после ассоциаций идет рекомендация обратить внимание на бэкграунд. И тут я вполне смогу оказать помощь.

В моей инсталляции как будто не хватает жизни, реальности. Здесь слишком мало того, что могло бы вызвать ясные и простые эмоции или радость узнавания. Печки, сугробы, тракторные тележки или замерзшие детородные органы коней далеки от реальности, огород или деревья за окошком – это не жизнь, а какое-то доживание. Фраза «нравится ли вам запах свежих сосновых досок?» или фраза «нравится ли вам Брамс?» могут лишь отпугнуть.

Как будто настоящая жизнь, яростные всплески того важного, что делает нас людьми – адреналина, норадреналина, фенилэтиламина, окситоцина, дофамина, серотонина, – схлынули, и на мокром песке остались лишь обломки ракушек и ленты морской капусты. Или в нашем случае – жерди, гвозди, тес и кукование кукушек.

Ни движения народных масс, ни героизма, ни бабочек в животе, ни холодка измен, ни сладких пяточек твоего младенца, ни сладкой социальной несправедливости, ни пьяной безвыходности, ни узнаваемых офисных будней с окружающими бездарностями, козлом-начальником и бильд-редактором Алиной в коротком платьице. У Хёрста хоть пустая пивная бутылка на столе художника осталась, а тут – совсем ничего.

Сказки обычно заканчиваются свадьбой, а тут все только начинается спустя двадцать с лишним лет после свадьбы и десять с лишним лет после обретения своего настоящего дома.

А ведь было, было это клейкое вещество жизни, эта настоящая реальность.

Может быть, радость узнавания возникнет, если рассказать, как я ходил к психотерапевту? Ведь многие из нас ходили к психотерапевту, это довольно модное и полезное вложение средств, сил и времени.

Расскажу, как я когда-то ходил к Леону.

* * *

– Ну ладно, а попробуй сказать такую фразу: «Я – крутой…» – начинает Леон и задумывается. – Нет, лучше: «Я – настоящий мужчина». И побудь в этой фразе, присмотрись к ощущениям.

Я опускаю голову, лицо наливается кровью – наверное, покраснел. Готовлюсь сказать эту фразу.

Ну а почему бы и не сказать? Тратишь на все это время, деньги, значит, нужно говорить и потом, как тебе сказано, старательно прислушиваться к ощущениям. Я так понимаю.

Я хожу к психотерапевту. Исправно хожу раз в неделю, не забываю о встречах с ним, подобно некоторым клиентам, и не опаздываю. Моя аккуратность, вероятно, говорит о том, что я не испытываю… Не знаю точно, о чем она говорит, но, если бы я забывал о назначенном времени или постоянно опаздывал, это говорило бы о моем внутреннем нежелании и сопротивлении. Кажется, так.

Или не так. С этой психотерапией мутно все. Может, моя пунктуальность и отсутствие сопротивления – это тоже не очень хорошо. Может, это как выученная беспомощность у лошадей? Ведь можно же тряхнуть гривой, вспомнить, что в тебе полтонны, а в человеке от силы – центнер, поверить в свои силы и в лошадиный день Флора и Лавра долбануть копытом в лоб психотерапевту, решив, что ты и без него проживешь. Живут же одичавшие лошади где-то в Нормандии и на озере Маныч в Ростовской области.

Нет, вместо этого хожу и хожу к Леону, все больше и больше занимаюсь самокопанием, можно даже сказать, закапываюсь в себя. Напоминаю себе ребенка, оставшегося впервые ночевать в пустой квартире, – все шорохи и скрипы, до этого неразличимые, неважные, начинают быть слышимыми. Блики света на потолке, тени на стене, стук собственного сердца, тарахтение холодильника на кухне – все эти мелочи становятся заметными, важными и истолковываются. И хочется, чтобы быстрее закончилась ночь, начался нормальный бездумный день, началась обычная жизнь. Или мама с папой вернулись быстрее из гостей.

Вот и мне хочется нормальной, бездумной жизни без интроектов, проекций и треугольников зависимостей. Хотя Леон – хороший психотерапевт, мне он нравится. И терапия – это тоже, в принципе, хорошо. Это, я бы сказал, просто необходимо. Я бы даже ввел поголовный и обязательный для всех курс личной терапии в течение пары-тройки лет, да еще с последующим ретритом в каком-нибудь буддистском монастыре в Тибете для закрепления пройденного материала. Люди, возможно, стали бы реже бить своих домашних, выкидывать мусор из окон автомобилей, мочиться в подъезде, голосовать за бессменную власть и делать другие странные и необъяснимые вещи. Отдай долг Родине, пройди курс терапии!

Ну хорошо, пусть непоголовный и необязательный. Пусть проработанных на терапии людей, тех, кто сумел избавиться от обид, зависимого поведения, да просто даже непьющих алкоголиков, пусть их ждут налоговые льготы и ежегодная бесплатная путевка на море. Это была бы настоящая культурная революция.

А пока проработанных не начинают поощрять и ставить в пример, психотерапия – палка о двух концах, ибо во многой осознанности много печали и брезгливости к непроработанным. И чтобы достигнуть уровня бодхисаттвы и осознанно любить людей, тут надо, наверное, все свои жизни положить в нескольких перерождениях на эту самую психотерапию.

В общем, хорошее дело, но невозможно построить царство божие в одном, отдельно взятом индивидууме.

Поэтому никого не агитирую, даже и не распространяюсь особо, что хожу к психотерапевту. Просто по четвергам беру на работу пару чистых носков, чтобы вечером разуться у Леона в прихожей, сразу пройти в туалет и переодеть там носки перед началом терапии.

Если этого не делать, то весь час буду ощущать, как пахнут мои ноги после целого рабочего дня, проведенного в офисе в ботинках. А если делать, то каждый раз испытываю небольшое унижение, запершись в ванной и физиологично, как-то по-женски шурша там полиэтиленовым пакетиком. Потом выхожу в прихожую и прячу этот пакетик с влажными вонючими карасями себе в рюкзак.

Да и просто сидеть напротив Леона, чувствовать себя клиентом – это не способствует повышению самооценки.

– Мы отлично молчим! – прерывает Леон мои раздумья.

Я с неохотой отрываю взгляд от пола перед собой – последние пять минут занимался тем, что направлял свои ступни в свежих черных носках то параллельно, то перпендикулярно паркетинам на полу и, наблюдая за этими перемещениями, смутно размышлял. Ну хоть краска ушла с лица от этих размышлений.

Последнее, что я успеваю сделать, прежде чем вернуться к Леону, – закончить с утопическими мечтами о городах солнца, в которых поощряют осознанных людей, и удивиться тому, почему в реальности наше государство не разгонит всех этих психотерапевтов и анонимных алкоголиков, впаяв для профилактики каждому по «двушечке»? Особенно бросившим пить алкоголикам: они, по-моему, абсолютно бесполезны для государства, даже, можно сказать, вредны. Справившийся с зависимостью человек, пожалуй, делается слишком независимым.

– Это здорово – вот так посидеть, помолчать. Иногда это действительно полезно. У нас осталось… – Леон смотрит на часы на стене, которые мне тоже отлично видны, – осталось чуть меньше пятнадцати минут, можно договориться и действительно провести их в таком комфортном молчании, если ты хочешь.

У Леона, как всегда, вид удовлетворенного жизнью человека, который бодр, который радуется самому себе и всему, что происходит вокруг него. Которому его удовлетворенность жизнью не мешает испытывать веселый интерес к окружающему и окружающим.

Соглашусь посидеть в тишине – он проведет оставшееся время с присущим ему удовольствием и интересом, увлеченно уткнувшись в планшет, что-то выстукивая там пальцем и улыбаясь. И его уверенный пофигизм не позволит мне даже разозлиться на него. Он, типа, такой. Что с него взять, если ему хорошо и интересно жить вне зависимости от того, идет работа с клиентом или не идет.

– Ладно, давай дальше работать, – отвечаю я.

– Давай. Помнишь, на чем мы остановились?

– Помню. Мы остановились на том, что ты предложил мне произнести фразу «Я настоящий мужчина» и прислушаться к ощущениям.

– Но ты пока так и не произнес. Тебе что-то мешает это сделать?

– Конечно мешает.

– Что мешает?

Я тоже взглядываю на настенные часы. Рядом с креслом Леона стоят еще и высокие напольные часы, они тихо отсчитывают время в собственном деревянном шкафчике со стеклянной дверью. У них плохо читаемый циферблат, а маятник оканчивается огромным желтым латунным диском. Часы медленно шевелят этим полированным диском, когда я гляжу на них.

На журнальном столике передо мной, рядом с коробкой с бумажными салфетками (для тех, кто плачет и сморкается в минуты инсайтов и осознаний), стоит еще маленький будильник. Все циферблаты показывают, что я не уложусь в оставшееся время, если возьмусь рассказывать, почему произнесение этой фразы вызывает у меня затруднения.

Ведь если даже говорить коротко, если отбросить моих простодушных прадедушек и прабабушек, послушно ходивших за сохой, если даже отсечь деятельных бабушек с дедушками, которые намутили немало и снабдили потомков интересными былями и добытой в центре Москвы жилплощадью, если отвечать коротко и по существу, то это, наверное, займет несколько дней с перерывами на еду и краткий сон. Я превращусь в первобытного сказителя, мою повесть хорошо бы сопровождать треньканьем на каком-нибудь двухструнном инструменте и горловым пением. Или еще такие рассказы возможны в дороге – в поезде у темного окошка с плывущими в нем далекими огоньками, если ехать через всю страну ну или через полстраны с подходящими попутчиками – бесплатными слушателями, в отличие от психотерапевта.

Мне кажется, если совсем ужаться и говорить коротко, то можно было бы начать с майских событий во Франции в 68-м году, с этой попытки изменить мир, выйдя сообща на улицы. С этой романтической революции, сгнившей еще до своего начала, с этого яркого и грустного события, ощутимым результатом которого всего лишь стало то, что Франция «за неделю перешла от серых брюк к лиловым». Меньше чем через год моего отца, доцента на кафедре процессов и аппаратов химической технологии, послали туда на стажировку. И, вернувшись, он зачал меня.

Отец просто родился для таких романтических революций, он был чудесный советский мачо поколения Высоцкого и Визбора. Азартно двигал науку, жил в полную силу, хорошо дрался, ходил в туристические походы, состоял в партии, возился с аспирантами, как с родными детьми, и верил в людей. Но, видно, надышался там, в этой просравшей свою революцию Франции, ароматом пораженчества и печали. И сам не заметил, как надышался. Вернулся домой и сразу зачал меня.

Помню, что отец частенько хватался за голову и спрашивал маму: почему у них, у нормальных родителей, вдруг растет дурачок?

Затем в рассказе мне стоило бы перейти к затянувшемуся моему детству. Это, как я уже рассказывал, было лучшее детство в лучшем для детства месте. Я рос в полной семье в большом парнике. Или, если кому-то нравится, можно назвать это время и место не парником, а теплицей или оранжереей. В ней поддерживалась одинаковая температура, в ней не было ни Бога, ни выбора, ни других неприятных вещей, которые могут навредить всходам или нежным орхидеям. Тишина, неизменность температуры и правил, искусственная подсветка. В таких условиях даже пораженческие и слабые здоровьем дети (такие как я) хорошо подрастают. Но не успело мое детство толком закончиться, как парник снесли и взрослеть пришлось заново – уже на незащищенном грунте, в новой стране и по новым правилам и понятиям. Это, пожалуй, можно назвать «травмой развития».

Интересная же, в принципе, история. Согласитесь, что интересная. Если ее рассказать несколько раз подряд, припоминая новые и новые детали, подыскивая удачные сравнения, подключая коротенькие рассказы о прочитанных книгах и встреченных людях, которые оказали на меня влияние или судьба которых показалась мне интересной и показательной, то вполне можно разобраться в том, почему мне так трудно произнести эту дурацкую фразу. И, разбираясь, заодно получить удовольствие от рассказа, от того, как собственная жизнь становится поучительной историей. И слушать, мне кажется, интересно такие истории. Я вот, например, люблю слушать стариков, когда они погружаются в воспоминания. Если они хорошо рассказывают, то есть если у них получается задать удачный ритм и придерживаться его, то меня начинает клонить в какой-то полусон, не мешающий, а, наоборот, способствующий восприятию рассказа, в медитативное такое состояние. И в левом ухе периодически тренькает какой-то звоночек от уюта и удовольствия.

Но ничего этого не выйдет, поскольку Леон ждет моего ответа.

И нужно смирять свой перфекционизм, отказываться от развернутого, с отсылками в прошлое и будущее ответа. И если уж на то пошло, можно, в принципе, обойтись одной фразой. Я так, конечно, не люблю делать: что это за история, если она состоит из одной фразы? Но гештальт-психотерапевты не любят историй, они любят контакт.

– Многое мешает чувствовать себя мужчиной… Вот, например, то, что я сижу тут с тобой и занимаюсь психотерапией, это сильно мешает.

Леон оживился, отложил планшет, подобрал ноги под себя, сидит по-турецки и улыбается. С этими терапевтами бывает скучновато: часто ты заранее знаешь, что им нужно сказать. Вот и сейчас я знал, что моя фраза ему понравится.

Итак, Леон с удовольствием участвует в контакте.

– Настоящие мужики не ходят на личную терапию?

– Конечно не ходят.

– Ага, а почему? Мачо нельзя заниматься такими вещами?

– Можно, конечно. – Меня опять обступают часы, напоминая, что на вдумчивый разговор не стоит рассчитывать. Надо продолжать коротко, по возможности эмоционально и не особо задумываясь. Только так и нужно нормально, по-человечески общаться с психотерапевтами, да и вообще, наверное, с людьми. – Но на такие дела, как психотерапия, у нормального мужика просто нет времени.

– А чем он занят? Настоящий, опять же, мужик? – Леон улыбается, заложив руки за голову, сцепив большие ладони и теперь уже выпростав из-под себя ноги, тоже большие. У него, наверное, сорок шестой размер. – Деньги зарабатывает? Сражается с врагами?

– Настоящий мужик делает дело своей жизни. И не может оторваться, поскольку дело очень интересное и важное.

Напольные часы молча все отрицают, укоризненно качают плоским желтым лицом и едва слышно цокают чем-то там в механизме. Леон веселится.

– И почему же ты тогда не занимаешься этим всепоглощающим делом?

Я опять опускаю голову, и кровь приливает к лицу.

Вот такие мучения и унижения я еженедельно испытывал у Леона. А потом возвращался домой и видел, что моя любимая довольна. Она понимала, что мне тяжело дается психотерапия, и ценила мои усилия. Я снова казался ей храбрым и продвинутым. Я делал это для нее.

Меня поддерживала мысль, что так не может продолжаться вечно. Что-нибудь изменится, и в скором будущем я заживу хорошей, настоящей жизнью.

Что я делал в остальные дни? Могу рассказать, как я работал. Мы все понимаем, что это мало кому интересно, даже мне скучно это вспоминать, но ничего не поделаешь, нужно же как-то помочь с бэкграундом.

Так что можно воспринимать эти страницы как музейные экспликации и таблички, которые, как мне кажется, становятся тем более длинными, чем более современным становится выставляемое искусство.

* * *

Один из старейших в России журналов загибался.

Пачки этих журналов в моем детстве в обязательном порядке валялись на дачах всех друзей и знакомых. Потрепанные номера постоянно встречались мне во время юношеского расширения географии – на геологических базах, в поселковых «заежках» и таежных избушках. Они идеально подходили для того, чтобы завалиться на койку, пробежать глазами полстраницы и мечтательно уставиться в потолок. Лежишь себе, например, посреди разноцветной сибирской осени и читаешь про охоту на крокодилов в Африке или жизнь индейцев в амазонских лесах. А потом обсуждаешь это со своими случайными соседями или попутчиками.

Но теперь цифра стремительно разъедала издательство, и прежде всего от него отваливались приложения и сопутствующие издания.

На волоске висела судьба и нашего отдела бумажных путеводителей.

Издательство занимало отдельный особнячок с маленькой озелененной территорией, огороженной забором. Между липами были высажены молодые елочки, стояли лавки и беседка, возле которой отмечали корпоративные праздники. Дворник Женя из Молдавии с удивительной тщательностью выметал дорожки, а в зиму воздвигал вдоль них ровные, отбитые почти по струнке сугробы. Наши женщины наперебой хвалили его за аккуратность и трудолюбие, с похожей пристрастностью охотники хвалятся своими хорошо работающими по какой-нибудь дичи собаками.

Мне часто хотелось на перекуре попросить у Жени лопату и с азартом покидать снег, но, конечно, это выглядело бы слишком вызывающе – развлекуха не по чину; такое, наверное, мог бы позволить себе только главный редактор, и я, докурив, покорно возвращался за свой стол, к своему компьютеру.

Если редакции «толстых» литературных журналов еще оставались редакциями, где можно было почувствовать некое подобие семейной, творческой атмосферы, то здесь был именно офис, здесь была отчужденная офисная работа.

За несколько месяцев до закрытия отдела к нам пришли две Маши, до этого они работали в крупном книжном издательстве в подразделении, выпускающем книги рыболовной и охотничьей тематики. Одна – побойчее, ее поставили начальником нашего отдела, другая держалась незаметно, сливалась с фоном, как выпь в тростнике.

Изредка эта вторая Маша, кутаясь в шаль, не глядя ни на кого прямо, вдруг начинала тихим голосом вспоминать свои редакторские будни на прошлой работе.

– Такие попадались интересные слова! Вот, например, – «мормышка». Представляете? Мормышка! Что-то такое уютное и ужасно смешное. Я даже сначала не поверила, что действительно есть такое слово – мормышка. Потом разобралась, какой-то там опять крючок очередной, типа блесны. Или восклицание «Чу!». Оно часто у охотников в рассказах встречается. Мне казалось, что этого сто лет уже не существует, а вот – у них почти обязательное…

У этой Маши даже румянец на щеках появлялся, когда она отваживалась говорить. Она, постоянно поправляя очки, возбуждалась от своей храбрости, но потом вдруг спохватывалась и замолкала.

Лена-большая, занимавшая стол позади меня, часто сопела и легко возмущалась по любому поводу; если бы она перестала возмущаться, нарушился бы уютный порядок жизни в отделе. Вика, верстальщица, всегда сидела с умной, чуть ленивой улыбкой, Аркадий каждый день ходил по комнате и громко рассказывал, что его поразило в каких-нибудь поездках, Андрей дергал себя за брови и невпопад смеялся непонятно чему – каждый делал то, к чему был склонен. А я почти каждый день стыдился. Кто-то же в нашем коллективе должен был взять на себя эту роль.

Стыдился, что хожу к психотерапевту. Что слишком много пил, что теперь бросил и не пью. Что работаю редактором, а не главным редактором. Часто было непереносимо просто обнаруживать себя сидящим за столом в этом офисе. Я тогда с удивлением смотрел на окружающих и поражался их бесстыдству, даже завидовал им – как спокойно и с улыбкой могут они глядеть мне в глаза, когда я вижу, чем мы все тут занимаемся. Конечно, я стыдился и за них тоже, хотя об этом меня никто не просил, просто я легко подсаживаюсь на стыд. Хотя, если подумать, чему тут за них и за себя было стыдиться? Мы все жили как могли в понятном и общем для всех живых организмов стремлении переработать как можно больше того, что нас окружает, извлечь что-то полезное для себя из окружающей среды, потребить и накормить потомство.

Мы в нашем отделе перерабатывали пространство. Точили его, как жуки-древоточцы, превращали в труху, мы ферментировали пространство словно бактерии, производили то, что можно скармливать другим бактериям – туристам, которые в свою очередь приносят человечеству деньги.

Люди, любящие писать, писали для нас о Болгарии и Соловках, Париже и Киеве, а потом присылали в редакцию свои тексты. Эти люди по старинке именовались авторами. Практически все они пытались писать очень весело и необычно. И я целыми днями старательно убирал веселье и необычность, уничтожал в текстах восторженные вспышки регионального патриотизма и ироничные приступы столичного пренебрежения, избавлялся, в общем-то, от всего, что двигало авторами, и оставлял сухую информацию, которую тщательно проверял в Гугле.

Затем заказывал бильд-редактору фотографии и тоже их проверял, поскольку на картинке могло оказаться совсем не то здание, какое описывалось в тексте. Я по многу раз перетаскивал желтого человечка на нужное место карты и путешествовал по разноязыким улицам в сервисе Google Street View, сличая фасады и номера домов, облики храмов. Это были странные странствия по улицам, где у прохожих размыты лица, а у машин – номерные знаки.

Прекрасные города, ландшафты, церкви и древние памятники далеких стран, – все это, сто раз уже изжеванное в прежних путеводителях, заново пропускалось через мясорубку авторской необычности и шутливости, фильтровалось, переписывалось мной иногда заново и проверялось. Разбивалось на маршруты, маркировалось, дополнялось фирменными фишками, отличавшими именно наши путеводители. Пространство делалось легко усвояемым, а мы получали свою зарплату. Большинство туристов не может самостоятельно потреблять и усваивать пространство, как человек не может усваивать пищу без помощи бактерий.

Ну ладно, я увлекся и погорячился ради красного словца и оригинальности, как и упомянутые мной авторы. На самом деле, конечно, туристы и сами могут потреблять и усваивать пространство. Только это получится долго и невыгодно. Дикие птицы кормятся сами и тоже как-то дорастают до нужного размера и веса. Но выгоднее и быстрее выращивать бройлеров.

Поэтому мы выкраивали из ландшафта и выбрасывали поля и излучины рек, леса и болота, овраги и вырубки, пустыри и дачные поселки, спальные районы, обочины проселочных дорог, самодельные мостики через зарастающие ручьи, одинокие березы и сельские кладбища, заброшенные узкоколейки, заросли донника или крапивы, забытые полустанки и бобровые запруды на маленьких реках.

Мы готовили концентраты и щедро сдабривали их глутаматом натрия.

Далее заказывались карты маршрутов, Тая их составляла, и я проставлял точки. Что еще? Подписи к фотографиям, подписи к шмуцам, подписи к картам. Адреса достопримечательностей, телефоны музеев, ресторанов, отелей и магазинов, часы работы, адреса сайтов, стоимость билетов (взрослым, детям и студентам), стоимость экскурсий. Каждой достопримечательности необходимо было присвоить какое-нибудь количество звездочек, чтобы обозначить ее место в рейтинге интересности. То же с ресторанами и отелями.

И как тут ни старайся, многие вещи приходилось делать наугад, поскольку Маша уже подгоняет, автор не знает, интернет умалчивает.

Я вел читателей по нехоженным мной, неполюбленным и часто неинтересным мне пространствам, советовал им, какие стоит привезти из поездки сувениры, какие рецепты местной кухни стоит освоить, что заказать в ресторанах и куда сводить детей. Я был скучающим экскурсоводом по целому миру. Моя любимая не может теперь затащить меня ни в один тур, я устал от достопримечательностей, я не хочу видеть каналы Амстердама и озеро Севан в Армении, творения Гауди в Барселоне или замки Луары. Я стал невосприимчив к культу поклонения туристическим святыням и новым местам. Говорят, что работники колбасных цехов, на глазах у которых совершается таинство мясопереработки, часто не употребляют в пищу сосиски и колбасы.

Затем главный редактор требовал что-то добавить, а что-то сокращал. Толстые пачки бумаги летели в корзину, и книгу переверстывали.

Главный редактор был ухожен и молод, держался уверенно. Но он был всего лишь очередным за последнее время в нашем журнале.

Новый дизайн, слова-вспышки, яркие цветовые пятна. Большие цифры. Цифры считываются легко и быстро. Двенадцать лучших… восемь самых вкусных… пять новых… Это напоминало цитаты из средневекового тибетского медицинского трактата «Чжуд-Ши». Заслуженный журнал с полуторавековой историей и путеводители стараниями главного редактора выглядели настолько современно, были настолько грамотно сделаны, что нащупать их взглядом в киосках печати или книжных магазинах было невозможно среди таких же ярких и профессионально исполненных обложек. Забавно, когда старики выглядят по-молодежному и шарят в трендах современной моды, но любим мы их не за это.

За главреда я тоже стыдился, опускал глаза, чтобы не видеть, как он, такой свежий и стильный, в таких узких брючках и в таком большом кабинете с прозрачными стенами ведет доверенный ему корабль к неминуемому и неизбежному, при этом отдает какие-то команды, вырабатывает новые стратегии, чувствует себя профессионалом. Нельзя, конечно, стыдиться за свое начальство и жалеть его, это оскорбительно выглядит, но такой уж я. И поэтому главред всегда смотрел на меня с некоторым сомнением: работу вроде делает хорошо, но мутный.

На меня и прошлый директор мой, в том, прежнем издательстве, для которого я ездил по стране и составлял путеводители, тоже часто поглядывал с сомнением.

Я легко к ним устроился тогда, в прежнее мое издательство, – я всегда легко устраиваюсь на работу и произвожу на людей хорошее впечатление. Мне кажется, что алкоголики в большинстве своем очень милые и симпатичные люди, им по незнанию можно легко довериться.

Со мной поговорили директор и главный редактор, задали несколько вопросов, дали задание сделать пробный маршрут по одному из городов Золотого кольца. Я справился быстро и качественно. И ездить далеко не нужно было – Сергиев Посад под боком, час на электричке из Москвы.

Мне понравилось – я обошел с камерой и штативом вокруг лавры, посетил заодно Музей игрушки, поснимал виды. Побродил и внутри монастыря. Теплый сентябрьский денек, пышные, хорошо поднявшиеся на осенней закваске пирожки облаков по небу, в кофре пара баночек «Золотой Бочки». Белый шатер Зосимы и Савватия Соловецких на фоне синего неба, вообще много белого и золотого на синем фоне, купола, флюгера, паломник с бородой, кормящий голубей у ворот. Сгонял даже на автобусе к Черниговскому скиту, наснимал красного, кирпичного с золотым на синем, опять же, фоне и на фоне желтеющей листвы, прошелся по дорожке, выстланной могильными плитами. Есть там такая.

Хорошая работа – путеводители составлять. А написать текст – так все же мы в институте курсовые писали, только с интернетом это стало гораздо проще.

Шел обратно к остановке от Черниговского скита мимо серой панельной трехэтажки в окружении гаражей и веревок с сушащимся бельем. Рядом – заброшенные корпуса какого-то цеха. На плече кофр со сменными объективами, в руке штатив, с шеи свисает камера. На лавочке у гнилой песочницы двое в трениках, олимпийках и нечищеных туфлях.

– Стой, сука.

Начали вставать и подыскивать слова. Встали, наконец. Не пьяные, просто очень усталые. Каждое действие взвешивается – взвешивается нужность этого действия, выгодность, перспективность. И, по большому счету, если философски глянуть на любое действие, то его тщетность и суетность так выпукло выступают, что ужас охватывает и отчаяние.

Постояли, махнули рукой. И сели обратно. Мир не изменить, не улучшить. И я тоже дальше молча пошел по своим делам. Так вот и разошлись. Я и не думал, что очень скоро и сам стану экономить любое движение и бороться с тщетой любых усилий.

И я стал ездить. Сначала по Золотому кольцу. В свое Золотое кольцо я включил побольше маршрутов, не стал экономить на городах. Дней десять жил в Ярославле, в пустовавшей квартире профессора-филолога, который отдал мне ключи, бродил по самому Ярославлю и по городам вокруг него: по Костроме и Тутаеву, Рыбинску и Ростову. Потом ночевал в тихой, впавшей в беспамятство Нерехте, скрипел снегом в пустом зимнем Угличе, где все хозяева музеев радовались в несезон любому посетителю. А уж автору путеводителя и вовсе оказывали душевный прием. Надолго задержался в Музее водки, где быстро нашел общий интерес с его устроителем.

Я встречал красный морозный рассвет с бутылочкой коньяка в Муроме, грел пиво за пазухой в Юрьеве-Польском, где не было даже гостиницы, закусывал водку огурцами над левитановским вечным покоем у Воскресенской церкви в Плесе. От вечного покоя и мартовского солнышка меня тогда страшно развезло, но к ночи я уже был в Иванове. В Суздале я громко пел с каким-то человеком в санях, в которых катают туристов.

Увлекся ночной съемкой. С собой берешь плоскую бутылочку дешевого коньяка, а что-нибудь поосновательнее терпеливо ждет тебя в гостиничном номере. Ждет, когда ты вернешься с трофеями на карте памяти в фотоаппарате, скинешь куртку и завалишься на кровать просматривать снимки. И вот ты бродишь в темноте по древним земляным валам Переславля-Залесского или по снежным мостовым Гороховца, в которых весенние ручьи проточили глубокие ущелья. В одно из ущелий, глубиной гораздо выше колена, я все же угодил, поскользнувшись и съехав с покатого края промоины. Слегка подвернул ногу и хромал. Джинсы и куртку пришлось потом в гостинице оттирать от грязи и сушить.

В этом маленьком деревянном Гороховце во время выхода на ночную съемку я видел девушку в золотой кольчужке. Пробирался к центру в темноте чуть не на ощупь, перешагивая то на правую часть тротуара, то на левую, боясь снова угодить ногой в журчащую расселину посередине, и услышал сзади волшебный, совершенно волшебный, ни с чем не сравнимый мягкий звон, позванивание такое. И скоро меня обогнала эта девушка в золотой, поблескивающей даже в темноте ночи мини-кольчужке и расстегнутой курточке. Она ловко перескакивала на высоких каблуках туда и сюда над промоиной, светлые распущенные волосы летали в такт ее шагам. Вскоре выбралась на освещенную площадь, протиснулась сквозь толпу курящих парней и скрылась в дверях, из которых доносилась музыка. Я никогда до этого и после не встречал девушек в золотых мини-кольчужках. Интересно, как ощущается девичье тело сквозь такой материал?

Я сдал «Золотое кольцо» – фотографии и текст, транспортные билеты и чеки из гостиниц, уложившись в нужный срок и в несколько меньшую сумму на дорожные расходы. И отправился на Север.

Я пил и похмелялся в Архангельске, в Петрозаводске, в Вологде, под стенами Кирилло-Белозерского и Ферапонтова монастырей, на речке Варзуге на Кольском полуострове и других северных местах.

В старой Ладоге я ночевал в шатрах викингов и потерял там свой фотоаппарат. Утром викинги разыскали меня, опухшего, похмелявшегося с казаками и какими-то латниками, и вернули камеру. Потом все они эффектно лупили друг друга по щитам тупыми мечами на большой поляне у шатров, а я снимал их.

На речке Варзуге, куда в начале лета приезжали со всей страны любители ловить семгу, я настойчиво предлагал всем рыболовам бороться на руках и ни у кого не смог выиграть.

Мне казалось, что это весело и душевно – вот так по-простому общаться с людьми, переходить из шатра в шатер исторических реконструкторов, принимать протягиваемые тебе рога, полные вина из бумажных пакетов, с готовностью и смехом болтать обо всякой чепухе, хвалить сшитые ими костюмы. Или брататься с рыбаками и дарить друг другу уловистые блесны. Общение, одним словом, открытость людям и веселье.

В Кириллове я поехал с веселыми водителями туристических автобусов париться в бане в какой-то деревне, мы прыгали с мостков в какое-то озеро, вели о чем-то ожесточенные споры и размеренные беседы. Самое трудное было правильно одеться после бани, и я потерял там трусы и носки. С утра заглянул в магазин возле монастыря купить новые трусы. Пожилая продавщица покачала головой с ласковой укоризной:

– Это ты, что ли, с Серегой в Добрилове в бане гудел? Там, поди, и потерял.

Что это, как не приобщение к местной, локальной жизни? Приобщение и есть.

В поезде из Вологды проснулся в вагоне под неспешную речь высокого мосластого мужика, беседующего с двумя пожилыми женщинами в платках:

– Она разная, береза, бывает. Есть вот глушина. А есть чистуха. Лист на язык пробуешь и сразу поймешь, кто она есть. Если чистуха, у ней лист гладкий, а у глушины наоборот – у ней шершавый лист, на языке как тертуха. На веники в баню – это только чистуха. И уголь раньше только с нее жгли – хоть водку чистить, хоть на порох. А у глушины лист твердый, с нее веник плохой. Ее только на дрова.

– А у нас по-другому говорят. У вас вот вы говорите чистуха, да? А у нас называют веселка. Видите, у всех по-разному. Это от местности зависит. Даже, знаете, в соседних деревнях иногда по-другому говорят. У нас вот сокорь, а в соседней Марфинке они, марфинские, скажут – ветла.

Ну а это вообще погружение во что-то исконное и, как говорится, аутентичное.

Киев, Тюмень, Тобольск, Ялуторовск, Великий Новгород, Иркутск, Улан-Удэ…

Когда пьешь, впереди всегда смутно маячит эта недостижимая трезвая жизнь. Светлая полоска на горизонте, обещание утраченного рая, призрачная свобода. Обретя трезвость, ты вернешься в свои восемнадцать лет, будешь весел, прост и здоров, мир развернется перед тобой ласковой летней дорогой с треском кузнечиков и уютными васильками.

И вот в какой-то момент твоих сил хватает на то, чтобы засунуть голову в петлю трезвости и опрокинуть под собой табуретку. Ни одна капля больше не освежит передавленное горло, ноги впустую будут плясать в воздухе, лишенные привычной опоры, глаза выкатятся в немом удивлении: вот, оказывается, она какая, долгожданная трезвая жизнь – болтайся ни жив ни мертв.

Но и к этому подвешенному состоянию можно привыкнуть. Под тобой со временем неторопливо нарастут какие-нибудь терпеливые кораллы, какие-нибудь трудолюбивые муравьи нанесут песчинки и хвоинки, и ты нащупаешь пальцами ног опору, переведешь дух. Будешь стоять, ловя равновесие, на носочках, в ожидании настоящей жизни подгоняя крепнущую привычку.

А потом уже – бах! – стоишь на своих двоих, петля сброшена, привык удерживаться, вроде и тяга улеглась, но и времени ушла хренова туча на всех этих муравьев и на кораллы. Здоровья не прибавилось, а убавилось, с работой все сначала нужно начинать. В семье вообще все кувырком пошло, потому что любимая ждала твоей трезвости в сто раз нетерпеливее тебя самого, ей тоже казалось, что вот-вот настанет прекрасная жизнь с тем прежним, влюбленным в нее, молодым и сильным.

И никакой ласковой летней дороги, да и не сильно хочется, раз уже нельзя присесть на обочине с васильками и утолить жажду холодным пивом.

Знаете, раньше на банках «Туборга» был нарисован такой толстяк, вытирающий лысину платком как раз на обочине дороги. Там, правда, не было васильков, но это не так уж важно. Это картина датского художника Эрика Хеннингсена. В 1900 году решили, что она поможет продавать пиво. Через сто лет она стала мешать продажам: тучный потный человек в штанах с необыкновенно высокой талией вызовет отвращение у любого современного подростка. А жалко, что его убрали с банок, у меня с этой картиной связаны приятные воспоминания.

Я признался в любви своей будущей жене на маленьком высокогорном озере, а на следующий день, это был очень жаркий день, мы спустились на турбазу. Долго спускались, поглядывая друг на друга в изумлении от своей любви, иногда касаясь руками, улыбаясь и почти не замечая окружающих. У турбазы я присел в тени под деревом, а она спросила у меня, что бы мне хотелось получить в подарок на именины. Это был день моих именин. И я ответил, что не отказался бы от холодного пива.

На турбазе работал бар, и через десять минут она принесла мне банку «Туборга» с этим потным толстяком. Я пил, вертел в руке банку, смотрел на этого толстого, истомившегося от жажды мужика, на горы, на необыкновенно яркое небо, на свою любимую, а она стояла передо мной и улыбалась. Ей было девятнадцать лет. Я думал, что счастлив.

Наверное, я сейчас обесцениваю. Леон говорил, что я очень люблю обесценивать.

Правда, почему от вида родных березок человек может чувствовать счастье, от запаха волос своего малыша человек тоже может чувствовать счастье, а от горького холодного пива в жаркий день рядом со своей возлюбленной не может? Так что – да, я просто был счастлив, действительно был счастлив. Мне было двадцать семь лет (самые худшие годы виделись уже благополучно прошедшими), я был здоров и полон сил, мир стелился передо мной именно так, как ему полагается стелиться, – ласковой летней дорогой или пусть даже веселой, сверкающей под солнцем лыжней, а вдоль дороги или лыжни тянулись полки бесконечного гипермаркета, которые ломились от всевозможных благ.

И вот теперь мне пришлось учиться радоваться дорогам без алкоголя, заниматься любовью или бродить с любимой по Москве без алкоголя, работать и отдыхать без алкоголя, воспитывать ребенка без алкоголя. Я думал, что дело во внутренних проблемах, в том, что со мной в детстве неправильно обошлись родители, а в зрелом возрасте – любимая, в том, что у нас такая страна, но Леон сказал, что это все отмазки. Что просто надо учиться заново. И я стал учиться.

Июнь

ЕГЭ и болиголов

Седьмого июня я под песни кукушек и соловьев закончил обшивку тесом стен снаружи. Восьмидесяти квадратных метров стен. А третьего июня у Васи прошел первый экзамен ЕГЭ.

Экзамены являлись друг за другом, как четыре страшных всадника на конях разных мастей, – история, английский, русский и обществознание, – и я видел, как у любимой появляются на лице новые морщинки.

Я не виню нашего сына за то, что он готовился к экзаменам и сдавал их не так, как хотелось бы его родителям. Изо всех сил стараюсь не винить. Это ведь бессмысленно и вредно – винить подростков, обижаться на ветер, гололед или на свой возраст, злиться на повышение цен или на политиков. Мне кажется, что даже наши предки, мазавшие маслом и кровью губы своих домашних идолов или стегавшие их прутиками при неудачном исходе дела, делали это без особых эмоций, буднично так, как зубы вечером почистить, – на богов ведь тоже бесполезно обижаться. Подростки – это и есть молодые бессмертные боги, у которых вместо нектара в крови играют гормоны.

Один человек курил и потом умер от рака легких. Другой принимал наркотики и стал всем противен. А еще какие-то люди вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, тупили в телефоне и стали скучными людьми. Вот, пожалуй, и все, что мы могли сказать нашему сыну.

Еще мы могли показать ему печальные Волчьи Тундры Кольского полуострова под плоским и близким небом и преломить там с ним испеченную на костре лепешку, укрывшись от ветра между исполинскими камнями. Показать горы Алтая, водящие хороводы и играющие в свои семирадостные игры под высоким голубым куполом, и развести маленький огонек под костровой лиственницей Отту-тыт. Погулять по вечернему Суздалю, по заросшей травой Старой Рязани, по кривым переулкам Китай-города, по березовой посадке в нашей деревне, где крепкие белые грибы пучатся на тебя, толкаясь друг с другом, словно бурые бычки. Мы могли ходить с ним в музеи и на лыжах, читать вслух стихи и интересные книги, заниматься английским, колотить сараи и украшать новогоднюю елку, удить рыбу и разглядывать птичьи гнезда, могли водить на скалолазание, баскетбол или даже в «Макдоналдс».

Показывали, гуляли, ходили, читали и водили.

Достаточно этого или нет?

Моя Любка думает, что недостаточно. Я еще не составил своего мнения. Но в любом случае мы страшно волновались и злились на нашего ребенка и друг на друга.

Даже утренний дайвинг в сетевых морях стал напрягать. Детская книжка дописана, теперь мы с моей Любкой оба сидим в основном на сайтах и форумах, посвященных содержанию лошадей, а там много тревожного.

Мыт, сап, колики, ламинит и ХОБЛ[3]. Травмы незаметные, которые приводят к ужасным последствиям, и травмы заметные, с картинками, после просмотра которых тревога зашкаливает. Глисты, оводы, переломы, катаракты, потертости, отеки верхнего нёба, эндемический зоб, дерматиты и аллергические реакции…

Неправильное устройство денников, неправильное устройство кормушек, неправильная почва, неправильное питание, неправильная седловка, неправильная работа на корде, неправильное стачивание зубов…

В середине июня Любка вычитала, что для коней очень вреден болиголов. Мы обратились к определителю растений, и на следующий день после Васиного экзамена по обществознанию бродили вокруг нашего участка, рассматривая различные зонтичные растения. Теперь мы могли поддержать беседу не только о Кире Муратовой, но и о вредном для лошадей вехе с длинными пальчиками растопыренных листьев, ядовитом болиголове с красноватыми потеками на дудке (мы обнаружили его ближе к ручью), о морковнике, который тоже стал для нас узнаваем в лицо, вернее, в стебель – граненый, с продольными ребрами жесткости. Зонтиков морковника (нежелательного, но не такого уж пугающего), виднелось больше всего. Мы были перволюдьми, которые знакомятся с травами, щупают стебли, трогают венчики и вслух называют друг другу их имена, чтобы привыкнуть к ним и запомнить.

– На форуме лошадников написано, что нужно выполоть весь болиголов там, где они будут пастись, – сказала Люба. – Одна из лошадниц так написала.

По пояс в траве мы оглядывали заросли разнотравья между ручейком Кривельком, зарослями акации, которые сами собой образовали живую изгородь, и катухом нашего будущего коня.

Выше всех поднимались раскрывающиеся, но еще не расцветшие зонтики морковника, веха и болиголова. Чуть ниже торчали зеленые метелки конского щавеля (его кони, оказывается, не едят), поднимались репейник и расторопша. Кое-где круглыми клумбами аппетитно темнел клевер, до него (особенно после дождя) лошадей, вроде, не советуют допускать. Здесь и там виднелись елочки нежелательного хвоща, скоро между ними будут желтеть ядовитый зверобой и лютики. Мы смотрели на землю новыми глазами в тревоге и ответственности. На некоторые растения глядели с признательностью и удовольствием. Тимофеевка, овсяница, райграс, мятлик, костер безостый, ежа сборная. На мелкотравье зрела полевая клубника. Заглядывали в телефоны, сверяли картинки и натуру, срывали и несли друг другу.

Растительная пестрота, наблюдаемая нами раньше словно бы из окна мчащегося автомобиля, распадалась на составляющие.

Наверняка в гуще травы скрывались и какие-то еще неведомые нам, но вредные, а иногда и смертельно опасные для коня растения. Стоит только подумать об этом, как накатывает тревога.

Помимо того, что мы плохие родители, не сумевшие привить ребенку всего того, что должны прививать ответственные родители, мы еще и коня погубим в первые же пять минут, выпустив его на поляну с растениями-убийцами. А как же паслись все мои саврасые, малыши, айгыры и воронки на Алтае, где никто не пропалывал для них бескрайние пастбища? Ну, они были, наверное, научены матерями в детстве, они провели на этих пастбищах всю жизнь, не то что наш будущий конь Феня, который прожил жизнь в городской конюшне.

Хор осуждающих лошадников, вернее, лошадниц, уже выстроился в наших головах как в античной трагедии, чтобы презрительно позорить нас, осваивающихся на земле приматов, не научившихся еще скотоводству, берущих коня, чтобы его погубить.

А все же интересно теперь оглядывать привычный пейзаж. Он немного изменился, как только мы узнали новые для нас имена – морковник, вех и болиголов, как только конский щавель, полевой хвощ и клевер стали для нас что-то значить, как только мы стали различать тимофеевку и расторопшу. И, нужно сказать, что это довольно любовное занятие – бродить с женщиной по высокой траве, разглядывать растения, наклоняться к ним, ощупывать стебли и запоминать форму листьев. Это ничем не хуже, чем бродить вместе по залам музея или улицам незнакомого города. Даже лучше, поскольку на наших выселках перволюдей никто не видит и можно всегда ласково похлопать любимую по попе или поковыряться в носу.

В общем, рекомендую.

– Знаешь, это безумие какое-то – выпалывать болиголов, – сказала Люба и взяла меня за рукав, чтобы самой было не так страшно. – Я как-то не готова к такому. Нужно, наверное, доверять ему в некоторых вещах.

Мы еще не видели нашего коня, не успели привыкнуть к нему и полюбить, но нам почему-то удалось ему довериться, что, к сожалению, не очень выходило с нашим ребенком. И мы не стали пропалывать.

* * *

Я утеплил катух, настелил в нем пол и подшил потолок. Купил железных столбов и начал осваивать сварку, присобачивая к столбам маленькие перекладинки с дырками для гвоздей – к ним будут крепиться жерди. Потом вкопал и залил бетоном эти двадцать три тонких столба и два толстых для ворот.

Из своего катуха конь Феня будет выходить в загон, огороженный жердями на столбах. Это будет левада – новое для нас слово с форумов лошадников. В этой леваде с ним можно будет заниматься, здесь можно будет его кормить и поить. А дальше, через ворота, он сможет попасть на большой выгон, огороженный электропастухом – лентой, которая бьет электрическим током. Там он будет пастись.

Еще я протяпал и окучил картошку.

Вася хорошо сдал два экзамена и еще два сдал плохо.

А потом умолкли кукушки, в осокорях вдоль ручья Кривелька стали кричать совята, и наступил июль.

Июль

Дандур, Пынсур и устаревший Бабель

Сто лет уже такого не было. Вдвоем, Любка в белом платьице, окна в машине открыты, мы отъезжаем от дома в путешествие. Самый конец июля.

Сначала грунтовая дорога, которая идет от ворот нашего дома.

Это маленькая, личная, накатанная нами дорога. Я прокашиваю траву между колеями несколько раз за лето. По ней ездим только мы или те, кто к нам приезжает. Та самая, о которой пел старый хоббит Бильбо Бэггинс: «Бежит дорога от ворот в заманчивую даль». Две колеи среди дикой травы ведут от нашего дома до поля с пшеницей, огибают край поля и взбираются на асфальт, а дальше – весь мир. Перед машиной долго бежит куропатка, пока не сворачивает в траву.

Взбираемся на асфальт, молчим, ветер выдувает из нас остатки довольно бессмысленных разговоров, которые мы вели, нет, не вели, мы их устраивали последние недели.

– Я не сделала для него того, что хотела сделать, – говорила Люба. – Не додала… Сколько книжек, сказок можно было… Работа, работа, потом старалась быть для тебя. Теперь жалко, ужасно жалко и поздно, а ты не можешь просто побыть рядом и вынести мои… Я не хочу, чтобы ты советовал. Не хочу, чтобы ты что-то предпринимал. Я уже вообще ничего не хочу. Я хочу просто погрустить рядом с тобой и чтобы ты был… чтобы смог вытерпеть. Тебе некомфортно. Ты хочешь, чтобы я всегда была веселой. Ты относишься ко мне как к объекту…

Я тоже достаточно много подобного говорил, но уже не могу вспомнить все то важное, о чем говорил. Даже обидно: убеждаешь-убеждаешь любимую, а на следующий день не можешь вспомнить, в чем убеждал.

А ведь как накатывало! Я наливался обидой, гневом, каждый раз что-нибудь очередное ясно прозревал и пытался открыть Любке глаза на вдруг ставшие для меня очевидными вещи. Я четко видел ее болезненную, даже маниакальную упертость, боязнь меняться для нашего благополучия. И она так же упрекала меня в слепоте и боязни измениться.

А теперь мы ничего не говорим, смотрим по сторонам. Это чудесно – ничего не говорить.

Проезжаем дубовую посадку. Вокруг поля – наполовину убранные, они более блеклые. Те, которые еще не убрали, – тяжко желтого цвета.

Возле нашего дома когда-то проходила линия засечной черты, отделявшая Дикое поле от русских поселений, кочевников – от земледельцев. А мы катимся из нашего простенького воинственного подстепья, от великой Степи на север, в сторону великого Леса. Там уже не до разборок между оседлыми и кочующими, там, в этих чащах, как я прочитал во время утреннего плавания в информационном океане, идет борьба монотеизма с анимизмом. Ну или раньше шла, а теперь стала не слишком актуальна.

Вообще, это интересная очень тема – великий лес и ползучее, растительное лесное язычество, проникающее в поддерживаемое государством прогрессивное христианское учение. Невозможно жить в лесу и не быть анимистом. Я мог бы начать пересказывать все то, что прочитал, а потом дополнительно нагуглил в часы утреннего дайвинга, но неохота. Мы никуда не выбирались вместе уже сто лет, последние недели без конца варились в обидах, а теперь расслабленно едем в машине, отходим от ЕГЭ, подачи документов в вуз и всего, что с этим связано.

Когда пытаешься понять своего сына и у тебя это плохо выходит, когда ты видишь, что любимая глядит не на тебя, а только на него, а уголки рта у нее горестно, по-старушечьи смотрят вниз, жизнь кажется сбывшейся совершенно неправильным образом.

По вечерам ссоры стихали от усталости, я когда-то наблюдал, как похожим образом притихает к вечеру лесной пожар, чтобы с утра опять усилиться. И мы снова бессильно глядели, как сын откладывает день за днем подачу документов в университет и смотрит сериалы, наконец, подает, но криво подает, и тут прием документов заканчивается, а нашего сына не принимают.

Скажем спасибо неведомым силам, которые держат в деканатах тетенек, берущих под крыло всех молодых людей – отрешенных и розовощеких, расслабленных и амбициозных, умных и быстрых, влюбленных и не от мира сего. Тетенька по доброй воле идет к универовским программистам, программисты хакают систему, и документы нашего опоздавшего сына оказываются принятыми. Мы тогда на радостях опять поругались.

А теперь любимая рядом в белом платье. Мы в путешествии. Обсуждаем перголу, которую кто-то устроил у своего дома в соседней с нашим селом Васильевке, обсуждаем клумбу с мальвами в Поляках, но мы еще не близки. Мы как будто договорились оставаться лишь добрыми приятелями.

Едем.

Дорожные указатели постепенно погружают нас в неясное бормотание этого пространства на иных языках: Лукмос, Чёмбар, Свинчус, Ерахтур, Лашма, Сынтул, Колпь, Нарма, Дандур, Нинур, Пынсур. Нам по-своему что-то шепчут давно вымершие нацменьшинства – воинственная мурома и кроткая мещера.

Это успокаивающе действует.

За рекой Окой, которая тут делит Лес и Степь, окна деревенских домов поднимаются заметно выше от земли, побеленный кирпич сменяется деревом, выкрашенным в темные цвета. После Касимова и до самого Владимира любое увиденное в окошке место мы видим впервые, об этом приятно думать.

Циклопическая Троицкая церковь на тысячу двести человек в Гусе-Железном, население которого составляет тысячу восемьсот. Отправив боеспособных мужчин сражаться, все женщины, дети и старики этого населенного пункта сегодня вполне могут затвориться от врага в церкви. Заросшие пруды в этом Гусе-Железном, два магазина, где мы покупаем булки и кефир. Все это мы видим впервые и думаем, что теперь это все наше.

Во Владимире навигатор на телефоне ведет нас от Клязьмы на Соборную гору такими узкими и крутыми улочками, что наша маленькая машина то не вписывается в повороты, то чиркает днищем по мостовой на крутых изломах горок.

Золотые ворота, Дмитровский и Успенский соборы, ужин на открытой веранде кафе, прогулка за руку по ночному городу от кафе до наших апартаментов, снятых на ночь. Проезжая Мещеру, перепрыгивая в машине речки по мостам, надо проговаривать вслух: ока лашма сынтул нарма дандур нинур пынсур клязьма. Проговоришь это – и любимая в белом платье многое тебе простит, а ты ей простишь.

И правда, мы с любимой уже чуть ближе друг к другу – ходим ладошка в ладошке, но виду пока не подаем.

Утром открыточная церковь Покрова на Нерли, потом (леса на время отступили) чуть всхолмленные поля с перелесками, срисованные с упаковок молочных продуктов. Георгиевский собор в Юрьеве-Польском, булочки и квас в магазинчике в торговых рядах, земляные валы этого древнего города, внутри которых шиферные крыши домов и сараев, огороды, теплицы, отцветшая картошка, уложенные на грядки стрелки лука, заборы, сушащееся на веревках белье, кошки и спутниковые тарелки. Люди, можно сказать, в кремле живут.

Мы едем в гости в активную конюшню «Вольные кони», а по дороге увидели за вчера и сегодня четыре домонгольских храма. На их стенах – доброжелательные львы, похожие на котов, марширующие птицы, кентавры с телами барсов, «процветшие» хвосты зверей. Селфи на фоне белокаменных резных стен, солнце, лето.

Ночуем в бывшем домике кордегардии на набережной Костромы. В закатных улочках этого города мы окончательно прощаем друг другу единые государственные экзамены нашего сына. В темноте долго сидим за столиком кафе на дебаркадере и смотрим на огоньки по волжской воде. А потом любим друг друга в бывшем домике кордегардии.

Назавтра еще два раза переезжаем через Волгу, оставляем позади Ярославль, нас опять обступили леса. Заезжаем в Середу, узнаем дорогу и, наконец, останавливаемся у круглого беленого дома, верхний этаж которого отведен для людей, а нижний – для лошадей. Дом построен из соломенных блоков и не имеет углов, чтобы те, кто обитают в нем, никогда не могли быть загнаны в угол.

Нас встречают сестры Настя с Дашей и маленькая улыбчивая собачка. Задние ноги собачки отказываются ей повиноваться, заплетаются, мешают друг дружке, но, кажется, нисколько не влияют на настроение, по крайней мере, в этот ясный летний день, когда приехали гости.

– Ее усыпить хотели, а потом отдали нам, – говорит Даша.

Собачка весело сопровождает нас к беседке, все тело ее выражает готовность наговорить нам самых приятных вещей, какие только возможны, она вся в ожидании приятного общения, поэтому поневоле замедляешь шаг, чтобы дать ей возможность управиться с непослушными конечностями.

В вольере видны еще две остроухие лаечные морды, в лесу в колодах живут вольные пчелы, у которых никто не забирает мед, под ними построили свою юрту муравьи, которых приходится подкармливать, чтобы они не обижали пчел, только недавно отсюда увезли в далекую Японию волка, которого Настя терпеливо убеждала отказаться от кусания и убедила. Ну и еще из первого этажа круглого дома время от времени выглядывает то рыжая, то черная лошадиная физиономия.

Нас сразу до лошадей не допускают. Надо дать отсидеться и успокоиться, чтобы вся дорожная или городская взбаламученная муть немного осела в приезжих. Сидим в беседке.

Даша чаще, чем сестра, улыбается, старается рассказать что-нибудь интересное или забавное, а Настя больше приглядывается.

Она, Настя, вышла к нам в валенках на босу ногу. Синие глаза и соломенного цвета чуть взлохмаченные волосы. С лошадьми с детства и, наверное, знает «лошадиное слово», она даже смотрит на нас, как смотрят лошади – долго и непонятно, без особой мимики. Кажется, что она их доверенное лицо, оценивающее гостей по неведомым критериям, чтобы не допустить к своему табуну нежелательных или опасных.

Собачка тычется мокрым носом в руки, приваливается к ноге, мы пьем, а потом уже и не пьем чай, рассказываем, что ждем коня Феню, что устраиваем ему теплый катух и леваду, где он будет ходить в ограде, что планируем огородить электропастухом выпас, я иногда отхожу и курю. Слушаем, как Даша завела коров, она всегда хотела коров – и вот теперь у нее есть коровы, неимоверное количество молока, сыра и забот с этими коровами. Слушаем про всякую другую живность, обитающую в активной конюшне или в окрестностях. На небе расклеены белые редкие облачка, вокруг нас расстилается выпас, на горизонте стоит лес, мы на выселках небольшой деревушки. Долго тянется теплый безветренный полдень. Настя ровно и спокойно смотрит голубыми-преголубыми глазами то на меня, то на Любу, мы поглядываем на нее, ждем.

А потом уже и перестаем ждать: в конце концов, мы доехали туда, куда ехали, вокруг стрекочет лето и поле, и дорога, наверное, уже выветрилась из нас.

И тогда Настя вдруг говорит:

– Ну, пойдемте к лошадям, познакомимся.

В помещении первого этажа нас окружают лошади. Они предпочитают проводить здесь часы сиесты – прохладно, нет слепней. Низкорослая лошадка мезенской породы поглядывает искоса, со стороны, а большинство подошли вплотную и изучают гостей с бесцеремонным интересом, лицом к лицу. Большого черного жеребца привлекла моя борода, он расталкивает остальных, пробирается ко мне и с детским любопытством дикаря ощупывает ее губами. Отходит, задумывается, потом возвращается и еще раз, скашивая, выпучивая вперед глаза, осторожно прикасается мордой к растительности на моем лице.

Кто-то почесывается лбом о мою спину, рыжая кобыла протиснулась сквозь других, заложила уши, пригнула голову, выворачивает морду в мою сторону, скалит зубы. Я робею, я уже давно оробел, по спине бегают мурашки от количества больших, да просто огромных животных, обступивших меня. Я поглядываю на Настю, а она с таким же ровным вниманием, с таким же чуть лошадиным интересом смотрит в ответ.

Я легонько отталкиваю рукой шею крысящейся кобылы, она отходит, чтобы развернуться и с удовольствием повторить угрожающий маневр. Жеребец через спины мешающих ему товарищей снова тянется к бороде, мне кажется, что я читаю на его морде изумление. С другой стороны на меня смотрит лошадиный зад. Не хочу показывать испуг, но мне сильно не по себе. Я – капитан Кук среди обступивших меня островитян. Нет, я скорее Гулливер в стране гуигнгнмов: «Кобыла тотчас встала с циновки и приблизилась ко мне; внимательно осмотрев мои руки и лицо, она отвернулась с выражением величайшего презрения; после этого она обратилась к серому коню, и я слышал, как в их разговоре часто повторялось слово “еху”».

Мне, как и Гулливеру, нравится запах на этом острове лошадей посреди Ярославской области, где никто ни на ком не ездит. Куда Настя собрала сирых, неуправляемых и отчаявшихся. Кто-то из них бился и страшно кусался, кто-то был травмирован и брошен, кто-то нападал на старушек возле сельпо заради сахара и круп. Теперь они свободно пасутся, скучают по Насте, когда она уезжает по делам, и стремглав несутся встречать ее после разлук.

Затем занимаемся с рыжей кобылой в крытом вольере, Настя показывает самые простые упражнения, которые помогут нам наладить контакт с конем Феней, а потом мы все вместе идем пастись.

Мягкое предвечернее солнце, золотой ореол вокруг лошадей в контровом свете, аппетитный хруст, с которым они срывают траву. Я сижу на бревне, курю, скромная лошадка мезенской породы, стеснявшаяся близко знакомиться поначалу, выедает траву почти из-под моей ноги. Бабель тихонько нашептывает мне строчки из своей «Конармии» о мире как майском луге, по которому ходят женщины и кони.

Передо мной действительно ходят женщины – Даша с обезножевшей собачкой на руках, Настя в валенках и с весело торчащими в разные стороны неодомашненными волосами, моя Любка, очарованная темной кобылой по кличке Баккара. И ходят кони, наклонив к земле головы, подстригают траву, общаются. Помахивают хвостами, сходятся и расходятся, ударяют задней ногой себе по брюху, отгоняя мошкару.

– …Почему? Я могу сесть в любой момент. Я их всех седлала и ездила на них. Я просто не хочу. Мне так интереснее с ними, – говорит Настя Любке.

Я ощущаю, что Бабель никак не подходит к данному моменту. Он излишне визуален, кинематографичен, он чересчур красив.

У Бабеля слишком яркий майский луг, слишком глянцевая молодая зелень без единого комара или слепня. У Бабеля слишком ярко блестят налитые крупы и распущенные гривы коней и женщин, их нужно немедленно начинать гладить и похлопывать. И коней, и женщин у Бабеля тянет тут же использовать – взнуздывать, скакать, обладать. Ну на худой конец хотя бы фотографировать. Даже с майским лугом хочется что-то сделать, поваляться на нем, что ли.

А сейчас слишком расслабленно светит предзакатное солнце, слишком много негромких, спокойных звуков вокруг, мирных, земляных, травяных и конских запахов висит в неподвижном воздухе. Когда я сижу здесь, на ласковом пространстве, покрытом невысокой травой, когда меня пустили в свой табун и пасутся рядом большие животные, когда у меня, наконец, построен свой собственный дом, когда есть любимое дело, когда я двенадцать лет уже не пью, когда вырос сын, а мы с женой все так же влюбленно ходим за ручку по улочкам старинных городов, – сейчас я пытаюсь подобрать другие слова.

Я прощаюсь с бабелевскими строчками, они хорошо служили мне раньше, они отражали чудесную молодость моего мира.

Они отлично подходили к тому моменту, например, когда мы с Игорёшей Савинским в нашем сорокадневном патрулировании границ заповедника мчались на конях за браконьерами в тех местах, где берут начало два ручейка – один течет на север и спустя какое-то время рекой Обью впадает в Ледовитый океан, а другой течет на юг и под конец пересыхает в монгольских пустынях. Это просто красиво – в двадцать пять лет промчаться в ночи с ружьями в руках за браконьерами, когда вы с этими браконьерами – единственные люди на много десятков километров в диких местах, в высокогорной тундре у подножия хребта Цаган-Шибэту. А потом, после погони, оглаживать шею взмокшего Пыштака.

Или Бабель со своими строчками уместен, когда ты с Айгыром взбираешься и взбираешься по крутому склону, делая короткие остановки на пятачках ровной поверхности, одинаково с ним тяжело дыша, стоя вплотную к нему и преодолевая крутые участки бегом, чтобы лошадь не укатилась вниз по камням. А перед вами расстилается небывалая по красоте картина гор, горок, скал, сходящихся долин и острых вершин хребта вдали, который делит в этих местах Западную и Восточную Сибирь. И ты снова чувствуешь, что Айгыр – почти неотъемлемая часть тебя или, лучше сказать, придаток, и любуешься собой – таким большим, расширенным, мощным.

Или когда тебе, Сереге Буданову, Рыжке и Керату удалось в ноябре перейти речку Суу-Катар по узенькому ледовому мостику высоко над водой, текущей среди гигантских валунов.

И тебя не волнует – хочет ли скакать в ночи твой Пыштак по болотистой кочковатой тундре, хочет ли Керат рисковать жизнью, скользя и быстро перебирая ногами на ледяной перемычке над черной каменистой рекой, и главное – чувствуют ли они тоже эту радостную близость к тебе, большому и мощному, на фоне фантастических по красоте декораций.

Но мир стремительно меняется в размерах. Он, когда-то бескрайний, съеживается на глазах, становится постиндустриальным, заполняется людьми, полосами отчуждения вдоль магистралей, заборами, мусором, вышками сотовой связи, произведениями современного искусства, новыми смыслами. За время моей недолгой жизни количество народа на планете удвоилось, мы теснимся лицом к лицу с человеческим и нечеловеческим в перенаселенном гетто, из которого нет выхода.

Скоро я разделю свое маленькое освоенное пространство на берегу ручейка Кривелька с иной формой жизни, с тем, кого мне будет очень трудно понять. И я суечусь, тороплюсь в тревоге, пытаюсь успеть. Надо подобрать что-то новое вместо строчек из Бабеля.

Мне приходит в голову цитата из «Эпоса о Гильгамеше». Я не читал «Эпос о Гильгамеше», эти две строчки попались мне в какой-то научно-популярной книжке и врезались в память. Я даже не знаю, о ком в них идет речь. И вполне ли подходят эти строчки на замену?

Вместе с газелями ест он травы,

Вместе со зверьми к водопою теснится…

Строчки нравятся, тем более что ничего более подходящего не приходит в голову. Трудно подбирать новое вместо старого. К старому привыкаешь, оно становится родным, хорошим, даже если уже не работает.

И вот на теплом старом бревне посреди теплого поля с бродящими по нему конями и женщинами я начинаю гуглить и узнаю, что травы вместе с газелями ел некий Энкиду.

Четыре с половиной тысячи лет назад этот Энкиду был изготовлен из глины богиней-матерью и был равен по силе царю Гильгамешу. Жил в полях, охранял диких животных от охотников и питался их молоком, разрушал ловушки, уничтожал ловчие ямы, понимал язык зверей, и те его не боялись. Потом был соблазнен храмовой проституткой по имени Шамхат, потерял из-за этого способность есть с газелями и тесниться со зверьем у водопоя, стал соратником Гильгамеша и побеждал вместе с ним всяких чудовищ, например, чудовище Хумбабу.

Это всё из Википедии. Интернет ловится не очень, ждешь, ждешь, потом открывается какая-то чепуха.

«Энкиду наносит больше всего урона из всех четырех атак. Его сила магии равна 200, и он игнорирует защиту цели. После появления на поле боя всех трех мечей и в случае использования Гильгамешем этой атаки мечи начнут светиться, и Энкиду нападет на вражескую партию. Используется тот же спрайт Энкиду, что и в Final Fantasy V».

Так, это не то.

А вот еще: «В связи с обнаружением еще одной относящейся к “Эпосу о Гильгамеше” глиняной таблички в коллекции Корнеллского университета установлено, что храмовой проститутке Шамхат понадобилась не одна неделя, как считали раньше, а целых две, чтобы склонить Энкиду к жизни в социуме».

Мне кажется, что даже две недели – это необыкновенно быстро. У меня одомашнивание заняло годы и состоялось окончательно только после строительства своего дома.

Но тут я вижу, что мой табун уже ушел, прячу телефон и бегу догонять.

И потом медленно, переходя по два-три шага, останавливаясь пощипать траву, поговорить или просто постоять-помолчать, мы все – люди, лошади и приветливая собачка с непослушными ногами – идем в сторону леса. Потом фотографируемся, и кобыла Баккара прибегает позировать. А потом мы прощаемся.

– Я тогда вам ссылок по мягким методам работы с лошадьми накидаю. Вы на английском сможете смотреть? И вообще, все у вас получится, не бойтесь!

Гляжу на Настю и клятвенно обещаю себе подтянуть английский и заодно снова взяться за французский.

Баккара подняла и принесла Любке в зубах брошенный на землю чомбур, потом недоуздок.

В Ярославле мы не смогли найти свободных мест в гостиницах и ехали всю ночь до нашего дома, по очереди ведя машину. Пока рулила Любка, я дремал. Когда занимал водительское сиденье сам, то думал о том, подходят ли строчки про Энкиду на замену Бабелю.

Август

Приезд Фени и близкие отношения с местностью

В середине августа нам привезли коня.

Я беспокоился, как коневозка съедет под горку с асфальта на нашу полевую дорогу, поэтому пошел ее встречать. Люба отправилась со мной.

В последние несколько месяцев стоило мне начать уточнять какую-либо информацию о лошадях: какой высоты нужно строить катух, размер дверного проема, высота ограды, количество сена на зиму, интернет тут же выдавал мне что-то пугающее, грозящее будущему питомцу травмами, болезнями, психическими расстройствами или даже опасным для меня поведением.

Давний опыт езды верхом днями и ночами по крутым скалистым тропам, преодоление бурных рек каменистыми бродами, скачки за браконьерами по кочковатым болотистым тундрам – все это не могло перевесить случайно найденной в интернете рекомендации устраивать вход в денник без малейших намеков на порожек – лошадь может споткнуться.

Поэтому резкий съезд коневозки с асфальта на нашу дорогу заранее пугал меня, ответственность переполняла, и мы вышли встречать машину на шоссе, чтобы в случае чего провести коня в поводу до дома.

– Где, вы говорите, крутой спуск? Этот? Да не смешите меня, – сказал водитель и сел обратно в кабину.

Феню выгрузили у ворот нашего участка, напоили, завели в леваду, и он стал рысить по кругу, разминаясь после восьмичасовой дороги. А я принес косу, оселок, накосил травы и перебросил ее коню через ограду.

И стал косить утром и вечером.

Сто лет уже не косил литовкой, давно перешел на бензиновый триммер, чтобы подстригать участок. Но в деле ручного кошения – тут как с велосипедом – тело помнит, если научилось этим когда-то заниматься.

И мое тело тоже отлично помнило радость и усталость покоса. Я расскажу, как оно узнало эту радость.

Вот представьте себе, что вы здоровы, молоды, и мир принадлежит вам целиком и полностью. Ну хорошо, не совсем целиком и полностью, до некоторых его частей, особенно капиталистических, вашей царственной деснице через железный занавес несколько труднее дотянуться. Хотя было бы желание – дотянулась бы, просто некогда заниматься тридесятыми царствами, когда у вас под рукой шестая часть мировой суши. Шестая часть суши – это просто ваш исконный наследный удел. Изображение этой шестой части, выпущенное в издательстве Главного управления геодезии и картографии СССР, все детство висело над вашей кроватью и дразнилось разными просторами.

Выбор царской невесты какой-то. Нравится местность с древней, пугающей красотой – пожалуйста. Раскинулась на северо-востоке раскосая дикарка в белых песцовых мехах, на груди таинственный голубой амулет – озеро Эльгыгытгын. Нравятся волоокие, спокойные, в березовых веночках – тоже пожалуйста – сел на электричку и выехал в Подмосковье. Есть ведьма с таинственными озерами-ламбушками в еловых лесах и скалистыми лбами над Белым морем. Есть восточная красавица с цветущей пустыней и синеватой границей на горизонте, там, где начинается Иран. Есть жаркие, есть холодные, есть деловые и чуть отчужденные, есть дикие, есть культурные. Глаза разбегаются.

И вот, чуть посмотрев, поездив, вы обратили свое милостивое внимание и пылкость чувств к одной из них, сделали эту местность своей государевой любимицей. Эта местность лежит в трех или четырех тысячах верст к востоку от вашей родной столицы, но что такое три или четыре тысячи верст для вашего огромного удела? Это вовсе и не расстояние для царской прихоти, а если ездить в плацкарте, то совсем и недорого.

Эта местность красива, чиста и свежа. Возбуждающе рельефна: горки и большие горы водят здесь хороводы и играют в свои семирадостные игры. По ее жилам струится, шумит, иногда даже пенится от напора вкуснейшая вода. За год здесь набегает триста с лишним дней с ярким, сумасшедшим солнцем, а зимние морозы сухи и бодрящи.

Ландшафты здесь иногда кажутся чуть нарисованными, чуть выдуманными: елки порой настолько идеально треугольные, с такими аккуратно пристроенными под ними камнями тонн под пятьдесят каждый, что кажется, тут поработал умелый визажист.

Долго ли влюбиться по молодости?

И вы хотите побыстрее познать эту местность, вы уже распалились до невозможности.

А как можно ее познать? Ну как обычно люди познают, что же вам объяснять такие простые вещи? Пот, ритмичные движения, удовольствие, потом приятная усталость, опустошенность, сон, а с утра опять хочется.

Именно так все и происходило.

Топчешься – зимой на лыжах, летом верхом или пешком. Оттоптал ее, такую прекрасную в зимнем, например, убранстве, ввалился в застывшую избу на маршруте, растопил печку-буржуйку, принес в котелке снега, поставил таять, а там глядишь – через часик уже жара. Валяешься с сигаретой во рту на спальнике, снаружи мороз, звезды, а сам уже предвкушаешь новые выпуклости рельефа и впадинки, до которых ты завтра доберешься, проводя зимний учет зверей.

Ну а еще – покос.

На покосе ты машешь литовкой, переставляя потихоньку ноги, вытираешь лезвие пучком травы, точишь, опять машешь. Материшь кабанов, которые перекопали твой покос, камни, лезущие из земли, ветки, падающие с деревьев. Отбиваешь косу, наскочившую на камень, и снова косишь своим древним орудием, а оно срезает траву с бесподобным звуком.

В другие дни ворошишь подсыхающую траву, собираешь ее в кучу, носишь, складываешь в копны, поглядывая с тревогой на небо, словно какой-то суслик, ожидая оттуда неприятностей, которые намочат уже высохшее сено.

Возишь копны за лошадью, потом мечешь стога, поднимаешь вилами большущие пласты, обсыпающие твое потное тело сенной трухой, и подаешь их наверх стоговщику.

Потом отмечаешь с товарищами окончание покоса так, что вроде все остаются живы и более или менее здоровы, но опустошены внутренне. Или не отмечаешь, но все равно испытываешь приятную опустошенность после этого закончившегося очередного акта познания.

Познавая эту прекрасную местность, ты ничего особенно не узнаешь, умнее не становишься, тут главное – потная близость ко всему тебя окружающему, пока ты совершал бесчисленное количество напряженных движений, дышал, утирал лоб, кряхтел, носил туда и сюда огромное количество сухой травы (которая переработается в навоз в утробе коров и лошадей, не пройдет и года).

Работать на покосе меня учил бездетный старичок Пойдон Сопрокович Марлужоков, в совершенстве владевший умением косить, колоть дрова и ходить на широких охотничьих лыжах, при том что во множестве остальных занятий он часто глядел на мир с беспомощным, чуть наивным удивлением. Все звали его просто – Абай.

Абай маленький, согнутый, чуть косолапый, в заплатанной выцветшей рубахе, в посеревших от времени кирзачах.

Представьте себе жаркий летний день, склоны Сойока – небольшой горы, даже, скорее, горки, название которой значит «позвонок», «косточка». Этот позвонок, наверное, слишком велик для птицы Кан-Кереде, которая могла посадить себе на шею богатыря вместе с богатырским конем. И слишком мал для любой из трех рыб Кер-Балык, на которых покоится земля. Как бы мне ни хотелось, эта горка не пробуждает никаких здешних мифологических ассоциаций, с моей точки зрения она больше всего похожа просто на остренький позвонок на спине дорогой тебе женщины.

Гор сойоков очень много на карте той возлюбленной местности в различных районах.

У подножия этого позвонка есть несколько уютных полян, где раньше был покос Абая. Урочище называется Ташту-Меес, то есть каменистый южный склон. А совсем рядом, чуть ниже по течению говорливой речки Кулаш, стоял наш кордон – три старых, но еще крепких дома, скотный двор, дизельная и конюшня.

С севера – праздничные склоны Сойока с небольшими скальными выступами и раскиданными тут и там лиственницами, с юга – стена деревьев, а между севером и югом вдоль говорливого Кулаша вытянуты узкие поляны.

На краю одной из полян под толстой лиственницей Абай расседлывал и привязывал своего Бурлю, разжигал костерок, доставал из седельных сумок чай и соль в кожаных мешочках, лепешки, сливки, молоток и маленькую наковаленку для отбивки кос, острое основание которой вбивал в корень лиственницы.

Нет в мире ничего более уютного, чем этот стан в Ташту-Меесе. На подстилку из желтой лиственничной хвои брошены конские потники, Абай сидит на них и оттягивает молотком острия своих литовок. Лезвия у них за долгие годы сточились и стали совсем узкими.

Некоторые могут справится с покосом или дровами просто за счет своей силы – вон у Пети Чалчикова литовка чуть не двенадцатого номера, он бы и еще больше взял, но таких, наверное, не существует в природе. А мы вынуждены хитрить.

Зимой, когда кололи дрова Абаю, он показывал мне крохотные, еле различимые трещинки в самой сердцевине спила, вдоль которых и следует бить колуном. В расколы сучковатых чурок он утрамбовывал снег и говорил ударить еще разок «по снегу». Не знаю, помогали ли те трещинки толщиной с волосок и снег, но уверенность, что я делаю по науке и знаю секрет, придавала сил.

Покос Абая был совсем рядом с домом, но все равно мы сначала пили чай. Торопливо, без особого удовольствия, просто выполняли некий ритуал предварительного чаепития. Потом он снимал подвешенные на дереве литовки и поднимал лучки на косовищах повыше, на высоту моего пупка.

Сначала Абай проходил вдоль прокоса вместе со мной и чуть поправлял, следил за моей техникой, напоминал прижимать пятку косы к земле, регулировал замах. Помогал освоить то, что помогает нам, слабосильным по сравнению с Петей Чалчиковым, получать удовольствие от тяжелой работы.

Потом отставал, наблюдал, а после уходил на стан и сидел там под лиственницей, отбивал литовки. Оттянув лезвие до невообразимой остроты, пройдясь оселком, он вручал мне косу и забирал другую. И опять стучал молотком.

Я косил самыми острыми косами на свете, и они сами тащили меня за собой. В конце прокоса оборачивался и любовался постриженной широкой полосой, смотрел на яркое небо, на солнечную поляну, на толстую лиственницу, из-под которой поднимался дымок и звучал звон отбиваемой литовки. Мне казалось, что я недополучил в моем городском московском детстве каких-то необходимых витаминов для своего развития и получаю сейчас, глядя на все это.

На перекурах Абай рассказывал истории из своей жизни. Историю о том, как он видел еврея. О том, как он заперся в туалете самолета. О том, как во время срочной службы заснул на посту. Каждая история была необыкновенно длинна и парила по кругу с повторами. Начало и основу истории излагал Абай, а дальше все участники событий тщательно пересказывали ее друг другу по нескольку раз, и их речи полностью воспроизводились. Мягко дрожала от спадающего жара зола в нашем костерке, звучал медленный, чуть надсаженный голос, и я впадал в цепенящую полудрему.

Умрешь – начнешь опять сначала. Будешь слушать приятный даже на ощупь шелест срезаемой травы, потихоньку переступая ногами, входить, размахивая косой, в освежающую тень от деревьев, потом выходить на солнце, тело будет радоваться в хорошей работе, голова будет восхитительно пуста. Тебя будут окружать неколебимые гнедые стволы лиственниц, травянистые южные склоны Сойока и мохнатые от кедров северные склоны Башту, крики кедровок и стрекот саранчи. Осмысленный и яркий свет.

Я получал недополученные в городском московском детстве витамины, которые работают до сих пор. И каждый раз, когда я слышу запах скошенной травы или беру в руки литовку, я чувствую их в себе.

Итак, я сказал, что с середины августа начал каждый день накашивать по утрам и вечерам траву для нашего коня.

Что за странный человек? – спросите вы. Зачем ему не живется в московской квартире? Ради покупки такой квартиры многие люди тратят свои бесценные жизни и лучшие силы.

Зачем он заводит старого коня и косит ему по утрам и вечерам траву, тешет жерди, строит конюшни и пашет огород? Зачем он провел столько времени в юности в плацкартных вагонах, маленьких поселковых гостиницах-«заежках», в вертолетах? Зачем он учился косить, запрягать лошадей в сани, печь хлеб, шить обувь, ночевать зимой у костра, чесать козий пух и резать овец?

Разве мы можем узнать себя в этом человеке?

Нет, конечно, не можем. Мы не можем проникнуться его радостями и проблемами. Мы даже не знаем, что такое лучок, который нужно подтягивать или опускать до высоты собственного пупка, чтобы удобно было косить. И мы точно знаем, что никогда не будем косить. Об этом даже радостно думать, что, слава богу, нам никогда не придется косить вручную.

Но ведь я вовсе и не призываю вас бросать все свои дела и отправляться тесать жерди, косить и заводить коней. Я просто думаю, что мы закончили с пунктом «Бэкграунд» из списка Оссиана Уорда и перешли к «Усвоению». Так что помогу немного в этом.

Мне кажется, что усвоение тут никак не связано с радостным узнаванием – о! точно как у меня! И, как мы все уже, наверное, поняли, вряд ли здесь можно с нетерпением ожидать, «чем все закончится в этом хитро завернутом сюжете». Я даже не могу вас как следует раскрутить на эмоции – как химически и эмоционально зависимый человек, я побаиваюсь подсаживать себя или кого-то еще на сильные эмоции или на всякие вещества.

Думаю, что все то, о чем я рассказываю, может служить вам в качестве подспорья в самом крайнем случае. Например, вы узнали, что вам совсем немного осталось и, как иногда любят говорить врачи, «время работает против вас», а вы всегда мечтали посидеть на природе и послушать птичек. Или же вы безрезультатно боретесь с депрессией и ужасно утомились от борьбы с этой модной болезнью. Или вы решили устроить подростковый бунт и не очень представляете, как именно это можно сделать. Или вы, перевалив в бешеной гонке за сорок лет, вдруг очутились в сумрачном лесу.

Или вы просто приходите в ужас от того, в каком мире будут жить ваши дети.

И вы знаете, что у вас завалялось некое самоописание человека, который сначала неосознанно (как всё, что обычно мы делаем в молодости), а потом уже несколько осознанней поставил над собой странный эксперимент. А заодно над своей женой Любкой, самой обычной женщиной, которая никогда не мечтала жить на выселках вымирающей деревни и заводить старенького коня. Ну и заодно над самим конем, которого по окончании спортивной карьеры вместо того, чтобы сдать на скотобойню, отправили на деревню дедушке.

Это в некотором смысле «аварийный выход». Вспомните, разве, посещая какое-нибудь здание, вы ищете что-то знакомое и похожее на вашу жизнь, глядя на запертую (и у кого находятся ключи – неизвестно) дверь с табличкой «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД»? Или разве вы каждый раз ждете особых эмоций от аварийных выходов, находящихся в носовой и хвостовой части самолета?

Но вот настает ситуация, когда по каким-то причинам обычный нормальный выход перестает работать. Или его использование истощает вас, или там начинают пропускать только по пропускам. В таком случае вам может пригодиться знание о том, что у вас на полке стоит в твердой обложке проторенная узенькая тропинка в сторону от скоростной трассы, а на покосе в Ташту-Меесе до сих пор растет трава и возвышаются толстые лиственницы, под которыми можно развести костерок. Что чуть ниже по течению говорливой речки Кулаш до сих пор видны старые, но крепкие домики заповедницкого кордона, остался даже дом Абая и его чуть покосившийся аил – деревянная юрта с крышей из коры, хотя самого Абая давно уже нет на свете. Все это существует взаправду. Я в позапрошлом году в марте, как раз перед ковидным карантином, ездил туда и проверял.

Сентябрь

Философия трав и молодость моего мира

Пока мы привыкали к коню, пока конь привыкал к месту, пока я тесал колья, вколачивал их по периметру будущего выпаса и вешал на них ленту электропастуха, я косил утром и вечером, выбирая травы повкуснее.

Сначала выбирал на свой вкус, потом старался подмечать те, которые прежде всего выбирал конь из сваленной кучи. Но тут надо сказать, что философия трав мне, наверное, никогда не будет доступна.

Конь отбраковывал чуть не половину накошенного. После утреннего кошения и кормления я некоторое время проводил в интернете, пытаясь разобраться со вкусовыми пристрастиями лошадей.

Мне, хищнику, трудно понять тех, кто не добывает себе пищу в поте лица, а создан для того, чтобы просто наклонять голову к степным травам и есть. Тех, кто не будет делиться куском хлеба или клочком мяса, поскольку надо просто наклонить голову и есть. Мне трудно понять тех, кто проводит две трети жизни за едой.

Мне трудно понять тех, у кого глаза смотрят в разные стороны, а не вперед. Тех, кто ходит, опираясь на два сросшихся пальца. Тех, у кого зубы растут всю жизнь.

Тех, для кого власть – прежде всего ответственность, а не вкусняшка. Тех, кто не умеет обижаться и легко прощает ошибки.

Тех, у кого, согласно представлениям многих людей, душа не бессмертна, а подобна искоркам костра, поднимающимся в ночное небо и гаснущим. Тех, кого Декарт считал машинами, не чувствующими ни удовольствия, ни боли.

Они для меня совершенно иные.

Конечно, Декарта мне легче понять, чем коня. Пытался, наверное, человек выстроить для себя и для нас какую-то ясную и простую систему координат, в которой было бы легко жить. Типа, мы, люди, чувствуем боль и разные эмоции, остальные не чувствуют. Спокойствие и уверенность сразу наступают, когда все на два делится. Понятно, как жить, о чем думать. На что имеешь моральное право, на что не имеешь.

Но система координат устарела, хоть и гений был. А теперь приходится изживать склонность к поляризации, дуализму и другим устаревшим вещам, и тут новые трудности. Теперь, ныряльщик в информационные воды, просвещенный, но не умудренный, я знаю, что интеллект лошади примерно равен интеллекту четырех-пятилетнего ребенка, что обезьяны обожают политические интриги, что киты поют прекрасные песни, что птица ворон может использовать и даже изготавливать инструменты, что правительством Индии дельфинам был присвоен статус личности, хотя и не человека. Лесник Петер Вольлебен рассказал в своей книжке, что даже деревья общаются между собой через мицелий грибов и поддерживают обессиленных родственников. И вот живи теперь современным белым мужчиной – как ни повернись, сразу обижу кого-нибудь слабого, угнетенного, малочисленного.

Вегетарианство и даже веганство не поможет: это отдает сегрегацией по похожести на меня. В нашем информационном мире трудно провести четкую черту между чувствующими и бесчувственными. Растения в горшочках, подключенные к электрическим тележкам, уже катаются самостоятельно между загорающимися лампочками в поисках света – на это легко посмотреть, достаточно сесть утром за ноутбук и погрузиться в теплые пучины интернета.

Лучше я расскажу о молодости своего мира, в котором нехватка информации и отсутствие интернета искупала мое варварство. Это было недавнее прекрасное варварство, наполненное несравненными запахами и вкусовыми ощущениями. Теперь, после двадцати пяти лет жизни с женщиной, после воспитания ребенка, после долгой борьбы с зависимостями, мое варварство продолжает казаться прекрасным, хотя и катастрофически устаревшим. Позовите меня обратно, я в волнении начну переступать копытами, трясти головой, но постараюсь удержаться.

Представьте, что вы в своем здоровом, легком и несознательном теле, пахнущим свежестью и молодостью даже после недельного патрулирования, пробираетесь вдвоем с товарищем в верховья реки. Скажем, реки Байан-суу. Вам почти полгода не выдавали зарплату и не подвозили продукты. И вы уже много недель не ели ничего мясного. Но вы веселы и бодры, и все ваше молодое тело думает только о новых тропах и новых верховьях рек, где скрывается что-то чудесное, не охваченное пока вашим взглядом.

А охватывать есть что – вы наконец находите узенькую маралью тропку, ведущую через нагромождение камней поперек долины, и за этой преградой попадаете в места, куда, наверное, отправлялись раньше души почивших охотников. Вы едете по первозданной земле, лежащей между склонами долины, и каждый километр открывает идеальный пейзаж, известный нам еще с античности. Две человеческие фигурки перволюдей занимают в нем ровно столько места, чтобы не перенаселить идеальность. Не менее полусотни километров отделяют этот идеальный пейзаж от любых других немногочисленных человеческих фигурок. А по времени – кто знает? Может, год или два назад забредала сюда на лыжах парочка охотников с другой стороны хребта. А может, и не забредала. Вы можете облазить всю эту уходящую в каменистые высоты долину и не найти ни одного, даже старого костровища, ни одного следа топора на самых старых пеньках.

Вы едете по череде просторных зеленых полян с отличной травой для ваших лошадей, и через каждую поляну к маленькой речке, текущей по долине, спускается ручеек, из которого сможете напиться и вы, и ваши лошади. А посередине каждой поляны стоит раскидистый кедр, под которым вы сможете заночевать.

По мере того как вы едете вверх по долине, лес потихоньку отступает, и после полудня от него остаются только островки. Вы смотрите в маленькие озера в каменных цирках и не видите их, пока не швырнете в них камнем, – настолько прозрачна вода. Теперь вокруг вас сочные альпийские луга, по ним вы собираетесь подняться к самому небу.

Вы охвачены нестерпимым, восторженным желанием изъездить, исходить абсолютно все склоны, все лога и маленькие распадочки вокруг, подняться на все видимые вершинки и непременно заглянуть за сумрачный перевал, обрамленный острыми пиками.

Вы смотрите в бинокль, как уходят вверх по альпийским лугам медведи, как плывут по кустам карликовой березки и полярной ивушки олени-рогачи, как перепрыгивают с невидимого уступа на невидимый уступ на скальных стенках козероги, как лежит на плотных потоках восходящего воздуха неподвижный громадный гриф.

Вы хотите вобрать в себя это новое пространство полностью и навсегда. В силу своей молодости и неумелости вам удается делать это только с помощью инстинкта. Вы не умеете слагать стихи, вам в вашей жизни на отдаленном от цивилизации кордоне без дорог и электричества недоступно занятие фотографией, вы не обучены писать картины или музыку. Вас ведет самое сильное и простое чувство – вы нюхаете, смотрите во все глаза и готовы бежать на пределе дыхания, лишь бы догнать и присвоить окружающую вас красоту и свободу, весь этот яркий бесконечный мир с помощью своего ружья. Вы бредите следами, треском веток, топотом зверя, видом качающихся в кустах рогов. Вы готовы часами прислушиваться с открытым ртом и искать глазами движение.

Не знаю даже, что еще может так долго и чувственно привязывать внимание к пейзажу, как охотничий распаленный инстинкт. И вот в какой-то момент все ваши желания с надеждами, весь слух, всё зрение, кажется, само ваше тело так прилипают к освещенному солнцем боку оленя, что вы даже не слышите своего выстрела и с удивлением обнаруживаете ружье пустым.

Потом вас ожидает потная работа по полному присваиванию добычи, когда вы орудуете ножом, таскаете тяжелые ноги, ребра, шею, когда вы глядите на это все с раздувающимися от мясного запаха ноздрями.

А потом вы лежите под кедром – тяжелый и напитанный свежей убоиной и всеми красками этого дня, густыми запахами, звериным топотом, уже ушедшим возбуждением. Но снова беспокойно вскакиваете, движимые первобытными приступами фантомного голода – трудно избежать первобытных приступов, когда вас окружает столько свежей, грубой и душистой еды. И вы слегка запекаете на костре трубчатые кости с нижней части ног вашего оленя. Шкворчание и стук разбиваемых обушком ножа костей, варварство и хищничество, допотопность и первобытность в чистом виде.

Вот когда вы высосали из них костный мозг, наступает пресыщение. И окружающее пространство утрачивает большую часть своей привлекательности. Горы сыто и тупо стоят по горизонту, бессмысленно блестит на солнце листва, бесчувственно срывают траву лошади на поляне, и как-то даже избыточно лоснятся их крупы.

Вы сооружаете шалашик и следующий день коптите в нем мясо, а потом везете его домой. Это мясо, эта ваша добыча самым непосредственным образом связала вас со всем этим пространством, со всеми травами, которые выбирал олень на прекрасных полянах, с водой из всех окрестных ручейков, из которых он пил. Но оно и свернуло это пространство, которое вы не успели вдосталь исходить и рассмотреть, отложило его до следующего раза или вообще навсегда. Добыча сделала вас тяжелым и домашним, она закрыла вам доступ к далекому горизонту. И у вас на душе немного печально. Всякое животное после соития печально, даже если это соитие с пространством.

И все же это была только печаль. Вы чувствовали печаль, а не угрызения совести. Ведь голодные времена как будто оправдывают возвращение прекрасного варварства. И это варварство гораздо более эстетично, в нем гораздо больше любви, чем в торговле китайским барахлом на вещевом рынке.

А теперь голодные времена давно в прошлом. В эпохе избытка и достаточно полного холодильника самое время попытаться найти менее инстинктивные способы проявления любви к этому прекрасному миру.

Но я сбился с темы трав и хочу сказать, что было трудно перестать тревожиться по этому поводу. Постижение мира с помощью травы мне чуждо, я никогда не испытывал по отношению к растениям никаких чувств. Мне ближе хищный способ.

Я хотел разобраться в конском меню. И нашел успокоение в Сети. Стало ясно, что конь не техника, которая работает на бензине, керосине или солярке.

Вот, например:

Nikki82 А мой вообще – в разное время фанат разного в зависимости от самочувствия. Любит цикорий. Иногда прям выбирает одуванчики, иногда прямо-таки выжирает полынь, иногда прицельно ходит ищет тысячелистник и подорожник (я начинаю паниковать, вдруг что-то болит), иногда *маньяк* прицельно запихивается в крапиву и ЖРЕТ, другого слова не подберу. Весь в пупырях, но не вытащишь, пока сам не решит, что норм. Пробовала добавлять крапиву в виде гранул (а что, нормальной еды нет? Только это? Ну… Что ж поделать) или запаривать свежесорванную, чтоб не жглась хоть (аааааа! Оно стремное, страшное, я такое не ем!). Безрезультатно.

Находит люцерну и люцерно-подобные растения, ест с удовольствием, но никогда на пустой желудок. Любит откусывать колоски со злаковых (пырей, костер, тимофеевка) (зеленую массу ест в последнюю очередь). Обожает именно непосредственно цветки лопуха, вот именно репейник. Листья так… (Больше реально ничего не дадут?) Вообще, он конюшенная лошадь, и я думала, что на пастбище будет тупо жрать все подряд. Ан нет. Выбирает только в одному ему известном порядке и пропорциях. Очень интересно наблюдать. Я прям иногда считаю, сколько и чего он съел. Например, выйдя на пастбище, он может съесть с десяток листьев подорожника. И больше, например, за час, что я наблюдаю, он к нему не притронется. И т. д.

sevmek Во-во, кошу траву, а они съедают только кисточки у ежи и прочих колосковых, стебли оставляют, а вот репейниковые съедают без остатка.

Amanita Они избегают переунавоженных мест с очень яркой и сочной травой, даже если это злаки, ежа, например.

Charly Еще у нас никто из лошадей не ест ромашки. Прямо остаются ромашковые полянки среди хорошо подстриженного множеством зубов газона.)))

Sara У меня лошадь в какой-то момент на хвощ кидалась…

LaCavaliere Я как-то пасла жеребца, он прихрамывал, уже не помню, от чего. Налег на ромашковую поляну, пока всю не съел, на клевер не смотрел даже)) Другой везде искал тысячелистник, пока накол на копыте заживал. Перестало болеть – забыл про него.

Akh А никто не знает, почему лошадь ест землю? У знакомой есть кобыла холеная-лелеяная, за рационом хорошо следят. Но стоит лошади найти пыльную землюку – начинает вгрызаться и с наслаждением чавкать. Словно ребенок, у которого дома стол ломится от еды, а он втихую трескает сухой доширак.

* * *

Приезжала ветеринар Оля.

Конские ветеринары обитают почему-то только в Москве. Я никогда раньше не интересовался конскими ветеринарами, их жизнью и местообитанием. Но если бы меня спросили и не дали время подумать, если бы мы играли, например, в настолку под названием «Имаджинариум», которая очень нравится нашему сыну, то я бы представил их где-нибудь на травянистых полях, в степях, рядом с конскими табунами, отдыхающими на возвышенности. Иногда они должны поднимать головы, как волки, и выглядывать больных и ослабевших.

Творческое воображение плохо помогает оценивать повседневность. На самом деле коновалы живут в мегаполисах, мегаполисы являются вмещающим и кормящим ландшафтом для них. Они живут в многоэтажках, ездят на лифтах и стоят в пробках. И их достаточно трудно заманить в нашу деревню.

Но мне понравилось смотреть на то, как крохотная мегаполисная женщина – ветеринар Оля – управляется с пятисоткилограммовым животным. Она бы, наверное, не испугалась и мамонта.

Сердце в порядке. Суставчики мы сами видим, да? Они будут нас беспокоить, поэтому раза два в год даем хондропротекторы. «Эквиминс» от «Флекси Джойнт» неплохие, «Глюкофлекс» от ТРМ ну или что-нибудь от «ГелаПони». В мюсли по столовой ложке. При болях – «Долгит» или пять миллилитров йода на бутылку водки и растирать.

Так, какие мюсли. Смотрите, он у вас на пенсии, поэтому лучше беззерновые. Можете купить «Сеньор» для пожилых от «Виамина». Входим постепенно, не сразу. Если не проедает мюсли – сразу пишите мне.

Вообще, конечно, у вас должна быть аптечка.

АПТЕЧКА:

Анальгин

Дексаметазон

Сульфакамфокаин

Супрастин

Шприцы по пять – десять – двадцать кубиков

Бинты

Градусник

Температура у них 37,5–38,5. Если 38,5 утром – плохо, вечером – нормально.

Что касается фруктов – яблоки и морковь резать, он может подавиться. Яблоки – две-четыре штуки в день, морковь – до килограмма.

Глистогонить два раза в год, разумно это делать при переходе с сена на траву и с травы на сено, то есть весной и осенью. Но следим, чтобы между глистогонным и прививками – не меньше двух недель.

Зубы. С зубами смотрите – я нащупала крючок с этой стороны на последнем зубе. Я туда не достаю. Это нужен зевник и электрический рашпиль. Я вам пришлю контакты. Срочности особой нет, но и тянуть не нужно.

Пока Оля подпиливала рашпилем доступные для нее зубы, Феня мотал головой, чуть привставал на дыбы. У меня бухало сердце. Я бы на его месте уже сломал грудью все ограды и бежал без оглядки.

Закончив, она снова приложила к его груди стетоскоп и засекла время.

Какой он у вас притворюша – пульс нисколько не участился. Он совсем не боится. Крепкий орешек.

Октябрь

Описание коня и орнитология

Я не рассказал, что за конь приехал к нам. Как нам представить этого коня, как он выглядит?

Я и себя особенно не описал, хотя только о себе и твержу, и Любку не описал, и нашего сына Васю. Думаю, что нас и нет нужды детально описывать. Если мои записки могут послужить аварийным выходом да к тому же если они абсолютно не выдуманы (особенно некоторые главы этих записок), не стоит, наверное, нарочито делать их историей какого-то конкретного человека с определенным ростом, цветом глаз и волос, длиной и шириной носа. Женатого на определенной женщине с определенными, немного восточными чертами лица и определенной длиной ног.

На моем месте мог бы оказаться любой, захотевший построить свой дом. Или решивший прожить всю жизнь с любимой женщиной. Возможно, занимающийся любимым делом. Попробовавший взять на доживание чужую лошадь.

Так что откажемся от подробных портретов и изображений. А то вдруг какой-нибудь человек решит воспользоваться этим аварийным выходом, но его смутит то, что у меня, например, сорок четвертый размер обуви, а у него всего лишь сороковой.

Конечно, ему-то легко, скажет этот человек. Мне-то с моим сороковым за ним не угнаться, и красивая любимая женщина не станет такого коротколапого любить так долго, а уж тем более не станет жить в деревенском доме, ходить в деревянный сортир на улице и мыться в бане вместо душа.

Не будем же помогать людям изобретать себе непреодолимые трудности.

Но вот коня вполне можно попробовать описать. Даже интересно.

Хотя я не уверен, что это получится, поскольку я не разбираюсь в конях. Такое бывает даже у тех, кто в молодости проводил дни и ночи в седле, даже спал в седле пьяный всю дорогу от Язулы до Нижнего Кулаша, а потом свалился, когда Айгыр остановился у коновязи пастушьей стоянки. Не разбираются люди. Мы просто ездили, седлали, расседлывали, ловили, кормили, даже лечили, но не особенно пытались увидеть этих забитых мирных животных, вглядеться в них.

Но все же я робею. Я никогда не был увлечен лошадьми, и мне не хватает наблюдательности. Автомобилист со стажем, я, например, до сих пор не умею различать модели «Жигулей» и большинство автомобилей остаются для меня разноцветными машинками.

Поэтому прежде всего снимаем с полки книжку под названием «Лошадь в традиционной практике тувинцев-кочевников», автор ее – Вячеслав Даржа. Открываем восьмую главу под названием «Опознание лошадей» и узнаем, по какой схеме делается описание, позволяющее опознать коня человеку, никогда в жизни его не видевшему. Это списочек из восьми пунктов. Правда, автор тут же отмечает, что знания о подлинном умении описывать лошадь сегодня частично утеряны.

Ладно, будем описывать как сможем.

«Традиционно описание лошади начиналось с наиболее крупных, заметных издалека, броских признаков с переходом к описанию деталей, рассмотреть которые можно было лишь приблизившись к лошади».

А вот и сам список:

«1. Начиналось оно (описание) с габаритов лошади и возраста, часто с употреблением образных сравнений. Например, “старый крупный конь, жирный, как рыба”. Или “высокая молодая кобылица с длинными ногами, худая, как велосипед”».

Ну что же. Двадцатиоднолетний конь буденновской породы Белфаст, с виду суровый, как отставной военный. И выправка такая, военная.

По случаю приезда к нам коня я прочитал, что пишет о лошадях Аристотель. У него есть утверждение, будто у пигмеев и лошади малы. Так вот, если характеризовать величину Фени, то можно сказать, что он вполне соразмерен мне. И если бы я сел на него верхом, то не производил бы комического впечатления. А вот когда я ездил на Саврасом и на Малыше, то в зимнее время ноги постоянно чертили по сугробам.

«2. Масть с описанием наиболее броских деталей».

Гнедой с узкой белой звездочкой чуть повыше глаз и белыми носочками до путового сустава на всех ногах, кроме левой передней. Но и это вам, наверное, мало поможет: беда в том, что масть одного и того же коня кажется разной в зависимости от сезона, возраста, здоровья, упитанности, сырости или сухости шерсти, освещения, мне кажется, даже от твоего настроения.

«3. Половозрастное название лошади».

Мерин. Этот пункт – самый легкий.

Но должен сказать, что стоит иногда к нему подойти и сказать несколько добрых слов, как этот мерин достает свое большое черное хозяйство и порой даже похлопывает им, напрягшимся, по своему животу. Говорят, мерины вполне могут заниматься любовью с кобылами. Аристотелю вообще кажется, что лошадиный род по природе склонен к любви, и самым похотливым животным из всех самцов и самок является, после человека, лошадь.

«4. Описание доминирующего аллюра».

Кажется, галоп.

«5. Описание тавро».

Слева на холке за лопаткой 18, под ним 01. А правее между ними буква К, над которой как будто титло – то ли птичка, то ли волнистая линия.

Таврят сейчас на родном Фенином заводе имени Первой конной армии не так, как это описывается и показывается в вестернах. Там теперь не раскаляют железо, перед тем как прижать его к шкуре, а остужают в жидком азоте.

«6. Подробно характеризовались голова, туловище, ноги, хвост, грива, особые приметы».

Вот тут мне не обойтись без помощи Абая, который, кажется, разбирается в этих тонкостях. Не того Абая, который учил меня косить в Ташту-Меесе, который проработал тридцать лет лесником на заповедницком кордоне в самом красивом месте на Земле, а другого, отстоявшего от моего Пойдона Сопроковича Марлужокова на сто лет и почти тысячу километров, – казахского поэта Абая Кунанбаева, написавшего стихотворение «Описание коня». Такого, что автор его «жаждет к юрте привязать». Думая о нем, поэт «изнемогает». Наверное, это хороший конь, и можно сравнить его стати с Фениными. Я даже нашел в интернете подстрочник вместо поэтического перевода, решив, что подстрочник точнее.

Челка лохматая, уши, как метелки камыша на ветру.

Челку не могу назвать особо лохматой, а вот уши – тут вроде совпадает. Это приятно. Хотя что касается ушей, мне больше нравится сравнение в одном из якутских олонхо – «словно лыж тунгусских концы, поставленные торчком, – чуткие уши его».

Шея гладкая (баранья), глазницы глубокие.

У меня все же скорее ассоциации не с бараньей, а с лебединой шеей, я имею в виду лебедя-шипуна, а не кликуна. О глубине глазниц мне трудно судить.

Челюсть узкая, заячья. С выдвинутой надбровной дугой лоб сайгачий.

Никогда в жизни не рассматривал пристально заячью челюсть. Гугл на запрос «заячья челюсть» выдает картинки заячьей губы и волчьей челюсти у человека, а заодно предлагает мне ознакомиться с такими дефектами, как лопоухость и третий сосок.

Лоб Фени вроде бы похож на лбы сайгаков на картинках. Но не более чем на лбы нагугленных зебр, косуль или ослов. Вот что значит – глаз не наметан.

Ладно, поехали дальше.

Изгибом, как речка, загривок, с воронкой у темени.

Тут более или менее похоже. Изгиб загривка можно сравнить с изгибом нашей речки возле Поповской купалки.

Нос, как у горного козла, губы большие вислые, зубы удлинены.

Гуглил портреты горного козла – носы, по-моему, совершенно непохожи, по крайней мере в фас. И губы у Фени не вислые. Является ли это недостатком? А с вопросом о зубах вылезла информация, что богатырский конь еще одного Абая, Абая Гэсэра в бурятском эпосе, имел зубы длиной в три пальца. Наш конь по этому параметру явно не богатырский.

Крепкие ребра, сильный хребет.

Думаю, тут все в порядке, раз он взял столько медалей в соревнованиях по конкуру.

Мышцы шеи выпуклые, перекатываются, переливаются.

Ок.

Грудь вислая, как у насытившегося беркута.

Здесь опять неудача. Может ли вислая грудь быть достоинством? И опять проблема с картинками насытившегося беркута. Множество разных изображений, но трудно на них определить степень насыщения птицы.

Мошонка толстая, мясистая.

Мошонки нет.

Какое-то малопродуктивное занятие. Этот список и подстрочник стихотворения, как у меня часто бывает, уже поднадоел мне. Не будем добираться до восьмого пункта и до конца стихотворения.

И проблему я вижу в том, что все эти описания, как и строчки из Бабеля в главе «Июль», как-то не соответствуют моменту. Даже я, человек, который вручную косит траву своему коню, который пилит и колет каждый год дрова для своей печки, который пишет длинные тексты без намека на сюжет, даже я могу иногда чувствовать абсолютную несовременность.

Все эти перечисления «лопаток, широких, как мир», «бугров подхвостья, что жиреют всласть», «копыт круглых, ровных как такыр», все это – объективация. Это то, что скрывает от вас истинного коня Феню.

Надо искать что-то покороче и повыразительнее. Где мой верный Гугл?

Я погружаюсь в разнообразные описания славных коней. Обращаясь к своему коню Тарлану, богатырь Ер-Таргын, например, восклицает: «Ты мой короткозапястый конь, узкопоясничный конь, мой широкогрудый конь, высокоголовый конь». Витиеватые обращения.

Да, сколько же отзвучавших тысячи лет назад лошадиных имен дошли до нас! Вот этот Тарлан узкопоясничный. Боевой скакун Этой, грустный и плачущий на похоронной процессии славного Палласа, сына Эвандра. Целующий в печали одр своего господина Буцефал, названный так из-за пятна на ноге, напоминавшего голову быка.

Бурушка-Косматушка Ильи Муромца, которую он в сердцах называл то «волчьей сытью», то «травяным мешком», то «собачищем изменным». Светлый бурноногий и звуконогий Ксанф Гектора, который человеческим голосом напророчил своему хозяину смерть. Этот Ксанф, или Ксантос, почему-то в Лицевом летописном своде Ивана Грозного выпрягается из колесницы, седлается и меняет имя и пол: «Сам же Ектор потребными и верными оружии сии всюду окрест утвердися на конь свой взыде именем Галатея». Или это две разные лошади, поскольку Галатею убивают во втором сражении, до схватки с Ахиллом. В общем, я тут не разобрался толком.

Гораздо проще с теми конями, имена которых сразу высечены в камне, тут разночтений быть не может. Вот четко и ясно названы кони тюркского кагана Кюль-тегина на могильной стеле: конь Огсиз, на котором каган сражался с огузами и заколол девять мужей, и серый скакун Башгу, носивший хозяина в битве с тюргешами.

Много всего можно надыбать интересного, пока ищешь пример подходящего описания. А сам еще даже толком не понимаешь, чего конкретно тебе хочется. Как ты сам видишь коня? Каким хочешь его видеть, что силишься различить в нем, что остается невидимым?

Первый месяц после приезда Фени, глядя на него – идущего, стоящего, с движущимися под шкурой мышцами, – я иногда ловил себя на том, что мысленно разделываю его. Конина темная, тяжелая, грубая, сытная. Если кормить собак кониной, они звероватые становятся. Ловил себя, смущался, отводил взгляд и старался сменить направление мыслей. Но потом снова невольно возвращался к этому.

Таким несколько варварским способом Феня начал свое превращение из картинки в конкретного, живущего рядом со мной зверя. А что вы смеетесь? Даже я, пилящий дрова и топящий печку, живу в постмодернистском мире, как и вы. Даже для меня, часто бродящего по окрестным лесам и полям с биноклем и фотоаппаратом, животные и птицы – прежде всего картинки.

И чтобы нарушить привычку воспринимать Феню как картинку, я вспоминаю варварскую молодость своего мира. Вспоминаю охоты и развешанные на обломанных нижних сучках деревьев тяжелые ноги и ребра оленей. Вспоминаю пьянящий запах свежей убоины и крови, лоснящиеся жиром и испачканные бурым свои ладони, на которые сам смотришь с удивлением, а потом вытираешь о штаны.

Я вспоминаю, из какого множества сложноустроенных и вкусных вещей состоят животные, вспоминаю азарт преследования, радость и печаль обладания мертвой добычей, тяжесть разделки, полноту насыщения и пугающее осознание того, что ты устроен почти точно так же, как тот, кого ты употребил в пищу.

Недавно обнаружил, что, уставившись на Фенину сухую морду, ощупываю свои лицевые кости – скулы, нос, надбровные дуги, нижнюю челюсть. Ощупываю в задумчивости и удивлении от того, какие мы похожие и разные с ним.

И мой конь постепенно вылезает из картинки наружу. Радует и пугает этим. Толику Фролову руку ампутировали, кони растерзали Лимону за прелюбодеяние, съели Анфа, сына Автоноя, и Главка, сына Сизифа. Тот же Буцефал до того, как стал служить Александру Великому, жрал преступников, сидя в клетке.

И я разделывал и ел коней и других животных.

Мы наконец встречаемся с ним по-взаправдашнему, тихие, мирные, доброжелательные, но состоящие из плоти, крови и всяких жизненных диких инстинктов.

Встретились. И остается только проблема описания. В описании так же нужно выйти за пределы картинки.

Вот описывается конь хакасского богатыря:

Из пасти его исходящее дыхание,

В белый туман превратившись, расстилается,

Из груди его исходящий пар,

В синий туман превратившись, распространяется…

Интересно, как различают «дыхание из пасти» и «дыхание из груди»? Еще я прочитал, что из прирученных человеком животных только два обладают теплым дыханием – конь и овца, у остальных дыхание прохладное.

К белой степи подойдя,

Луговому луню уподобляясь, кружа, парят.

В синюю степь войдя,

Словно птица-пустельга, с трепетом пролетают…

Вас это, может быть, не цепляет, но у нас рядом с домом над полями можно летом заметить и луней, и пустельгу. Луни совсем светлые, за исключением кончиков крыльев, которые они при парении держат чуть приподнятыми, широкой галочкой. Они парят низко, поэтому мне легко представить, как хакасские скакуны поплыли над травой, не касаясь земли. А пустельги периодически зависают в воздухе и отчаянно трепещут крыльями на одном месте, нацеливаясь, наверное, на добычу или что-то выглядывая попристальнее. Мне приятно смотреть и на тех, и на других.

Я вот еще немного погуляю по окрестностям с биноклем, высматривая птиц, еще погляжу, как ходит по выпасу конь Феня, а потом вы не сможете сравниться со мной в таких делах, как чтение Бунина, например. Под силу ли вам представить «татар-лакеев с лошадиными глазницами»? То-то же. А я скоро смогу.

Странная информация попалась про коня, принадлежавшего алтайскому богатырю Кара-Масу, – этот скакун был «с обратной шерстью». Как хочешь, так и понимай. Надеюсь, к нашему коню Фене это не относится.

В русских былинах ничего интересного не нашел, там вообще кони не описываются, там все внимание на причиндалах:

Ай тут старый казак да Илья Муромец

Стал добра коня тут он заседлывать:

На коня накладывает потничек,

А на потничек накладывает войлочек;

Потничек он клал да ведь шелковенький,

А на потничек подкладывал подпотничек,

На подпотничек седелко клал черкасское,

А черкасское седелышко недержано;

А подтягивал двенадцать подпругов шелковыих,

А шпилечики он втягивал булатные,

А стремяночки покладывал булатные,

Пряжечки покладывал он красна золота…

Если убрать уменьшительно-ласкательные суффиксы, добавить звуковые эффекты и быструю нарезку, то – просто сборы героев на решающее сражение в боевике начала нулевых, когда с соответствующими звуками затягивается шнуровка, липучки, вставляется пистолет в кобуру, магазин в автоматическую винтовку, нож в ножны и прочее.

И еще забавно, что потничек укладывается под подпотничек. Логичнее было бы поменять их или местами, или названиями. Хотя подумалось, что подпотничек может быть назван так из-за размеров, а не по месту расположения относительно потничка. Рыбаки же называют мелких лещей подлещиками, а мелких язей подъязиками.

Но вы меня не собьете, я чую, что подобрался близко. Скоро я смогу найти такое описание, что поможет вам более или менее адекватно представить себе нашего коня.

А пока ищу, в памяти всплыло, как мы с Женей Веселовским однажды искали коня. Перегреблись через залив Телецкого озера и ходили-бродили полдня в тех местах, где находится устье реки Чулышман. Коня не нашли, потому что, оказывается, его просто украли.

А потом мы забрели попить чайку на остров Камаин к Саше Гилеву.

– Ты, я слышал, женщину себе нашел? Что, какая она? – спросил Саша.

Меня долго не нужно было просить, наш с Любой роман был в самом разгаре, а сами мы с ней были в разлуке, и я скучал. Я взахлеб перечислил Саше все ее достоинства и черты характера, назвал город, из которого она приехала, рассказал о ее родителях, умении играть на гитаре и петь, упомянул возраст, факультет, на котором она учится в университете, и перешел к внешности.

– А что она, какая хоть? – спросил с нотками непонимания Саша.

Я по второму разу пустился в подробное описание, но снова впустую.

– А так-то что она за человек?

И тут вмешался Женя Веселовский:

– Знаешь, Саш, спокойная такая. Я видел.

Что-то сразу сщелкнулось, зубчики зацепились за зубчики, колеса завертелись, и наступило понимание. Саша заулыбался:

– О, это хорошо! Повезло, считай. Молодец, молодец.

Видно было, что он действительно рад за меня.

Вот и с конем Феней хочется по существу и покороче, без всех этих крепких сухожилий, широких ноздрей и стелющихся грив. Это, в конце концов, просто оскорбительно – переходить на сантиметры обхвата или длины, если мы хотим видеть друг друга как братьев по планете и вступать друг с другом в субъект-субъектные отношения. Так ведь?

А мы именно в такие отношения и планируем вступить с нашим конем.

А вот и нашел, наконец, слава Гуглу! Нашел в якутском сказании-олонхо. Отличное описание нашего коня. Вот, слушайте:

С кроншнепом-птицей на ушах, кукушкой-птицей на загривке, сарычем-птицей на лопатках, селезнем-птицей на крупе, голубем-птицей на бедрах, серыми зайчатами на подколенках…

Это какая-то просто колыбельная. Она способна убаюкать любое желание визуализации образа старого доброго коня Фени. Этот образ невозможно воплотить в кино даже Кире Муратовой.

Он кастрирован, суставы его разбиты после прыжков через препятствия, он шарахается от любого движения руки. Одна нога совсем кривая. Он был списан с троеборья, не подошел для выездки и был отдан в прокат. За неуживчивость и кусачесть был списан окончательно на пенсию и провел последний год, стоя в одиночестве и не общаясь с другими лошадьми. Но дух его крепок, он не смирился, не сдался, он не позволит оскорбить себя жалостью, и на него приятно смотреть, когда он несется по выпасу, подняв хвост.

Даже восьминогого коня Одина Слейпнира и то умудрились превратить в картинку – сначала на средневековых миниатюрах, а затем и в современных артах. А безвестные создатели древнего якутского сказания, наверное, серьезно бились против объективации животных, предвосхищая идеи постгуманистов. И им это удалось.

Как бы то ни было, я рад, я очень доволен, что смог, наконец, адекватно описать Феню, хотя вам и придется, пожалуй, вооружиться определителями птиц, почитать что-то по биологии кроншнепа, сарыча и кукушки, понаблюдать этих пернатых в природе, чтобы создать в голове истинный образ нашего коня.

В конце месяца я съездил в Алма-Ату в командировку, а когда вернулся домой и вошел в леваду к коню, он встал на дыбы. Что это значит?

– Он радуется тебе, – уверенно сказала Любка.

Мне бы хотелось тоже так считать. Но я усомнился.

Ноябрь

Театр, запой и перепрограммирование коня

Друзья сказали, что в Скопине отличный театр. Театра нам в нашей сельской жизни иногда не хватает.

Ну как не хватает?

Я не люблю театр, Любку тоже нельзя назвать особенным ценителем, но нужно же иногда пригласить свою жену в театр. Нужно же посмотреть, как лежат оголенные женские руки на бархате, которым обиты… В общем, когда сидишь в ложе, то там есть такие ограждения, чтобы не вывалиться с этой ложи вниз, в партер. И вот в моем представлении верх этих ограждений обит бархатом густого цвета – красного или бордового. Такого цвета, на котором хорошо смотрятся голые женские руки с биноклем.

А тяжелые портьеры, висящие у входа в эти ложи или на балкон! А хрустальные люстры величиной с небольшое колесо обозрения! А приглушенный, деликатный такой шум голосов, который окутывает все пространство, пока вы с женой проходите на свои места и усаживаетесь. От этого шума глаза вашей жены приобретают мягкий блеск и выдают в ней восемнадцатилетнюю.

Ради всего этого можно и потерпеть пару часиков, пока идет представление.

И вот я зафрендился в социальной сети с руководителями театра, попросил пригласить нас на ближайший спектакль, и нас пригласили.

В ноябре обязательно нужно посещать театр. Когда целыми днями идет холодный дождь, когда облетевшие осокоря за окном отчаянно машут черными ветками и скрипят все ночи напролет, когда левада вашего коня превратилась в ископыченную мокрую грязь и уборка навоза утратила ту медитативность, которую мы с вами в ней ценим, в это время нужно ехать в театр.

Еще сто двадцать километров отделяют вас от бархатных портьер и перил, еще только начались сборы, а мягкий блеск в глазах жены уже начал появляться.

С утра я затопил баню, от обеда Любка практически отказалась, а теперь с полотенцем на голове носится по дому от гардероба к зеркалу и обратно. Иногда замирает, приложив к груди кофточку, глядя на свое отражение и вдумчиво выпятив животик и нижнюю губу. У нее очень серьезная вертикальная складка между бровями в такие моменты.

Наконец собака загнана в дом, дом заперт, и моя жена проходит на цыпочках к машине, а конь высовывает между жердей ограды голову и провожает ее глазами, смотрит, как она в коротеньком пальтишке становится невесомой и едва касается черной земли, чтобы каблуки не вязли.

Я наблюдаю и думаю, что очень люблю театр, несмотря на то что там играют актеры и устраивают представления.

Забрызгав машину с ног до головы черной грязью, мы потихоньку выбрались на асфальт и поехали мимо нашего районного центра, потом мимо другого райцентра, потом мимо третьего. Всё по небольшим и довольно пустынным дорогам, некоторые из них были ровными и гладкими, некоторые необычайно выщербленными и ямистыми. Мы миновали целый куст населенных пунктов с древесными названиями – Ольхи, Кленок, Ясенок. Пересекали реки с древними именами и добрались, в ранних осенних сумерках, до четвертого райцентра, основанного тысячу лет назад на холме между речками Вёрдой, Песоченкой, Каликой и Вослебедью, – Скопина. Теперь Вослебедь называется Жабкой.

В здании городского ДК нас ждала «Антигона» по Жану Аную. Мы даже по дороге погуглили, кто такой Жан Ануй, чтобы уверенней себя чувствовать среди бархата и хрусталя.

К сожалению, я не нашел ни портьер, ни прочих важных театральных аксессуаров, зато нас ждало чаепитие в комнатке режиссера, коллекция народных костюмов в фойе и ощущение, что мы тут все свои собрались.

А потом в небольшом провинциальном городе, на берегах реки, переименованной из Вослебеди в Жабку, прекрасная Антигона стояла на коленях на сцене и произносила страстный монолог. В какой-то момент даже перешла на французский, чтобы всем – и местным скопинским жителям, и нам, приезжим из другого района области, – стало абсолютно ясно, что мы ее никогда не сможем понять. И мы все потупили взор.

Как хорошо возвращаться, высвечивая фарами сто двадцать темных осенних километров сквозь все эти заснувшие ольхи, кленки, ясенки, переезжать по мостам через рановы, мостьи и иберди, говорящие на вымерших языках, и думать о том, что пора бы уже прочитать трагедии Софокла и засесть за французский.

Приятно было узнать спустя несколько дней, что наша «Антигона» съездила в Москву на какой-то международный конкурс и получила там приз.

* * *

С самого Фениного приезда мы старались водить его на корде по окрестностям. Прочитали, что лошади нужно иметь в голове карту местности, где она живет. Я вполне понимаю такую необходимость, мне тоже важно ясно представлять, посреди чего я живу, что окружает мой дом вблизи, что находится вокруг него в пешей досягаемости, куда можно съездить на машине так, чтобы успеть вернуться к вечеру, где на расстоянии полутора-двух сотен километров находится хороший театр. Я люблю карты не меньше, а даже больше списков и перечней.

Мы выяснили, что наше дитя каменных джунглей, проведшее всю жизнь в конюшне, боится высокой травы (особенно когда высокие травы щекочут брюхо), не умеет искать падалицу под дикими яблонями, пугается взлетающих перепелок и треска сучков под ногами. Что ему интересно пробовать на вкус листву всех деревьев, обкусывать нижние ветви. Что выросшая на перепаханном поле зеленая отава необычайно сладка.

Во время этих прогулок стало ясно, что мы не справляемся с нашим конем. Пару раз Люба возвращалась в слезах, и мы вместе отправлялись на поиски по следам, отчетливо видневшимся на влажной осенней земле. Один раз я даже пытался разглядеть следы на асфальте, но мне это не удалось. Мощные представления он устраивал и мне.

И мы написали Насте, к которой летом ездили в Ярославскую область. Она обещала помочь.

А пока Любка на четыре дня отъехала в Москву на супервизорскую группу, у меня начался запой. Я забросил прогулки с лошадью, забросил свою работу, засел дома и утратил всякий интерес к ведению жизни.

Как может начаться запой у давно не пьющего человека? – спросите вы.

Легко. Я знаю, как это начинается у меня, знаю, как заканчивается. Я проходил через это множество раз – сначала с алкоголем, а теперь без алкоголя, мне это совсем не впервой, я уже тертый калач. Я вам расскажу.

Запои у меня бывают разных типов – расслабленные, рабочие, хулиганские запои, ну и, конечно, – обиженные запои по восстановлению справедливости, они наиболее частые. Во время отъезда Любки случился расслабленный.

Мы встали рано, и я был хорош. Вскочил первым, затопил печь, заварил чай, покормил Феню. Осмотрел машину перед дорогой, проверил уровень масла, завел прогреваться. Спросил у Любки, взяла ли она деньги, документы, ключи от квартиры, телефон, зарядники для телефона и ноутбука. Я был бодр и деятелен, меня ждали подвиги: к ее возвращению я решил переделать столько дел, что она просто ахнет. И это было приятно представлять, как она ахает. Перед запоем всегда внутри царит подобное возбуждение.

И вот, помахав вслед ей, я возвращаюсь в дом и открываю свой ноутбук. Меня уже подмывает. Я уже все знаю наперед, хотя продолжаю надеяться. Передо мной чудесная развилка. В одну сторону ясная, тяжелая дорога в гору. Вся математика этой дороги очень проста – сколько сил потратишь, столько пройдешь. И чем больше потратишь, тем больше радости, тем больше ты молодец.

В другую сторону… я знаю, что там обычно случается в расслабленных вариантах. Обычно я решаю, например, глянуть всего одну серию какого-нибудь сериальчика. Он ведь может возбудить на работу, вдохновить как-нибудь. А потом рассчитываю начать работать.

И каждый раз я смотрю две-три серии, потом обкладываюсь пряниками и смотрю до ночи. Глаза иногда болят так, что приходится смотреть то одним, то другим. Мне скучно, мне не нравится этот сериал, но я не могу захлопнуть ноутбук. На следующий день меня ждет стыд, и забыться от этого стыда можно только во время очередной серии. Или еще, когда ты дошел до экстремума, можно раскладывать пасьянсы под музыку.

Дни начинают впустую выщелкиваться из жизни. Малейшее напряжение воли только напоминает тебе, что этой воли у тебя нет и никогда не было. Ты не мужик.

Стыд стоит за твоим плечом и лупит тебя по голове так, что ты морщишься от отвращения к себе.

Что еще можно сказать о началах запоев? То, что больше чем в половине случаев (запои по восстановлению справедливости случаются больше чем в половине случаев) мной руководит обида.

Как бы вам описать эту чудесную вещь? То одно приходится описывать, то другое, и все это не абы какие невиданные или загадочные объекты или явления. Убойный цех, старый гнедой конь, запой или обида. Самые обычные штуки, но они часто как-то выпадают из внимания. Можете даже поставить эксперимент: найдите где-нибудь старого гнедого коня, посмотрите на него, а потом попробуйте описать. Или расшевелите свою старую обиду, а потом внятно изложите, чем она является.

Моя обида – это дверка к свободе, к полету, к неистощимому винному подвалу. Ее не стоит открывать, но хочется: за ней разбегаются дороги возможностей, лакомые пути, закрытые от меня в обычной жизни.

Обычно ведь совершенно не собираешься умирать в детстве: умирать как-то глупо и некрасиво. А вот стоит обидеться на бабушку или на сестру, как сразу приходит в голову умереть и потом со злорадством смотреть, как плачут и убиваются над твоим маленьким бездыханным телом осиротевшие без тебя близкие.

О мои эмоции! О мои сладкие и бесплатные дозы дофамина, серотонина, окситоцина, эндорфинов, кортизола, соматостатина, фенилэтиламина, вазопрессина, адреналина и норадреналина!

Я люблю чудесный гнев, достойный античных героев, он расширяет мою грудь, натягивает кожу на черепе, хищно отводя уши назад, выпячивает мою нижнюю не очень выдающуюся челюсть. Сколько чудесного поступает в мою разжиженную от семейной жизни кровь из желез внутренней секреции!

А непереносимая боль утраты! Когда я думаю о том, сколько всего не поимел из-за Любки, – как сладко рвутся внутри струны, связывающие меня с необретенным, неоткрытым, неокученным в разных позициях!

Величественное презрение, печаль и бессилие жертвы, вина, энтузиазм и злость – сколько разных вкусов можно перепробовать, сколько разной химии! Если распробовал эмоциональный впрыск гормонов, алкоголь отдыхает. От меня не наносит похмельным выхлопом, я могу управлять автомобилем и сдавать любые анализы, я экономлю кучу денег, невидимо вводя сам в себя требуемые вещества в различных соотношениях!

Обида требует восстановления справедливости и отменяет всякий долг и ответственность. Сама по себе обида ни сладка, ни горька, она бесцветна и безвкусна, как стеклянная бутылка. Главное – открыл ее или закрыл, присосался к эмоциям или не присосался.

Некоторые становятся приверженцами одного какого-то напитка – есть водочные люди, есть пивные, есть винные алкоголики. Я пил всё. Так же и с эмоциями: я с удовольствием подсаживаюсь на горячий, терпкий гнев, смакую прохладную терпкую печаль, с удовольствием потребляю даже кислую боль утраты или ядреное отвращение. Главное, чтобы забирало.

А во время расслабленных запоев я кушаю стыд. От него – как бы это сказать вам – некоторым образом цепенеешь. Зрение становится тусклым, плечи придавливаются к земле, голова пустеет. Казалось бы, ничего приятного, да? Но зато какие острые случаются прорывы надежды в самое сердце, как я весь устремляюсь к тому необыкновенному и красивому, которое начнется завтра с раннего утра, когда подскочу с кровати и переделаю все дела! Сегодня-то уже бесполезно. Но с утра оказывается тоже бесполезно.

Закусывать стыд хорошо размышлениями о коварстве женщин, конспирологическими теориями, разоблачительными видеороликами на Ютубе – это зависит от того, кто нас обижает. Обидчиков много, и они все разные – любимая женщина, женщины вообще, родные мать с отцом, коммунисты, фашисты, гомосексуалисты, исламисты, татаро-монголы, евреи, либералы, америкосы, правительство, государство, транснациональные корпорации. При правильной закуси стыд ферментируется в обиду, а дальше уже по накатанной.

Если же расслабленный запой не хочется растягивать, то лучше ограничиться сериалами. Тихо едешь на одном стыде и вспышках сладкой надежды, день на третий проходишь максимум, потом потихоньку тормозишься.

Но вот, наконец, приближается время возвращения моей любимой. Оно все ближе, солнце нашей любви припекает все сильнее, вытаявший пейзаж моей жизни непригляден. Немытая посуда, скомканная кровать, на которой я валяюсь в одежде, усыпана крошками имбирных пряников и печенья. На обеденном столе свалка и объедки. Отвращение к себе достигло предела, ферментировалось и превратилось в суетливую похмельную работоспособность. Последний день – день уборки и возрождения. Дом несказанно чист к приезду любимой, с ковра вычесана собачья шерсть, на печке исходит паром что-нибудь аппетитное. Но женщина глядит на этот блеск без особой радости. Она жена алкоголика, она все чует.

Она глядит на всю эту красоту с едва заметной горчинкой, похожей на нотки усталости от дальней дороги, говорит слова восхищения, а у самой нарастает чувство вины, которая, накопившись, потом забродит, опять же ферментируется и превратится в злость и бессилие. Мы бухаем вместе.

Так почему же мне не удержать себя на этой дурацкой развилке, если по тому, как меня подмывает, я заранее знаю все, что случится дальше?

Не ходите, дети, в Африку! Не пей, братец Иванушка, из козьего копытца! Да, я знаю, но знание бессильно перед чарами сказки, перед надеждой на волшебный исход, который во сто крат милее простой математики успеха. Если хотя бы раз произойдет чудо, если, посмотрев серию, я вломлюсь в работу, «как танк в березки», то я свободен! Я независим! Я не алкоголик! Я вполне смогу смотреть сериалы, а потом делать трудную работу, я смогу выпить две-три рюмки в праздник и не закувыркаться на неделю.

Я смогу совершать невозможное! Мне очень хочется совершать невозможное!

Но каждый раз во время расслабленных запоев меня ставят на место.

Может, это и неплохо в чем-то. Это останавливает меня, по крайней мере, от алкоголя.

О запоях по восстановлению справедливости я расскажу как-нибудь потом. Когда он случится, а он неизбежно случится, тогда и расскажу по свежим следам.

А пока что любимая вернулась, и на следующее утро я покорно встаю пораньше, сажусь за стол и терпеливо выполняю намеченную мной норму работы. Обычно это пять тысяч знаков с пробелами. И чаще всего это очень непослушные знаки, особенно в начале работы, особенно после запоя. Они буквально ускользают сквозь пальцы.

Иногда ценой больших усилий удается согнать сотен пять в небольшое пестрое стадо, нажать кнопку «Сохранить». Сходишь на радостях покурить и заварить себе еще чайку. Возвращаешься, перечитываешь, а они все дохлые. Они только казались живыми, они были мертвы с самого начала.

Приходится начинать заново.

Тяжелая, ковбойская такая работа – сгонять в одну кучу знаки, собирать из них что-то организованное и осмысленное. И задница устает не меньше, чем у любого ковбоя.

Но ты сидишь, набиваешь двумя пальцами. Набиваешь, стираешь, опять набиваешь, глядишь в окошко на голые ветки, которыми машут осокоря, опять набиваешь. А потом постепенно время начинает течь по-другому, как бывает во всякой хорошей работе, тело все подбирается, как у нашего Фени, когда он рысит по выпасу, задрав хвост, ты забываешь о еде, питье и табаке. То хмуришься сам себе, то тихо похохатываешь. И вдруг смотришь – ты сегодня стал обладателем солидного гурта тысяч в пять вполне живеньких таких знаков.

И тебе нравится, как ты поработал. Ты целуешь свою любимую в заспанные сахарные уста и завариваешь ей чай (если воскресенье) или целуешь в уже давно проснувшиеся, даже успевшие поработать, чуть независимые уста (по будням).

Такое начало дня я люблю. Оно должно быть каждый день, такое начало, хотя так получается далеко не всегда. В такие хорошие дни после обеда я успеваю сделать абсолютно все: пропалываю то, что наметил прополоть, чиню то, что наметил починить, вскапываю то, что наметил вскопать, я могу даже взять пылесос и лихо пропылесосить пол в доме или, например, помыть посуду. Ну или, например, прочитываю «Антигону» Софокла (а заодно и «Эдипа»), поскольку сейчас ноябрь, и ни полоть, ни копать ничего не нужно. А собранные в стадо и запертые в белых загонах страниц тысячи знаков ждут меня.

К чему я все это рассказывал? Не знаю.

Главное, что после Любкиного возвращения вскоре приехала и Настя.

Мы встретили ее вечером в Рязани, она переночевала у нас, а с утра мы вчетвером собрались под ледяным дождем на второе представление за этот месяц, и сценой нам служила ископыченная левада. Грязь на сцене немного почавкивала под ногами.

Главным актером был, конечно, Феня. Антагонистом выступала Настя. Нам с Любкой выпало в основном сидеть на трибунах, лишь изредка исполняя эпизодические роли. А справа, на орхестре, там, где в ряд стоят посаженные нами сосенки, выстроился невидимый хор в масках, стасимы которого звучали у меня в голове. Любка сказала, что у нее они тоже постоянно звучат.

Этот хор пел то голосами опытных конников, то родителей, то сельских жителей, то просто нормальных, трезвомыслящих людей. В общем, хор у нас символизировал общину, полис.

Предводитель хора

Старый скакун хромоногий женщиной взят

на веревку.

Но погляди, может, снова гордый Посейдон

в коня превратился,

Как превращался в Гиппия, чтобы Деметрой

овладеть.

Не хочет ходить на веревке, пышет и хочет

кусаться.

Очень он нагл, непослушен, но боязлив

в то же время,

Высоко несет свою голову, искоса смотрит,

выпучив глаз.

Кто же из них будет главным? Кто победит?

Хор

(Некоторые поют мужскими голосами,

некоторые подражают женским.)

Конь-то нормальный, добрый, смиренный,

С радостью готов он людям служить

Даже без узды, Пелефронием изобретенной.

И раньше служил он в троеборье, летя над

барьерами,

Много медалей приносил наездникам.

А чайники эти, взявшиеся его содержать,

Испортили лошадь своим неуменьем.

А не испортили, так испортят непременно.

Позор им, позор!

Настя

Значит, смотрите, мы выстраиваем границы с ним. Мне стало не очень комфортно, что он пошел на меня. Я отогнала. То есть можешь делать все что угодно, но не близко ко мне. Вот, он сразу выдохнул, поскольку ему сказали, что надо делать. Вот, начал моргать, это тоже знак, что он успокаивается.

Ему этого не хватает от вас. Ему не хватает четких указаний – что надо делать.

Дали ему минуты три постоять… Он сейчас очень сильно думает. У него сейчас просто мир переворачивается.

Хор

Что говорит она – что думает конь?

Пусть она скажет еще, что высокомыслящий

Конь этот – сын Фемиды мудрой.

Впору коню уже обучать ее мыслить!

Лошадь работать должна, а не думать,

Лишь тогда она будет счастлива и довольна.

Все остальное – новомодные штучки.

Настя

Вот видите, он уже на меня смотрит – что мне надо сделать, чтобы завоевать твое внимание?

Получается, вам надо весь его мир перепрограммировать – то, что было до вас, и сейчас. До вас с ним сражались, боролись.

Хор

Снег кружится, летает, летает.

И, поземкою клубя,

Заметает зима, заметает

Все, что было до тебя.

Настя

Сейчас я опять подойду. Вот я его поглажу. Я не подкрадываюсь, я машу веревкой. Отошла. Видите, он облизывает губы, он выдохнул. Ничего не случилось, типа, я не умер, меня никто не погнал. Видите, у него голова пошла вниз, он начал сам себя успокаивать.

Если раньше он думал: чтобы мне было спокойно, я должен на кого-то наступать, кого-то погнать, самому убежать, то сейчас – я должен спокойно стоять, чтобы меня никто не трогал. Всё. Это идеальный вариант.

Смотрите, как он на меня посмотрел. Это хорошо. Вы должны вот это понять. Это хорошо. Ему нравится общение вместо команд и реакций на них (подходит к коню и трет его веревкой).

Вот сейчас, смотрите. Не скажу, что ему нравится, – ноздри у него поджаты… глаза… он выпучивает глаза. Я подожду, пока он успокоится. Или не успокоится, это совершенно неважно. Он просто не знает, что ему делать. Но сейчас он найдет этот момент спокойствия, и нам надо этого дождаться. В принципе, то, что он начал чуть-чуть подмаргивать, очень хорошо. Все, он уже успокоился, и я от него отойду (отходит).

Видите, облизывает губы. Надо ему дать побыть вот в этом состоянии. Важно, что он сам нашел его. Не я ему говорила: «стоять», «успокойся», «фу», «нельзя», а он сам… из всех вариантов… не знаю, вы видели? Он даже хотел попросить – начал рыть ногой, а потом сообразил: а-а, мне всего лишь надо успокоиться. Вот этого вам нужно добиваться.

Вот он там стоит, я здесь стою и его не трогаю. Если вы обратили внимание, я даже от него отворачиваюсь… Взгляд – тоже давление.

Хор

Ноздри ли конь их поджал, пучит ли глаз,

Губы свои облизнул – они не в силах заметить.

Четких дать указаний не могут,

Мучат животное, чайники.

Скорее сами в коня превратятся, как Мнестра,

Эрисихтона дочь, чем добьются успеха.

Настя

А сейчас… в принципе, он не убежал. Он попытался меня покусать. Это был его ответ – что будет, если я попытаюсь покусать, да? Это тоже вид доминирования. Потом он на меня чуть вот так плечом не сел. А потом, когда я его опять немножко отодвинула… А, – думает он, – кусание не сработало, это тоже не сработало… И если драка не срабатывает – что надо? А-а, просто постоять!

Сейчас главное – это перестать с ним драться. И вам надо сосредоточиться на этой работе.

Стоит. Отлично! В нем достаточно энергии, вам не надо его подбадривать, вам надо больше с ним на успокоение работать (опять подходит и трет веревкой).

Вот сейчас видели, он попытался… Он попытался покопать, и опять – выдох. И я отошла, я даю ему… Для него мой подход – это был стресс, как только он сделал правильно, то, что мне нужно, я от него отстаю и даю ему постоять, подумать, поспать, побыть в этом без меня. Сейчас он учится сам себя регулировать. Потом сам подход человека будет уже у него ассоциироваться со спокойствием. Вы понимаете, чему мы сейчас учим его? Тому, что нахождение человека рядом будет ассоциироваться у него со спокойствием, а не с нервами, как раньше. Вот.

Хор

Меж всевозможных существ, которые дышат

и ходят

Здесь, на нашей земле, человек наиболее жалок,

Это Гомер говорил. И как же

Можно спокойствие чувствовать рядом с людьми?

Особенно с теми из жалких, кто неумел

и неопытен.

Предводитель хора

Все же мы видим, что подчиняется конь

Постепенно. Стал он спокойнее, тише.

Однако вот вдали, на шоссе, трактор ужасный.

И Белфаст не видит, кроме него, ничего.

Как пугливые дикие гуси, уши его,

Тетива его ног напряглась до предела.

Как усмирит его женщина в этот тревожный

момент?

Настя

Вот это вот очень хороший был момент… Я сейчас от него отойду. Если вы не видели, его аж прям затрясло от страха, у него прямо начала трястись шерсть. Но очень классно, что он никуда не помчался, никуда не рванул, остался стоять, при этом очень сильно боялся…

Я ему подсказывала обернуться ко мне, обратить внимание на меня, и что здесь спокойно, здесь хорошо. Это то, что вы можете делать вот этим натяжением веревки… И мы сделали это сгибание шеи к подмышке. Тут даже не сам вопрос, чтобы он дотянулся носом, да… Главное, чтобы расслабился и обратил на меня внимание. У него получилось из стресса вернуться обратно сюда. И смысл этого упражнения в том, что, когда что-то страшное произошло, вы могли психологически вернуть его к себе, успокоить. Можно сказать, навести его на это спокойствие. Я предлагаю ему: да, ты можешь ускакать, если страшно, но можешь и успокоиться.

Все стремятся к спокойствию. Мы с ним совсем немного позанимались, но он выбрал спокойствие. Любое существо, оно выберет спокойствие.

Хор

(Вперед выходят несколько фигур, накрытых по двое одним покрывалом и изображающих лошадей. Они танцуют дикую и чувственную сиккиниду, а другие участники хора исполняют эксод – заключительную партию.)

Справилась женщина с Белфастом,

Пусть и дальше их учит, чайников этих.

Как пишет Батист Моризо, чайникам этим,

Как и людям вообще, но чайникам в особенности

Следует осознать кризис чувствительности.

Следует отделять себя от привычного

нарциссического мышления,

От своего духовного и технического

превосходства,

Которое приводит людей к полной слепоте

И глухоте по отношению к другим живым

существам.

Животных не следует рассматривать

Как низших или высших, они лишь

Воплощают другие способы существования

И другие адаптационные механизмы.

Мы стояли с Любкой, облокотившись на жерди ограды, смотрели на Настю с конем.

– В психотерапии это называется десенсибилизация. Мы так же с травматиками работаем. Ну и со страхами у людей тоже, – сообщила моя жена.

Она нащупала что-то общее у людей и коней.

Декабрь

Стоматолог Маша и итоги года

К нашему коню приезжали гости: стоматолог Маша с электрическим рашпилем и Наталья, которая расчистила и подрезала ему копыта.

Трудно лечить коня, когда почти все ветеринары обитают на расстоянии трех с лишним сотен километров. Было бы, наверное, легче, если бы у нас был не один Феня, а десятка два лошадей, чтобы заманить ветеринара количеством пациентов. Но у нас конь один.

Мы завели его в катух. Маша сделала в шею укол седативного препарата. Сказала, что это равносильно тому, как если бы я выпил грамм триста – пятьсот водки.

Конь чуть пошатывался, голова его опустилась, член вылез и напружинился.

– Некоторые жеребцы даже кончают, – сказала Маша с непонятной гордостью. – Разомлел товарищ. Держите ему голову вот так. Будем приступать.

Мне кажется, что она ошибается. Укол седативного Фене и триста – пятьсот грамм водки мне – это неравносильно по глобальным последствиям. Я размышлял об этом, пока держал на плече тяжелую конскую голову, которая хотела клониться долу и клонила меня. Маша вставила в пасть металлическое устройство под названием зевник, раскрыла этим зевником зев, включила электрорашпиль и начала срезать острый крючок на самом дальнем зубе. Такие крючки получаются из-за того, что постоянно растущие зубы неравномерно стачиваются. На самом деле я не видел, что она там стачивала, я же держал голову.

О лошадиных зубах интересно поразмышлять, и я с удовольствием ухожу от раздумий, как сильно на меня и мою семью повлияли бы выпитые мной триста – пятьсот грамм, переключаюсь на то, как бы я себя чувствовал, если бы мои зубы занимали в черепе больше места, чем мозг, и все время росли. Не думать о зубах и зубных врачах невозможно, когда слушаешь звук спиливаемой кости.

Я и раньше слышал, что зубы у лошадей растут всю жизнь, и завидовал лошадям. Но теперь я знаю, что они растут, пока не заканчиваются. Они сидят глубоко в челюсти и выдвигаются-выдвигаются наружу, стачиваясь, но у них есть предел, который обозначает и предел лошадиной жизни. Если, конечно, не перевести беззубую лошадь на кашки и мочёнки.

Иногда Феня мотал головой, которую я прижимал к плечу обеими руками, и я мотался вместе с ней, чуть даже приподнимаясь в воздух.

На ночь Маша посоветовала оставить его в катухе, – лошади зябнут, когда у них начинается отходняк, и могут простыть. Мы впервые за все время с приезда Фени закрыли дверь катуха и подперли ее палками. Конь протестовал, пьяно лупя копытами по стенам.

Утром он вышел на свет Божий и стал удивленно озираться. Да, понимаю, вид света Божия сильно действует в такие минуты. Я бы сказал, сокрушительно действует. Надо собрать всего себя и выстоять в этот тяжелый момент. Впрочем, Феню, наверное, не мучили стыд, вина и ощущение своего ничтожества.

С Натальей все прошло гораздо легче. И ехала она не из Москвы, а из Рязани – это на двести километров ближе. Мы с Любкой ежедневно раскрючковывали копыта от грязи, Феня достаточно легко их давал – был приучен, наверное, за долгую жизнь. И сейчас он легко отнесся к расчистке.

Почему в этом лошадином мире, который мне потихоньку открывается, столько женщин? Обрезать и подравнивать копыта – кажется, это работа кузнеца. Кузнец легко удерживает одной рукой ногу лошади, оцепеневшей от его бородатой мощи, а другой рукой орудует огромным рашпилем – так я представляю расчистку копыт. А вот нет, не огромный кузнец, а маленькая, худенькая Наталья, мать двоих детей. Но с огромным рашпилем вполне ловко управляется. Зажимает лошадиную ногу между колен и скусывает наросшее большими щипцами.

В середине декабря мы забили весь сарай рулонами сена, влезло одиннадцать штук. Будем надеяться, что хватит до весны.

Что еще вам сказать? С нового сена у коня начался понос, и мы давали ему пробиотик «Ветом-1». Все прошло. Теперь я знаю, что нужно давать лошади, если у нее с нового сена начинается понос, но вряд ли смогу с пользой передать эту информацию по наследству своему сыну. Хотя хочется, конечно, передать.

Перепрограммирование коня шло вяло. Стоило войти к нему в леваду с недоуздком и нарезанной морковкой в кармане, он с удовольствием выходил из катуха навстречу и сам засовывал морду в недоуздок. Дальше начиналось взаимодействие.

Смотреть со стороны на это взаимодействие было тяжело и мне, и Любке. Вот представьте себе, что вы честно и терпеливо выполняете какие-то телодвижения, которые вроде бы выполняла Настя, а вы в десятый раз наблюдали на видеозаписи, сделанной во время ее приезда. Вы честно разводите руки немного в стороны и подаетесь к коню с целью осадить его назад. Конь смотрит. Вы растопыриваете руки и дергаетесь навстречу коню. Конь смотрит и даже делает еще шаг к вам в надежде получить морковку. Вы машете руками, машете телом, подпрыгиваете на месте и издаете некрасивые звуки. Конь терпимо воспринимает ваше поведение, но, кажется, решает взять над вами опекунство, стать вожаком и позаботиться о вашей безопасности. Вы слишком беспомощны и не уверены в себе для того, чтобы выжить самостоятельно, найти себе вкусную траву, водопой и избежать нападения хищников. И он сообщает вам об этом на своем языке, он думает обрадовать вас.

В ответ вы сердитесь. Странное поведение для существа, которое мыслит себя мыслящим. Иногда вы даже обижаетесь, иногда решаете, что над вами издеваются.

Конь добр и терпелив, конь прощает все ваше несовершенство. Когда становится скучно смотреть на ваши прыжки и обиды, он решает развлечь вас несложными мериновскими играми, снять ваше напряжение. Он начинает покусывать вас. Видимо, вам это по душе, поскольку вы начинаете резко вскрикивать и толкаться.

После этих сессий я чувствовал отвращение к себе. С такими же ощущениями я выходил когда-то с занятий танго. Любке тогда взбрело в голову, что было бы здорово научиться нам танцевать страстный танец, и мы ездили два раза в неделю куда-то в район метро «Бауманская». Ей-богу, к психотерапевту и то легче было ходить.

Год подошел к концу, и нужно, наверное, подвести какие-то итоги. Хочешь ты или не хочешь, а стоит только зайти в социальную сеть, как видишь, что все подводят. Поэтому итоги начинают подбиваться даже как-то сами собой, почти без твоего участия.

Главный итог – я, наконец, ощутил, что я сам и моя жена, мы живем здесь, на этом месте, в доме, который я строил сам. По-настоящему живем.

Долго не получалось перетащить сюда семейный очаг. Здесь давно стояла настоящая печь, Любка с удовольствием терлась возле нее, как кошка, прижималась спиной в морозные вечера, шурудила кочергой угли, ставила внутрь глиняные горшки с мясом, рисом и овощами. Даже пекла хлеб. Но это все было понарошку, настоящий очаг и настоящий огонь семейной жизни были в нашей двушке на метро «Тульская».

Я вложил много сил, чтобы полюбить это не самое красивое на свете место, посреди которого стоит дом, и полюбил его. Стал по-настоящему домашним человеком и перестал даже мысленно собирать рюкзак. Но Любка все никак не перетягивалась сюда со своим очагом. А теперь перетянулась, и тут, пожалуй, мне немного помогли несовершенство школьного обучения и ковид.

Расскажу подробнее, иначе непонятно: как это мы живем в деревне, сын учится в школе в Москве, а потом почему-то поступает в универ в Новосибирске.

Попробуйте рассказать, как у вас в жизни было на самом деле, вам придется долго и подробно объяснять всю запутанность бытия. Это вам не роман и тем более не кино, где все обычно несколько проще. Но раз уж я справился с пересказом видика и даже с описанием сложноустроенного и пока что малознакомого мне коня, то уж и тут, я думаю, у меня все получится.

Итак, представьте себе, что вы давно пьете и вдруг начинаете строить дом. Вам пока еще хватает сил и на то и на другое. Вы давно мечтали иметь дом на природе.

Погружаетесь в оба этих дела с головой, и через год дом более или менее закончен, вы тоже близки к какому-то ужасному и позорному финишу с вашей выпивкой, сил вам хватило тютелька в тютельку, и теперь их едва остается только на ежедневную утреннюю сборку – маленький похмельный подвиг, который никто никогда не оценит. И тут жена заявляет вам, что она не будет больше жить с вами. Любовь любовью, но жить невозможно.

Поэтому в тот момент, когда в дом уже вполне можно вогнездиться даже на холодное время года, вы бросаете пить. Не первый, конечно, раз, но уже прочно.

Ходите в Москве три месяца каждый день на собрания Анонимных Алкоголиков, потом опять уезжаете в свой дом и начинаете ожесточенно доделывать недоделки, сажать картошку, обносить участок оградой, втыкать в землю саженцы плодовых деревьев, исследовать окрестности.

Жена как-то связывает между собой эти два значительных события вашей жизни – постройку дома и вашу завязку. Она не может поверить в то, что вы бросили пить из-за нее, она не очень уверенный в себе человек. Ради нее еще ни разу никто не стрелялся и не бросал пить. По этой причине жена достаточно хорошо относится к дому, к участку, к картошке, к плодовым деревьям и окрестностям вашего дома, полагая, что именно они помогли вам избавиться от пагубной привычки. И она всячески поддерживает ваше пребывание в загородном доме. Самой же ей приходится жить в Москве, поскольку ваш ребенок ходит в школу, сама она ходит на работу, и, вообще, жизнь – она в городе. Загородный дом – это удачно найденное средство, это место принятия правильных решений и место реабилитации.

Ваша семья живет в Москве, а вы все больше и больше времени проводите в этом своем доме.

Когда к дому пристраивается большая и светлая терраса, когда за время каникул вся семья привыкает к этому дому, когда ваша жена уходит с работы и переходит в режим свободного графика, ваш ребенок начинает плохо успевать в школе. И вы с женой берете его на домашнее обучение. Вы проводите пятый и шестой класс все вместе в деревне, обучая ребенка сами.

Вам, наверное, смолоду нравятся отважные женщины, всякие леди годивы на улицах Ковентри, марины абрамович в неапольских галереях, у которых хватает уверенности красиво и умно предъявить миру свою беззащитность и стать только сильнее от этого. Они похожи на смелые растения, отказавшиеся в своем развитии от бегства и открытые к любому взаимодействию. Они не укрываются от непогоды в норах, не прячутся от опасности в панцирях, не улетают от хищников или от зимы. Их могут срубить, растоптать, съесть или опылить. Они смело растут и цветут навстречу солнцу, приносят плоды. И вот вы вдруг видите что-то похожее в своей жене.

Все вокруг, от родителей до педагогов, говорят ей правильные вещи. Они говорят о важности социализации ребенка, о необходимости профессионального подхода к обучению, о материнской ответственности, материнской любви и материнской глупости. И тут ваша не очень уверенная в себе (особенно в вопросах материнства) жена неожиданно дает им на растерзание свое самое беззащитное и уязвимое место – это самое материнство.

Да, ваша робкая жена вдруг отчаянно идет против авторитетного мнения всех этих голосов и берет ребенка на домашнее обучение.

– Только давай мы сделаем это вместе. Решим вместе. А то мне ужасно тревожно, – говорила она вам.

А вы радуетесь, что можно уехать всем вместе в ваш новый дом.

Какие хорошие воспоминания остаются у всех троих от этого времени, когда вы все время были рядом друг с другом, когда вы исходили и изъездили все окрестности, прочитали вместе все книжки, посмотрели все мультики и вместе построили целую баню! А главное – вы тратили всего часа три в день на учебу, но ваш ребенок настолько успешно обучился в своем собственном неторопливом режиме, что легко прошел два отборочных этапа в крутой московский лицей.

Помните, как вы радовались, как обнимались все втроем, когда увидели его имя среди поступивших?

И так странно, что вы совсем не подумали тогда о своем любимом загородном доме. Ведь вы уже так к нему привыкли.

Это первый настоящий дом в вашей долгой жизни, вы превратили пустое место на краю вымирающего села в свою усадьбу, вы теперь возвращаетесь сюда к себе домой. Впервые в жизни вы по-настоящему поняли, что такое – возвращаться к себе домой.

Дом, который вы взялись строить сами, – очень странная штука. Пропилите дверной проем, вставьте дверь, и эта дверь обретет все архетипические черты двери, этот порог дома – всю мифологию домашнего порога. Вы будете раз за разом ловить себя на том, что глядите на эту дверь, перешагиваете через порог с удивлением и трепетом. Прорежьте своими руками окно – оно отделит то, что извне, от того, что внутри. Выкопайте подпол, сложите фундамент под печь, выведите в небо печную трубу и сядьте верхом на конек крыши, чтобы укрепить оголовок трубы, – вы костями и кожей почувствуете, что соединили своим жилищем сырую землю и высокое небо.

Ну а если вы уж совсем перфекционист в этих вопросах, то свяжите сами дверь на клин-шпонках под «ласточкин хвост». Вы почувствуете себя царем Итаки, в чьем дворце на кровати, изготовленной вашими руками, жена может дожидаться вас неограниченное количество времени, не теряя свою красоту.

И вот, зная все это, вы, однако, совсем забываете про воздвигнутый вами центр мироздания и простодушно радуетесь тому, что ваш ребенок сам прорвался в отличный лицей. Вы радуетесь победе вашей леди Годивы.

И дальше ребенок ходит в любимый лицей, его отец большую часть времени проводит в строительных хлопотах по улучшению дома, по его окончательному обживанию. А женщина пытается охватить своей любовью всё это сразу, всё, растянутое на три с лишним сотни километров. Женщина уже с закрытыми глазами, на ощупь, по малейшим неровностям дорожного полотна, по шуршанию шин может узнать любой участок пути от Москвы до чудесного загородного дома. Она живет и там и там одновременно, вернее, не там и не там. Она успевает работать (пусть даже и со свободным графиком), повышать квалификацию, читать необходимую для работы литературу, ходить к супервизору, ходить к парикмахеру, ходить к зубному, ходить на выставки современного искусства, ходить на родительские собрания, пропалывать грядки, украшать новый дом, сажать цветы, закрывать банки с вареньем и грибами, хоть иногда, но встречаться с подругами, даже изредка ездить к отцу с матерью в Новосибирск. Но она постепенно устает, ее может не хватить на все это.

И тут накатывает первая волна ковида.

Вся Москва сидит в своих квартирах, а вы, ваш удаленно учащийся ребенок и удаленно работающая жена свободно гуляете с собачкой, которую теперь вы завели, по лесам и полям. Живете в доме, где соседи сверху не катают какие-то гири по полу посреди ночи. Где летом в пять утра под окнами не начинают стричь бензокосилками траву. Где не отключают неожиданно горячую воду, поскольку в вашем деревенском доме горячего водоснабжения нет. У вашей жены что-то вроде отпуска, поскольку все, что нужно охватить своей любовью, практически весь мир (кроме подруг и родителей) сосредоточен всего на тридцати сотках. Это очень удобно, если есть с чем сравнивать. На несколько месяцев ковид дал ей отпуск в своем собственном доме.

После этого краткого отдыха на карантине ваша жена еще годик мотается туда-сюда, иногда оставляет недели на две сына в Москве с бабушкой, иногда мчится к нему, потом сын сдает экзамены ЕГЭ, результатов которых хватает на Новосибирский университет. Вы говорите, что это даже лучше, чем Московский университет, поскольку парень поживет в общаге, научится самостоятельности, а на всякий пожарный в Новосибирске есть дед с бабкой под боком и брат вашей жены. В этом универе первые два курса училась ваша жена, и вы оба любите Академгородок, сосны, берег Обского моря и всё то романтическое в ваших воспоминаниях, что связано с Новосибирским университетом.

А потом вы остаетесь в этом доме вдвоем. Вы заселяетесь, наконец, целиком и полностью, но уже в опустевшее гнездо, где огромный урожай груш засушивается и отправляется в Новосибирск, где собачка Кучук в одиночку несет бремя родительской гиперопеки, где смысл строить на века немного утрачивается.

Ну вот, наверное, у вас получилось все это представить. А может быть, и не получилось полностью, а только частично. Например, вы погрузились в фантазии по поводу изготовления волшебной, наполненной дверным смыслом двери из толстых сосновых досок. Вы любовно выпилили пазы в форме ласточкиного хвоста и загнали туда длинные шпунты. Вы в конце концов сняли струбцины и увидели, что ваша дверь хороша, хотя до этого вы никогда не делали дверей. Вы увидели, что интернет с обучающими роликами и собственный интерес могут творить чудеса, и ваша дверь больше похожа на двери из детских книжек, читанных бабушкой, чем все остальные двери, которые вы когда-либо видели.

Это уже неплохо. Вас же никто не тянет изготавливать двери. Съездили в эту фантазию, как на Бали, и вернулись обратно веселые и отдохнувшие.

А еще добавлю, что в разгар той карантинной весны, которую мы проводили все вместе, потерялась наша собачка Кучук. Это первая в жизни собака моей жены. Она мечтала о ней с детства, завела в сорок лет и заплакала от радости, взяв впервые на руки.

Той весной, в начале апреля, Кучук убежал и не вернулся. И пять дней с утра до вечера мы ходили по весенним полям и зарослям вдоль речки Пожвы. Иногда светило яркое солнце, иногда на уже бесснежный ландшафт налетали густые снежные заряды.

Еще мы вешали объявления «Пропала собака» на столбах и размещали в районном паблике. Потом опытные люди нам сказали, что наши объявления неправильно составлены. И мы переделали объявления. На этот раз в самом начале большими буквами было написано: «Вознаграждение 5000 рублей», а дальше уже шло само объявление. И наш Кучук тут же нашелся в одном из окрестных сел.

Любка опять плакала от радости. Через несколько дней она решилась со мной поговорить. Мы пошли бродить вдоль ручейка Кривелька, стоял серенький день с желтой прошлогодней травой. В березовых молодых колках, которые потом выкорчуют и на лежащих остатках которых я через год буду заготавливать жерди для конской ограды, в этих березках токовали тетерева. А в небе блеяли небесные барашки – бекасы.

Любка сказала, что она хочет попробовать родить еще одного ребенка. Что она всегда хотела не только собаку, но и двух детей, а не одного.

Я стал размышлять, хватит ли у меня жизненного задора на еще одного ребенка, но не мог толком ответить на этот вопрос. И мы как-то начали пробовать. Некоторое время у нас не получалось, а потом Любка опять решила со мной поговорить. Я уже не помню точно, где мы бродили на этот раз и где кричали или пели птицы, какая стояла погода. Или никаких не бы-ло ни птиц, ни погоды. Любка сказала, что уже не хочет. Вернее, что я не хочу, а она тогда тоже не хочет.

Я снова пытался сообразить, насколько я не хочу и получится ли захотеть, но у меня снова не получилось. Было чувство освобождения и утраты одновременно. Грустно, когда на твоих глазах человек отказывается от мечты.

Ну вот, потом прошло еще какое-то время, и появился конь. А теперь, в конце декабря, мы готовились к праздникам в доме, куда, наконец, переехал семейный очаг.

Помимо самого Нового года, мы 31 декабря отмечаем день рождения Любки, а через два дня – день рождения нашего сына. Поэтому между зачетной и экзаменационной сессиями к нам на неделю прилетел Вася, и мы стали лепить манты. Нарубили баранины, которой снабжает нас фермер Витя Назаров, раскатали тесто и стали лепить.

К полуночи под нашей искусственной елкой, украшенной шариками и мигающими гирляндами, сами собой накопились коробочки с подарками. Одна из них предназначалась собаке Кучуку.

Когда подошло время, мы чокнулись – Вася с Любкой шампанским, я – терновым компотом, разбавленным газировкой. И, как всегда, по команде, данной Любкой, я попытался придумать и успеть загадать желание, пока бьют куранты. Не помню точно, успел ли, да и самого желания не помню.

Раскрыли коробочки из-под елки. Кучук на ковре вскрыл зубами свою и обнаружил там большой говяжий мосол.

Потом наелись мантов, и мы с Васей погрузились в сытое оцепенение на диване. Любка ела мало, пыталась расшевелить нас, но праздник сам собой завершился, и никаких чудес в новогоднюю ночь не произошло.

Январь

Стоматолог Иван и кривая Гаусса

В январе мы с Любкой оба заболели ковидом.

Любка меньше года назад уже переболела, должны были еще работать антитела. А я прививался в нашем райцентре, вызывал удивленное любопытство врачей и сестер – у нас тут не очень принято делать прививки от ковида. Все равно заболели.

Тяжело больному человеку носить с ручья воду коню, когда и с порожними-то ведрами ноги трясутся от слабости. Но деревня есть деревня – глаза слезятся, руки делают.

И тут, в разгар этой нашей слабости, конь перестал есть.

В самой середине большого зимнего мира стоит печка, она греет, и вокруг нее выстроен дом со стенами из теплых сосновых бревен. И вы за печкой валяетесь в кровати и тоже нагреваете окружающее пространство своим болезненным жаром. Вы создали себе теплое гнездо среди снега и еще одеял на себя наложили три штуки. А стоит вам открыть дверь на терраску, как ваше слабое тело охватывается внешним холодом, болезненно ежится, зябнет. Выходите с терраски – тут еще и ветер.

Вот там, в зябком и ветреном внешнем мире, голыми копытами на снегу стоит вверенный вам конь и не может питаться. Катает во рту клочки сена, сворачивает их в жгутики и выплевывает. Кашу – размоченные конские мюсли – ест. Сено не ест. Кормить одной кашей нельзя. Нужно, чтобы сено ел.

Мы от своей болезни и не заметили точно, когда он перестал есть. Голова у нас гудит, в ушах стоит электрический звон, глаза с трудом ворочаются в своих гнездах. И очень обидно, что лошадь не умеет разговаривать, чтобы четко и ясно сказать, что у нее болит. Хотя, если бы она и сказала, человеческим голосом четко и ясно сказала (что вызывает первобытный ужас), вряд ли мы бы ее поняли, как и льва Витгенштейна. «Абырвалг» получился бы какой-нибудь.

При высокой температуре появляется даже раздражение на проклятое животное, которое не хочет учиться говорить.

Наш сын Вася тоже вот не хочет запоем читать книги и жить в деревне. Сейчас вся молодежь такая и кони такие. Уходят в свои выдуманные миры, живут в своем виртуальном пространстве, пугаются тракторов и летящих полиэтиленовых пакетов, а не волков, которые, правда, давно перевелись. Даже собачка наша Кучук, уж на что таежного вида – остроухенький, остроморденький, хвост бодрым бубликом, пышные баки и пышные гачи, – но и для него месседжи на обочинах значат гораздо больше, чем реальный мир. Уткнется носом в невидимые метки, а бегающих мимо собак не сильно и замечает. Это же голову надо поднять, посмотреть вокруг.

А сам ты скоро угодишь в больницу под аппарат искусственной вентиляции легких вместе со своей женой.

Лежишь себе с температурой и от слабости всякое такое бестолковое, старческое отрывочно думаешь.

Любка звонит по ветеринарам и разным понимающим в лошадях людям и разговаривает с ними слабым голосом.

У врачей все расписано на недели вперед, никто не хочет ехать из столицы триста двадцать километров по белой равнине и смотреть одного больного коня. Некоторые понимающие люди говорят про колики, которые смертельно опасны, спрашивают, не катается ли он у нас по земле. Настя из Ярославской области предполагает, что в пищеводе застрял кусок еды и его надо попробовать протолкнуть каким-нибудь гибким шлангом. Крючки на зубах? Нет, не может быть – мы только недавно подпилили. Насосы на нёбе? Бурлит ли у него в животе?

Вылезаешь из-под одеял, накидываешь куртку и выходишь сначала на холодную терраску, потом на холодный ветер. Снег режет глаза белизной. Заодно тащишь ведро подогретой на печке воды. С передохами, конечно.

Животное стоит у калитки и ждет тебя, нечеловечески смотрит в тебя глазами с горизонтально вытянутым зрачком. Оно голодно и ждет, что ты утолишь его голод. Греет твои руки дыханием.

А ты стягиваешь шапку, прикладываешься ухом к конскому боку, и тебя знобко передергивает от холодной шерсти.

Вроде что-то бурлит. Это хорошо. Несешь эту информацию Любке. Любка уже заказала витаминно-травяную муку, но ее привезут только через несколько дней.

На следующее утро я безуспешно пробую перемолоть сено через мясорубку. Потом достаю блендер. Наконец сажусь со старыми портняжными ножницами на пол и несколько часов подряд измельчаю сено. Никогда в жизни не резал сено ножницами.

На пальцах мозоли, но я рад – измельченное и размоченное сено Феня съел. И снова сажусь резать. А Любка – шить из старых одеял попону, потому что голодного коня надо греть, хотя мороз и небольшой.

Поскольку я предупреждал, что эти записи, этот мой опыт можно использовать как запасной выход, нужно, наверное, отметить, что такое занятие, как нарезание сена старыми портняжными ножницами для больного коня, ничего нового и полезного не приносит человеку. В отличие от уборки навоза оно не слишком медитативно (скоро начинают натираться мозоли), не способствует развитию осознанности, не снижает тревогу.

На следующий день Любка (она раньше заболела и раньше начала поправляться) уезжает за сто сорок километров в Аликаново, где еще одна Настя, держательница беззубых лошадей, согласилась продать два мешка травяной муки.

И теперь мы кормим исхудавшего, тихого и необыкновенно ласкового коня по пять раз в день жидкой травяной кашей. Он жадно хватает пищу из тазика, она капает у него с губ, вся наша одежда измазана засохшей кашей.

Глаза у него запали, шерсть потускнела. Скулы торчат, ребра, наверное, тоже, но под кособокой заснеженной попоной их не видно. Конь похож на пленного румына.

Доброхоты присылают новые и новые телефоны врачей. И наконец стоматолог Иван из Москвы соглашается доехать до нас. Только с утра он должен сгонять в Истринский район, потом еще в какое-то противоположное Подмосковье, и только после обеда отправится к нам.

В полночь он доезжает до нашего села и звонит мне узнать, как нас найти. Объясняю, что надо свернуть направо с асфальта, потом еще направо с грунтовки и уже по деревенской улице пилить до упора.

Скоро снова звонок:

– Тут нет Деревенской, тут Садовая. Она и есть? А какого хрена тогда говорить «Деревенская»? Нормально нельзя объяснить?

Доехал.

– Еще дальше вы забраться не могли? Знал бы, что за жопа, – не поехал.

Предлагаю помочь ему тащить железный кофр с инструментами.

– Не трогайте мои вещи. Ведите, показывайте коня. Теплой воды приготовьте.

Опять седативное, опять пьяный конь, конская голова на моем плече, зевник, солома под ногами, открытый кофр с инструментами и лекарствами в углу, Любка, глядящая с улицы в неплотно прикрытую дверь, в щелочку, сквозь которую пропущен удлинитель для электрорашпиля.

– Да, крючок большой на заднем зубе. А сверху уже язва от него на десне. Я не знаю, что вам там спиливали, я вижу крючок на последнем зубе. Так, держите нормально.

Держу.

– Вы будете держать голову или нет?

Итак, говорю вам: мы стали слишком слабы. Мы не можем в этом новом мире работать спокойными конскими стоматологами, мы даже не в силах нормально держать на плечах конские головы. При температуре 37,5 мы валяемся пластом, пока Любка ездит в Аликаново за травяной мукой. У нас не хватает сил и времени читать книги, ходить в галереи современного искусства, растить детей. Мы не умеем поддерживать психологическую гигиену и разбираться со своими эмоциями. Мы погружаемся в запои, уезжаем в горячие точки, уходим с головой в лес, в профессию или в соревнование по величине и статусности своих причиндалов и аксессуаров. Лишь бы не видеть этот слишком сложный новый мир. И наше место занимают женщины. Они пишут и читают книжки, воспитывают детей и спасают лошадей, ходят к психотерапевтам и на выставки. У них хватает времени и сил даже на то, чтобы поддерживать нас.

А лошади беззастенчиво показывают нам нашу слабость. Несмотря на укол седатива, они начинают трясти головой вместе с подвешенным к ней бессильным мужчиной, потом разворачиваются и размахивают задними копытами, пока не попадают по металлическому кофру так, что все лекарства и инструменты разлетаются по катуху и прячутся в соломе, устилающей пол.

– Твою мать! Вы что ж…

Стоматолог Иван смертно бледнеет, сжимает кулаки, но потом закрывает глаза, стоит какое-то время, опустив руки, и, мне кажется, ему удается осознать свою мужскую несостоятельность в нашем новом и трудном мире. Потом мягким голосом говорит:

– Давайте я еще один укол сделаю, и мы попробуем снова.

Мы вместе нащупываем в соломе инструменты и ампулы, собираем их в погнутый чемоданчик. Иван даже не против, что я трогаю его вещи. Что-то похрустывает под ногами. Потом делается довольно нежный укол.

– Смотрите, одной рукой здесь будете держать, другую сюда. Держите? Давай, дружок, потерпи, мы быстро.

Дружок теперь стоит смирно, крючок достаточно быстро спиливается, кровь смывается водой, зевник снимается, все довольны.

– Нет, спасибо, – отказывается от чая и ночевки Иван. – Надо домой, потом пару часов поспать, собраться, а утром самолет в Красноярск. Так что поеду.

И стоматолог Иван уезжает. Он еще надеется, что если будет мало спать и быстро летать, то успеет, победит в великой нарциссической гонке, заработает приз и большой причиндал.

Я всегда завидовал людям, которые мало спят, быстро думают и бегают. Я много раз представлял себе гигантский первичный признак успешного человека, который бы я себе отрастил тогда, имей я эти навыки. Но не так давно я урывками прослушал небольшой кусок лекции очень (как мне показалось) умной психотерапевтки, фамилию которой я забыл, спрошу потом у Любки. Она слушала эту лекцию, а я то за дровами выходил, то навоз в леваде убрать.

Воздержусь от полного перевода в текст своих воспоминаний от урывочно прослушанной лекции, какой бы интересной задачей мне это ни показалось. Просто кратко упомяну то, что мне запомнилось.

Мы, конечно, все прекрасно представляем гештальтистскую гауссиану цикла контакта Гудмана и Перлза. Это вам не цех глушения цыплят-бройлеров, когда надо напрягаться и задействовать воображение, чтобы представить линию подвески, трепещущие тела, покрытые перьями. Это даже не катух с соломой на полу, где размахивает копытами гнедой конь с зевником во рту. Нет, тут все очень просто – ось абсцисс (время), ось ординат (наша энергия) и красивая кривая нормального распределения Гаусса, с разгона взмывающая вверх, недолго там задерживающаяся и скатывающаяся по детской горке обратно вниз. Показывающая нам, как еще совсем недавно, в те времена, которые уже прошли, но на которые мы ориентируемся в нашей жизни, выстраивался цикл контакта.

Двигаемся от нуля и оказываемся у подножия горы. Зона преконтакта, когда мы выбираем, что именно нам хочется, что нас привлекает – американо или капучино, блондинка или брюнетка, Толстой или Достоевский. И сначала главное препятствие, которое может нас заставить вернуться во время подъема на подошву горы, – страх. Наша энергия еще невелика, нам нужно ощущение безопасности.

С нашего заповедницкого кордона Чодро в сторону Улагана и Балыктуюля конная тропа на перевал Акташ вела вверх по длинному крутому серпантину. Как-то я поднимался в Акташ вместе со старым Катуковым, который иногда приезжал к нам пожить-порыбачить. Пока мы ехали к реке, переправлялись через нее и подходили к подножию горы, он дружески учил меня жизни, передавал мне свой накопленный и осмысленный опыт.

– Бабу, парень, бить ни в коем случае нельзя. Вот имей в виду. Ни в коем случае нельзя. Ни под каким предлогом.

Я внимательно слушал. Категорическое неприятие домашнего насилия в те недавние времена, за которые мы так держимся, на которые ориентируемся, когда сталкиваемся с экзистенциальными вызовами, – в те времена это неприятие не было так уж распространено.

– Я вот свою не бил. Потому что это нельзя, это я тебе говорю.

Жена у него умерла. Повесилась.

Я ехал, круто повернувшись в седле, и глядел назад, на Катукова, как он значительно держит руку с зажатым в ней чумбуром и убедительно поднятым вверх толстым указательным пальцем.

– Раз только было. Шифером. И все. Правда, было еще. Цепью тогда и это… ведром. Ну и как-то бичиком искамчил. Оглоблей еще было. А так нет. Никогда. Потому что неправильно. Так что вот знай это, парень, я тебе плохого не скажу.

Лошади пошли в гору, и Катуков остановился, слез, подвязал повод и отдал мне чумбур. Потом развязал седельную сумку и полез в нее.

– Веди, а я пешком. Возраст уже, по склонам не могу ездить. Голова кружится. Наверху обратно сяду.

– Как вы в такую гору пешком полезете?

– А-а, для этого у меня запасено.

Катуков достал чуть початую и заткнутую смятым полиэтиленовым пакетом бутылку водки. Сделал несколько глотков, обеспечил себе психологическую безопасность перед крутым подъемом, и мы стали подниматься.

В начале кривой Гаусса мы справляемся с нашими страхами, разбираемся в себе, определяемся получше, что именно мы хотим, и так проходим начальный отрезок этой самой гауссианы. Делаем наш выбор. Выбрали американо, например, и каким-то образом (у дяди Жени Катукова свой способ, у нас свой) перед началом подъема уменьшили страх.

Горка становится круче, и тут нас начинает подстерегать еще одна трудность – одиночество. Теперь мало того, что страшно, так еще и некому руку подать.

Мы выбрали американо, а все добрые люди выбирают эспрессо или вообще – блондинок с Достоевским. И мы стоим со своим желанием большого стакана жиденького кофе в полном одиночестве как дураки. Хорошо еще, если как дураки, если мы своим желанием американо не подрываем каких-то важных устоев. Хоть бы кто-то подошел и сказал, что тоже любит американо, что американо полезен для чего-нибудь у нас в организме. Нет, никто нас не хочет поддержать.

Когда мы только закрутили с Любкой, я не мог считаться образцовым выбором – разведенный лесник с ребенком от первой жены и без образования. Девчонки с ее факультета увлекались математиками, еще очень популярны были розовощекие как на подбор физики. А тут – что-то замшелое и отсталое. Конечно, Любке было непросто. И все-таки поддержка случилась – Олька Самойлова, увидав фотографию, на которой я улыбался, сказала: «Ух ты! Зубастый такой, ничего».

Поддержка важна.

Но проходим и этот этап. Храбро карабкаемся, наша энергия растет и растет, мы все ближе к вершине, к встрече и полному контакту с тем, что выбрали.

Наконец, справившись по дороге еще и со своими проекциями, ретрофлексиями и эготизмом, мы добились того, что храбро выбирали. И выпили свой американо. Нас не ударило на выходе из кофейни дверью так, что стаканчик вылетел из рук, мы не обожглись и не обнаружили, что нам налили не тот напиток.

Американо попал внутрь!

Теперь нам нужно ассимилировать наше удовлетворение. Съезжая по второй части кривой вниз, посмотреть, например, в небо, где летят птицы и облака в то время, как желанный кофе плещется в желудке. Если мы хотели именно американо, если мы не ошиблись, то и птицы, и облака начинают приятнее лететь, гармоничнее как-то. И наша энергия довольно затухает.

Это очень важный момент – когда мы отваливаемся от блондинки или от прочитанного Достоевского – расслабиться и вяло понять, что это было то самое, чего хотелось. Что мы добились и довольны полученным. Что в ближайшие пять минут нам вообще ничего не захочется. Даже курить, потому что отдышаться надо.

Посмотрите, как ассимилирует съеденную кашу с мясом наша собака Кучук. Он медленно, прогулочным шагом, облизываясь, идет от тарелки, поворачивает голову направо и налево, но ничто не вызывает его интереса. Он бережно и чутко прислушивается к своему чреву, как беременная женщина к таинственным толчкам изнутри. И энергии у него при этом не больше, чем у спящего сурка. Но удовлетворения много.

Вот именно так должен был бы проходить цикл контакта у стоматолога Ивана, приехавшего в конце января за тридевять земель заработать денег, подпилив зубы коню Фене. И сдать бы ему билет в Красноярск, попить у нас чая с медом и имбирными пряниками, порадоваться полученным восемнадцати тысячам, рассказать какую-нибудь байку из жизни ветеринаров. А то и заночевать, покурить перед сном, посмотреть в небо, найти там Кассиопею, Ориона и его меч, посмотреть, как работает Большая Медведица – загребает звезды, словно землечерпалка, переворачивается вокруг Полярной звезды и рассыпает их обратно по небосклону.

Но времена изменились. Та кривая, которую рисовали ученики Исидора Фромма, уже перевернулась вверх ногами не хуже Большой Медведицы на исходе ночи.

Почему же она перевернулась? Все очень просто.

Нарциссическая гонка и неостановимый поток информации не дают стоматологу Ивану после получения гонорара скатиться вниз, до самого конца Гауссовой горки, снизить энергию и спокойно ассимилировать удовлетворение подобно собаке Кучуку. У него самолет утром. Иван плюет на эффект Овсянкиной-Зейгарник и начинает новый цикл уже с высокого уровня энергии. Опять не завершает цикл, потом опять, и постепенно края кривой задираются вверх, на уровень высокой энергии, кривая превращается почти в прямую, а потом и вовсе переворачивается.

Калитеевская ее зовут, этого терапевта, лекцию которой я слушал. Вспомнил. Она перечисляет несколько способов, с помощью которых люди пытаются избавиться от этого состояния, от постоянного напряжения, ужаса и одиночества. Диагноз современному обществу ставит. Говорит, что люди избавляются от этого с помощью зависимостей, аутизации, массового психоза или передачи ответственности властным структурам – кому что больше подходит.

В качестве осознанного сопротивления современным экзистенциальным вызовам Калитеевская предлагает творчество, романтичность, отказ от борьбы с мощными созависимыми системами и от встраивания в них, занятие своим делом.

Я не ставлю диагнозы обществу, у меня большой участок земли, много строений, все это требует постоянного внимания. Но я думаю про себя.

Из современных способов защиты мои – это зависимости. Ну и немного аутизация, но это не критично.

И вот через двенадцать лет после того, как я бросил пить, вскоре после отъезда стоматолога Ивана, так получилось, что мы сели с Любкой вечером на диван, и я, наконец, сделал очередной шаг в деле избавления от своей зависимости.

Вообще-то, наверное, это логичнее было бы сделать в конце года, в качестве некоторого подведения итогов. Но у меня получилось именно так, как получилось. То ли болезнь на меня так повлияла, то ли Калитеевская вместе со стоматологом…

Все-таки жизнь в деревне чаще наводит на мысли о смерти. Вся эта летняя растительная, пышная и пышно гниющая жизнь, вся эта почва, земля со своим земляным запахом, темнота в окнах, крики неясытей осенними ночами, животные с их ожидающим взглядом, зимняя немота, снежные заносы, спящая в стылом подполе картошка, сосновые веточки на сельской дороге, отмечающие убыль населения, мертвые, сухие стебли морковника, торчащие из снега.

Ковид в вымирающей деревне – это не пандемия, не человеческое бедствие, не что-то, что можно решить указами и постановлениями, организационными мерами или повышенным контролем. Это вообще шире, чем наш замкнутый на себе человеческий мир.

Ковид приходит к тебе, в твое жилье на самом конце длинной кривенькой улицы, большая часть домов на которой в зиму стоят пустыми. Так же, как приходят весенние снегопады или полая вода, заливающая твой подпол, он неразличимо для глаза входит в пейзаж. Это вовлечение тебя в непонятный хоровод жизни, которая всегда наступает, – сорняки упрямо ползут на огород, дрозды склевывают жимолость, черешню и иргу, мыши точат овощи, саженцы плодовых деревьев и даже провода электропроводки, жуки грызут стены дома, комары пьют твою кровь, клещи терпеливо ждут тебя на стеблях травы.

И когда ковид немного отступает, самое время сделать что-то новое. Успеть сделать, пока природа с мощной неотвратимостью снова не подступила к тебе. Я, например, решаю попытаться избавиться от старых обид, которые накопились за четверть века совместной жизни и не давали спокойно жить.

Мы все знаем, что избавиться от своих обид можно только одним способом – попросить прощения у того, на кого обижаешься. Это и ежу понятно. Вернуть ответственность себе. И вот мы уселись с Любкой на диван, я попросил прощения, это было тяжело, и вышло все несколько коряво. Но она сразу расплакалась радостно так.

А потом, не успела она еще толком утереть слезы со щек и с носа, ей написала Оля Платонова и предложила начать обучение психотерапии с участием лошадей. Скидка тридцать процентов, но начало уже завтра с утра. Кто-то не приехал, и место освободилось.

И в ночь, в четыре утра Любка отправилась на машине в Калужскую область на ранчо «Эль Корасон».

Так закончился январь.

Февраль

Снова театр и гаражный тост

В конце февраля нас опять пригласили в театр. Премьера по рассказу Петрушевской.

Зимой мы не пользуемся нашей личной, накатанной по полю дорогой, которая ведет сразу от ворот нашего дома в большой мир. Она занесена снегами. Зимой мы ездим по нашей улице, которую расчищает на тракторе Грифан. Летом он выкашивает улицы окрестных деревень, зимой расчищает от снега.

Зима сужает сельское пространство до расчищенных трактором или лопатой дорог и тропинок. Человеческий мир жмется к домам и дорогам. Или надевай лыжи и уходи в ненаселенность, наполненную лисьими и мышиными строчками, отпечатками лап, копыт, птичьими крестиками, наслаждайся нечеловеческой свободой. Но в последние годы зима иногда распахивает мир, когда после ледяных дождей ударяет мороз, и поля становятся глянцевыми, даже лучше сказать – покрытыми глазурью. Все схватывается прочной коркой ледяного наста, по которому ноги сами хотят бежать. Там, где летом были посевы или непролазные заросли крапивы и ежевики, всякие болотины, глухие овражки и прочие неудобья, снег ненадолго покрывается белым, чуть похрустывающим асфальтом и становится громадной пешеходной зоной. Усидеть дома в такие дни невозможно.

Наша улица имеет официальное название Садовая. Его знают только живущие на этой улице и почтальон Витюшка, все остальные зовут улицу Кишкой. Я живу на Кишке, на самом ее конце, рядом с ручейком Кривельком, вдоль которого и тянется наша улица.

И вот только вчера Грифан, настоящего имени и фамилии которого я не знаю, прочистил нашу Кишку, а сегодня я с разгона преодолеваю снежные языки, переметавшие улицу после вечернего снегопада. Под снегом лед, и два раза машину разворачивает носом к дому. Главное – выбраться на асфальт. Мы едем в театр.

Выехали насилу. Снова один, второй, третий районные центры, ямы на дороге, наступающие сумерки, населенные пункты с растительными названиями – кленки, ясенки и ольхи.

Любка, с утра подготовившаяся к театру, накрашенная, немного чужая и более притягательная, смотрит в окно на белое и серое и говорит о новой жизни, наступившей после поездки на курсы ипповенции, то есть психотерапии с использованием лошадей, к Оле Платоновой. Почти месяц она находится в радостном возбуждении.

– Я раньше смотрела на других. Они так быстро двигаются! Они приходят в терапию, и – первая ступень, вторая, третья, тут же четвертая, интенсивы, движуха в сети, тут же открывают уже свои центры, институты. Какой-то алгоритм, путь, все быстро идут, а я не понимала, зачем…

– Нет, ну понимала, конечно, но было как-то стыдно, что ли? Это даже не стыд, это какое-то отвращение или презрение, не знаю. Я не такая меркантильная? Или я завидовала? Или просто хочется как-то вдумчиво? Даже неохота разбираться. А с другой стороны, восемнадцать лет частной практики – начинаешь потихоньку выгорать. Все одно и то же…

– А теперь по-другому. Теперь да, готова на любой алгоритм, на все эти дипломы, сертификаты, теперь понятно – зачем. Потому что это мое, это именно для меня. В детстве мечтала – или психологом, или ветеринаром… А тут всё вместе – и психология, и животные.

Любка отрывается от белого, серого и черного, поворачивается ко мне, и в сумерках видно, как горят ее глаза. Ну хорошо, не горят, не горят. Они просто собирают все остатки света из этого угасающего зимнего дня, чудесно его усиливают и отражают. Давно уже такого не видел.

Чаще всего наблюдал такой свет в глазах, когда она только поступила на психфак после долгой и скучной учебы в Плехановке на экономике. Я встречал ее после занятий, и она каждый раз бежала ко мне походкой веселого слона. Вроде вот летит молодая худенькая девушка на каблуках в короткой юбочке и с рюкзачком за спиной, но видно, видно, как радостно и беспокойно ходит в разные стороны хобот и трогает сам себя, как гуляют большие бока, как ходит вверх и вниз голова в такт шагам, расправляются и колышутся уши. Видно скрытую мощь огромного радостного зверя. Тогда ее глаза собирали и усиливали свет московских фонарей. И она взахлеб рассказывала мне все, что узнала за день.

Походкой веселого слона она даже сумела бежать с костылями по гололеду, когда врачи объявили ей помилование, когда ее выписали из онкоцентра после тяжелой операции пятнадцать лет назад. Мы шли от дверей больницы до ворот, нас ожидало такси. Я еле поспевал за ней, задыхающейся, говорящей о новой жизни, в которой она сможет все.

И сейчас, спустя двадцать лет после начала занятий любимым делом, она стоит на новом красивом перевале и с жадностью вглядывается в лежащие впереди долинки и лесные чащи, полные чего-то неоткрытого и важного. Ветер в грудь, снег в лицо – все это только возбуждает, это все – обещание чудес.

– Я сегодня нагуглила: в Штатах и в Австралии есть уже институты именно гештальт-терапии с участием лошадей. Я, короче, сажусь подтягивать английский.

Мне тоже хорошо. Я весело рулю. Я тот, кто прошел тяжелую школу мужа начинающего психолога. Меня изучали, истолковывали мои привычки, словечки, каждый день выводили на чистую воду и беспощадно анализировали. Защиты, проекции, контрпереносы, травмы развития, комплексы. С детским простодушием мне отрывали лапки, как пауку-косиножке. С картезианской безжалостностью мне выпускали мои психологические внутренности и смотрели, сколько я протяну. На мне отрабатывали интервенции и укоряли в отсутствии границ. И во мне пытались пробудить мгновенный интерес к этой самой психологии.

Я чувствую себя крутым. Я прошел это испытание, уцелел и заработал большой плюсик. Завидуйте, заскорузлые мачо! А сейчас ее напарником и подопытным, тем, кто разделит ее интерес, будет наш конь Феня, ему не так скучно будет на пенсии.

И я могу без тени тревоги любоваться тем, как снова горят глаза моей жены. Ну ладно, не горят, конечно, не горят. Видите, стоит мне расслабиться, и глаза начинают «гореть». Она об этом постоянно твердит своим клиентам – мы все склонны пользоваться тем, что когда-то сработало, что отлично помогало в прошлом. И мы так же склонны пользоваться этим проверенным, когда оно уже вовсе не работает, когда оно устарело. Мы экономим каждый импульс своего мозга.

Поэтому глаза, конечно, не «горят». Просто, когда она смотрит в интересное будущее с красивого перевальчика, когда она видит, сколько чудес таят в себе будущие километры любимой работы, морщинки, появившиеся во время наших бесконечных споров, во время моих всепоглощающих запоев, во время экзаменов нашего сына – они разглаживаются. Глаза набирают цвет, зеленеют, карие оттенки вовсе пропадают. Ветер в грудь и снег в лицо возбуждают, она стоит на продуваемой седловинке своей жизни, и лежащий впереди ландшафт полон чудес и загадок.

Этот ландшафт еще слабо населен. Гештальт-терапией с участием лошадей мало кто занимается в нашей стране, она будет одним из первопроходцев (наверное, этично сказать – первопроходкой) в этих неведомых областях. Глаза, конечно, не «горят», они лишь чуть пристальней глядят, готовые различить чудеса и заметить опасности, ноздри стали чуть тоньше, изменилась посадка головы – она меняется, когда смотришь в прекрасное неоткрытое.

Я понимаю ее. Я знаю это чувство, помню его. Уходящая вверх, к острым пикам хребта, долина реки Байан-суу, белоснежная стена Цаган-Шибэту, под которой мы с Игорёшей Савинским скакали за браконьерами, даже просто склоны соседней с кордоном горы Башту, где я два раза за день наблюдал закат.

Спускался как-то с этих склонов, а на противоположной стороне долины солнце также спускалось за изрезанный горизонт. И скоро я вошел в вечернюю тень. Постоял, подумал и бросился бегом обратно, вверх по склону. Меня и жухлую траву скоро снова осветило желто-красным. Хорошо быть двадцатилетним, хорошо иметь силы на такие рывки бегом к вершине, хорошо чувствовать себя достаточно мощным для двух закатов за вечер. И я тогда снова начал спуск с вершины, солнце снова стало скрываться за дальними черными горами. Я был Маленьким принцем из книжки Экзюпери.

И сейчас моя любимая чувствует в себе достаточно сил на чудеса этого прекрасного мира, в котором у нее будет напарник по работе, говорящий и думающий на том языке, который нам никогда не понять. Большой теплый гнедой напарник, с которым они будут вместе проводить психотерапевтические сессии.

Мы останавливаемся у здания ДК, где находится театр, и с трудом преодолеваем заледеневшую площадь и ступени. Они не менее скользкие, чем тот путь от дверей до ворот онкологической больницы, из которой Любка, задыхаясь, бежала когда-то навстречу новой жизни на костылях.

После премьеры, после того, как расходятся зрители, мы садимся в фойе за стол вместе с руководителями театра и с актерами. На стенах афиши, в застекленных витринах народные костюмы, которые собирали долгие годы для театра в окрестных селах.

Главную женскую роль сегодня играла сотрудница Сбербанка, а мужскую – директор одной из школ города, преподаватель русского языка и литературы.

– Вот он, наша звезда. Вчера иду вечером, смотрю – с рынка выходит с авоськой, – говорит режиссер и показывает на директора школы.

Звезда скромно улыбается.

– Я спрашиваю: чем закупился? Он отвечает: к премьере завтрашней вот взял рыбки, мучки и маслица. Так что, дорогие мои, вот эта рыбка жареная, смотрите – с лучком каким красивым, вот эта шарлотка… так, смотрите, грибки маринованные… это все дело рук нашей звезды. Готовился к премьере. Талантливый человек во всем, как говорится… Грибы же тоже ты закрывал?

– Собирали их вместе с женой. Закрывала она. – Директор школы не хочет присваивать чужие лавры.

– Но шарлотку и рыбу сам готовил?

– Сам.

Режиссер, нацепив на вилку маринованный молодой грибок, у которого края шляпки еще даже не успели отойти от ножки до того момента, как его срезали и законсервировали, поворачивается в нашу сторону, демонстрирует его нам и разводит руками в некотором восхищенном удивлении:

– Ребята, вы видите? Нет, вы видите? Вот так мы живем. Это называется – театр в маленьком городе. Театр в маленьком городе.

Мы все пробуем рыбу с лучком, шарлотку, грибы, а директор школы тем временем открывает принесенную им же бутылку коньяка.

Я сейчас хочу от чистого сердца сказать, что и рыба, и шарлотка, и грибы были действительно замечательными. И спектакль мне понравился. Мне, не любящему всего театрального.

И Антигона, которая выросла в этом театре, в кружке театрального искусства, а потом вышла замуж и уехала растить детей в Рязань (она кричала нам со сцены по-французски в прошлый приезд, а мы все стыдливо опускали взгляд в пол), и сотрудница Сбербанка, и директор одной из школ, и рыба с лучком, и шарлотка, и новые поколения детей, занимающихся в кружке, – некоторые из них подбегали по зову режиссера продекламировать нам стихотворение, – они все были убедительны.

Вот был разлит коньяк, мне предложен лимонад, и мы все потянулись друг к другу нашей посудой. Я ожидал, что будет предложен тост за премьеру или за игравших актеров.

– Давайте, дорогие мои! Выпьем! Чтобы не было войны! Поехали!

Вот это показалось мне неубедительным, слишком театральным. Пустой гаражный тост. Надуманная причина для того, чтобы потянуться друг к другу с бокалами в руках. Этот тост показался мне, человеку из большого города, пусть даже давно сидящему на земле, мелкопоместной позой.

Театр в маленьком городе в конце февраля на берегах Жабки, которая когда-то звалась Вослебедью.

Однако уже на следующий день этот тост, к которому я придрался и которому не поверил, устарел. Неожиданно оказался необыкновенно актуальным и тут же утратил эту актуальность.

Как странно было выйти февральским утром во двор и увидеть коня Феню, так же, как и вчера, отдыхающего и размышляющего о чем-то своем у ограды.

Для него ничего не изменилось со вчерашнего дня в этом мире. А ты увяз в очередном мортоновском гиперобъекте, в приближение которого до последнего момента не верил. С этими гиперобъектами всегда так, вернее, так всегда со странностями человеческой психики: мы не хотим видеть того, чего не хотим, хотя оно все ближе и ближе, оно заняло уже половину горизонта, а потом и вовсе наступило. Как глобальное потепление.

Что мы делали в первый день? Я не знаю, что делали вы, а я вытеснял эту новость.

Выйду во двор, погляжу на серые обрезки досок, прислоненные к стене дома, и войны уже нет. Я их уже год хочу отсюда убрать. Убрал эти доски, порадовался, а потом – снова тревога.

Посмотришь на сугроб под крышей террасы, на треснувшее пластиковое ведро у дровяного сарая, и война опять куда-то делась, ты двигаешься, потеешь, ликвидируешь сугроб, избавляешься от ведра, а потом она снова наваливается.

И кажется, что вокруг, среди осокорей, растущих вдоль ручейка, среди трав и кустарников на краю умирающего села вопиюще тихо.

Толком даже не порадовался вышедшей в конце этого месяца книжке, где подробно описывал, как можно радоваться жизни.

Март

Прекрасные обиды и пейзаж

Мы уже с вами договорились год назад, что в этих записках март – время весеннего уютного томления, в марте так хорошо работается в тепле деревенского дома. Спокойное время книжек, весенних сумасшедших снегопадов и лыжных прогулок. Пусть так и остается, несмотря ни на что. Надо устраивать себе в жизни что-то незыблемое. Надо бережно относиться к марту.

Хотя, конечно, в этом марте плодотворное томление иногда прерывалось. В самом начале месяца, когда Любка ненадолго отъехала в Москву, произошел пожар на Запорожской АЭС. Какая-то ракета или бомба вроде попала в нее. Я еще толком не успел проснуться утром, а тут звонит Любка и говорит, что в новостях пожар.

Утро в марте должно начинаться с прекрасных вещей – с глаз северного оленя, которые становятся золотистыми летом и голубыми зимой, или с нестареющих голых землекопов, или с речного жемчуга в северной чистой воде. Например, в этом марте я читал эпос о Гильгамеше, «о всё видавшем до края мира, о познавшем моря, перешедшем все горы». О его друге Энкиду, который ел травы вместе с газелями и теснился с зверьем у водопоя. А потом всякое-разное об этом эпосе, о его находке, о расшифровке глиняных табличек.

Читал о палеолитических изображениях лошадей и быков, которые встречаются в пещерах Франко-Кантабрии, и о том, как в эти пещеры археологи привезли австралийских следопытов-бушменов, чтобы те прочитали следы босых ног, оставленные в глине первобытными людьми.

А тут, после Любкиного звонка, во время утреннего интернет-дайвинга приходится разглядывать карты вероятного распространения радиоактивного облака и понимать, что оно по-любому накроет твой чудесный дом на берегу ручейка Кривелька.

– Надо ехать в Сибирь. Поедем на Алтай, – говорит мне по телефону Любка. Ей нравятся быстрые решения.

Я выхожу во двор и опять вижу, как у изгороди стоит старый гнедой конь Феня и ждет порцию утренней каши. Заметив меня, гугукает. Я размышляю, как перебираться на Алтай вместе с лошадью. Или его придется пристрелить? Пристрелить для его же собственной пользы, как было написано у Лавкрафта.

Очень неприятно, когда ты решил показать кому-то запасной выход, построил своими руками дом, баню, сараи и катух для коня, насадил деревьев, исходил пешком и изъездил окрестности, полюбил эту землю, начал рассказывать обо всем этом, а теперь нужно отсюда бежать. Ну что это за запасной выход?

Я курю и размышляю, что прощание с конем было бы, конечно, отличным эпизодом для романа: сколько здесь чувств, как пронзительны были бы короткие абзацы, как глухо прозвучал бы выстрел из отцовской двустволки. Но я уже говорил, что сам боюсь и других опасаюсь подсаживать на эмоциональные всплески. Мне довелось в жизни видеть, как пристреливают коня, потом мне довелось описывать это в рассказе. Такие скачки эмоций затягивают похлеще алкоголя, особенно во время начала всяких войн и специальных военных операций. Откажемся от написания таких романов. А то потом себе и читателям придется десенсибилизацию, как коню Фене, устраивать.

Просто несу коню миску с кашей, а дальше дела двигаются своим чередом – завтракаю, убираю навоз, раскрючковываю копыта, даю ведро с чуть подогретой водой, набиваю сено в рептух и подвешиваю его к столбу посредине левады. Рептух – мешок из сетки для хоккейных ворот. Чудесное человеческое изобретение, позволяющее надолго занять внимание коня – пойди вытащи губами и зубами все сено сквозь ячейки размером сорок на сорок миллиметров. И не так скучно проводить вечность, и сена меньше втаптывается в грязь и снег, и меньше остается свободного времени на измышление всяких лошадиных причуд и хитростей.

Одно из тех изобретений, которое нисколько не усложняет людям жизнь.

Пожар на АЭС потушили. Любка вернулась из Москвы. Мы возобновили занятия с конем.

И тут, к моему удивлению, снова разыгрались обиды на Любку и на весь мир. Разобраться с обидами сложнее, чем просто бросить пить, да еще в то время, когда весь человеческий мир вокруг с головой окунулся в эмоции.

Март, волшебное время для работы в солнечном загородном доме, и ты даже уже попросил у нее прощения, ты сделал все, что от тебя требовалось для улучшения отношений, а она, твоя любимая, снова себя ведет как обычный человек со своими человеческими недостатками.

Как тут можно спокойно работать, когда ни западные страны, ни бывшие советские республики, ни твоя собственная страна, ни правительство, ни общество, ни твоя собственная жена, да вообще – всё человечество не оправдывает твоих требований и ожиданий?

О мои обиды!

Я хочу о них рассказать. Еще Рерих писал – не бойтесь твердить о прекрасном, а они прекрасны. Нежны и прекрасны.

Ты просыпаешься утром и независимо от того, хорош ты был вчера или плох, совершил ли ты большой трудовой подвиг или беспомощно бродил по дому и по двору, не зная, за что взяться, – они любят и ценят тебя.

Любимая бесчувственно сопит рядом в самом сладком сне за полчаса до будильника, а они уже в полной боевой раскраске, в чулочках, на каблучках и надушены. Они знают, чего ты хочешь, чего боишься, они бережны к тебе и ничего не требуют взамен, никаких усилий. Все, что от тебя требуется, – просто соглашаться. Они не дадут тебе шанс опозориться или испугаться, они нежны и предупредительны. Они гладят тебя по голове и шепчут о самом прекрасном, что есть на свете, – о свободе.

– Тебя не ценят, – говорят они и легонько разглаживают морщины у тебя на лбу. – Ты сложно и мудро устроен природой, тебе даны чудесные инстинкты, неисчерпаемые силы. Ты мог бы созидать и разрушать города подобно могущественным джиннам, а от тебя требуют какой-то новомодной эмпатии, бережности и сочувствия. Ты заперт в современном одомашненном женском мире, помешанном на комфорте и толерантности.

Я для очистки совести делаю слабую попытку возразить, но надо мной склонились и шепчут в ухо:

– Тебя не любят и не ценят. Никогда не ценили. Потребительское общество хочет только простых развлечений. Им не нужно запасных путей и высоких парений. Ты бедный и одинокий.

Мне говорят:

– Ты самый продвинутый. Ты выдержал то, что не выдержит никакой заскорузлый мачо. Ты работоспособен и эмпатичен, насколько может быть эмпатичным самый современный мужчина. Ты даже отучился на первой ступени психотерапии. Ты впереди всей планеты.

Моя обида садится на меня, медленно танцует верхом, любуется мной, опускает ресницы, потом распахивает глаза во всю ширь и вглядывается в меня. Меня не смущает нелогичность всех этих речей, у меня вообще с логикой не очень, у меня образное мышление.

Обида кладет мне на грудь теплые любящие руки и все так же пристально смотрит на меня своими распахнутыми глазами, ждет. И мое образное мышление, немного еще не проснувшееся, но все же достаточно образное, предлагает мне образ какой-то шикарной свободы.

Это чудесная свобода от всего: от работы и зубных врачей, мытья посуды, просто мытья и прочего суетного быта, свободы от возраста, от своих убеждений и любых договоров, от налета цивилизованности, от того, чтобы считать время или деньги, от того, чтобы кого-то беречь и о ком-то заботиться.

А потом звонит будильник, и Любка сонным голосом просит поставить чайник. Обида смотрит на меня иронично. Я угрюмо надеваю штаны и ставлю чайник. Как же неохота из открывшейся мне свободы вползать обратно в жизнь, где любимая идет с заспанным лицом в дурацком махровом халате умываться, шаркая по полу тапочками-движками. Не ценит она меня.

И я знаю, что близится запой по восстановлению справедливости, после которого обиды немного угомонятся. Он может быть направлен против Любки, против психотерапии, против общества потребления, против западного общества и против восточного, против общества вообще, против всего неуютного нового и против всего надоевшего старого, против нежного поколения «снежинок» и против заскорузлых мачо, которые тянут весь мир в ту прекрасную молодость человечества, когда мы с Игорёшей Савинским объедались свежей олениной, зажаривая ее на палочках над огнем. Это, конечно, была неплохая молодость мира, но я ее уже не потяну: потом второй раз проходить взросление заново совсем не хочется.

С утра голова не очень хорошо соображает, мысли путаются, остается лишь раздражение. Это, наверное, нормально при началах специальных военных операций. В тех случаях, когда неожиданно для себя завяз в очередном мортоновском гиперобъекте – эмоций много, а соображалка плохо работает.

Завариваю чай покрепче, а потом иду относить коню кашу.

Март, отчаянные синие просветы в рваных тучах, разрисованные пятнами солнца белые просторы, тоненькие голоса каких-то птичек – они с осени стаями перелетают по этим полям, собирают что-то себе на еду и перекликаются друг с другом и всем окружающим нас пространством.

Кстати, а давайте я ненадолго обращусь к такому непопулярному жанру, как пейзаж, раз уж зашла речь о птичках и облаках. Потерпите немного, я быстро. От вас ничего не требуется делать, не стоит связывать этот пейзаж с внутренним состоянием героя или со своим состоянием, не нужно наслаждаться его красотой или безобразностью, можно просто механически пробормотать его про себя и пойти дальше. Мы сделаем, так сказать, реверанс уходящему жанру природного пейзажа – такому тягомотному и ничего для нас уже не значащему. Для вас это будет просто жестом вежливости, а я украшу свой текст некоторой виньеткой с растительными и животными элементами.

Эта виньетка скроет мою неуверенность в том, как надо описывать начала специальных военных операций, когда ты узнаешь о них в своем доме на самом конце кривенькой улицы вымирающего на зимнее время села.

А заодно отвлечемся от моих бесконечных обид. С обиженными на весь мир людьми трудновато общаться, и я боюсь, вы окончательно потеряете интерес к моему запасному выходу.

Итак, попробую.

Чем мой пейзаж похож на привычный нам городской? Надо же найти что-то понятное нашему взгляду. Легче всего будет представить что-то рукотворное, сотворенное не копытами, не членистыми лапками, построенное не клювами и вырытое не когтями. Не выросшее само из себя, а появившееся здесь благодаря пятипалым ладошкам, немудреному опыту и знаниям, почерпнутым из Ютуба.

Передо мной находится изгородь левады. К металлическим столбам, вкопанным почти год назад, приделаны березовые жерди, протесанные с двух сторон и также упомянутые в апреле прошлого года. Жерди потемнели, местами изгрызены конем Феней, который любит все грызть. Любка называет эту привычку оральной фиксацией. Только недавно выяснилось, что в прошлой, городской жизни конь имел обыкновение больно грызть и окружающих его людей, на что жаловались все девочки, ходившие за ним в конно-спортивном комплексе. Нам об этом заранее не сказали, чтобы не пугать. Вергилий с Овидием пугали, сосед Володя пугал, хотя бы бывшие хозяева не стали этого делать, и то хорошо. Сейчас конь если и грызет, то в основном жерди, их много – почти триста метров, а нас если и щиплет, то слабо. Скорее игриво, чем зло. Хочет раскрутить на какую-нибудь реакцию, эмоцию. Хочет раскусить.

У меня, оказывается, тоже есть оральная фиксация – я курю.

В ограде калитка, запирающаяся на проволочное кольцо. За ней стоит конь и в нетерпении роет снег копытом. Дальше – утоптанный, подмороженный за ночь снег левады, слева отворенная настежь дверь катуха, справа ворота на выпас, тоже раскрытые.

Первые дни после приезда конь с удивлением самостоятельно входил и выходил из своего нового дома. Дни были теплые, закрывать коня в катухе мы планировали только в холода.

Иногда Феня проводил по нескольку часов, входя, разворачиваясь внутри, тратя полминуты на размышление и выходя обратно. И снова – взгляд на отворенную дверь катуха и еще одна проверка.

Жизнь повернулась новой стороной: не нужно теперь ждать того, кто отомкнет запоры и поведет тебя на тренировку, в солярий или душ. Не нужно проводить основную часть суток в крохотном пространстве денника. Теперь доступное тебе, полностью твое пространство расширилось до полугектара. Но ты утратил и солярий, и душ, и умелый массаж, и людей, которые хорошо понимают лошадиный язык. На твоем выпасе бегают пугающие тебя лисы и зайцы, вспархивают перепелки и куропатки, заставляющие тебя судорожно взбрыкивать. Летом тебя жалит гнус, весной и осенью под челку и подмышки забираются клещи.

Конь подумал и запретил нам закрывать дверь катуха даже в морозы. Так он решил вопрос свободы и комфорта. Теперь дверь распахнута настежь в любую погоду. И зачем я утеплял стены и крышу минеральной ватой, лепил под доски паро– и гидроизоляцию?

Я гляжу на все это, и конская свобода кажется как-то мудрее, чем та, о которой твердят мне мои обиды.

Слева от левады деревянный туалет, опутанный сетью ветвей девичьего винограда. Когда виноград в мае развернет свои листья, туалет полностью пропадет из виду. А осенью, перед листопадом, станет ярко-красным. Туалет стал первой постройкой здесь, сделанной моими пятипалыми ладошками. И стоило мне достроить его, покрасить и отойти с кистью в руках, чтобы полюбоваться на благородный синий цвет деревенского нужника, как непрошенные соавторы взялись вносить свой вклад в этот арт-объект. Изнутри они повесили ловчие сети на мух, разбросали мышиный помет, прицепили к стенам какие-то крохотные домики из глины, в которых живут чьи-то личинки, снаружи оплели стены и крышу ветвями так, что теперь в летнее время сортир надежно укрыт камуфляжной сеткой и сливается с местностью. В мешанине стеблей и листьев птички устраивают гнезда, постоянно шебуршат и выводят птенчат. Мое произведение уже не принадлежит мне, оно зажило своей жизнью.

Слева баня с комнатой для Васи на втором этаже. Бревна сруба, такие золотистые еще лет семь назад, стали охристыми, а с северной стороны – серыми. Железная блестящая крыша стала матовой. То, что я делаю руками, тут же начинает меняться и врастать в пейзаж.

При виде построек меня, выросшего в московской квартире, удивляет кажущаяся настоящесть всего этого. Неужели можно самостоятельно натащить на пустую землю разного материала и вручную слепить его таким образом, что в доме ты развешиваешь картинки и фотографии, садишься морозными вечерами с женой на диван, пьешь чай и смотришь сериалы?

Я до сих пор не могу в это поверить, это как-то слишком первобытно, поэтому все построенное мной вызывает у меня удивление. Я по привычке верю лишь в то, что возведено людьми в касках с помощью башенных кранов и тяжелой техники. А вот осокоря, самостоятельно наросшие вдоль ручейка Кривелька, кажутся вполне реальными. На вишнях за баней расселись свиристели, это все тоже настоящее. С самого детства плохо различаю выдумку и реальность.

За баней – жиденький забор из сетки-рабицы, а за ним ничего, сотворенного руками, больше не видно. А то, что могло бы проглядывать далеко вдали, в соседних селах, заслонено осокорями и неровностями ландшафта.

Под огромным умирающим осокорем еще совсем недавно, каких-нибудь двадцать лет назад, мог быть виден дом тракториста Колюшки Родионова по прозвищу Сука Поганая (очень добродушный и безвредный человек был, по отзывам соседей), но уже нет на свете ни Колюшки, ни его сгоревшего дома.

Дальше только то, что можно описывать с помощью слова «раскидывается». Всякие просторы, поля, заросшие луга и лужки, заросли. Я не знаю, могут ли раскидываться заросли и кусты, но, на мой взгляд, они именно раскиданы по поверхности слегка неровной, но, в общем, плоской земли. Эта поверхность занесена голубоватым снегом, а из снега торчат сухие палочки морковника и пижмы, они в принципе довольно неподвижны, только при сильном ветре чуть подрагивают.

Мы с конем находимся на дне бывшего моря, на глубине в сотню или полторы сотни метров. В мелкой Пожве на перекате можно набрать блестящие спиральки аммонитов или ростры белемнитов, плававших в этом море. Они окаменели за сто миллионов прошедших лет, и течение вымывает их из голубоватой глины. Начни копать яму на том месте, где я стою, и метра через полтора-два пойдут слои красной и синей глины с этой палео-живностью, чередуемые прослойками песка. А что будет еще ниже, я не знаю, не копал. Мы все: и я, и Любка, и конь Феня, и морковник с пижмой, и осокоря, и лисы с куропатками, и косули – мы все скромно копошимся на тонкой черной пленочке, покрывающей бывшее морское дно.

С весны до осени сквозь эту переполненную бактериями и грибами пленку пышного чернозема проталкиваются корни растений, черви, кроты и насекомые, ее топчут копыта, лапы и подошвы обуви. В ней и на ней всё шевелится, гниет, пахнет, тянет соки, пожирает друг друга и отжимает друг у друга всякие необходимые вещества. Ты не успеваешь оглянуться, а Любка уже шлет тебя выкашивать заросший неутомимыми травами двор, потом мы сражаемся с сорняками, они стремительно наступают на огород. Мы активно участвуем в этой суете, устроенной на жирной, пачкающей руки почве, которая в дождь мгновенно превращается в грязь. Терзаем ее культиватором, лопатой, бросаем в нее семена, удобряем навозом и золой.

Любка ездит в райцентр «на ногти» к Насте Горячкиной, они вместе придумали идеальный стиль для деревни – белый лак и черные каемки. Французский маникюр наоборот. Выглядит эффектно, и земля под ногтями не заметна после работы на огороде.

Дальше двух метров вглубь я не копал, но, кажется, туда простирается тоже какой-то важный пейзаж, плотный и непроглядный. За неделю до моего рождения начали бурить Кольскую сверхглубокую скважину, пробурили двенадцать с лишним километров и бросили тридцать лет назад. Так и не узнали, что там, на дальнем горизонте этого пейзажа, уходящего вниз, в страшную плотную толщу. Там могут обитать только лавкрафтовские непостижимые монстры. По ночам в ясном небе мне открывается еще один движущийся пейзаж, где отсутствует для нас всякая перспектива. Мы пытаемся сделать его горизонт чуть ближе, его холод чуть теплее, украшая небо названиями, мы населяем его медведицами и древнегреческими героями, чтобы видеть что-то хоть немного знакомое, а не вглядываться в расширяющуюся бесконечность. И остаемся кишеть и устраивать специальные военные операции бок о бок с осокорями, жуками и куропатками на поверхности черной жирной земли. Совместная с ними жизнь на почве не дает полноценно почувствовать себя центром мироздания. Чтобы возвысить себя над черной почвой, конями, грибницами и кротами, нужно ехать в город.

Город гласит, что мир устроен и живет по законам. Неважно, это законы божьи, государственные или законы природы. Все они или придуманы человеком, или постижимы. Город с помощью асфальта и ночной засветки отсекает от тебя неимоверное под и непостижимое над.

Конь продолжает рыть передней ногой в предвкушении и подчеркнуто отворачивает в сторону голову, чтобы показать свои мирные намерения. Он говорит мне, что совсем не против сближения, он даже настаивает на сближении, ждет его. Так что закончим с пейзажем.

Я открываю калитку в леваду, и мы идем к тому месту, где дается каша. Пока что миска моя, и я отгоню его от своей каши, если он будет слишком нетерпелив.

Конь еле сдерживает вожделение, поэтому я шагаю напыщенно, покачиваясь, расставив локти в стороны, максимально раздувшись в размерах. Подчеркнуто неторопливо ставлю миску на снег, медлю, потом отхожу и приглашаю его.

Вот оно – первое сладкое ухватывание. Набит полный рот, каша валится между губами, и Феня изворачивает от удовольствия шею. Я уже сдулся, я вернулся в свои обычные размеры. Представляю себя со стороны, каким я выглядел минуту назад, и мне смешно. Моя обида на весь мир уходит, поскольку невозможно серьезно смотреть на то, как сладострастно ест гордый старый конь из человеческой миски, ворочает языком, переступает копытами – сосредоточенно воссоединяется с размоченными лошадиными мюсли. Мы каждый, как умеем, копошимся на тонкой плодородной пленке Земли, раздуваемся в размерах, чтобы у нас не отобрали тарелку с кашей раньше времени, сражаемся с жуками за урожай на дне высохшего древнего моря.

В центре видимого мне пейзажа обиды утрачивают свою значимость. Это очень важно, это спасает. Надо только не уставать вглядываться. И я вглядываюсь.

Порой меня охватывает детское ощущение, будто мои зависимости и мои обиды запустили эту специальную военную операцию. У младенцев так случается – им кажется, что они и есть движитель этого мира и всех его проявлений. Это проходит при взрослении, но иногда, видите, возвращается. Как бы там ни было, у меня в сознании как-то сплелись мои великие обиды и начало СВО. Не знаю, как вы все это ощущали, а я – вот таким образом.

Ну и еще раз мартовское томление прервалось, когда я ненадолго съездил в Новосибирск к Васе, а потом добрался до Алтая, повидал старых друзей по заповеднику. Когда я вернулся, конь уже не вставал на дыбы.

Май – июль

Животные корма и покорение кобылы

Если конь Феня видит в наших руках недоуздок, он с удовольствием выходит из катуха для занятий, ему нравится общаться. Но мы занимаемся с ним все меньше и меньше. Мы не достигли особенных успехов в дрессировке, а то, что достиглось, быстро забывается.

Сначала мы отказались от нарезанной морковки в кармане – она перевозбуждает его. Затем отказались от недоуздка, затем от надоевших упражнений.

Беда с упражнениями в том, что после каждой команды или указующего движения с нашей стороны конь смотрит на нас в задумчивости. То ли не хочет, то ли не понимает. Посмотрите в ответ на него, на его сухую морду, на огромное тело, созданное для движения. Вот и мы смотрели со смущением.

Когда с человеком не о чем разговаривать, можно прикрыться словами, когда нечем вместе заняться, можно играть в настольные игры, жарить и есть шашлыки, ходить по магазинам, даже если все это вам не очень интересно. Просто договорились и пошли. А с лошадью у нас так не выходит. Трудно увлечь его тем, чего ты сам не очень хочешь делать. Я, например, ненавижу делать любые упражнения, гантели или учебники вызывают у меня тошноту. Так что его тоже, наверное, тошнило.

Они, конечно, помогли нам, эти обряды, эти танцы вокруг коня с веревкой. Веревка и проведенное вместе время немного привязали нас друг к другу. Мы вдыхали его запах, смотрели на его тело и ему в глаза, мы привыкали к тому, что он немой иностранец. Приучались к его доброжелательному взгляду немного сквозь тебя, к выразительным движениям ушей, к своей глухоте и неумению владеть своими «неподатливыми телами», слишком зажатыми для того, чтобы общаться с ним.

Теперь мы все чаще просто ходим вместе с ним на выпас вечером и смотрим, как он щиплет траву. Конь ценит такое совместное провождение времени. Мы тоже.

Это совершенно впустую потраченное время – без упражнений, без работы, без команд, без усваиваемых навыков и знаний – кажется, сближает нас наилучшим образом. Я полюбил смотреть, как конь срывает траву, и полюбил слушать звук срываемой травы. Мне нравится глядеть на розовый горизонт, когда рядом со мной молча срывают траву. Мне нравится, когда ее по-дружески выедают из-под самой моей ноги. Я ценю, если ко мне прижимаются большим боком, пока я слежу за силуэтом совы в темнеющем небе.

Иногда мы стоим вместе с любимой, и конь всовывает между нами морду, потом раздвигает нас телом и расставляет наши фигуры на выпасе так, что мы его окружаем. Приятно ведь, если тебя окружают близкие тебе люди. Мы стали меньше хотеть от него и больше получать. Мы присмотрелись к нему, и Любка, например, даже немного научилась различать «треугольник боли» над глазом в дни межсезонной ломоты в расшибленных суставах. Я пока что не вижу.

Вы пытались различить эмоции на конской физиономии? Это трудно. У меня не получается. У них всегда покерфейс такой, что ничего не понятно, довольно ли животное, радостно ли. Или оно подавлено, или болит где-нибудь у него.

В октябре он поднялся на дыбы, когда я вернулся из Казахстана, с таким бесстрастным выражением на морде, что я отказался считать это проявлением радости.

Они как индейцы, им нельзя показывать свою боль и слабость. Нельзя хромать, морщиться от боли, выглядеть усталым, грустным, разочарованным, отсталым, брошенным. Лучше вообще никак не выглядеть. А то мы, хищники, их, больных, из всего табуна первыми выберем для того, чтобы перегрызть горло или сдать на колбасу и завести себе нового коня.

Я и с людьми плохо различаю, что происходит. В юности научился улыбаться и глядеть в глаза собеседнику. Однако если все твое внимание сосредоточенно на самом себе, на своем настроении, на своих мыслях, на тех великолепных скачках от величия до ничтожности и обратно, в которые тебя вгоняет постоянный стыд, то трудно увидеть другого, даже если глядишь ему в глаза и приветливо улыбаешься. В его глазах ты все равно видишь только себя, свое выдуманное тобой отражение и ничего больше.

Ты проводишь целую жизнь, настороженно вслушиваясь лишь в себя, подобно человеку с тяжелого похмелья, сидящему утром на лавочке у магазина и ждущему открытия.

Теперь я все чаще выхожу из своей похмельной сосредоточенности на себе и смотрю на другого.

Этот Другой пахнет лошадью, он имеет свой, непонятный тебе язык, свои эмоции, свой опыт и свои проекции. У него большие зубы и крепкие челюсти, его тяжелые копыта могут убить тебя. Ты тоже можешь убить его из отцовского ружья. Но вы оба вместо того, чтобы наносить друг другу повреждения, выбираете стоять рядом на выпасе и радоваться полезшей из земли зелени. Этот Другой иногда дружески прикасается к вашему плечу чуткой и подвижной верхней губой, а вы чешете ему лоб или выпутываете из гривы репьи.

Если я думаю о чем-то плохом, конь отходит от меня.

Еще конь не любит, когда его боятся. Наверное, ему неприятно. Я помню, как мне неприятно стало в юности, когда впервые на темной улице я увидел, как девушка ускорила шаги, оглянувшись на меня. Как она могла испугаться, ведь я – это я? Хороший и добрый.

Конь легко следует за мной, когда я спокоен и уверен. Избегает меня, когда я в растерянности.

Конь постоянно изучает нас.

Конь с тобой рядом – это возможность наконец сделать то, чему не находил сил и смелости всю свою жизнь. Возможность говорить и вести себя с другими просто и искренне.

Еще немного, еще сколько-то вечеров, проведенных на выпасе, еще несколько дней в леваде в попытках заставить его следовать за собой без веревки, и я научусь быть искренним и открытым. Я научусь видеть собеседника, а не только самого себя в его глазах. Начну понимать его язык, различать чувства на физиономии и в движениях тела.

Но с непривычки я устаю. Мне тяжело так вот напрямую общаться. Сложно обмениваться эмоциями, не оценивая себя со стороны, не размахивая здравым смыслом и логическими выкладками.

От такого прямого контакта я отдыхаю за работой, мы этим всегда охотно пользуемся. Вот и я воспользовался тем, что в апреле до нас дотянули газ, и начал делать пристройку к дому, в которой разместится газовый котел для отопления, где мы устроим Любке водопровод и канализацию.

Снова деревянные колышки, размечающие на земле будущее строение, снова шнурок, натянутый между ними, снова из кабинки летнего душа выползает бетономешалка.

Я успел лишь выкопать траншею под фундамент, а Любка уже начала мысленно возводить стены и расставлять внутри этих стен такие прекрасные вещи, как раковины для мытья посуды и для умывания, стиральную машину, душевую кабину, унитаз. Даже посудомоечную машину умудрилась втиснуть.

Я залил фундамент и уехал в Каменную Степь к Васе Нацентову. Пусть пока бетон захрястнет хорошенько.

Всего-то четыреста пятьдесят километров проехать по бывшему Дикому Полю, а совсем все другое становится. Дома как-то по-другому стоят, поля по-другому раскидываются. А как по-другому – не могу сказать, вроде всё похоже на первый взгляд.

Я ночевал в крохотной гостиничке, откуда ночью не видно ни одного огонька. Утром возле дверей в кустах пасся заяц.

Мы отправились с Васей обходить окрестности.

Хорольская балка, Докучаевский колодец, пруды, арборетум, знаменитые Докучаевские лесополосы, пруды. Вы когда-нибудь открывали новый для себя ландшафт в компании с поэтом, знающим язык птиц? Я вот открывал. Я даже увидел, как колышется на ветру ковыль. А потом мы продрались сквозь заросли в рощу сухих тополей посмотреть на колонию серых цапель.

Мертвые побелевшие тополя были усажены неаккуратными гнездами, похожими на кучи хвороста, на них садились или с них взлетали, ломая ветки, голенастые, хрипло кричащие птицы. Размах крыльев – под два метра. Мы задрали головы в серое мокрое небо и время от времени передавали друг другу бинокль.

Не знаю, какое впечатление произвела бы на меня колония цапель, наблюдай я ее не в обществе поэта, а в обществе, например, психотерапевта. Но я был именно с поэтом, а в природе суетливо заканчивалась весна, птичье царство было по горло занято делами, да и растительное, и животное тоже. Во мне ритмично шевелились процитированные Васей строки разных известных и неизвестных мне поэтов, все вокруг казалось поэтичным, даже несколько театральным. И, наверное, от всего этого цапли произвели на меня большое впечатление.

Посмотрите как-нибудь в наступающих легких сумерках на колонию цапель, забравшись вместе с поэтом под самые их чудовищные гнезда, послушайте страшные нечеловеческие крики, и вы поймете, как приятно, что мы живем на одной Земле с лошадьми, а не с летучими ящерами.

– Мне от них как-то нехорошо. Я их, наверное, боюсь, – сказал со смущенной улыбкой Вася Нацентов.

Васе нравятся одуванчики, а не серые цапли.

Мертвая роща, сырая почва под ногами, огромные лопухастые листья каких-то растений, обрызганные белым пометом, мертвая ушастая сова на земле, пробитая длинным клювом, тяжелое биение крыльев, треск сучьев. Или вот понюхайте запах, запах сильно действует. Приглядитесь к хохолкам на головах у цапель – они похожи на выросты на затылках птеродактилей. Колония цапель – это чистая хтонь и мезозойский ужас, это пугающее прошлое, которое природа умело маскирует веселыми березками и ромашками.

А после этого вернитесь к себе домой, и вы сразу увидите коня Феню как своего ближайшего родственника, как брата по крови и разуму. Вы сразу легко сможете нащупать взглядом «треугольник боли» у него над глазом или вдруг заметите сладострастно надутую верхнюю губу в то время, когда вы несете ему кашу или еще что-то вкусное. Вы увидите, как он беззвучно шевелит губами, когда вы чешете ему загривок или другое место, которое сейчас чешется. Вы даже поймете, что он показывает и подставляет вам это место для почесывания. Увидите радость и грусть, скуку и предвкушение, хитрость и тревогу на этой бесстрастной физиономии.

А потом вы можете спокойно выкладывать на застывшем фундаменте цоколь из бетонных блоков, которые привез вам на газельке Соболек, или уже делать из бруса обвязку на цоколе – вы будете чувствовать, что рядом, совсем неподалеку, пасется очень большое, но похожее, почти родное существо.

Вы будете окучивать картошку и переглядываться с ним. Покрывать рубероидом прохудившуюся крышу дровяного сарая и замечать сверху, как он показывает вам, что в ведрах закончилась вода.

* * *

Мои утренние блуждания в интернете теперь посвящены сбору информации о животных. Я готовлю новую книжку для детей. Чем дальше в весну, тем короче мои погружения в цифровые бездны, тем больше времени я провожу в бытовой суете, на огороде и на стройке.

Однако еще поплаваем. Вот поделюсь с вами некоторыми добытыми вещами.

Рак-отшельник, живущий на дне моря в брошенных раковинах, обладает шестью видами колбочек в глазах для распознавания цвета. У людей всего три вида. Хотел бы я посмотреть на мир глазами этого рака!

Никогда не переживал, что у насекомых шесть ног, а у меня две, никогда не завидовал чужому чуткому обонянию, умению ориентироваться по магнитным полям или эхолокации. Но, послушайте, шесть видов колбочек – это визуальное пиршество, это тончайшие изменения цвета глаз любимой женщины, невиданный калейдоскоп разнотравья в июле, это божественные пейзажи, невиданные закаты. После того как человечество отошло от текста и ударилось в окуляроцентризм, люди должны были бы получить от природы дополнительные виды колбочек. Зимние тени деревьев, палитра облаков и волн, цветовые оттенки матовой груди, просвечивающей сквозь тонкую ткань. Сколько новых слов должно было бы появиться кроме «блондинка», «шатенка» и «брюнетка», смотри я на мир глазами рака-отшельника. И все это богатство восприятия досталось несчастному существу, живущему в брошенных раковинах на дне моря, где ни июльских лугов, ни глаз любимой, ни девичьих нарядов.

Я переживаю острый приступ зависти и двигаюсь дальше.

После выхода оскароносного мультика «В поисках Немо» популяция рыб-клоунов в водах рифа Вануату сократилась на 75 %. Дети захотели иметь этих рыбок в своих аквариумах…

Риф Вануату, пожалуй, слишком далеко от меня. Хотя мир стал таким маленьким, что он вполне может быть где-то совсем под боком – где-то за Грачиной посадкой или на другом берегу Пожвы.

Фантастические твари кинематографа нулевых годов (и более поздние) демонстрируют те же черты, что и домашние питомцы. В числе их – мобильность и удобство использования. Огромный монстр, например, должен умещаться в чемоданчике, огнедышащий дракон должен быть легко приручаем и человекоориентирован…

Как бы я хотел, чтобы наш конь умещался в чемоданчике. Он перестал бы быть якорем, прочно привязывающим хотя бы одного из нас к дому. Мы могли бы путешествовать с Любкой вдвоем.

Недавно вот занесло меня вдруг подводным течением на форум любителей кормов для животных.

Я иногда подъедаю кошачий и собачий корма (из пакетиков), почему-то мне нравится, но в малых количествах. Также пробовала корм для рыбок (хлопья) – вкусненько, но когда съела половину баночки, было плохо…

Из личного опыта – очень вкусные сырные шарики для собак:)

Я – большой любитель кошачьего сухого корма. Когда хочется чего-нибудь пожевать, типа семечек или арахиса, то я могу спокойно отобрать еду у своего кота и чуть-чуть перекусить. Обычно это корм марок «Роял канин» или «Пурина ван». У первого, кстати, вкус более резкий – поэтому он и быстрее надоедает. Я это практикую уже года три, и пока никаких проблем не было – кроме не самого приятного запаха. Но он вполне легко выводится, если тщательно почистить зубы и воспользоваться ополаскивателем для полости рта (не бойтесь, я могу позволить себе кошачий корм только тогда, когда уверен, что мне никуда не надо будет идти в ближайшие несколько дней). Что же касается корма в виде паштетов различных, то лично мне он показался мерзким – никому бы не посоветовал…

Любка, заканчивая с очередным клиентом и закрывая ноутбук, идет к коню, обхватывает руками и прижимается лицом к теплому боку – с ним так хорошо отдыхать!

– Почему ты ко мне не прижимаешься?

– Потому что он молчит, а ты – нет.

Но иногда в перерывах она говорит мне что-то о своих клиентах. Что-то ее поразило. Что-то ей слишком трудно уместить в голове. Что-то непредставимо, но происходит в реальности.

«…папа в детстве наказывал его – прогонял спать на собачью подстилку…»

«…мама ее все время сукой называет…»

И я плюхаюсь обратно в свои информационные моря.

ROYAL CANIN ULTRA LIGHT – желе при склонности к избыточному весу. Первое впечатление: корм оказался вкуснее всех аналогичных пакетиков. Запах у него не такой сильный, как у похожих кормов. Да и вкус не то чтобы ярко выражен, но зато есть это даже приятно. Очень аппетитный корм…

Наташа, которая приезжает подрезать коню Фене копыта, говорит, что один конь соглашается дать ей расчистить свои копыта только при условии, что перед ним стоит ведро с морковью и яблоками. Когда они заканчиваются, хозяин насыпает в ведро сухой корм для собак.

– И конь ест?

– Ест с огромным удовольствием.

Когда люди едят собачий корм – это вызывает отвращение, когда конь ест собачий корм – это вызывает удивление и улыбку. Мир катится куда-то, и мы все – люди, звери и травы – катимся куда-то вместе с ним, киша на насыщенной органикой поверхности Земли. Может быть, мы станем добрее, если будем воспринимать людей как животных? Нам будет легче прощать окружающих?

Нет, трудно совершить этот подвиг, трудно воспарить в такие недосягаемые высоты. Отказаться от первородства, выпорхнуть из своего богоподобия, смириться с великим унижением человечества, начало которому положил Коперник, которое подхватили Дарвин, Фрейд, Маркс.

Мы все видим, как приверженцы классической дрессировки собак реагируют на новую кинологию – когда они слышат о мягких методах, на них самих необходимо надевать строгий ошейник, а не то быть нам всем искусанными.

Как нам сладко представлять, что весь мир устроен по нашему образу и подобию, что любой блохастый житель Земли только и думает о том, чтобы подчинить нас себе. Виляет хвостом, а сам только и мечтает о доминировании, будто нет ничего слаще. Мы считаем, что на власть и технологии онанируют любые хоть сколько-нибудь разумные представители фауны и даже инопланетяне. Нам трудно признать разумными китов или дельфинов, привольно распевающих в глубинах моря свои песни.

И как же мне хочется рассказать вам историю о том, как я хитростью и силой обломал доставшегося нам коня. Покорил его и подчинил. Иногда перед сном я мечтаю об этом. Эта история захватила бы и меня, и вас. И нам всем известно, как именно нужно рассказывать такие истории, чтобы было интересно. Тут мало что нужно изобретать, и комплектующими для сочинения подобных историй завалены полки нашего гигантского гипермаркета.

К сожалению, мне, мужчине в маленьком, перенаселенном мире, мужу очень независимой женщины, работающей психотерапевтом, человеку, приютившему старую охромевшую на службе лошадь, приходится рассказывать совершенно другую историю. Медленную, трудную и не совсем увлекательную. И я даже толком не знаю, как нужно рассказывать о таком.

Однако перед сном я иногда мечтаю поведать понятные и привычные истории о покорении чего-то необузданного и неоповоженного. О доминировании над чем-нибудь природным.

Уступлю своей слабости, уж очень хочется. Для экономии места и времени я сильно ужму мою историю и переведу ее в разряд ностальгических воспоминаний. Я даже пропущу все подготовительные ухищрения, всякие премудрости, которые герой освоит на пути к тому, чтобы стать всадником, и перейду сразу к волнующему моменту, когда ты выходишь на решающий поединок – отрешенный и пустой, с уверенным холодком в сердце.

Итак, давным-давно, в минувшем тысячелетии мы с любимой в одном из своих долгих путешествий зашли на кордон, где я когда-то проживал свою варварскую и прекрасную молодость человечества. Мужики, глядя на меня с хитроватым прищуром и любопытством, пожаловались на своенравную кобылу, которая сбрасывает седоков. О, эти хитрые естествонаблюдатели, они переводили глаза с горячего и влюбленного меня на Любку, а потом обратно. Уж ты-то, говорили они, поди, смог бы усидеть на ней. И я их понимал, ибо нет ничего слаще, чем опыты над влюбленными москвичами, я просто видел самого себя на их месте, по-доброму щурящегося и покуривающего в ладошку, простодушно разводящего руками, отпускающего заранее щедрые комплименты, кивающего в такт своим словам.

Я не мог отказаться от участия в этом представлении под восхищенным и немного взволнованным взглядом своей любимой.

– Легко, – ответил я. – Где эта ваша кобыла?

– Завтра, – ответили они. – Будем вас провожать и заседлаем тебе.

Ту чудесную ночь я провел, сжимая во сне кулаки и выращивая внутри себя тот необходимый холодок самоотрешения. Мне снились то ли львы, то ли гекторы с аяксами.

К утру я был готов. Меня влекло к этой кобыле не хуже, чем распаленного жеребца. Не пусти мужики меня к ней, я бы прорвался силой, сжимая в руках подходящее знамя. И утро, конечно, было как никогда прекрасно, горы по горизонту особенно величественны, мир дик и бесконечен, а в опустевшее сердце мне как будто напихали мятного «Орбита».

Я даже толком не разглядел эту кобылу, заседланную и привязанную к коновязи. Но не сомневаюсь, что она была прекрасна, мы оба были прекрасны и обречены. Я готовился выдавить ей ногами весь воздух из легких, как бы крепки ни были ее ребра. Я был готов сломать хребет ей или себе, погибнуть на всех войнах прошлого или стать основателем какого-нибудь большого стиля.

Жалко, вы не видели, как я шел к ней. Мои ноги обрели идеальную кривизну мужских ног, мои запястья стали толще самих себя в два раза, в кубики моего живота невозможно было бы вколотить гвоздь. Каблуки бесподобно выбивали пыль из земли. А какие морщинки были в уголках моих стальных глаз! Я видел все это… ну ладно, чувствовал все это, а вы – нет. И теперь вряд ли увидите: мир стал маленьким и перенаселенным, такой большой я в нем просто не уместился бы.

Кобыла позволила мне сесть в седло, повернула уши назад, в мою сторону. Потом мы с ней сделали кружок по поляне, потом прошлись рысью. Потом я слез и привязал ее обратно к коновязи под буханье адреналина в ушах. Потом, наконец, посмотрел на ее морду с большим лошадиным глазом и подрагивающей нижней губой. Это были печальный глаз и печальная губа.

Я так и не знаю, кто подшутил надо мной – мужики с кордона или кобыла, это не так и важно. Тем более что меньше чем через полгода мы с любимой танцевали в большой толпе на Манежной площади, поскальзываясь на пустых бутылках, – провожали отжившее тысячелетие. Мы его хорошо проводили, и оно закончилось, даже если в это трудно верится.

А может, никто и не шутил. Есть вероятность, что кобыла просто решила, что жеребцовские игры скучны, что ломать друг другу хребты – бессмысленно и несовременно.

Как бы то ни было, во мне иногда просыпается желание подойти к лошади с тем сладким холодком в пустом и гулком сердце. Мне хочется рассказывать такие истории. Но я смиряюсь, по крайней мере до тех пор, пока мир вдруг не станет снова бескрайним и малолюдным. А сейчас нужно учиться более сложным вещам, осваивать их, тыкаясь почти вслепую, нащупывать, злиться, смирять обиды, пробовать, радоваться открытиям.

Август

Конь-психотерапевт

В середине августа конь Феня впервые поработал помощником психотерапевта, вернее, даже напарником. Первыми его клиентами были две подружки-москвички, приехавшие к нам попробовать терапию с участием лошади.

Подружки приехали, когда я закончил крыть железом крышу новой пристройки, к вечеру. За день я уложил на потолок пароизоляцию, пятнадцать сантиметров минеральной ваты, еще одну мембрану, потом приколотил обрешетку, затащил наверх железо и пришурупил его. Растянуть процесс на два дня боялся – пойдет дождь и промочит утеплитель. С обеда начали заходить тучи, я торопился, бегал по крыше, таскал туда-сюда лестницу, чесался от минеральной ваты, ежеминутно поглядывал на небо, нервничал, но все закончилось благополучно. Я сделал работу, ни разу не порезался и не угодил молотком по пальцу.

Стоял на крыше гордый, оглядывал чистую блестящую поверхность, на которой еще муха не сидела, и тут меня повело. От усталости, наверное. Удержался на самом краю, иначе бы рухнул прямо на идущих от машины гостей.

Но гости ничего не заметили – громыхает там строитель наверху и громыхает, значит, так надо. У приезжающих из большого города людей и так внимания на всё не хватает. Внимания поначалу достаточно лишь на то, чтобы увидеть заросли вдоль ручья или поле с другой стороны, возможно, отметить выстриженный двор, ворота, дом без подробных деталей, собаку, которая носится вокруг гостей и приносит им на радостях свои игрушки, коня, если он пришел с выпаса, просунул голову сквозь жерди ограды и интересуется приехавшими. Только на второй-третий день, уже погладив сухую морду, уже скормив несколько морковок или даже поработав с ним, гости спрашивают, как называется масть коня.

Еще обычно люди сразу замечают комаров, если есть комары.

Гости просто не в силах разглядеть сразу разнообразие деревьев и кустарников, диких и культурных трав и цветов, услышать и различить голоса птиц, которые иногда слышны и в августе, увидеть порядок нашей сопредельности со всеми растительными и животными соседями на этом куске земли. Я так же слепо смотрю на суету гоняющих мяч футболистов, не в силах увидеть смысл происходящего на поле.

Гостям сначала не до слабых сигналов. Травы скромно застилают землю, иногда смиренно шевелятся под ветром, молча занимаются цветением, вынашивают семена или скрытно накапливают запасы в глубоких корнях. Они привлекают к себе не больше внимания, чем асфальт в городе. Деревья потихоньку машут ветвями, отбрасывают тени, незаметно меняют цвет листьев или шумят в фоновом режиме. Птицы в августе скрываются в зарослях, иногда только начнет канючить сарыч, изредка устроят панику сойки или обронит что-то философско-печальное пролетающий ворон.

Мы с Любкой тоже перестаем слышать птиц, если приезжают гости. Люди целиком вытесняют птиц, деревья, травы, теплую древесину, из которой возводится пристройка, или холодный металл, которым кроется крыша. Мы начинаем общаться.

Больше всего люди цепляются за расписание и еду. Это вносит порядок и логику в растительный хаос природного пейзажа и налаживает контакт. Значит, завтра мы едем в лес? Так, во сколько завтрак? Я могу сварить суп на обед. Мы как, вместе? А, ну отлично. Картошка – это прекрасно. Дать чистое полотенце? Устали? Воздух, конечно, чистейший, у меня даже кружится голова. Я привезла пармезан. А погоду на завтра кто-нибудь смотрел? Нет, мы здесь покупаем, от местных курочек.

Ночью гости слышат, как яблони скребут по крыше ветками. Или слушают тишину. Или мышей под полом.

Назавтра мы едем в лес. Там уже не спрячешься от растений. Деревья назойливо обступают тебя. Мхи и травы стелются под ноги, в глаза бросаются грибы. В нос шибает сосновыми фитонцидами. Дятлы осторожно стучатся в двери твоего сознания. Лезут с поцелуями клещи.

И только еще через одну ночь Любка ведет гостей к коню.

Конь ответственно подходит к работе. Он даже не на выпасе сегодня, он заранее спрятался в своем катухе и внимательно смотрит на происходящее сквозь занавеску от оводов и комаров.

Вот Люба и та из подружек, которая посмелее, входят в леваду. Вот они останавливаются посередине левады, у столба, к которому зимой привязывается рептух с сеном. Вот клиентка рассказывает о своей проблеме, вот психотерапевт задает ей какие-то вопросы. Вот они говорят уже минут десять, и клиентка полностью погрузилась в свою проблему, в свои чувства. Она, наверное, уже забыла, что находится посередине левады, что за занавеской прячется и внимательно наблюдает за ней большой травоядный напарник психотерапевта.

И вот наступает миг, когда что-то подсказывает коню, что пришло время выйти и поддержать своего напарника по терапии. Тогда конь Феня выходит из катуха и участвует в сессии.

Я видел много картин, на которых изображены лошади, везущие кавалеров, лошади, запряженные в лихие тройки, лошади, участвующие в битвах или красочных процессиях. Бронзовые кони на площадях стоят или гарцуют под королями и князьями. Но мне еще ни в одном музее не попадалось полотно, на котором лошадь работает психотерапевтом. Попытаюсь как-то исправить эту ситуацию.

Когда мы сидели в мастерской художника Заборова на Монмартре, мой друг – ученик Заборова – немного просветил меня по части живописи.

«Что ты видишь в окне?» – спросил он меня.

«Угол дома, крышу и плющ. Ну, еще небо, конечно».

«А я вижу сочетание фигур разных цветов».

Я с детства не рисовал красками, цветочувствительных колбочек у меня вдвое меньше, чем у рака-отшельника, так что давайте попробуем сочетать не только цвета с формами, но и смыслы.

Итак, на заднем плане у нас большое пятно голубого цвета, сверху насыщенное, понизу, к горизонту, – более блеклое. Слева – охристое пятно выкрашенного «Акватексом» катуха и сарая для сена. Справа – грязно-зеленое – простор выпаса с темными куртинками клевера, побуревшими бодыльями морковника и пижмы. Внизу пусть будет коричнево-желтое – выбитая земля левады, перемешанная с песком. И через это все по диагонали на зрителя будет надвигаться гнедой круг с вписанным в него острым треугольником. Ниже кружочка темные ножки-подставочки. Именно так выглядит для меня как для художника конь Феня, если смотреть на него спереди.

Трудность тут – сочетать все то несочетаемое, что несет в себе набитый травой пузатый кружок с треугольником сухой и умной морды. Все эти смыслы, все это бурлящее травяное содержимое в раздутых боках и стремительность, тяжесть темного мяса и благородство, бессловесность и эмоциональность, животность и ум.

Сейчас мы перетащим мольберт немного в сторону, и вы поймете, о чем я говорю, что пытаюсь нарисовать.

Вот, смотрите сбоку теперь. Он идет, конь-психотерапевт, уже не в виде кружочка с треугольником, каким мы увидели его спереди. Сбоку вид изящней и привычней. Он идет такой же походкой, какой он направляется к ведру с водой: голова полуопущена, уши чуть в стороны. Такой походкой возвращаются домой с утренней пробежки или идут загорать на пляж. И не подумаешь, что конь задумал психологическую интервенцию, после которой у клиента глаза широко распахнутся в чудесном осознании и из этих глаз вдруг неожиданно польются слезы. А Любка потом прибежит ко мне и будет говорить: «Я знала, что так должно быть, но все равно не верила! Это какое-то чудо, Илюха!»

Вот он идет, и, когда он проходит мимо нас, мы ощущаем громадность его тела. Полтонны, господи! Мы видим его твердые копыта, вдавливающие песок. Мы слышим бурление травяной массы в чреве, ферментируемой килограммами бактерий. А его чудовищный черный член – поглядите на него, когда он похлопывает, напрягшийся, по животу. Он смущает нас своими размерами.

Мы видим кричащую плотскость в сочленениях его суставов на ногах, звериную толщину и вес его костей, надувающиеся и расслабляющиеся мышцы. В этих длинных трубчатых костях ног таится сладкий жирный мозг, тысячелетиями мы лакомились им, чуть запекая кости на костре и затем раскалывая их камнями. Наши лица тогда лоснились от жира, были радостными и чумазыми, как у детей.

Мы возбуждаемся от такого количества грубого мяса, даже если не можем себе в этом признаться. Мы хищники, нам приятно смотреть на большое мясо, нам красиво смотреть на него. Оно темное, оно тяжелое и сытное, это не диетические грудки бройлеров. Оно обещает выживание нам и нашему потомству. Кормите собак кониной, и они сделаются звероватыми. Мы тоже станем звероватыми и бодрыми, питаясь им, мы будем смеяться, совокупляться и плодиться. Наши ноздри уже готовы затрепетать от запаха крови. Это жизненная, еще не потребленная энергия, просто куча энергии.

Вся эта неторопливая живая механика движется в смазке под шкурой, выгнутые суставами назад задние ноги нечеловечески переступают так, что мы чувствуем свою смертную уязвимость. Нас затопчут железными копытами, нас рванут стальными зубами, и, выронив из рук копье или каменный топор, мы вдруг увидим перед собой уже лошадиный зад и вскидывающиеся ноги, а потом наша грудь будет смята словно пустой пакетик из-под чипсов. Мы слабы и медленны против этого воплощения стремительности и силы, и мы хватаемся за свой интеллект, как алкоголик за бутылку, как женщина за трусы, как подросток за смартфон. Мы противопоставляем наш главный адаптационный механизм всему этому природному ужасу.

Хвост хлещет по шкуре. Нам едва хватит сил, чтобы поднять эту шкуру, если мы ее вдруг снимем. И мы не можем всем нашим сознанием и телом, никак не можем допустить, что в этой живой машине, в этой горе мяса есть чувства, есть надежды и любови.

Ладно, женщины еще могут признать это, им легче, после охоты они увидят эту тушу уже разделанной, убоина – ноги и пласты ребер будут принесены в стойбище и развешаны на обломанных сучьях деревьев у входа в жилище чуть пообветриться. А нам, самцам, никак нельзя допускать наличие эмоций в животном, нам его придется убивать, какими бы грустными ни были лошадиные глаза, как бы печально ни подрагивала нижняя губа, как бы ни был изящен поворот головы и прекрасен бег этого большого мяса.

Нет, все плотское должно быть отделено от умного и духовного. И если бы мне пришлось жить убийством лошадей, я бы мучился, пока не придумал бы себе бога по своему образу и подобию или, на худой конец, Декарта. Я изобрел бы себе свою бессмертную душу, торжество разума, любовь, смысл жизни и прочие привилегии.

И я был бы оскорблен до глубины души, если бы на моих глазах бессловесный скот стал бы соваться со своим свиным рылом в калашный ряд психотерапии. Честно говорю, я запретил бы психотерапию, допусти она лошадь к решению наших человеческих проблем.

К счастью, я избавлен от необходимости жить убийством лошадей. Однако я чувствую скрытый вызов, я чувствую себя неуютно, глядя на то, как конь Феня идет заниматься психотерапией. В этой картине я вижу вызов, опасность, угрозу чему-то важному, привычному и понятному.

Я гляжу на эту картину со стороны, и она меня то восхищает, то раздражает.

На этом полотне животное ведет меня к чему-то новому, интересному, чего не избежать. Оно ведет к новому понимаю человека. И ветер перемен играет хвостом и гривой гнедого коня.

Я пока не нахожу себя на этой картине. Там пока для меня слишком неуютно, чуждо. Может, потом как-нибудь. Посмотрим. Я пока что обложился красками и словами и прячусь за мольбертом.

Конь идет к стоящим посреди левады женщинам – слабым, увлеченным, открытым для контакта, словно прекрасные растения, не боящиеся железных копыт и нарочитой животности. Не боящиеся нового.

Конь подходит к ним и утыкается лбом клиентке в живот. Она еще продолжает что-то говорить, потом замолкает, обхватывает руками его голову и крепко прижимает к себе. А потом начинает навзрыд плакать.

Конь стоит неподвижно. Одна бабка у него сильно просевшая, на эту ногу он старается поменьше опираться. Остальные ноги тоже посечены беловатыми шрамами от прыжков через препятствия. Меньше года назад он еще вскидывал голову от любого движения рукой, предупреждая возможный удар. Он стар, на морде пробилась седина, и в межсезонье его суставы ноют. Но в нем есть то, что называется исчезающим сейчас словом «достоинство».

Сейчас он стоит неподвижно, даже хвост перестал охаживать бока. Женщина обнимает его морду, потом вытирает одной рукой слезы, закидывает голову вверх и улыбается. Потом смотрит на коня Феню.

– Спасибо, милый, – говорит она. – Как ты понял меня! Блин, как мне этого не хватало!

Рыцарь

Рассказ

Как могло случиться, что, столько странствуя вместе со мной, ты еще не удостоверился, что все вещи странствующих рыцарей представляются ненастоящими, нелепыми, ни с чем не сообразными и что все они как бы выворочены наизнанку?

Сервантес. Дон Кихот

Я приехал в заповедник осенью, в сентябре. Солнце целыми днями напролет, разноцветные склоны гор, гольцы в новых снежных шапках на горизонте – всё это было очень праздничным и обещающим.

Главный лесничий, привыкший к наплыву молодых романтиков, не глядя, оформил меня на работу и поселил в заежке – маленьком домике у галечного пляжа, где жили уже три парня. Двое из нас ожидали вертолета на отдаленный кордон, один только что вернулся оттуда, четвертый весело обитал тут все лето.

Дверь заежки в теплые дни была распахнута настежь, мы валялись с книжками или разбредались по поселку и окрестностям, а брошенные под койки рюкзаки надежно хранили наше простое имущество, самым ценным из которого мог быть старенький фотоаппарат «Смена», болотные сапоги, книга о приемах кунг-фу или томик стихов. Мы приехали из разных городов, но были похожи, и вряд ли кто-то из нас перевалил тогда за двадцатидвухлетний рубеж.

Питались сообща.

– Сегодня твоя очередь идти за молоком, – сказали мне. – Иди к Игорю Савинскому, он бесплатно дает.

Следуя указаниям, я прошел мимо деревянной трехэтажной конторы, перебрался по маленькому мостику через Чеченек, вышел к отдельно стоящему большому дому над озером, постучался в дверь, о мои ноги на крыльце в это время заколотился хвост ласковой лаечки.

С молоком меня просто так не отпустили. Душистый борщ, хлеб только из печки, чай с вареньем. Валя Савинская уложила ребенка и пела бардовские песни под гитару. С показным спокойствием и ревностью я слушал рассказы Игоря о том, ради чего ехал сюда: о суровых походах на лыжах, о летних странствиях верхом по просторам заповедника, о медведях, браконьерах и зажаренной на костре свежей дичине. Ветер в грудь, снег в лицо и дикие просторы. Все это должно было меня ожидать в ближайшем будущем.

Я даже сам взял в руки гитару и спел несколько песен. Обычно стеснялся, но не сегодня.

– Замечательно! – похвалили меня Савинские. – Только в этих песнях, вообще-то, совершенно другие мелодии.

Я стал смущенно спорить, уверял, что тщательно сверял значки над словами в песеннике со схемой аккордов в самоучителе, так что ошибки в мелодиях быть не может.

– Ой, не могу, ты – прелесть! – смеялась Валя, учитель музыки в местной школе. – Ты думаешь, что аккорды и мелодия – одно и то же?

Савинские весело и родственно порадовались моей музыкальной наивности, заставили съесть еще тарелку борща и взяли твердое обещание снова прийти назавтра.

Так я познакомился с Игорёшей, моим старшим товарищем. С годами десятилетняя разница в возрасте, конечно, стала не столь заметна и важна, это обычное дело. Но так уж распределились наши роли: он старший товарищ, я – младший.

С тех пор за молоком для обитателей заежки ходил только я. Грелся в тепле молодой семейной жизни Савинских, радовался их веселому дому среди сосен на взгорке над озером, слушал, как с улыбкой Валя осаживала мужа, когда он слишком распалялся в похвальбе от нерастраченных сил и азарта.

Нелегко было осадить Игорёшу, если он, налегая на согласные звуки, ломал крутые перевалы, рвал с плеча ружье перед вставшим медведем, дотягивал на пределе сил самые трудные последние километры, отогревал потерявшие чувствительность от мороза пальцы, чтобы единственной оставшейся спичкой разжечь костер. Мы выходили от Валиного насмешливого взгляда покурить и тут, на крыльце, уже свободно месили лыжами снег, тратили последние патроны и боролись за жизнь в трудной работе. Вернее, он боролся, а я бежал вприпрыжку за его рассказами и покрывался мурашками от предвкушения.

Этой же осенью, он гостил на кордоне, куда меня приняли лесником. Их патрульная группа прилетела и готовилась к большому походу по границам заповедника. Веселовский со Спицыным остановились у начальника нашего лесничества, а Игорь – у меня в квартире.

Один из самых опытных, судя по всему, патрульщиков остановился у меня, а не у лесничего! Это возвышало меня в собственных глазах.

Проснуться от солнца, бьющего в холостяцко-голые, без занавесок окна. Можете себе представить: дикое азиатское солнце, настоянное на рыжей хвое неподвижных лиственниц? Белые вершины на горизонте, склон горы за оконным стеклом. Запах сухого домашнего дерева, запах тайги, начинающейся за домом, ароматы брезента, конских потников, резины, кожи.

Затопить печку, сварить на ней чай. Завалиться обратно на кровать, поставить горячую кружку себе на живот, пускать дым в потолок. Что может быть лучше такого совместного со старшим товарищем мальчишеского утра?

Отправиться по окрестностям в праздном любовании пейзажем, который предвещает суровые мужские удовольствия. Вечером в темноте ловить голубей на чердаке и готовить из них похлебку. В другой день варить суп из белок. Серьезно и красиво шутить. Заваривать крепчайший чай, поскольку мы, таежники, пьем только крепчайший. Списывать друг у друга стихи и слова песен. Рассказывать истории, в которые и сам под конец начинаешь верить. Обсуждать ножи и ружья.

Иметь в друзьях не придуманного, а самого настоящего Карлсона, у которого вместо пропеллера за спиной – ижевская вертикалка шестнадцатого калибра, на носу очки, на ремне нож, в зубах заточенная спичка. Который бывает столь же серьезен и обидчив, если кто-то вздумает усомниться в том, что он за один присест съест мяса больше, чем любой индеец, в том, что он способен, подобно джеклондоновскому Смоку Беллью, пробежать полсотни километров, затем перепить всех мужиков и перетанцевать всех женщин.

Первый раз в жизни закарабкаться на коня, заседланного для тебя Игорёшей, а потом ехать вдвоем по горным склонам, глядеть на уши своего Саврасого, на круп идущего впереди Игорёшиного Воронка и вдруг в наступающих сумерках увидеть, как тайгу затягивает пеленой первого снега.

Через год я еще погостил у него, в его доме у озера, пока увольнялся.

После этого у него не возникало сомнений, что, будучи проездом в Москве, нужно радовать и взбадривать эту Москву, нужно, чтобы эта Москва бросала все свои дела и мчалась на вокзал пить кедровую настойку, говорить за походы, устраивать хрусталь и звон бокалов.

Я тоже считал вполне естественным вдруг завалиться к нему, в его веселый дом над озером с влюбленной в Россию иностранкой и еще двумя прибившимися по пути немцами, сосредоточенно искавшими расписание транспорта в сибирской глубинке, там, где отсутствуют всякие расписания, где начинается веселая дорога, основанная на везении, бесконечном терпении, пофигизме, выпивке, дружеских братаниях. И вот ты распахиваешь дверь, радостный, со своими иностранцами, а у Савинских еще не очухавшаяся после родов Валя, грудной ребенок и семь хиппи на постое. Но ничего не может помешать ночным посиделкам, песням под гитару и восторженным рассказам с яркими нотками Джека Лондона, Хемингуэя и куваевско-визборовским послевкусием.

В этом заповеднике Игорёша отработал семь лет. Семь лет Савинские прожили в большом веселом доме на взгорке, с которого открывался замечательный вид на озеро и далекие вершины. И в последний год его работы он опять позвонил мне, только уже не с вокзала по пути к маме, а из Новосибирска, после того как посадил Валю с ребятишками на самолет.

– Москвич, узнал? Я рад. Короче. Намечается большой поход. Патрулирование границ заповедника и вахта во время нереста на Джулукуле. Примерно середина мая. Это мой последний поход в заповеднике. Потом увольняюсь. Валя уже уехала к родителям. Буду рад, если сможешь приехать. Сходим вместе, отведем душу. Имей в виду, что я настаиваю и перезвоню вечером еще раз.

Надо сказать, что обращение «москвич» в его устах звучал необычно. За время странствий по стране я привык к враждебному или брезгливому звучанию. А тут – нейтрально, примерно как марка автомобиля.

Я дразнил его иногда:

– Ты знаешь какой?

– Какой? – с надеждой и интересом спрашивал мой старший товарищ.

– Ты толерантный.

Он обижался.

И мы сходили в этот поход. Если бы не сходили, то моя жизнь сложилась бы гораздо менее удачно. Вернее, вовсе неудачно. Я, конечно, не могу этого утверждать, но могу чувствовать. К тому времени я пожил семейной жизнью и развелся, оставил учебу ради заработка, а заработок ради вина, меня стали окружать нехорошие люди, и мне казалось, что я издаю отвратительный запах, сколько ни тер себя намыленной мочалкой.

Игорёша спас меня от чего-то плохого. Тоскливого и позорного, ставшего почти неотвратимым. Я еле добрался до его красивого дома из своей Москвы.

Нет ничего более оздоровляющего, чем бодро торчащая из зубов Савинского заточенная спичка и огонек в глазах загорающийся, когда к его костерку в рассказе подходят все новые и новые волки. Мало того, что его, провалившегося под лед, с трудом растящего огонек в стылом лесу, окружает шесть волков. Тут еще четыре. Ну и еще два, чтобы получилась дюжина – приятное число.

И сам поход, конечно, был целителен. Всё сложилось идеальным образом. Нет, я неправильно формулирую, Игорёша сказал бы по-другому. Не идеальным образом, а просто – красиво! Студент, скажи: это же было красиво?

Я выбыл из трудной реальности и снова оказался в заповеднике, охранявшем наш с Игорёшей уютный книжный мир. Я погрузился в этот мир, как погружался в детстве, забравшись с приключенческим романом и банкой варенья на диван.

Женщины, живущие в этом мире, обязаны быть прекрасны, вернее, они автоматически становятся прекрасны, оказавшись в нем. Мужчины сильны и честны, собаки и друзья умны и верны, злодеи великодушны, природа целительна и коварна, пейзажи живописны и дики. Мясо желательно полусырое, с ножа. Слова «йогурт», «гендер», «фитнес» никогда не проберутся в этот незрелый и прекрасный мир.

Поход удался. Запас продуктов для нас и овса для коней обещались подвезти к середине нашего пути, но не подвезли. Мы напрасно протаптывали через перевал дорогу нашим лошадям к казахской пастушьей стоянке, куда должна была приехать машина. Но зато это было красиво: небо, перевал, мы с Игорёшей, ожесточенно сражающиеся со снегом, который через недельку сам собой растает под немыслимым солнцем.

Месяц жили тем, что уместилось в седельных сумках, это тоже было красиво с нашей точки зрения. Игорёша часто палил из ружья по улетающим уткам и куропаткам, однако везения ему не было. Нет, вру, однажды повезло – он руками поймал трех жирных хариусов в ручье. Я вызвался пожарить, но ошибся. Оказалось, что их надо есть только сырыми, лишь слегка сдобрив солью. Только сырыми, жадно отрывая куски и блестя глазами. Косо летел снег, ледяная рыба шла с трудом, руки мерзли, но мы справились.

– Селедочка – слава и гордость стола… – сказал Игорёша, выбросил обглоданный хребет и вытер руки о траву под ногами.

Спросил, нравится ли мне Слуцкий? Я начал перебирать в уме инспекторов заповедника, но речь, оказывается, шла о поэте. Игорёша читал стихи, я глядел на горы, кони уныло щипали прошлогоднюю травяную ветошь, темнело и холодало. Это происходило в самой середине нашего материка, на водоразделе, откуда на юг вода начинает стекать в монгольские степи, где потом пропадает в пустыне, а на север – начинает свой путь к Ледовитому океану.

– Светало; зябли; рыбу ели… – подвел итог мой старший товарищ цитатой или Слуцкого, или какого-то другого неизвестного мне поэта.

Но я улыбнулся и покивал, как будто стихи мне знакомы.

Несколько раз удавалось подкормиться за счет нарушителей, приезжавших на нерест. При задержании Игорёша изымал браконьерское транспортное средство, составлял акт о нахождении на заповедной территории, затем великодушно возвращал грузовик или мотоцикл в обмен на буханку хлеба или пачку сигарет. Никак по-иному распорядиться изъятой техникой не представлялось возможным.

Лучший обмен он совершил, когда мы заблудились и поймали чиновника с сетями. Вообще, мой опытный старший товарищ почему-то старался держаться знакомых ему троп и нервничал, когда они пропадали. Мазал по птице. Конь защемлял его под нависшим деревом или сбрасывал в реке. Очки его запотевали или терялись. Мы терялись. Наверное, это происходило для усложнения сюжета. И меня, вырвавшегося из трудной реальности, эти повороты сюжета совсем не беспокоили. Только радовали.

А в конце июня, когда он совершил свой блестящий обмен, мы заблудились, следуя вдоль ровного, как забор, хребта по открытому пространству. И случайно вышли к маленькому озеру, на стан управляющего делами правительства республики. Он с помощником как раз заканчивал ставить сети.

Повалил густой снег. И мы выехали из этого снега – одинокие голодные всадники, и со стороны, наверное, не было заметно, что мы потеряли дорогу. Все выглядело так, словно это часть плана. Набег хунхузов.

Хунхузов? Да, москвич, конечно, хунхузов. Безжалостные хунхузы неожиданно появились из снежной завесы, отобрали надувную лодку, порезали ножами двадцать сетей и составили акт на добытых хариусов в количестве семи штук. И снова пропали в снежной пелене. Так среди книжных корешков нашего мира я разглядел и Арсеньева.

Перед тем как нам растаять в пелене, Игорь подобрал с земли трех из семи браконьерских хариусов и пошел на переговоры. Я и не надеялся на успех: пока мы резали сети, нарушитель кричал, размахивал корочкой и лез драться, так что пришлось даже пальнуть в воздух, чтобы остудить его. Хунхузы всегда такие, чуть чего – сразу стреляют.

Но расчет оказался верный – вертолет высадил браконьеров только сегодня, сетей у них теперь не осталось, а рыбки хотелось. И Игорёша вернулся с двумя булками хлеба. Три рыбки на две булки. А уже после этого мы уехали. Нет, студент, мы не уехали, а растворились, подобно призракам в снегу, густо падавшем крупными хлопьями.

Сорок дней мы жили в нашем прекрасном мире, кони несли нас мимо древних каменных курганов, через бурные реки, перед нашими глазами уходила вдаль голая стена хребта Цаган-Шибэту, потом мы начали спускаться вниз, в позднюю весну, а затем в лето, и перед нами поплыли поросшие тайгой, светлые от молодой хвои склоны. Все пейзажи, все следы на звериных тропках, дым костра в тумане, усталость после трудного дня в седле – все это было своим, привычным, даже родным. Мы вычитали и полюбили этот мир в нашем городском болезненном детстве, пропуская школу с градусником под мышкой и книжкой в руках.

В самых прекрасных местах мой старший товарищ соскакивал с коня, топал ногой и торжественно глядел на меня:

– Вот здесь! – Он делал несколько шагов вперед и назад, оглядывал горизонт, склонял голову туда и сюда, как художник, выбирающий натуру. – Если умру, то прошу похоронить меня именно здесь! И никак иначе.

Сначала я пытался запомнить все эти точки: опушку леса высоко над долиной Чулышмана, откуда на много километров открывался замечательный вид; крохотный лесок в пегом просторе Калбак-Кайи, за этим леском стояли три кругловатые вершинки, нарисованные чьей-то детской рукой; уютный затишок в ветреном раздолье Богояша; ледниковые гривки под Шапшальским хребтом; возвышенность в Узун-Оюке… Потом сбился. Книжные миры прекрасны и абсолютно безопасны, так что о смерти тут думать можно только понарошку, а говорить – для красного словца или для того, чтобы показать, что ты до самого своего основания потрясен пейзажем и хочешь поделиться восторгом со спутником.

Середину лета мы ходили в поселке по гостям, валялись с книжками в руках на кроватях в доме на взгорке среди сосен, готовили дрова для школы, чтобы заработать немного денег. Игорёша учил москвича-студента, как нужно складывать поленницу, когда складываешь ее для калыма: «Плотно укладывать не нужно, сквозь нее шапка должна пролетать».

Я колол сучковатые тюльки, Савинский взял на себя более сложную работу. За два дня ажурная поленница протянулась метров на пять от одной толстой березы до другой, потом завернула под углом к третьему дереву. Наконец Игорёша отступил, сорвал с головы шерстяную шапку-петушок, метнул, и наполненные пустотой кубометры сложились, похоронив под собой шерстяной петушок. Это было неправильно, и он обиделся.

– Принцип понял? Всё, складывай сам теперь.

Закурил, стал уходить, но засмеялся и вернулся:

– Ладно. Разве тебя оставишь одного? Эх, москвич, москвич…

В гостях, особенно когда присутствовали приезжие и туристы, я слушал его рассказы о нашем походе. Когда призывали в свидетели, смущенно и безъязыко кивал, подтверждая, что мы стаями сшибали уток и куропаток, не слезая с седел. На скаку стреляли по скатам браконьерских машин, устраивали засады и окружали. Ночные погони и пристывшие к стременам сапоги, вычерпанные шеломами хариусы и жареные оленьи бока из Шервудского леса. Одним словом, хрусталь и звон бокалов, как любил говорить Игорёша. Было очень красиво.

Как-то вечером в дом постучались две подруги и долго, без всякой охоты пили предложенный чай. Одна сочная, другая посуше, обе навеселе. Игорёша был несколько напряжен, подчеркнуто вежлив. Ни словом, ни жестом не дал почувствовать их нежеланность, угощал печеньями и соленьями. Подругам было плевать на соленья, и оскорбительная галантность их наконец допекла. Ушли.

Игорёша сказал, что сочная трогала его под столом ногой. Она, наверное, никогда до этого не встречалась с людьми, носящими днем и ночью блестящие латы.

– В Валином доме в ее отсутствие! Она же Валю знает прекрасно… Я чуть не выгнал ее с матерками. Но сдержался! Ты видел? Я был предельно вежлив. Учись, студент. «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла! – такая уж поговорка у майора была».

– Это тоже Слуцкий?

– Москвич, ты дикий человек.

Игорёша не мог никого выгнать с матерками, он не матерился.

В августе сходили еще в один последний поход, в сентябре он уволился.

А я снова оформился инспектором в заповедник, уехал на кордон и провел еще два счастливых года в поросшем тайгой книжном мире. В нашем лесничестве мы не ломали непроходимые перевалы, не дотягивали последние километры и не берегли последние спички. Мы просто проводили половину времени в лесу – верхом или на лыжах. Не держались набитых троп и поэтому не теряли их: тропы надоедают и ведут всегда в известные, надоевшие места. Иногда я чувствовал себя круче моего старшего товарища, это было приятно.

Иногда в таежных избушках оставались номера литературных журналов от проходивших патрульщиков, один раз я нашел сборничек французской поэзии в современных переводах и несколько дней подряд шевелил лыжами и губами, укладывая Малларме и Бодлера в ритм своих шагов по руслу замерзшей реки. Как-то ночью в конце января я долго пытался подвыть стае волков, задирая голову к «изваянной в Монголии» яркой луне, потом вернулся в тепло избушки, где отдыхали мои товарищи, и из маленького радиоприемника узнал, что умер Бродский.

Книги смягчили мое возвращение в трудную реальность из заповедника, бережно охранявшего поголовье романтиков. Хотя, конечно, основным парашютом послужила большая московская квартира. В этой квартире можно жить, еще ее можно сдавать и жить в меньшей по площади. Ее можно продать в крайнем случае.

У Игорёши не было такого парашюта, а родной дом в Молдавии превратился за это время в захудалую заграницу. Эти наши сословные различия нисколько не повлияли на то, как нейтрально произносил мой старший товарищ слово «москвич», но все труднее было праздновать редкие встречи на вокзалах: Игорёша, пахавший в Питере в две смены охранником и сторожем по ночам, спешащий к семье с деньгами, бодрился, однако веки его закрывались, он с облегчением обнимал меня перед отправлением поезда и уходил в вагон урвать несколько часов сна. Ему не хватало времени и сил даже на книги, да они и порастерялись при постоянных переездах – из заповедника в Молдавию, из Молдавии в Йошкар-Олу, где лесникам заповедника «Большая Кокшага» предлагали благоустроенные квартиры в городе. Из Йошкар-Олы в Колпино под Питером.

Валю Савинскую манило люминесцентное свечение городов, казавшееся таким теплым и праздничным из дома над озером. В Колпино она устроилась риелтором, чтобы дети могли иметь йогурт и фитнес. Игорёша плохо вписывался в эту жизнь. Последний раз я видел их вместе, еще держащихся за руки, на Ладоге в начале двухтысячных. Затем любовь стала дальней. Игорёша служил ей на расстоянии, жил на работе и подкармливал семью деньгами.

Несколько раз я помогал ему перетаскивать с одного московского вокзала на другой огромные рюкзаки – он ехал восстанавливаться в одиночные путешествия. То проходил по Байкалу, переваливал через водораздел и спускался по Лене. То сплавлялся по Тунгуске – не помню уже какой, – Нижней или Подкаменной. Мечтал о выходе в Северный Ледовитый на своей байдарке.

Разок сходили вместе в байдарочный поход на Кольский. Я с женой и сыном, он – один.

– На Донбасс добровольцем податься? – без особого азарта размышлял он, глядя в тихое озеро Ольче. – «Испанский город… Не бывал. Но могу пари держать, что дыра». Помнишь, откуда это?

Речные пороги с коварными подводными камнями, дожди, моросящие с низкого полярного неба, куропатки, хохочущие над озерами по вечерам, медвежьи и оленьи следы на прибрежном песке – ему было хорошо. С торчащей изо рта спичкой, мокрый, веселый, он отказывался малодушно обносить лодки по берегу и продирался вверх по порогам по пояс в воде.

Приезжал к нам на дачу, помогал строить баню.

– Врачи сказали матери, что не выживу. А она выходила. Я, правда, дохлый был всю школу, считай. С ребятами боялся общаться. Меня лес вылечил. Под Кишиневом. Я все дни там летом проводил, пока мама на работе была. Там и книжки читал, погуляю, почитаю или посплю даже, если сил мало. Понял, что хочу работать в лесу, и стал готовиться, гонять себя, закалять. Потом Лесотехническая академия, потом Валаам, потом заповедник.

Моей жене он казался слишком негибким. Они иногда сходились в спорах до обид и слез. Жена со страстью начинающего психолога выявляла в нем все непроработанное, что по уму необходимо тщательно проработать с толковым терапевтом. Все эти жалкие защиты и комплексы, показной мачизм и романтику. Он выявлял в ней все недостатки молодого поколения – их разделяло почти два десятка лет. Мирились, конечно.

Я, набравшийся таежного опыта на кордоне, начитавшийся новыми книгами за время московской жизни, успевший нырнуть в глубины темной экологии и воспарить в восходящих потоках постгуманизма, тоже с некоторым снисхождением слушал о покорении перевалов, жареной оленине, реве набегающего медведя и последнем патроне. В нашем мире, по которому прошел пал постмодернизма, кое-что из этого следовало немедленно сдать в музей.

Это ужасно неприятно – чувствовать снисхождение к старшему товарищу.

Последний раз он приехал в прошлом году, проведя безвылазно два года в Молдавии с выжившей из ума матерью. Похоронил ее и сразу вырвался к нам.

– Представь, из дома редко выходил. Она то газ откроет, то потоп устроит, даже в магазин иногда не выскочишь. С работой? А что с работой? Другая страна, да и работы толком нет. Иногда думал – вот прямо сейчас сойду с ума. Но ведь не сошел! Не сошел! А, студент? «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла…» Ты к Константину Симонову как относишься? Наизусть знаешь что-нибудь?

Игорёша стал совсем седым за эти два года – и голова, и усы.

Мы совершили с ним маленькое совместное путешествие тогда из Москвы на нашу дачу. Я рад, что моя машина была в ремонте, нам пришлось вместе покупать билеты на вокзале, где я его так часто раньше встречал во время пересадок с одного поезда на другой. Мы оба были с рюкзаками: я с небольшим, Игорёша с огромным, в котором умещались все его вещи, а вдобавок чугунный казан, который он купил нам в подарок. Мы вместе глядели в окно, бежали, срывая дыхание, по перрону в Рязани на другую электричку, смотрели на ее уходящий последний вагон. Сидели на рюкзаках полтора часа на тупиковом пути, курили, радовались аромату креозота, гудкам и голосу диспетчера, объявлявшего об отправлении электропоездов по разным направлениям. Купленные хачапури были вкусны, солнце ласково, люди приветливы и общительны.

– Я впервые свободен. Можешь себе представить? Первый раз в жизни. Сделал все, что должен был, честно отработал, отнянчился, отзаботился. У детей свои семьи. В кармане полтора миллиона после продажи маминой квартиры. То ли квартирешку маленькую поближе к своим поискать, то ли вернуться в систему заповедников? Как думаешь?

В эти дни мы варили вместе его любимую шурпу на костре, гуляли вдоль реки. Игорёша был необычно спокоен и благостен. Иногда еще начинал проговаривать свою трудную жизнь последних двух лет, но она уже отступала, и он обрывал речь на полуслове.

По вечерам мы выходили курить на крыльцо моего дома, глядели на горизонт. Пусть рядом не было озера, а только маленький ручеек Кривелек, пусть дом стоял не на взгорке, поросшем соснами, но это был семейный и достаточно веселый дом. Да еще и построенный своими руками. В нем мы с женой проводили все больше и больше времени последние годы, мы почти полностью переселились в него, работая удаленно в этом тихом месте.

Дом явился моим компромиссом с трудной реальностью. Мы с этой реальностью долго притирались друг к другу: я, как и мой старший товарищ, мечтал о чукотках, камчатках и ходил на работу, которую ненавидел, растил сына и посещал собрания анонимных алкоголиков, радовался достижениям и успехам, ругался и мирился с женой, мучился от безденежья. Реальность – довольно блеклая штука для того, кто пожил в вычитанном мире, но постепенно можно себя уговорить, кое от чего отказаться и достигнуть некоторого соглашения.

– Только обратно в наш заповедник я не поеду. Не хочу. Из нереализованного осталась одна более или менее крупная мечта – Камчатка. Хотелось бы вулканы посмотреть. Что скажешь?

– Я бы на твоем месте на Камчатку, – вяло советовал я.

– Да. Но, с другой стороны, думаю, может, к своим поближе. Оттуда не наездишься… Но вообще, глянь мне в интернете на всякий случай телефоны Кроноцкого заповедника или нацпарка там какого-нибудь.

Потом приехал в гости писатель Орлов. Утром мы не спеша обходили с ним ближайшие окрестности и он, заложив руки за спину, здоровался с жителями нашей вымирающей улицы. «Здравствуйте, здравствуйте», – говорил он, придерживая дужку очков, разглядывал их, кивал самому себе. Жители бросали дела и уважительно смотрели вслед, а Орлов мечтательно говорил: «Как я все это люблю!» Заходил в волнующуюся рожь, ласково проводил ладонью по растущей культуре.

Вечером Орлов с Игорёшей сидели у костра возле ручейка. Попарились в бане и сели посидеть. Сидели они замечательно. Успели по разику завалиться в темноту, но столик не опрокинули, сами не ушиблись, и разговор, как и полагается, планировался на всю ночь.

А утром Игорёша должен был закончить беседу, легко подняться на ноги, потянуться с хрустом и быть готовым к маршруту любой тяжести, чтобы снова перепить всех мужчин и перетанцевать всех женщин. Правда, в какие-то моменты он начинал слегка шепелявить, я такого раньше за ним не замечал. Но спичка азартно торчала из уголка рта, седину в ночи не так и заметно, и очки ярко поблескивали красноватыми отбликами. Впереди большак, подвода, старый пес у колеса, впереди – опять свобода, степь, простор и небеса.

Он настойчиво рассказывал, как все его вещи один раз утонули, а его самого захлестнуло веревкой и утянуло течением под завал. Кажется, в верховьях Лены.

Завалы громоздились, веревка затягивалась и душила, счет уже полчаса шел на секунды, Игорёша все больше и больше пришепетывал. Стало как-то неловко за старшего товарища, но я совсем не показывал вида. Да и за него ли это смущение?

Возможно, это было смущение бросившего пить человека во время веселых посиделок. Да не возможно, а точно.

– …Лежу на дне умиротворенный и абсолютно спокойный… листики наверху проплывают… и вдруг такой луч солнца… яркий луч солнца… – Игорёша даже вскочил на ноги, вынул спичку изо рта и взмахнул ей, освещенный огнем среди темноты, словно дирижер, призывающий оркестр к вниманию. – Понимаешь, солнце сквозь прозрачнейшую воду, сквозь рябь, сквозь струи… и я сказал себе: я не имею права сдаваться, черт побери! Я вспомнил про нож…

– Игорь, то, что ты рассказываешь… – стал протирать очки Орлов.

– Я рассказываю то, что со мной произошло…

– Я тебе верю, верю.

– Нет, ты можешь, конечно, не верить…

– Я все-таки верю.

Затем они вместе сошлись во мнении, что самогонка от тети Тани в разы лучше самогонки от тети Шуры.

– Эту тетьшурину лучше уберем на завтра, а вот ту чудесную…

Дойдешь до дома, вернешься к костру с новой бутылкой, а разговор сместился, он уже о том, что мой старший товарищ изменил течение реки, чтобы достать свои затонувшие под завалом вещи.

– Игорь, я скажу, что это вполне себе подвиг из эпической поэмы…

– Один… никого… босиком, и только нож на ремне… И я сделал это. Я отвел реку в другое русло.

И тут Орлов сказал важные писательские слова:

– Игорь, понимаешь, ты – рыцарь.

– Да пошел ты…

– Нет, Игорь, слушай меня. Ты – рыцарь. Всё. Тут ничего не поделаешь, нужно просто смириться. Вот есть разные люди, они по-разному… А ты вот такой. Твое дело – подвиги. Каждый день, как зубы чистить…

– Негодяи вы, смеетесь над старым, лапотным, сиволапым, посконным, сермяжным человеком…

Остаток лета он провел в Питере. Вывозил на Ладогу друзей и знакомых с детьми, жарил им на костре мясо, рассказывал байки, ловил окуней и готовил на решетке над углями. Людям всегда нравилось с ним на природе, они, наверное, чувствовали себя уютно и безопасно, как с книжкой на диване. Я их понимаю.

Он отправлял мне в Ватсап фотографии жареных окуней и щучек, загорающих знакомых и их детей, а в середине сентября вдруг выслал картинку, которая открывалась из окна его нового жилища: побуревшую к осени просторную долину реки, заросшую карликовой березкой, и высокий камчатский вулкан на горизонте.

Я показал картинку жене. Она рассмотрела ее, растянув пальцами на экране телефона, затем изучающе рассмотрела меня:

– Хороший у тебя друг. – Опять вернулась к телефону и вулкану на горизонте. – Меня все это в нем так бесило, а сейчас, наоборот, думаю: он остался этому верным, и мне это так нравится. Он верный. Это как-то так…

Жена долго подбирала подходящее слово, но не вышло. Она просто прикоснулась несколько раз пальцами к своей груди где-то между ключицами и самой себе утвердительно покивала.

А еще через месяц мне позвонил из Питера Серега, у которого Игорь раньше работал и жил в мебельном цеху. Позвонил, чтобы сообщить неприятную новость.

Мой старший товарищ оказался в больнице Петропавловска-Камчатского с инфарктом и инсультом. Рак почки четвертой степени с метастазами, который и спровоцировал все это. Лечить поздно, ему обещают не больше месяца.

– Я с ним поговорил. Он слышит, иногда даже что-то вроде отвечает. Хотя и не поймешь, что именно. С ним сейчас сын. Позвони ему, он будет рад, – сказал мне Серега. – Так что такие вот дела.

И я не позвонил.

Ходил вокруг телефона, готовился. Потом отложил на утро. Потом разозлился на Игорёшу и назначил себе время в обед, а в обед понял, что на Камчатке наступила ночь.

Так и не набрался смелости, а через неделю его не стало.

Экспедиция

Рассказ

Путешествия и путешественники – две вещи,

которые я ненавижу, и тем не менее: вот он я, собираюсь рассказать вам историю моих экспедиций.

Клод Леви-Стросс. Печальные тропики

Не вздумайте говорить, что ваша фамилия

Леви-Стросс… Это же джинсы!

Из бесед Клода Леви-Стросса с Дидье Эрибоном

С утра перед отъездом Полина сгоняла в «Ашан», купила продуктов и отвезла маме, забила холодильник.

– Мне все это не нужно, – с ходу заявила мама и пошла срочно протирать пыль в комнате. Но тут же появилась на кухне, чтобы сполоснуть тряпку. Косилась, как дочь достает из пакетов покупки.

Вместе с ней вошел жирный кастрированный кот, сел, отвернул морду, обвился хвостом.

– Йогурт и вот эту дребедень забери себе, это я не ем, ты прекрасно знаешь. Прекрасно знаешь, что у меня поджелудочная, – сказала мама от раковины и, не дожидаясь ответа, отвернулась, затянула свои церковные песнопения агрессивно тонким голосом.

– Мам, смирись. Твоя дочь купила тебе продукты. Ничего не поделать. Не съешь – выбросишь.

Когда Полина уже обулась в темной прихожей, мама прекратила заунывный распев, подошла. Постояли лицом к лицу, встретились, наконец, глазами.

– Ангела-хранителя, – перекрестила дочку на долгую дорогу.

– Мамочка, я тоже тебя обожаю. Буду звонить по возможности.

Накинула курточку, глянула в зеркало. Жирный кот тоже глядел на нее от кухни холодными зеркальными глазами.

– Мне вчера на работе загадку загадали. Хочешь?

Не дожидаясь ответа, спросила:

– Маленькое, сморщенное, должно быть у каждой женщины. Что это?

Мама вздернула подбородок, уголки губ горестно опущены.

– Мечта.

Полина захохотала:

– Мам, ты – прелесть. Но не угадала. Отгадка – изюминка.

Полина нравилась себе после встреч с мамой. Инициатива и позитив. Позитив и инициатива. «Простота и любезность столь непринужденны, столь естественны, что нельзя не предугадать, нельзя не ручаться за счастье, которое тебе предназначается».

Вернулась домой и весело припарковала машину, своего «пыжика», рядом с подъездом на единственное свободное место. В тенек под деревом.

Дерево поднималось со стороны детского сада, шло вверх не сразу, а как будто брало разгон вдоль земли, потом уже взмывало вверх. Крашенная в веселые цвета ограда садика заботливо перепрыгивала через комлевую часть. Кора на принадлежащей садику части дерева была светлая и гладкая, насиженная и излаженная игравшими детьми.

Дерево нависало над проездом, с его ветвей на автомобили иногда гадили вороны. Нижнюю часть ствола покрывали многочисленные наросты, вздутия, опухоли на единственной ноге этого растительного организма, вызывали мысли об онкологии.

Другого свободного места не было, а ставить далеко не хотелось.

Вечером в самолете листала ленту «Фейсбука» и узнала, что на завтра в Москве объявили штормовое предупреждение.

Как чувствовала! Еще остановилась, оглянулась, заходя в подъезд, подумала: может, переставить все-таки в соседний двор?

Не переставила, не послушала себя. Девочка моя, ты опять не послушала себя. Варикозное растение, простершее крону над милым «пыжиком», которого ты купила на честно заработанные деньги, которого бережешь как собственное дитя, теперь будет жить в твоих мыслях всю эту чертову экспедицию.

Нет, есть, конечно, несколько человек, которым завтра можно было бы позвонить, попросить съездить, глянуть, как машинка там поживает. Но неудобно грузить такими проблемами. Данилу попросила бы, но он вот рядом в кресле, в прикольной шапочке – воткнул наушники, надул подушечку под шею, откинул голову и спит с открытым ртом.

Полина посмотрела на спящего, вернулась в айфон. Потом, поджав губы, снова прошлась взглядом по ладоням и лицу Данилы, остановилась на губах, на носу, на бровях, на ушах, на щетине. Заранее выращенная щетина была уже вполне экспедиционной.

Раздражилась, что спит. Пригласил ее на эти острова, а сам спит.

Не выспался в своей отдельной, идущей без нее жизни.

Уже полтора года встречалась с ним раза два-три в неделю, проводили вместе ночь у него или у нее. На большее как будто и времени не хватало: оба завалены своими проектами по самое горло, оба помногу и с удовольствием работали. По выходным иногда ходили на выставки и другие развивающие мероприятия. Зимой иногда на каток. За эти полтора года она с ним посетила несколько квестов, летала в аэродинамической трубе, прыгала на батуте, каталась на квадроциклах, плавала в ужасно холодном бассейне с дельфинами, стреляла из револьвера в тире. Один раз даже ходили на мероприятие, называющееся «расфигаченная дебошь», когда ты громишь кувалдой офисное (или, если хочешь, домашнее) помещение с телевизорами и компьютерами. Теперь вот экспедиция. Постоянно убеждала себя, что такие отношения в порядке вещей. Хотя они, в общем-то, действительно в порядке вещей. Но в неправильном каком-то порядке.

Короче, просто раздражилась. Устала немного.

В окошке ночь и темно. Опять уткнулась в экранчик. На ее недавний пост, где на фотке табло вылетов виден их рейс на Хабаровск, начали появляться комментарии. Она отвечала:

«Да, почти, блин, Канары. Только с другой стороны Земли. И тепло, говорят, всего пару месяцев в году».

«Не съедят, я вредная. К тому же взяла кучу одежды и репеллентов полрюкзака».

«Передам обязательно, если встречу. Очень надеюсь, что не встречу. Хотя, говорят, их там много, и они довольно наглые».

Автоматически расставляла все нужные знаки препинания и из-за этого чувствовала себя немного отсталой, олдскульной.

Полина эмоционально устойчива, это уже куча человек отмечали. Ей часто удаются практически невыполнимые задачи, она может «вытащить» любой безнадежный проект. Или, например, ей удаются нормальные отношения с мамой. Полным-полно людей жалуется на мам, на то, что просто – глухая стена, а она выстроила работающую схему и твердо ее придерживается. Ей вообще удается довольно много, практически всё удается, что наметила для себя в этом сложном, но довольно понятном мире. И это приятно.

Заснула. В бесчувствии сна успела перевалить горный хребет, разделяющий Европу и Азию, преодолеть безумные и бессмысленные таежные пространства Западно-Сибирской равнины.

Данила закрыл рот и проснулся над безумными таежными пространствами уже Восточной Сибири, когда начали раздавать завтрак.

Потер лицо, улыбнулся, накрыл ладонью ее ладошку. Перегнувшись через Полину, заглянул в иллюминатор. Внизу краснели в рассвете поля облаков.

– Я подумала, что мы едем почти на Канары, – сказала она. Не очень складное, но позитивное утверждение, показывающее легкость и покладистость. Готовность радостно следовать за ним рука об руку. Такие вещи очень нравятся мужчинам, несомненно.

– Там круче, чем на Канарах, заяц. Гарантирую. И туристов почти нет.

– А ты был на Канарах?

– Был. На Тенерифе.

Помолчали.

– Прикинь, я машину под деревом поставила, а в Москве ожидают шквалистый ветер. – Полина кивнула на айфон, указывая источник информации.

– Что за дерево? – Данила был уже в своем телефоне, но вежливо проявил интерес. Молодец.

– Отвратительное, в наростах. Прямо у подъезда. Я волнуюсь теперь. Мне кажется, оно может по этим наростам сломаться.

– По наростам вряд ли. Ты знаешь, что, например, кости… Сейчас, секунду, я отвечу, – углубился в телефон, начал текстовать.

Поля облаков потихоньку стали белеть. Стюардесса остановила возле них тележку, Полина взяла рыбу, Данила убрал телефон и попросил курицу.

– Так вот кости в тех местах, где ломались и срослись, там они только крепче, – продолжил Данила, жуя оливку.

– Ой, не надо про кости. Я и так, как это дерево вспоминаю, все время о чем-то типа больниц думаю.

– Погугли, что за дерево. Есть хрупкие деревья, есть прочные. Это не береза?

– Не береза сто проц. Березу, елку я как бы хорошо умею отличать. Это какое-то городское такое дерево, обычное.

– Листья какие у него?

– Не знаю.

– Малыш, оно не упадет. Я тебе обещаю. Веришь? – Данила притянул ее, нежно чмокнул в висок и занялся едой.

– Верю, – ответила вдогонку.

В общем, Полине понравилось, как он ее успокоил.

Однако в Хабаровске во время пересадки, пока они ждали свой рейс, погуглила и нагуглила-таки. Просто вспомнила отличительный признак этого дерева – семена-вертолетики, усеивающие иногда капот. Выяснилось, что семена называются «крылатки», дерево – американский (или ясенелистный) клен. На картинке – именно оно. И листья такие точно, вовсе не кленовые, не похожие на ладошки.

Преднамеренно интродуцирован в Европу еще в XVII веке, в Москве с 1796-го.

Опасный инвазионный вид… один из самых агрессивных древесных сорняков в лесной зоне Евразии. Ведет к существенному изменению экосистем, вплоть до полного вытеснения и исчезновения аборигенных видов… к ухудшению кормовой базы животных, в том числе крупных копытных… традиционными способами (вырубкой) по существу неистребим… в обиходе специалисты называют этот вид «клен-убийца»… дошел уже до Якутска… пыльца – сильнейший аллерген… окисляет вещества, содержащиеся в выхлопах автомобилей до более ядовитых…

– Вот, Даня. Данька, послушай. Хрупкость древесины ствола и ломкость ветвей при резких погодных проявлениях, в скобках: сильный ветер, снегопад, обледенение… так, сейчас… вызывающая при падении травмы и гибель людей, порчу движимого и недвижимого имущества, в скобках: автотранспорта, строений… В поэтических и прозаических произведениях – яркий символ разрухи, безвременья, утраты гражданской позиции.

– Утраты гражданской позиции, – повторил Данила. – Это Википедия?

Какая разница – Википедия, не Википедия. Она это сразу почувствовала. Ясно же написано – порча автотранспорта. Женщины вообще лучше чувствуют природу. Просто смотришь на дерево и видишь, что оно мерзостное.

Даже настроение получше стало. Потому что это – подтверждение того, что себе в некоторых вопросах необходимо больше доверять. Короче, дорогая, больше слушай себя, ты это умеешь.

Потом был еще перелет на север Сахалина, потом переход по морю на катере.

Море странное – вроде бы море, только идея отдыха, заложенная в море, отсутствует. Столько воды, но она ледяная, море становится в некотором роде бессмысленным. Легкое ощущение обмана.

На туристической базе экспедиция наблюдает за смертельной игрой косаток с китами.

Черные тела косаток проскальзывают вдоль китов, целясь в плавники. Киты поворачиваются вокруг своей оси, сбивая прицел. Это не какая-нибудь постановка для доверчивых туристов, это реальное событие, это то, ради чего можно ехать сюда.

Это дает чувство причастности к чему-то.

Происходящее, правда, почти скрыто от глаз участников экспедиции, находящихся на берегу, но открыто взору объективов их камер, несомых коптерами. Четыре коптера стрекочут над морем.

Данила застыл, сидит на раскладном стульчике с пультом в руках, накрылся темным покрывалом, отгородился от мира, чтобы не отсвечивало, иногда неразборчиво бормочет, комментируя происходящее на экране или свои действия по управлению дроном. Его «Эспайр» висит там, над схваткой.

По сравнению с «Фантомами» и «Мавиками», принадлежащими другим членам экспедиции, «Эспайр» самый крутой. Чем конкретно он крут – его характеристики и преимущества, – Полина не могла назвать, запомнилась лишь одна фраза с рекламного сайта: «Серый цельнометаллический корпус выглядит благородно и приятен на ощупь».

Полина, поставив ладошку козырьком над глазами, видит совсем мало. Иногда замечает треугольные черные плавники косаток, горбы китов, издали по тяжелому колебанию воды ощущает движение гигантских тел в море, слышит, как из огромных легких через дыхалы вырывается отработанный воздух.

Рядом Мариша, жена Димы. У Димы сейчас в руках тоже пульт коптера. Мариша чуть пониже Полины, поплотнее, покороче стрижка, концы рыжих волос лезут в глаза, их приходится откидывать. Мариша тоже наблюдает сцену охоты вживую, неоцифрованным способом, еще у нее сходит лак на коротко стриженных ногтях, его постоянно сколупываешь, особенно если при тебе хищники нападают на китов, поэтому Мариша постоянно отвлекается от зрелища, чтобы взглянуть на свои пальцы.

Равнодушно орут морские птицы, тупо стучит топор на турбазе, чмокают в берег небольшие волночки, отдуваются киты. Или один кит – не поймешь, сколько их там. А может, и косатки тоже дышат, это же вроде не акулы?

– Не, вроде тоже млекопитающие. Мне кажется, что я уверена, – отвечает Полина. – Я даже читала перед выездом про китов и этих косаток.

Вытаскивает айфон и тут же убирает обратно в карман флиски. Зачем только носит? Все равно связи нет. Была бы связь, сейчас бы узнали – млекопитающие или не млекопитающие.

Ни одной нерпичьей головы не видно в заливе, все попрятались от этих косаток, наверное. А утром эти головы тут и там виднелись на воде, Герман показывал и рассказывал о нерпах кучу всего.

Герман знает всё. Есть такие люди, которые всё знают и всю дорогу выдают тебе всякую информацию, хочешь ты или не хочешь.

Полина запомнила, что эти тюлени как-то странно поступают со своими детенышами. Нет чтобы научить, показать, как рыбу ловить, что съедобное, что несъедобное. Нет. Быстро выкормила прямо на льду молоком («Пятьдесят процентов жирности», – утверждал Герман и счастливо улыбался), выкормила и свалила жить своей жизнью. А в желудках у начавших самостоятельно питаться нерпят находят даже камни.

Герман рассказывал, Полина (у нее серые глаза, говорят, что серые глаза – самые зоркие) смотрела на черные точки в море, которые были нерпичьими головами, и думала, что все они – брошенные в детстве селф-мейд нерпы, добившиеся всего сами.

Она, Полина, неброшенная, хоть и тоже селф-мейд. Полуброшенная, можно сказать, или заброшенная. Дитя девяностых, и она тоже иногда как будто ощущает в животе серые холодные камни.

Отец ходил во время путча к Белому дому, размахивал триколором, азартно двигал науку и писал стихи, потом бросил стихи и ушел из науки в бизнес, потом просто ушел. Мама, помимо своего репетиторства и позже риелторства, все время была с головой в уфологии, в буддизме, в йоге, затем (и до сих пор) в православии. Все это у них делалось со страстью, с полной отдачей. Полина росла почти самостоятельно. Тоже с отдачей, но с разумной, продуманной, без папиного азарта и маминой страсти.

Она и на маму никогда не жалуется, поскольку в ее дочернем чувстве много родительского отношения взрослого человека к родному, но незрелому существу. Смотришь вот так, несколько свысока, на порывы, подвиги и обиды неразумных родителей и не сердишься, скорее, жалеешь. Она даже на отца не таит обид, втайне от матери звонит ему раз в месяц, один раз настояла и почти насильно свозила его на обследование: сосуды у него ни к черту, а сам заботиться о своем здоровье он отказывается.

Поглубже в берег, где, наверное, захлебываются и умирают волны, перехлестывающие через пляжик во время штормов, все завалено выброшенными водой стволами деревьев. Толстый слой побелевшей, ошкуренной, похожей на мертвые кости древесины. Кладбище леса. Выросли в небо бессознательно, упали, наверное, красиво, но тоже бессознательно и лежат в полном беспорядке. Полине неприятно думать о деревьях, особенно о ломких.

– Не, не кладбище, – возражает Мариша. – Это, знаешь, напоминает… есть такие большие коробки спичек, «Хозяйственные» называются. У нас на даче всегда такие. В этом коробке спички точно так же вперемешку навалены.

Ладно, ну что там с китами? Как развиваются события? А никак. Непонятно как. Подводная движуха и выдохи.

Вообще, если задуматься, у них на глазах могут сожрать беззащитного кита, который ничем не может ответить. И убежать, в смысле – уплыть, не может, видимо. Они его убьют или сделают инвалидом на всю оставшуюся жизнь, а мы такие тут стоим и записываем терабайты информации. Это уже как-то угнетает.

Движение тяжких тел в воде, вздохи китов, сосредоточенные, азартно застывшие у воды мужчины-операторы и фотографы. Поглядела еще раз на замершую фигуру Данилы. Волосатые мужские ноги торчат из-под темного покрывала. Неожиданно решила, что он похож на вуайериста, сосредоточенного на чужом интимном акте.

– Вуайеристы, блин.

– Не говори, порнография какая-то. За китами нужно по-другому… Мужчина должен взять тебя за руку или обнять, сказать нужные слова. Вы вместе должны смотреть в море.

– Ты чё! Мы же в экспедиции.

– Это экспедиция, детка, – басом поддержала ее Мариша.

Девушки засмеялись.

На это стоило посмотреть: гиганты, атакующие других гигантов в водах моря, немного тусклое, скорее, матовое, солнышко, скалы, отделяющие видимый мир от океанских пучин, и среди всего этого, на самом краю света – две симпатичные девушки, смеющиеся на довольно диком берегу. Это же красиво, наверное. Но мужчины этого не замечают. А девушки уже больше не могут ждать.

– Не раздумала купаться?

Откинули волосы, пошли, заскрипели галькой на стук топора, к домикам за купальниками.

– Я даже думаю, хорошо, что узнала, что этот инвазионный мигрант может свалиться на мою машину.

– Почему?

– Ну, я когда вспоминаю, мне так не хочется об этом… о том, вообще, что там в Москве, что здесь как-то даже больше вокруг смотреть начинаю, оглядываюсь, больше всего вижу. Природу всю эту…

– Ты – умничка.

Аркадий, работник турбазы, колет напиленные чурки возле бани. Плотный слой загара на лице, коротко стриженная седоватая бородка. Глядит бодренько.

– Что, налюбовались уже?

– Да там не особо видно, что происходит.

– Бинокль могу дать. Дать?

– Не, спасибо. А долго они будут еще охотиться, вы не знаете?

– Сейчас уйдут. Волка ноги кормят. Пойдут тюленей гонять.

– Слава богу! А то мы купаться хотели, но как-то страшновато.

– Ни одна косатка за всю историю ни разу не напала на человека. Они умнее нас с вами. У них, если судить по мозгу, по строению мозга, ай-кью около двух тыщ в среднем. Вот у вас сколько?

– У нас-то поменьше, – доброжелательно отвечает Мариша, изучая прядку своих волос.

Аркадий поворачивается к ним прочной спиной, двумя ударами разваливает чурку, уверенно, хрустко колет половинки, одной рукой придерживая их, другой взмахивая колуном. Оглядывается. Девушки еще не ушли: смотреть на такую работу приятно.

– Нравится тут у нас? Такая природа мало где… даже с Бразилии приезжали… места просто уникальные… я всегда говорю – край света… как попал, сказал себе – ё-мое… сам с Иркутска… медведи внаглую… камнями… собаку из будки… эта рыба уже вот где… абсолютно не исследовано… я этим всегда интересовался… киты… между прочим, слышали такого писателя… вам полезно будет, об этих местах… читать вообще любите?.. Вон, уплыли ваши косатки.

– Аркадий, скажите, а косатки тоже дышат или у них жабры?

– Они же дельфины. Млекопитающие. Дышат, конечно. У Робинсона Джефферса есть стихотворение «Косатка». Очень сильное, почитайте. Сейчас, постойте…

Идет к своей бытовке, заходит в нее.

– Говорила же, что млекопитающие.

– Аркадий у нас какой вдруг общительный.

– Погоди, дай я скажу. Пил, недоучился, разведен, дети не вспоминают, пролетел по жизни мимо всего. Мягкий либерал. Бодрится, колет дрова уверенной рукой, стихи какого-то поэта сейчас читать будет. Хорошо, что не туристические песни петь под гитару. Тоска.

– Фигня. Аркадий – отставной вояка. Педантичный мужчина на пороге старения. Знает, что правильно, что неправильно. Поклонник ЗОЖ, нетрадиционная медицина, молодец-огурец, крепкие ноги, железный торс. Патриот. Тоска.

– Нет, я знаю, я поняла… художник-самоучка. Художник-неудачник. В его этом вагончике – восходы и закаты Охотского моря масляными красками на фанерках… Сбывает туристам…

Аркадий показывается с полиэтиленовым пакетом, подходит, вручает.

– Держите вот, а то у вас из мужиков, как я погляжу, никто не рыбачит. Голец соленый. Каждой по рыбке. Такого нигде не попробуете. – И работник турбазы Аркадий принимается укладывать поленницу.

Девушки восклицают: «Ой, спасибо! Здорово!» – заглядывают в пакет и уходят переодеваться.

– Ты будешь ее? – спрашивает Полина, осторожно еще раз смотрит в пакет и с любопытством принюхивается.

– Буду.

– Ты же говорила, что вегетарианка.

– Ну, я рыбу и курицу как бы ем. Рыбы и куры – мне их почему-то не жалко.

– А я немного брезгую как-то. Домашние заготовки – это не мое.

– Ну мне отдашь.

– Я все-таки попробую, наверное.

Киты с косатками между тем и правда уплыли. Море отступило от берега, солнце совсем ярко проглянуло, облака расползлись, внезапно стало жарко. Как на Канарах, наверное. Аркадий продолжал свой дровяной труд, ребята, несколько разочарованные, что таинство охоты не доведено до своего трагического конца, разошлись по комнатам и палаткам посмотреть на экранах, наконец, то, что им посчастливилось наблюдать. Полина и Мариша искупались, потому что всегда нужно выполнять то, что намечено, и вода была очень даже бодрящая, просто обжигающая.

Данила, Дима, Сергей опять вышли на свет и снимали купающихся членов экспедиции. Темненькую и рыженькую. Двух отважных нуньесов де бальбоа, вступивших в свой Тихий океан.

И еще купание было таким правильным жестом, который показывал, что Полине хорошо в этой экспедиции, что она умеет радостно попользоваться моментом, внести живость и динамичность. В конце концов просто красиво выйти из моря – позитивная, легкая и подтянутая от ледянющей воды.

Забиралась с Игорем на гору. Целый час карабкались. Там, по словам Аркадия, можно поймать сигнал.

Одна бы, конечно, ни за что не полезла, но Игорь у нас бывалый экспедиционщик, полевик. Выживание в дикой природе, продолжительные автономные путешествия (в том числе на недружественных территориях), учебно-тренировочное и экстремальное голодание, исследование оперативных возможностей человека, разработка программного обеспечения по вопросам выживания. Так у него на страничке. С ним, наверное, не страшно.

Не полезла бы и с Игорем, но тревога за машину все-таки потихоньку давила. Вдруг какое-нибудь сообщение будет. Заодно маме позвонить. Ну и к тому же – шевелёж, активное отношение к жизни. Экспедиция так экспедиция.

Первобытный лес, кусты, дороги никакой. Комаров, надо сказать, особо не было почему-то, зря опрыскалась перед выходом.

Игорь отличается от мужчин этой экспедиции. Можно даже сказать, нарочито отличается.

Никакого флиса, термобелья, микрофибры. У него брезент, шерсть, кожа – старая добрая классика, которая выглядит, надо сказать, несколько театрально. Отдает исторической реконструкцией.

Сейчас они отдыхают на подъеме, Игорь объясняет Полине, как нужно себя вести при встрече с медведем. Полина старается правильно реагировать, кивать, задавать глупые вопросы, делать немного испуганный вид, но ей тяжело, она устала, красная от жары. Стоит потная и дышит. В лесу ужасно душно, и ей абсолютно не до медведей.

Наконец вылезают наверх. Наверху продувает, сигнал действительно немного ловится, открывается красивый вид на бухту. Никаких тревожных сообщений нет, маме позвонила.

А Игорь работает: достал из рюкзака новенькую куртку и штаны-самосбросы, надел, установил штатив, укрепил камеру, включил. Стоит перед камерой над обрывом у обломка скалы, ветер колышет рядом с ним травы и кустики какого-то растения. Внизу море, извилистая полоса берега, скалы, пляжики с кучами мертвой древесины, тайга. Домики турбазы скрыты склоном горы, ни одного признака цивилизации. Хороший фон.

Вид у Игоря действительно бравый и надежный. Хищный нос, чуть впалые щеки, красивые руки, заметные плечи, ноги идеальной мужской кривизны. Бандана, небольшой рюкзачок с кучей карманов, шнуровок и пряжек, мощный нож на боку.

– …качественная фурнитура. Курсоры тракторных влагозащитных молний двигаются вверх и вниз очень легко. Ухватки большие, рассчитанные на работу в перчатках. Манжеты на рукавах регулируются патами на липучках…

Игорь открывает и закрывает карманы на молниях, трещит липучками.

– …ясна и понятна топография деталей – расположение карманов, функции утяжек, усиления в области повышенного истирания, то есть в тех местах, где мембрана убивается быстрее всего…

Полина отдыхает, смотрит на морской горизонт, держит во рту травинку.

– …входы в карманы доступны при надетом рюкзаке, бронежилете или разгрузке. Этот штормовой костюм адаптирован для использования вооруженными профессионалами, но идеально подходит и для активного отдыха… – Игорь выключает камеру, снимает костюм, прячет в рюкзак. – На самом деле, – сообщает он Полине, – дерьмо этот костюм. Потаскай его месячишко в зарослях карликовой березки или в горах на жестком солнце – от мембраны ни фига не останется. И у костра мигом прожжешь.

После возвращения Полина осмотрелась – проверила себя на клещей.

Ну вот и продолжение поездки, вернее, экспедиции.

Переезд на катерах с материка на острова.

По дороге проплываем скалы из яшмы. Высаживают. Говорят, что они особенно эффектно смотрятся во время дождя или после дождя. Короче, в мокром виде.

Производятся новые терабайты информации. Маришин Дима снимает себя на фоне скал. Идет вдоль берега, упилил уже довольно далеко, что-то наговаривает, отсюда не слышно. Поднимается в воздух дрон Максима. Герман снимает скалы и себя. Герман старше всех, движухи у него меньше, но тоже старается давать материал подинамичнее – мимика, бодимоушн. Да и наверняка он кучу всего интересного знает про яшму. Есть возможность с пользой слить переполняющие знания.

Яшма, оказывается, бывает красная, розовая, зеленая, какая-то еще. На ощупь довольно приятна. Мокрая и правда эффектнее выглядит. Прочно ассоциируется с бабушкой, вернее, с бабушкиными шкатулками, в которых копалась в раннем детстве, в них хранились ее простенькие брошки и серьги.

– Это прямо настоящая яшма? – задает глупый вопрос Мариша, глядя вверх на скалу, в которой видны слои красноватого камня, изогнутые древней земной силой.

Хотя почему глупый? Нормальный вопрос. Может, это какая-нибудь техническая, никому не нужная яшма, которая идет только на что-нибудь вроде удобрений или промышленных красителей. Была бы настоящая, ее бы китайцы еще до нашей эры вывезли отсюда и выточили из нее вазы и маленькие фигуры буддийских толстеньких монахов.

Следующая остановка – остров с воротами. На островке, соединенном узким перешейком с берегом, торчит скала, а в середине дырка, проход. Скала из-за этого выглядит как слишком тяжеловесная, неудавшаяся триумфальная арка.

Красиво.

Хотя иногда так хочется взаправду удивиться чему-нибудь.

Ух ты! Это настоящая, аутентичная дырка в скале? Нет, к сожалению, не настоящая, а искусственно проделанная в древности одним из богов народности негидальцев, количество которых в мире теперь всего около пятисот человек.

Вечером отмечали переезд на острова.

Сначала у костра. Полина, сидя на бревне, глядела на пламя, на морской горизонт неопределенного цвета, иногда клала голову на плечо Данилы.

Хорошая компания подобралась, ей было уютно, весело и несложно в этой экспедиции.

Данила, Герман – самые крутые. Демократичны, дружественны, общительны, но знают себе цену, держат марку. Маришиному Диме и питерцу Олегу еще до них топать и топать, раскручиваться.

Фотографы Сергей, Артем – скромные рабочие лошадки, творческие технари. Немногословные, наверное, несколько закомплексованные, прячутся от мира за своими огромными объективами. То, обвешанные кофрами, сосредоточенно карабкаются по скалам, то лежат, распластавшись на земле, глядя в видоискатель, то неподвижно замрут со штативами у воды на закате, как печальные рыболовы.

Максим с Никитой – зеленая молодежь. Не уверены в себе, возбуждены, ко всему стараются относиться с презрением, но не получается.

Выживальщик Игорь пытается повернуть разговор на тему заснеженных перевалов, иссушающей жажды, ядовитых змей, отмороженных конечностей, но не та аудитория. Здесь у нас комфортно и хорошо.

Герман сидит за столом, держит в руке стопочку из нержавейки, хохочет, а потом сквозь смех, проливая коньяк на клеенку, говорит:

– Игорёша, ребят, подождите, но мы же не туристы какие-нибудь.

Позже, когда совсем прохладно стало, перешли в штабную палатку. Столы с закусками составлены в ряд, под потолком болтаются включенные фонари. Герман толкнул целую речь.

Говорил о том, что мы – дегустаторы. Профессионально пробуем эти места на вкус. Грамотно оцифровываем эти ландшафты. Наметанным глазом осматриваем немудреные достопримечательности, умело сортируем их и выстраиваем в рейтинги, одним словом, создаем какую-то схему восприятия этих красивых, но неокультуренных, можно сказать – первобытных, пространств. Мы говорим об этих местах понятным современным языком, а не как Аркадий – медведи, ё-мое. Мы показываем, где и какие эмоции уместны.

В результате даже эти дикие, не осмысленные еще острова, киты и косатки некоторым образом структурируются, упорядочиваются, их можно как-то воспринимать. Они маркируются, становятся доступными и понятными, приобретают ценность. Это же такой ресурс!

И вообще, знаете, в чем главный, все увеличивающийся разрыв между людьми, городами, странами? Не в уровне жизни, не в состоятельности, не в военной силе или научном потенциале. Это все фигня. Современный – несовременный. Вот что идеологически делит весь мир на две части.

А мы, кстати (Герман поднимает стопочку вверх), делаем мир современнее, комфортнее, удобнее. За нас!

Полина тоже по мере сил складывает свои впечатления в общую копилку, приносит пользу экспедиции. Некоторые водоросли, валяющиеся под ногами на отливе, оказываются самой настоящей морской капустой (тоже Герман подсказал). Шинкованные и поджаренные на постном маслице – ничего так. Голец от Аркадия очень даже пошел. Купание и подъем на гору проходят без последствий. Даже переходы на катерах не представляют трудностей при хорошей погоде и при том, что тебя не укачивает. Словом, если ты поехала в эти дикие места с ясной целью и правильным настроем, если ты достаточно молода и умна, то влегкую выдержишь несколько дней. А если компания нормальная попадется, то тебе даже скучно не будет.

А компания, как уже отмечалось, прекрасная. Надо сказать, очень приятно, спокойно как-то становится, когда люди не строят из себя бог весть что. Не несут свет истины, не сосредоточены на чем-то своем гениальном, не держатся за высокое искусство или высокую науку, не одержимы идеями и порывами. Просто радуются, что им удалось хоть немного сблизить работу с удовольствием, а удовольствие с работой, срастить труд и досуг, обеспечить получение денег за хобби.

Легко довериться человеку, который не пытается изменить общество или спасти природу, втюхать тебе и себе в убыток какую-нибудь неприятную правду, человеку, который просто радостно помешан на чем-нибудь. Например, на коптерах. Максимум вреда от такого человека, что он и тебя заразит своей любовью, и ты купишь свой первый дрон.

Вот, например, ты никакого, совершенно никакого понятия не имела о прелести градуированных и поляризационных фильтров, но сидишь целые пятнадцать минут с недожеванным бутербродом и слушаешь Сергея, рассказывающего о фильтрах «Кокен». И Мариша рядом сидит, даже о ногтях своих облупленных забыла. Что? Ты помчишься фильтры покупать? Нет, но тебе интересно. Можно сказать, Сергей зачаровал тебя своими разноцветными стеклышками. Вернее, своей любовью к стеклышкам.

Мир, дорогие мои, держится на интересе, а не на идеях.

Данила с Артемом спорят. Полине приятно смотреть на азартно спорящих мужчин.

– Не, для зимы – «Тепап» от «Лорпена». «Лорпен» – это вообще самое лучшее в носкостроении. Сейчас они что-то замутили с волокнами из целлюлозы эвкалипта, хочу потестить. А для зимы – бери «Тепап». Две с половиной тыщи, но я в восторге. Материал – полартэк павэрстретч и прималофт инсулейшн. Есть еще такой производитель – «Драймакс», парни просто помешаны на носках, делают специальные для каждого вида спорта. Но в России их не купишь.

– Ну не знаю. У меня, знаешь, проблемы немного с потливостью, я взял для зимы «Хималайа Антибактериас» от «Мунда». Доволен, как слон.

– «Мунд» не пробовал. Но если антибактериальные, то посмотри, что делает австрийский «Икс-Экшн». У них технология «Полиджиен», там идет пропитка материала солями серебра. Австрийцы, но производят, по-моему, в Италии.

К беседе присоединяется Герман.

– Ребята, вам охота лишние деньги платить? Смотрите – швейцарский «Ронер». Крутейший в мире. И недорогой. Я вам даже сейчас покажу (задирает штанину). «Хайкинг мэн». Нравятся? И меньше тыщи за пару. На зиму – «Альпин треккинг», заявлено для высот более четырех тысяч метров.

Герман говорит всегда громко, поэтому подтягиваются и остальные. И звучат названия, греющие душу экспедиционщиков, ласкают слух славные бренды носков: «Патагония», штатовский «Фокс Ривер», «Баск», немецкий «Норвег», ирландский «Бридждэйл», «Киптэкс», «Дэксшелл», чешский «Ластинг», новозеландский «Айсбрейкер», «Дэмикс», «Сивера», «Нью Баланс», «Гуахо», «Перл Ицуми»…

Но вот уже тема сменилась. Перешли на что-то другое.

– …шорты теплые «Хэглофс Барьер». Кому-то это кажется странным – теплые шорты, а я оценил в походе по Альпам…

– …балаклава «Мармот Супер Хироу Блэк» из полартэк павэрстретча со вставками из винд-про и плоскими швами за пять с половиной. Поедете на Чукотку, настоятельно рекомендую…

– …единственное в мире с пятилетней гарантией. В полтора раза легче шерсти или полиэстера. При чередовании высокой и низкой активности…

– …софтшелльный? Только софтшелльный! Гортексные при активной движухе и потовыделении на сильном морозе изнутри изморозью покрываются…

Потихоньку накал беседы снижается. Уже поздно. Данила ищет свой фонарь, чтобы идти в палатку, Полина медленно потягивается, улыбается и уже не слушает неутомимого Германа с Игорем.

– Скромненько и со вкусом. «Джи-Шок Махариши». Оранжевые детали циферблата на черном…

У Игоря ремешок часов брезентовый, винтажный. Подходящий по стилю к его геологическому свитеру и ковбойскому пыльнику. Он стучит ногтем по своим часам.

– …стальной безель и инверсионный дисплей.

– А что это, позвольте полюбопытствовать? А, «Про-Трек». Плавали, знаем. Да, неплохо для поездок…

Вчера, когда отмечали переселение на острова, они, наверное, пятьдесят пять раз повторили словосочетание «край света».

Сейчас Полина проснулась и, довольная, лежит в спальнике в палатке на этом самом краю света. Данила уже давно убежал куда-то, должно быть, работать или питаться. Это нормально, это правильно, когда мужчина раньше тебя встает.

Полина вечером слегка перебрала коньяка и сегодня увидела себя в зеркальце необыкновенно хорошенькой. Чуть-чуть мутит, но лицо по-детски свежее, глаза ясно блестят, волосы прекрасны. Выглядит лет на двадцать, ну на двадцать два, не больше. У нее, у Полины, так бывает после выпивки, она сама всегда удивляется этому.

Сейчас вылезешь из палатки и вокруг одна природа, а чуть дальше – камнем можно добросить – соленая вода великого океана. Игорь, по словам разбудившей ее Мариши, уже ходил вдоль берега на разведку с утра и доложил о медвежьих следах. Может, врет, выживальщик?

– Может, и врет. Ладно, одевайся, пошли завтрак варить, – говорит Маришин голос снаружи палатки.

Полина медлит еще минут пять.

Медвежьи следы на самом краю света и девушка с серыми глазами – смелая умничка. Хорошее сочетание! Девушка, которая не боится холодного косаточьего моря и выходит из него с улыбкой, которая оставила в городе машину под ломким деревом и не грузит никому мозг своими тревогами, которая стоит вечером у огня с поварешкой и наливает мужчинам суп, которая заразительно смеется, выпив коньяка в компании. Которая крепко (гораздо крепче, чем обычно в Москве) прижимается к Даниле перед сном в состегнутых вместе спальниках на каком-то особом двуспальном надувном матрасе анатомической формы. Суперпро… Дуософт… в общем, матрасе для влюбленных, как сообщил Данила.

Это же хорошо и красиво, должно быть. Это должно восхищать, ну, по крайней мере, очень-очень нравиться и запомниться. Серые глаза, восход, доски мокрого причала, как говорится…

Полина довольна тем, как вчера, когда они сидели за общим столом в большой «штабной» палатке, Данила время от времени приобнимал ее, показывал, напоминал всем, чья она.

Она выглядывает наружу определить погоду, потом лезет в рюкзак, шуршит пакетиками, достает гигиенические салфетки, гигиеническую помаду, расческу, дезодорант, таблетки, чистые трусики. Находит одежду. В палатке ужасно неудобно, но она не жалуется, не раздражается.

Наконец расстегнула палатку, обувается. Палатки стоят на ковре из шикши. Герман так назвал это растение – шикша. На низких веточках, чем-то похожих на еловые, черные блестящие ягоды. Вкуса никакого. Польза (опять же по Герману) вроде есть. Какие-то витамины.

Свежо, сыро, серо. Медведи, оставившие Игорю свои следы, наверное, все влажные. Пахнут мокрой псиной или чем-нибудь похожим.

Первый раз в жизни подумала о медведях как о чем-то более или менее реальном. Это забавно.

Последний взгляд в зеркальце и – вперед, действовать, жить. Умываться, готовить, общаться, гулять. Пусть ты и выглядишь сегодня утром на двадцать, но тебе уже двадцать восемь.

Тарахтит бензиновый электрогенератор. В штабной палатке привычная, успокаивающая офисная атмосфера. Кто-то, наверное, пришел ни свет ни заря, самый первый, включил компьютер и поставил рядом кружку с кофе. Кто-то гуляет вдоль столов и мешает работающим, кто-то делает сюрприз и достает привезенную из дома вкусняшку.

Полина здоровается, отрывает Максима от ноутбука и вытаскивает на улицу.

– Максим, сделай нам, чтобы костер так сильно не горел. Пожа-а-алста.

Она взялась сварить плов из тушенки.

– Нет, а можно так, чтобы здесь не так горел, а здесь побольше? Я чай поставлю. И ты можешь открыть вот эти банки? – спрашивает Мариша.

– Мы на улице будем или внутри? Народ, мы где есть будем? Не слышат, что ли?

– У меня одежда так провоняла дымом! Пахну, как сырокопченая колбаска. И волосы.

Сготовили. Есть решили на улице. Мариша стала стучать ложкой о железную миску в лучших туристических традициях.

– А между прочим, Мариша, вы знаете, что можете приманить этим нерп, – сообщает вышедший к костру Герман. – Нерпы довольно любопытны, особенно им интересны всякие необычные звуки: стук, свист, человеческий голос. Они очень любят, например, слушать пение. Так что если вы еще и споете, то мы наверняка сможем позавтракать, любуясь нерпами.

Над морем стоит туман, и нерпы сквозь него не проглядывают.

– Кстати, интересный факт. Раньше русские называли тюленей морскими зайцами. Протопоп Аввакум, например, отмечает обилие зайцев на Байкале, имея в виду именно байкальских нерп. В центральной части Байкала расположены несколько Ушканьих островов, где до сих пор имеются лёжки нерпы. Я там был. Острова названы так, поскольку ушканами в Сибири звали зайцев. И вот я думаю, почему именно зайцами их называли? Полина, как выглядели тюленьи головы, когда мы с вами их наблюдали? Да, именно, они круглые, у них не видно ушей. А зайцы, напротив, отличаются длинными ушами. И как можно назвать зайцами абсолютно безухих животных?

– Герман, тебе вообще стоит писаться в режиме нон-стоп, гнать стрим через спутник.

Данила бодр и свеж, он даже не садится – ест стоя. Приятно сидеть напротив на бревне и смотреть на него снизу вверх, наблюдать, как он щурится в скалы, затянутые низкой облачностью, в тайгу. Бьет копытом, одним словом, от избытка энергии. Готов использовать все это пространство. Полина принесла ему чай и встала рядом.

Пока они ели, туман над отошедшим от берега морем незаметно поднялся, открыв горизонт и кита в протоке прямо напротив лагеря.

Полина дружески махала киту рукой, пока мужчины хватали свою технику и бежали к берегу. Хотелось, чтобы он не успел уплыть до того, как мы насмотримся на него, до того, как экспедиция успеет его хоть немного использовать.

Кит не уплыл, хотя от стрекота дронов активнее шевелил хвостом. Кит прочно застрял на мели.

Широкая протока ведет из озера в море. На этом острове, оказывается, есть свое озеро. Вода в протоке вроде как соленая, течение – то туда, то обратно, смотря по тому, идет отлив или прилив. Лагерь находится как раз на месте впадения протоки в океан. В общем-то Полина и не думала, что перед ней протока, пока не услышала, что это протока. Так часто было в этой поездке: смотришь, но не видишь, не можешь назвать то, на что смотришь. Используешь широкие определения.

Некоторые валяющиеся под ногами водоросли неожиданно оказываются морской капустой, черные точки на водной глади – нерпичьими головами. Не исключено, что если сфокусироваться и получше разглядеть детали пейзажа, узнать настоящие названия и смысл этих деталей, фрагментов, мазков, которыми выписан этот дикий пейзаж, то узнаешь и то, что и не нужно знать, что внесет беспорядок в твою ясную жизнь. Узнаешь опять о каких-нибудь опасных мигрантах, дошедших до Якутска. Не хотелось бы этого всего, лишнего, хлопотного, природного. Полина сильно и не вглядывалась в окружающее, ей достаточно было небольшого обжитого пятачка возле палаток да общего взгляда в морской горизонт на закате.

Застрявший кит так и остался лежать в протоке на прежнем месте, а Полина в штабной палатке смотрела в записи, как у него из-под брюха в воде при каждом движении хвостом расходятся бурые облака крови и течение сносит их.

– Заяц, ну что ты такой у меня глупый и мокрый? Давай, понемногу бери себя в руки, – уговаривал Данила, полный терпения, вытирал ей слезы тыльной стороной ладони, целовал в лоб.

– Да, извини, Дань. – Полина сидела в своей палатке, доставала из пачки новую салфетку и решительно сморкалась. – Кита так жалко. Так хочется его как-то спасти. Всё, всё, я уже успокоилась. Мне уже лучше, спасибо тебе. Я – размазня.

Она гладила его по руке и говорила идти работать, не тратить на нее время. Она через пять минут придет к костру. Но тут же голос ее менялся:

– Просто я абсолютно не подписывалась сидеть и глядеть, как на моих глазах умирает живое существо. Мне такое удовольствие сто лет не нужно.

– Да не умирает он, зая.

– Герман сказал, что от своего веса может раздавиться, когда отлив посильнее…

Потом они сидели на берегу с Маришей.

– Как началось с этим деревом… И еще я ненавижу всю эту тупую природу и кита тоже за его тупость… Поплыть на мель! Может, он больной какой-нибудь? Они же, говорят, выбрасываются на берег время от времени.

– Я тоже на даче больше недели не могу, – поддерживала Полину Мариша. – На природе всегда так. Мысли всякие в голову начинают лезть.

– На природе и правда, наверное, только умственно ограниченные, психологически неразвитые какие-нибудь жить могут все время. Кому вообще ничего не лезет в голову. Медведи, ё-мое…

– Ну, подруга, это ты перегнула. Ты же у нас умничка, давай держись.

Мариша права. И Полина берет себя в руки и снова становится умничкой. Даже не для других умничкой, а для себя, так, чтобы нравиться самой себе и уважать себя. Заканчивает со слезами и соплями, пытается взглянуть на вещи твердо и трезво, по-взрослому.

День серенький, без ветра. Все вокруг немного грустное, вялотекущее такое. Это даже красиво – девушка с серыми глазами, берег моря, влажный от тумана, серый галечный пляж и сквозящее ощущение какой-то утраты из-за этого кита. Дождь ли, слезы ли, прощание, и отходит пароход…

Полина глядит на носки своих трекинговых ботинок у самого уреза воды. Какая у нее нежная, тонкая, беззащитная шея выглядывает из воротника куртки! Не правда ли? Какие тонкие запястья! Спрятала ладошки в рукава, стоит на берегу моря потупившись, мило скосолапившись – носки вместе, пятки врозь, волосы закрыли лицо.

А вот она уже пытается лихо запустить по воде камень так, чтобы сделать блинчики.

Снять бы это на пленку, именно на пленку, так, чтобы она состарилась, покрылась царапинами, немного выцвела. Снять на старинную камеру без звука, чтобы звук был только от работающего киноаппарата, а потом посадить постаревшего Данилу в темной комнате, одного. И на белом полотне проектора под стрекот киноаппарата появится молодая и невозвратная она на берегу океана со своими тонкими беззащитными запястьями и занавесившими лицо волосами. А вот она пытается запустить блинчики – сердце сжимается. Это так грустно!

Гораздо легче было бы, если б была связь. Она бы разместила уже несколько раз свои чувства в постах, увидела бы отклики на свои чувства. Кто-то поддержал бы, посочувствовал, кто-то, как Мариша, немного остудил бы накал эмоций. Кто-то взглянул бы на все это с совершенно неожиданной стороны. Кто-то среагировал бы абсолютно по-свински, и на него можно было бы разозлиться. А тут на кого злиться? На кита? На Даньку?

Два-три десятка отзывов от разных людей – и твои чувства приглажены, выправлены и поддержаны. Два-три десятка откликов, и ты уверена в правильности и законности своих чувств. Ты переживаешь их с чистой душой. И точно знаешь, о чем именно переживаешь.

Полина оставляет следы на темном песке пляжа и сочиняет в уме воображаемый пост.

Пост Полины

Что я не могу терпеть в природе:

всех насекомых, их яйца, их личинки, коконы и их постройки

червей, земноводных и пресмыкающихся

крыс, мышей и их выводки

водоросли, касающиеся тела в воде

медуз, касающихся тела в воде

любых кишащих животных, птиц и насекомых

плесень

хоботы слонов (однажды в Таиланде Полина кормила слона бананами, и слон, увидев, как она спрятала за спину банан, стал шарить по ней, обвивать и касаться ее своим хоботом с влажным сопливым кончиком)

зловоние из пасти собаки или кошки

птенцов большинства птиц (судя по фотографиям)

мертвые деревья на болотах (тоже по фотографиям)

гнезда грачей, густо облепившие березы или тополя

запах мышей, исходящий также, говорят,

от шизофреников

больных городских голубей

размеренное и бессмысленное квохтанье кур в жаркий летний день (дачные впечатления из детства)

раздавленных автомобилями ежей

совокупляющихся кошек и весенние крики котов

изъеденные червяками грибы

картофельные бледные ростки

рыбьи потроха и жабры

слюни, капающие летом с ивы

наросты на стволах американских (ясенелистных) кленов

тупость застрявших на отмелях китов

А вот Полина уже идет вместе с Данилой, Димой, Маришей и Сергеем вдоль моря. Устроили небольшую вылазку по окрестностям.

Идут по прибрежной темной гальке, глядят на океан и на кусты по другую руку.

Туман липнет к возвышенностям, то ли сползает с них, то ли поднимается вверх.

– Вообще, если он гренландский, как Герман говорит, то он в Красной книге должен быть. Гренландские, по-моему, в Красной книге, – говорит Дима. – Исчезающие.

– А если исчезающий, тогда его должны как-то спасать. Службы какие-нибудь, – соображает Полина.

– Волшебники на голубых вертолетах, – говорит Данила. – Они наверняка уже на подлете.

Становится немного яснее, куда можно направить злость. На тех, кто допустил это безобразие и бездействует.

Среди невысоких, угнетенных ветрами деревьев открывается целая свалка бурых от ржавчины бочек из-под горюче-смазочных материалов. Остались от геологов или от военных. Бочки вжились в пространство, зарастают потихоньку травой и кустами.

Какие-то птицы низко и быстро летят в промежутке между морем и туманом, над самой водой. Слышно, как посвистывают в воздухе крылья.

Вокруг довольно красиво, наверное. Хотя, если по-честному, смысл окружающего пейзажа малопонятен и скучен. И в принципе особо некуда идти. Вот так без смысла и цели бродить по ландшафту, лишенному хотя бы небольшого человеческого присутствия, можно с одинаковым успехом и пять минут, и целый месяц – впечатлений будет, вероятно, одинаковое количество. Брошенные бочки и то как-то более осмысленно выглядят: их, эти бочки, когда-то привозили, опустошали, складывали, опорожненные, в это место, их забыли или просто решили не вывозить по каким-то причинам. Бочки – это что-то человеческое. Можно как-то отреагировать на их присутствие: подумать о геологах и их геологической романтике, о военных и их службе в этом суровом краю или пожалеть о загаженном ландшафте и о том, как люди не берегут природу. А без бочек – на самом деле тоскливенько вокруг.

Про кита хочется хоть на время забыть, вернее, не то чтобы забыть, но не думать о нем. Или быстро спасти, сделать, чтобы он уплыл и занял свое место в глубинах морей. Но спасти такое огромное животное не сможет никто, только высокий прилив.

Всплывает на душе что-то огромное, жалкое и неприятное, а ты его отгоняешь, рассеиваешь, выдавливаешь за пределы. Виснешь на плотной, тверденькой такой Даниной руке, чувствуешь его упругий бицепс. Но пейзаж вокруг лишен признаков разумности, одомашненности и порядка, море в тумане на горизонте призрачно меняется местами с небом, и даже Даня кажется не совсем настоящим.

«Обещаю, говорит, что дерево не упадет». А если упадет? Подумал бы перед тем, как говорить! Полина очень не любит всякую неопределенность.

Сергей подбирает рыжий пластиковый шар с иероглифами. Они с интересом рассматривают его и верно определяют, что этот шар – поплавок с японского рыболовного судна. Попадается еще два таких поплавка (выцветший рыжий и белый), потом среди кустов находят еще один – пустотелый стеклянный, без ушка в отличие от предыдущих.

Данила первый не выдерживает и поворачивает обратно в лагерь. Нагулялись.

А в лагере взгляд опять тянется к лежащей на середине протоки туше животного – была надежда, что во время послеобеденного прилива он снимется с мели. Не снялся.

– Так, мы дозвонились, – докладывает Игорь, выйдя из штабной палатки и держа в руке спутниковый телефон. – Вроде будут высылать вертолет МЧС для спасения.

– А что они могут сделать, эмчеэсники? Руками вытащат с мели или прилив повыше устроят?

– Не знаю. Что мне еще сказали специалисты: оказывается, это совсем молодой кит, можно сказать, детеныш…

Это неприятно слышать. Неприятно по двум причинам. Во-первых, детеныша жальче. Во-вторых, кит становится еще более отвратителен.

Тут, наверное, нужно немного объяснить. Дело в том, что, как правильно говорил Герман в своем вчерашнем многословном тосте, мы – люди современные. Мы относимся к той меньшей части человечества, которая уже преодолела невидимую границу и с отрывом идет впереди.

Так вот, современный человек должен легко и без смущения управляться с простейшими психологическими терминами и различать хотя бы основные, базовые эмоции.

И Полина вполне ясно могла ответить на вопрос, что мы чувствовали, глядя целый день на этого застрявшего возле нас на мелководье бедного кита. Мы сильнее всего чувствовали печаль, страх и отвращение. Наши чувства были смесью этих эмоций в различных пропорциях. И процентная доля отвращения увеличилась при известии, что кит оказался китенком, поскольку он был просто огромен, неприлично огромен для малыша.

Мало того, что ты покинул нормальный, домашний, человеческий мир, мало того, что ты лишен элементарных человеческих удобств, таких как туалет, душ или интернет, так еще на твоих глазах гибнет детеныш совершенно нечеловеческих размеров. Это существо при всей своей беззащитности и беспомощности активно действует на твою психику. Оно ломает масштаб твоего мира. Малыши не должны быть такими громадными. И с этим нужно что-то делать.

Сергей берет у Игоря трубку телефона с большой, несколько уродливой антенной, рассматривает, спрашивает о качестве связи. Данила подходит поближе. Полина тоже начинает прислушиваться.

– …по надежности, конечно, интересен «Инмарсат», но на высоких широтах у него не совсем всё айс. То есть, например, весь Кольский полуостров официально в зоне покрытия, но в прошлом году в Северной Карелии связь со спутником была, а дозвониться удалось только с тридцатой, наверное, попытки. У «Иридиума»… не надо, не надо, у «Иридиума» тоже неидеально с качеством и надежностью дозвона. По стоимости – согласен, по стоимости – «Глобалстар» самая дешевая…

Полине кажется, что эти простые слова действуют успокаивающе. Она с удовольствием вслушивается в разговор.

День тянулся неприятно долго.

– Как ты вдруг решила вегетарианкой стать?

Полина держала в руке камешки и по одному кидала их перед собой на землю. Мариша вплетала себе в волосы веточки шикши. Темно-зеленые стебельки шикши с черными глазами ягод смотрелись в рыжем очень хорошо.

– Я просто узнала о… сейчас скажу… о дебекизации. Да, правильно, дебекизации. Знаешь, что такое дебекизация? Это когда клюв обрезают раскаленным ножом. Нож должен быть раскален до восьмисот градусов.

– Зачем?

– Чтобы прижигать место отреза.

– Нет, зачем обрезают? И кому?

– Чтобы не расклевывали друг друга. Цыплятам всяким, индюшатам. На треть. У меня просто дед одно время хотел уехать в сельскую местность и разводить там индюков на продажу. Начал изучать все, что с этим связано. Я тоже вместе с ним сидела, читала все это, хотела ему помогать. Еще в школе, классе в шестом. Есть даже такие специальные станочки для дебекизации – ну, железочка такая с дырочками. А тут нож раскаленный. Цыпленку клюв в дырочку вставляют, голову рукой придерживают, а другой рукой нож опускают.

– Ужас какой! Это уже не делают?

– Почему не делают? Если ты решишь вдруг птицеферму держать – тебе тоже придется делать. Без этого никак.

– А как они клюют потом?

– Не знаю, как-то клюют.

– И ты с шестого класса мяса не ешь?

– Нет, с третьего курса, когда похудеть решила.

– Подожди, но ты же кур ешь. И индюшек?

– Индюшек тоже ем. Я только млекопитающих не ем. Знаешь, это как-то само так получается, просто что-то ешь, что-то не ешь, и всё. – Мариша закончила вплетать шикшу, чуть помотала головой, чтобы волосы легли как надо. – Я похожа на ирландку?

Вечером Полина увидела кита совсем близко, сидя в моторной лодке прибывших на катере инспекторов по охране природы – напросилась взглянуть поближе на застрявшего. Она была от души благодарна этим замечательным, хотя и не совсем современным людям – инспектора внушали спокойствие и надежду на правильный исход дела. Их расстегнутые теплые камуфляжные куртки, пропитанные рыбьей слизью, их подвернутые сапоги, расслабленные позы, иногда ласковые, смешные матерки и покровительственные интонации в разговоре с членами экспедиции почему-то успокаивали. Казалось, что инспектора выражали простую мысль: кит – это всего лишь кит, чем бы все ни закончилось, трагедии большой не будет. На тебе, девушка милая, это никак не отразится.

Обветренные лица инспекторов говорили о том, что мы живем в огромном просторном мире, полном широких пространств и различных зверей, рыб и даже не открытых еще таинственных организмов. Что еще есть прерии с колышущимися волнами миллионоголовых бизоньих стад и участки морей, где утлым китобойным парусникам приходится плыть среди стад пасущихся гигантов и расталкивать их баграми.

Однако вблизи кит, вернее, китенок, внушал еще большую жалость и неприязнь. Он служил живой иллюстрацией к гегелевскому образу китов как животных, некоторым образом застрявших между землей, воздухом и водой. К нему было вполне применимо определение, которым немецкий философ наградил китов – «жалкое зрелище». Но Полина и не думала о Гегеле или о философии. Полине вдруг почудилось, что от кита должно нехорошо пахнуть, как от тех, к кому она привыкла относиться с жалостью и неприязнью в городе.

Китовое тело, покрытое (если рассмотреть его вблизи) какими-то шероховатостями, царапинами, неряшливыми пятнами, полосками, украшенное в некоторых местах белыми коростами ракушек-балянусов, просто должно было неприятно пахнуть. Но кит если и издавал запах, то настолько легкий и свежий, что его не было слышно.

И еще Полина разглядела его глаз. Лучше бы и не разглядывала: глаз был удивительно маленький для такой туши (всего раза в три побольше, чем человечий) и сидел абсолютно не на месте. То есть не на том месте, где бы его нарисовала Полина, возьмись она изобразить кита.

Кит смотрел правым глазом на Полину, левым – неизвестно куда, поскольку левый находился с другой стороны головы и был погружен в воду.

Киты хороши на картинках. Например, на обоях в комнате будущего Полининого ребенка.

А настоящий китовый вид, его величина и сила, заметная в движениях хвоста, делали кита странным, абсолютно чужим, совершенно нечеловеческим. Таким, что уже становилось трудно почувствовать участие и жалость. Скорее, трепет и отторжение.

Защищать и любить природу лучше находясь подальше от нее.

Вообще, надо сказать, если проводишь целый день на краю света рядом с застрявшим китом, то в голову лезут самые глупые мысли.

Было как-то неудобно признаться, что сегодня уже в который раз у Полины возникал вопрос: вкусно ли китовое мясо? Казалось, что оно должно быть довольно приятным. Пусть даже жестким. Жесткое мясо можно жевать так, чтобы челюсти сладко уставали, его можно глотать большими кусками и быстро, сытно тяжелеть. Спросить у Германа, он может знать, но неудобно как-то. Может, кит имеет вкусные плавники или вкусную вырезку?

А потом вдруг Герман, оторвавшись от компьютера в штабной палатке, поднимает голову и сообщает очередной факт.

– Береговые чукчи и юкагиры, насколько я знаю, – говорит он, ища взглядом, к кому конкретно обратиться и поймав взгляд Полины, – а также эскимосы, словом, те, кто жил промыслом морского зверя, обязательно разнообразили свое меню содержимым желудка добытых китов.

Скрытое в темноте китового желудка, пахнущее отрыжкой, утробное, переходящее от плавающего в глубинах зверя в желудок человека. Полина ощущает вкус несвежих креветок во рту.

В детстве, когда Полине было лет пять, бабка, готовя пельмени и отгоняя ее от сырого теста, кусочки которого приятно было воровать и есть, грозила ей заворотом кишок. Полина спросила, что такое кишки, и, выслушав объяснение, сказала, что кишок у нее нет. «Есть. У всех людей есть кишки». – «А у меня нет».

Полина даже заплакала, она не хотела иметь кишки, кишки – это отвратительно. Она и сейчас не хотела, просто смирилась с годами.

– Хотела бы быть такой умной, как ты, Герман, – произносит Мариша будничным ясным голосом и рассеивает мрачное очарование неприличной темы. Непонятно, серьезно она говорит или нет.

В другое время этого странного дня Полину вдруг ни с того ни с сего начинали одолевать эротические фантазии. Они не были напрямую связаны с китом или китами, вообще не связаны с животными, казалось, их вызывает сам пейзаж, напряженная, незаметная жизнь береговой полосы, упорных живучих трав, сырого воздуха. Открытость этого места, распахнутость пустому горизонту, легкий запах разложения, мокрого камня и мокрого дерева, дрожащие крики птиц, ну и будничное, терпеливое ожидание огромным животным своей смерти навевали мысли о нарушении каких-то запретов, о животной свободе, о том, как соленые волны могут слизывать сперму с темного тяжелого песка. Что ни говори, а места тут дикие, чувственные какие-то, хочется сказать – брутальные.

Стоял штиль, небо при этом было мутно. Воздух был влажен, и даль непрозрачна.

Кит вздыхал, и в продолжение всего дня его неровная спина возвышалась над водой. Если сидеть даже в штабной палатке, отгородившись от окружающего полотняными стенами, разговорами, нервно поедаемыми и хрустящими на зубах криспами, то угрожающее присутствие несчастного животного все равно давило.

Настала ночь. Полина сидела на корточках на берегу у самого уреза воды и мыла два больших котелка из-под плова и супа, она сама добровольно взялась за это дело. По крайней мере, при любом исходе утром котелки будут чистыми.

Рядом в ночи, на самом краю света, тихо лежал на своей мели огромный зверь и невидимо окрашивал воду кровью. Хоть бы он выл или ревел – и то лучше было бы. А то всё молча. Но кит лучше знал, как следует умирать, и делал это по-своему.

Присутствие кита и без всякого воя ощущалось даже в темноте.

Жалко все-таки было его до слез, несмотря на его редкую уродливость и размеры. Хотелось, чтобы он спасся, уплыл, исчез и больше не появлялся никогда в жизни Полины.

Потом от берега, где стояла с фонариками целая толпа, отошли лодка и катер. При свете вспыхнувших прожекторов видно было, как две фигурки инспекторов – одна на моторе, другая с ведром – сидят в лодке совсем рядом с китом. Виден даже был раздвоенный фонтанчик пара, вырвавшийся из китового дыхала.

Люди из лодки плескали гренландскому киту на пересыхающий глаз водой. Кит шевелился. Он был не просто животным, попавшим в беду, он принадлежал к исчезающему виду, занесенному в Красную книгу. И в связи с этим люди плескали ему воду на пересыхающие глаза.

Когда рассвело, Данила вылез из палатки и вскоре вернулся сказать, что протока пуста. Ночной прилив сделал свое дело, его хватило, чтобы освободить кита. Исчезающий зверь исчез, и Полина облегченно улыбнулась, лежа в своем спальнике. Было совершенно ясно, что смерть кита была бы слишком неуместна, даже небезопасна на глазах у современного человека.

– Если из него кровь так течет, наверное, в море косатки не отвяжутся. Да еще голодного, усталого… – предположил Данила.

Но это Полину уже не очень волновало. Главное – кит уплыл из ее жизни. Осталось только доехать до дома и убедиться, что дерево, простершее крону над «пыжиком», устояло во время ветра. А там можно что-то решать с Даней, брать ситуацию в свои руки, пора уже и ребенка заводить.

Полина перевернулась на другой бок, лицом к Даниле, подложила под щеку ладони.

– А как, ты говорил, называется наш матрас? Вот этот.

– «Экспед Синмат Хиперлайт Дуо».

Сахар

Рассказ

Я ждал брата на заправке «Лукойл». Купил кофе, хот-дог и читал книжку.

Жена с сыном по дороге с дачи высадили меня здесь и уехали в Москву. А я остался за столиком с книжкой ждать брата.

Он приезжает в Россию последнее время каждый год, иногда даже два раза в год в командировки, но от встреч с ним никакого толка, сплошная спешка и суета. Брат всегда с кем-то – со знакомыми, друзьями, американскими коллегами, российскими коллегами. Всегда второпях, проездом из Краснодара, Тамбова, каких-то других городов, где он бывает на сахарных заводах.

И сейчас мы договорились, что съездим вместе на один из заводов. Днем он будет работать, я буду гулять по старинному городу, а вечером в гостинице можно спокойно, не спеша поболтать или даже помолчать. Уже сто лет так вместе не молчали.

Пустая заправка, книжка, ранняя темень в окнах и невидимый осенний пейзаж за ними располагали к тому, чтобы близкородственно помолчать с тем, по кому соскучился. Но когда брат появился, мне опять показалось, что вряд ли это удастся.

Он поздоровался с кассиршами, огляделся с доброй, может, чуть виноватой улыбкой, близоруко сощурясь под очками, увидел, сграбастал меня, потом оглядел, ласково назвал старичком, как звал с самого детства, пошутил с вошедшим за ним Стёпой (Стёпа – деловой партнер брата, он сегодня встретил его в Шереметьеве и вез теперь на завод), пошутил с кассиршами, благосклонно принявшими его шутку, узнал у нас со Стёпой, не хотим ли мы пить, а то он может купить нам какой-нибудь воды или сока. Или, может быть, мы даже хотим перекусить?

– Старичок, ты точно ничего не хочешь? Стёпа? А то девушки нам могут что-нибудь приготовить (кассиршам понравилось, что он щедро назвал их девушками). Смотрите – датский хот-дог, французский хот-дог… Нет?

Едва мы уселись в машину, как брат начал рассказ о том, как замечательно они со Стёпой съездили в Армению, как много интересных мест Стёпа ему показал, как гостеприимны Стёпины родственники, как вкусен хоровац из сига на озере Севан. Армения – это одна из лучших стран на свете, это просто фантастически красивая страна с необыкновенно душевными людьми. Он даже попытался сразу научить меня нескольким фразам на армянском, которые обязательно пригодятся мне, если я вдруг вздумаю туда поехать (Стёпа мягко поправлял его произношение), а также показал на телефоне видео какого-то Стёпиного друга, поющего духовные псалмы в старинной церкви. Этот Стёпин друг – он помогал Стёпе показывать брату красоты Армении – совершенно замечательный человек, мне бы он очень понравился, и брат или Стёпа обязательно как-нибудь в будущем меня с ним должны познакомить.

– Потрясающе! Фантастика! Это надо, какой кретин! – восторженно произнес он, глядя вперед, когда Стёпа резко затормозил и просигналил какому-то гонщику, подрезавшему его. – Ребята, как вы здесь ездите? Я все время поражаюсь. А что, камер нет? То есть это нормально, да? Ну ладно.

Потом Стёпа услышал, каким забавным я был ребенком, вежливо посмеялся над моими детскими словечками и проказами, потом брат рассказал мне вкратце Стёпину биографию, также я узнал о Стёпиной дочке (фантастически умная и красивая девчонка) и о сыне (серьезном и умном парне), узнал планы и устремления этих замечательных ребят. Потом мы со Стёпой узнали о жизни интересного человека – бывшего соседа брата, американца из города Твин-Фоллз, который увлекается тем, что собирает в пустыне каменные наконечники индейских стрел, и который некоторое время содержал частную тюрьму, а государство ему за это платило. Но одному из преступников удалось сбежать, и у этого человека отобрали лицензию на содержание тюрьмы. Потом мы начали слушать о том, как дочка Андрюши Александрова, с которым брат вместе занимался в школьные годы греблей на байдарке и с которым они однажды так весело впроголодь ехали из Крыма в Краснодар… Кстати, Андрюша – потрясающий человек, тренер от бога, возится с ребятами почти бесплатно, вкладывает душу, вывозит их на сборы. Старичок, ты помнишь, как с нами возились Куртнев, Лишилин? Вот он со своими так же работает, берет и тех, кто по возрасту уже опоздал. Берет просто, чтобы ребята спортом занимались, а не груши околачивали. Так вот, его дочка (потрясающая девчонка и большая умница) открыла в Москве замечательный цветочный магазин. Она может составить букет для какого-то определенного случая или для какого-нибудь определенного человека. Например, один покупатель поссорился со своей девушкой и хотел какой-то особенный букет. Андрюшина дочка узнала у него причину ссоры, попросила описание девушки…

Но тут закончилась наша поездка, три часа пролетели совершенно незаметно, Стёпа нас выгрузил у дверей самого хорошего отеля в городке, на окраине которого располагался завод, и уехал.

За ужином в ресторане отеля брат показал мне специальное приложение в телефоне, позволяющее вести учет съеденным калориям. После операции, которую он недавно перенес, приходится тщательно следить за весом. И с помощью элементарного учета калорий брат сбросил уже десять килограммов.

Приложение было чудесное. То есть просто заносишь в телефон то, что съел, и оно показывает тебе, сколько еще можно съесть до нормы.

– Впрочем, тебе, старичок, такое приложение не нужно. – И брат опять окинул меня ласковым и, может, чуть виноватым взглядом. – Тебе бы какое-нибудь наоборот.

Было здорово вот так сидеть вдвоем поздним вечером в пустом зале ресторана и никуда не спешить. И брату, по-моему, нравилось, хотя видно было, что он устал после перелета с другого бока нашей Земли. Веки у него нависли над глазами, и голова клонилась вниз, как только он умолкал.

Ужин, кстати, был вполне съедобный, очень даже съедобный, сразу видно, что люди нормальные работают в этом отеле. Не сидят впустую на заднице, а шевелятся, стараются, что-то делают, чего-то добиваются, чего-то хотят. А это самое главное! И эта девушка, которая обслуживала нас, оказалась такой милой, внимательной. Вообще, у всех в этом отеле были нормальные человеческие лица. Просто нормальные человеческие лица, что не так уж часто встречается.

– Да, старичок? Я прав? Тебе как кажется? Мне кажется, что можно много сказать о человеке, просто поглядев на его лицо.

Только вот совершенно замечательные блинчики оказались лишними. Лежали на тарелке, дразнили, но ничего не поделаешь. Приложение показывало, что норма по калориям чуть даже превышена.

– Ты всё? – спросил брат. – Наелся? Точно ничего больше не хочешь? Может быть, все-таки съешь их? Я бы их с огромным удовольствием, но… Девушка, рассчитаете нас? Да, все было замечательно, нам понравилось, спасибо. Извините еще раз, что так поздно. Половина двенадцатого, а вы из-за нас тут… Вы знаете, я не трогал эти блинчики. Наверняка они очень вкусные, но свою норму по калориям уже превысил. Так что можно их отдать кому-то. Я к ним даже не прикасался. Просто как-то жалко выбрасывать еду…

Перед тем как мы поднялись, брат все-таки предложил съесть их пополам. Жалко выбрасывать, а они обязательно выбросят. Он первым попробовал, отметил, насколько неплох был блин, уже стоя, зачерпнул этим блином еще сметаны.

И едва дойдя до кровати, брат вырубился.

– Старичок, ты ложишься? – спросил он и через секунду послышался его храп.

Следующий день я ходил по историческому центру, посетил два музея и пообедал в маленьком кафе. В кафе крутили французскую эстраду из семидесятых.

Музыка никак не накладывалась на картинку из окна, на мокрую улицу Свердлова, по которой шли местные жители. Глядишь в окно, пьешь кофе, слушаешь Франсуазу Арди, Сержа Гензбура и можешь легко, любовно, по-родственному возненавидеть этот приятный (в историческом центре) город, как будто в нем родился и томился всю жизнь.

Мне сейчас для правильного восприятия окружающего ландшафта не хватало брата, каких-нибудь позитивных утверждений об этом городе и мире.

В девяностом мы с ним разъехались в разные стороны из нашей Москвы. Он на запад, я – на восток. Он осваивал Штаты, я – Сибирь. Потом, когда я вернулся, а он так и не вернулся, мне показалось, что в Москве многое изменилось не в лучшую сторону – лица на улицах, да и вообще всё перестало быть чудесным, замечательным, фантастическим. Без брата столица много потеряла.

Пьер Башле меня совсем расстроил, я вернулся в отель и стал ждать брата в полусумерках с книжкой на кровати. Со стен и потолков слепо таращилась лепнина и позолота новорусского барокко. Книжка не читалась, я уснул.

Вечером долго ужинали в ресторане отеля уже со Стёпой.

Стёпа рассказывал о своем участии в армяно-азербайджанском конфликте, о том, как мучает его стоматит, который привязался и ничем не лечится, о вреде прививок, потом каким-то образом перешел к рассказу о зелотах и осаде Масады. О том, что нужно отвечать на сложные вызовы и делать невообразимые новые и удивительные вещи. А не старые и проверенные. Евреи, например, в свое время сделали невообразимую и новую вещь – изобрели христианство. А если бы не сделали, то их постигла бы судьба ушедших в небытие шумеров или хазар.

Вот прямо сейчас – взять и сотворить что-то новое, непредставимое! Только так и нужно. А не толочься в старом.

Брат ел и получал огромное удовольствие от того, что я имею возможность послушать умного и замечательного Стёпу. В свою очередь он сам рассказал, как потрясающие профессионалы, врачи с золотыми руками (не хуже братова одноклассника Коли Баяндина, у которого тоже золотые руки) делали ему операцию; об идиотском обычае современных подростков общаться путем переписки в чатах; о бане офуро, в которой он побывал в Японии и где он видел человека с татуировками – возможно, якудзу, но возможно, и не якудзу; о своем замечательном приятеле Джиме, который коллекционирует бутылки синего стекла и по выходным стреляет из старинных револьверов на специально оборудованном в стиле Дикого Запада стрельбище. Потом брат вспомнил, какую историю он хочет услышать от Стёпы еще раз, и обрадовался.

– Стёпа-джан, расскажи о том, как ты начал заниматься сахаром. Я обещал, что ты расскажешь. Брат, слушай, тебе понравится. Это история выше некуда, я ее очень люблю. Такая череда квестов «пойди туда, не знаю куда…».

И Стёпа рассказал, как в самом начале девяностых друг занял у него деньги для спасения своей жизни (Стёпе самому пришлось влезть для этого в долги), а отдал (когда опасности начала подвергаться уже Стёпина жизнь) сахаром. Отдал даже больше, чем брал, но сахаром. И Стёпе, который занимался наукой в своем родном Питере, пришлось срочно овладевать наукой сбыта сахара. Вагон разошелся удивительно быстро, это понравилось, захотелось еще. Но завод-поставщик был согласен отгрузить, только если Стёпа добудет для него белую конвейерную ленту: на черной сахар пачкается. Белую конвейерную ленту уже не выпускали, но для Стёпы согласились изготовить за особенные кислотные аккумуляторы, аккумуляторы получалось достать только в обмен на какой-то стеклянный дрот. За стеклянный дрот хотели еще что-то, такое же особенное и не имеющее отношения к обычной жизни.

Я хотел спросить, что такое дрот, но Стёпина цепочка была длинной и красивой, она вилась, вилась, пестрила наименованиями невиданных промышленных изделий и разного сырья, ее жалко было прерывать. Потом цепочка замкнулась, сказочным образом реализовалась, и стал Стёпа жить-поживать. И вскоре даже нажил сахарный завод. Потом история как-то резко ускорилась и завершилась потерей сахарного завода без особых подробностей. Но осталось главное – красивая история, а также остался в целости и сохранности сам Стёпа, который до сих пор занимается сахаром.

И еще они оба – и брат, и Стёпа – говорили о сахаре и обо всем, что с ним связано: о кристаллизации, о вакуум-аппаратах для кристаллизации, об очистке и сепарации, о бетаиновой фракции, о мелассе, о людях, которые хорошо разбираются в сахаре, о людях, которые ни черта не понимают в сахаре, но при этом тужатся изобразить, как будто что-то понимают, даже пишут какие-то учебники. Впрочем, время от времени они спохватывались и откладывали тему сахара из вежливости, заботясь, чтобы застольная беседа была интересна и мне тоже. Зря они откладывали эту тему, по-моему, именно сахар делал их позитивными и бодрыми.

В этот вечер перед сном мы даже пять минут поболтали с братом вдвоем, повспоминали папу. Он постоял со мной на балконе, пока я курил.

На следующий день брат со Стёпой провели для меня небольшую экскурсию по заводу. Потому что болтаться без толку по уже исхоженному маленькому городку в то время, когда у тебя под боком целое сахарное производство, – это, старичок, по меньшей мере странно.

Я был рад, что мы вот так вместе проводим время. И город, в общем-то, приятным кажется, я в жизни бы сюда не выбрался, если бы не брат. И сахарный завод посмотрю. И два музея посетил. И даже стоять курить на балконе с утра приятно, курить и глядеть, как туман окутывает собор, который упоминался у различных известных писателей. А прохожие поднимают головы и осматривают тебя: что там за постоялец их самого крутого в городе отеля?

Стёпа для начала проехал вдоль очереди из грузовиков с сахарной свеклой и подрулил к кагатам – длинным кучам, в которые она была сложена. Из кагатов торчали серебристые трубы вентиляции. Свекла спала, ждала переработки, потихоньку дышала, чуть теряла сахар. Некоторые свеклы раскатились по асфальту и напоминали грызунов с хвостиками, отбившихся от стаи. Плотненькие такие, начиненные энергией, хотелось что-нибудь делать с ними: пробовать на зубок, грызть, бросаться, перерабатывать или сортировать каким-нибудь образом. В крайнем случае просто залезть на эти кучи и прыгать. Такие детские желания привычны, наверное, для людей, посвятивших себя производству свекольного сахара. А для меня эти желания были внове.

На заводе было на удивление мало народа. Свекла сама садилась на транспортерные ленты, ехала на помывку, потом измельчалась. В других помещениях стояла жара, сок здесь сам собой выпаривался, очищался, кристаллизовался. Брат со Стёпой наблюдали за всем этим с огромным интересом. В тысячный раз, наверное, но с огромным интересом. Говорить и слушать было трудно из-за шума различных механизмов, иногда Стёпа кричал мне, объясняя смысл процесса или показывая работу центрифуг.

Потом мы расположились с главным технологом в его маленьком кабинете. Я с книжкой у окна, они втроем за столом с ручками и листами бумаги.

– Полагаю, что оставшиеся сорок пять процентов – это не сахароза, а какие-то несахара… Я от количества, от тоннажа несахарозы зеленой второй… – говорил технолог.

– Да, несахара, – отвечал брат. – Там есть катионы, там есть аминокислоты, там есть вся эта ерунда… По идее – если смотреть на профиль, – у нас сначала двигаются соли, сахар мы пихаем к солям в первом контуре, а на хвосте у нас остаются все маленькие – сахар и то, что меньше сахара по размеру. Вперед у нас уходят ионы, которые не взаимодействуют со смолой, высокомолекулярные соединения, которые не взаимодействуют со смолой, и сахар, который мы специально пихаем вперед, чтобы просто не забирать его. Вот как работает первый контур. Значит, у нас остается бетаин и аминокислоты, а дальше, на втором контуре, у нас уже есть высокомолекулярные, плюс соли, плюс сахар, и мы разделяем как бы две фракции…

Иногда брат поворачивал ко мне голову, смотрел на меня, но как будто не узнавал, не мог понять: кто там сидит с книжкой у окна? Он думал о смолах и катионах.

Приятно смотреть, как люди работают, это любому известно. Но тут еще коллективная работа была, они втроем склонились над столом и рисовали на бумаге схемы, писали цифры. Совсем как в американских фильмах для подростков, когда действует команда, и каждый из них ярок и узнаваем.

Вот Стёпа – ясный и неторопливый, подтянутый, интеллигентный. Говорит тихо, но отчетливо, выговор питерский, нос – армянский.

Вот главный технолог – с типично рязанскими чертами, плотный, чуть суетливый и запаренный. В качестве затравки в аппараты для кристаллизации сыпет простой сахарный песок. Когда брат поразился этому (ведь всем сахарникам известно, что нужно использовать исключительно сахарную пудру, это как дважды два), технолог уперся и сказал, что не любит пудру. Всё понимает, знает, что нужно именно так, но не любит. А он, вообще, в курсе, что с таким же успехом можно и вовсе ничего не добавлять? Да, он, главный технолог, знает, он в курсе. Но не любит он пудру и все такое. И не стоит дальше говорить. Лицо у него становится красным, чуть обиженным. Видимо, тут в работу, в тонкий технологический процесс добавлено много личных чувств, загадочной рязанской души и страсти. Может быть, у него через эту пудру что-то неприятное произошло в любви или в детстве?

Вот мой брат – вице-президент крупной компании, начавший карьеру сахарника в тридцать лет с нуля в Америке. Он занимает много места, говорит не то чтобы громко, но свободно, в полный голос, ручка в его толстых пальцах кажется крохотной. Он выше меня и на треть тяжелее, здоровый шкаф, но подтянутый, мастер спорта по гребле. «Старший умный был детина…» Детина – это определение к нему подходит.

Среднего брата, который в сказках бывает «и так и сяк», у нас не было, родители через десять лет после старшего сразу перешли к младшему, ко мне.

Теперь, когда пошла речь о смолах и катионах, брат принял чуть презрительный вид, как бывает всегда в случае, когда он говорит о том, в чем уверен, в чем чувствует себя профессионалом. Он расслабился наконец и отбросил свою восторженность. Радовался работе, ходу мысли и формулированию. Получал удовольствие от того, как они улучшали, оптимизировали процесс. Подбирались к тому, чтобы, помимо сахара, получать некую внутреннюю соль под названием бетаин.

Это красиво звучит – внутренняя соль. В этом словосочетании слышится одновременно и что-то библейское, и что-то пелевинское.

Через часик Стёпа начал подводить итоги:

– Значит, коллеги, я резюмирую. Нам надо иметь рафинад с минимальной доброкачественностью, нам надо иметь возможность второго прогона. Если мы имеем второй прогон, тогда получается, что мы заинтересованы уронить добротность экстракта до девяноста трех, за это мы получаем десятипроцентный рафинад и всего десять процентов добро сбрасываем на канаву с рафинадом, с несахарами. Да, это ухудшает нам несколько вари, но увеличивает количество экстракта мелассы.

Позже примерно о том же самом говорилось на совещании у директора за огромным столом. Директор ходил вокруг стола в теплой домашней кофте.

И вот наконец брат завершил все свои дела, запланированные на этот приезд.

– Сегодня поедешь? – спросил директор.

– Да, сейчас со старичком перекусим где-нибудь и отчалим.

– Смотри, я сейчас могу просигналить Петровичу, заедете к нему. Там и перекусите, и отдохнете. И оленей посмотрите. А с утра отчалите. Один хрен он ничем там не занимается, оленей своих пинает и груши, как говорится, околачивает. Ты знаком с ним?

– Нет, не знаком. Гена, слушай, олени – это замечательно, но давай оленей в следующий раз. Я что-то устал, – сказал брат.

– Так, всё. Не суетись. Там отдохнешь. В баньку, как говорится, сходите. Я звоню.

По-моему, брат согласился ехать к оленям только из-за меня, посчитал, что мне скучно, что олени меня развлекут.

Выезжали из городка по мосту через реку, и брат, рассеянно глядя в окно, сообщил водителю, что городок совершенно чудесный. Удивительный городок! Так просто сообщил, для затравки, чтобы начать разговор. Водитель, местный уроженец, был совершенно с тем не согласен, и тогда брат задремал: смена часовых поясов давала себя знать. Проснулся и спросил, можно ли сегодня уехать в Москву. Посмотреть по-быстрому оленей и поехать. Водитель ответил, мол, легко – как скомандуете, так и поедем. И брат опять стал клевать носом.

Ехать вдоль полей – черных или покрытых яркой зеленью озимых, разрезанных березовыми посадками, – всего ничего, не больше получаса, потом вдоль дороги потянулась железная сетка на столбах, мы миновали что-то вроде КПП со шлагбаумом, и за сеткой-рабицей возникли пасущиеся парами и поодиночке олени.

Насыпная дорога прошла вдоль оврага, затем нырнула в него, тогда нам открылась усадьба Сергея Петровича, спрятанная в маленькой долинке. Или, скорее, в ложбинке, где протекает ручей.

Сергей Петрович сидел во главе щедрого стола в просторном павильоне, перед ним – здоровенная бутыль с напитком коньячного цвета и надписью «Петрович» на этикетке. Еще на этикетке был изображен сам Сергей Петрович – такой же улыбающийся, как и сейчас, немного растрепанный, такой же рубаха-парень, такой же позитивный, небритый и как будто простой. Наверняка подарок ему на какой-нибудь праздник от близких или приближенных.

Мы с братом были усажены непосредственно возле него самого, остальные – молодые и пожилые, бородатые и безбородые, большинство в армейских свитерах, ботинках и берцах – вежливо ели и тихо переговаривались дальше от хозяина. Когда Сергей Петрович (можно просто Сергей) говорил, все внимательно слушали. А он разговаривал с нами – расспрашивал, шутил. Видно было, что он выпил, но не пьян, а вроде как весел. Гостеприимен, готов развлечь гостей.

Сергей чуть моложе моего брата, полегче килограмм на пятнадцать – двадцать, подтянутый и бодрый, глаза горят очень даже естественным блеском.

Что можно было понять, просто поглядев ему в лицо? Не знаю. Я же не мой брат, который говорит, что можно много понять о человеке, просто посмотрев этому человеку в лицо.

Но даже если ты не физиогномист, то все равно любопытно же взглянуть в лицо Сергея, много и эффективно мутившего в легендарные девяностые, бывшего правой рукой правой руки одного из бессмертных. Многим владевшего и что-то, видно, сохранившего, по крайней мере завод, на котором я знакомился с тонкостями производства. Человека, который тоже крепко связал свою жизнь с сахаром, только чуть по-другому, чем мой брат.

– Вот вы знаете, что это за форель? Да, вот эта. Знаете, откуда она? – спрашивал Сергей, кивая на большое блюдо. – Я вам скажу. Она из этой речки. Вон в запруде под окнами живая плавает. И вы обязательно должны ее оценить. Потом мы съездим посмотрим оленей. Потом мы отправимся в баню. А потом посидим еще столько, сколько захотим.

Брату подливали и из огромной бутылки с портретом, и из разных других бутылок.

– Форель просто чудесная, – говорил брат, отправляя в рот большой навильник плова. – Сергей, спасибо за приглашение, но только мы, наверное, поедем скоро, а в баню в следующий…

– А как вы можете так говорить, если вы еще не попробовали форель? Откуда вы знаете, что она чудесная?

– Нет, но видно же сразу, что чудесная! Достаточно просто посмотреть на нее. Помнишь, брат, какую ты поймал форель на Кольском? Я расскажу. Мы были в походе, старичку было сколько? Десять лет? Да, старичок, десять? И он вытащил на спиннинг прекраснейшую…

– Нет, эта форель местная. Эта форель живет и ловится живьем прямо вот здесь, в этом ручье. И вот эта оленина, попробуйте, она живет тоже здесь. У вас в Америке, между прочим, такой нет. У вас там генно-модифицированные олени.

И брат был вынужден согласиться, что и местная форель, и местная оленина – потрясающие. Он легко, не кривя душой, согласился, когда попробовал. И приналег и на то и на другое. Брал тонкий ломтик оленины, заворачивал в него зелень и, задрав голову, опускал в рот. Отламывал хлеб, подхватывал вилкой форелевую брюшинку.

Некоторые блюда придвигались к нам поближе и начинали нетерпеливо ждать своей очереди, некоторые – попроще, типа всяких нарезок и закусок – стояли дальше, но ведь можно было попросить передать то, что тебе приглянулось.

Приятно было смотреть, как он ест, я бы тоже хотел уметь кушать с таким удовольствием, но так и не научился. И хозяин оленьего парка, и главный лесничий, сидящий напротив нас, и я – мы все почти с завистью смотрели, как вкусно ест и пьет мой брат.

Только в наступающих сумерках мы погрузились в Рендж Ровер и поднялись из долинки наверх. Нет, не сразу наверх. Сначала оглядели вольеры с черными баргузинскими соболями, с фазанами и дикими индейками.

– Брат, слушай, это просто фантастика! Я никогда не видел, чтобы соболя вот так бегали! Нет, старичок, только посмотри!

– Это Сергею Петровичу с самого Байкала привезли. Они, правда, друг друга едят иногда. Троих уже съели, – вставил лесничий. Он тоже лучился восторгом. Они с братом как будто соревновались, кто из них сильнее рад.

– Едят друг друга? Удивительно!

Брат как-то по-детски наблюдал за зверьками, и его восхищение, удивление и радость от увиденного были очень естественны. Поестественней, чем у лесничего. А Сергей всему этому весело и чуть насмешливо улыбался. Да и как немножечко не насмешничать и не подтрунивать над этим всем: над соболями в вольерах, глуповатыми фазанами и совсем уж бестолковыми индейками? Это же просто забава. Нет в этом во всем настоящего драйва, настоящего адреналина, чтобы радость стала серьезной. Трудной и сладкой как сахар.

Мы с братом, опершись в колени руками, согнувшись, смотрели, как мягко, беззвучно, складываясь пополам, словно гусеницы, скачут соболюшки, принюхиваются к чему-то на земле. Исчезают в искусственных убежищах и снова оттуда выскакивают. Есть на свете вещи, в которых вроде и нет особенного драйва, а смотреть – приятно.

Мы продолжили экскурсию.

Брат перестал каждую минуту торопиться в Москву. Он громоздко сидел в машине, смотрел в окошко, иногда под очками чуть оттягивал пальцем уголок глаза, чтобы четче разглядеть детали, чтобы лучше различить оленей.

Главный лесничий лихо вел джип, Сергей выскакивал и весело открывал-закрывал ворота в оградах, разделяющих территорию парка. Он был в кубанке, яловых сапогах и армейском свитере.

Мы побывали возле прекрасных (по словам брата и главного лесничего) засидок, удивительных подкормочных площадок, увидели замечательных ланей, изумительных изюбрей и муфлонов. Они нас тоже видели и отбегали от машины, но трусцой, лениво и без возбуждения. Когда стемнело, мы еще долго колесили в поисках необыкновенного табуна красавиц-лошадей вятской породы.

Затем, вернувшись назад, мы осмотрели баню, юрту с народными костюмами северных народов («Сергей Петрович у нас очень любит всякие северные народы», – объяснил лесничий), памятник ямщику, фотоальбомы, волчьи шкуры, печи разных конструкций для приготовления блюд разных национальных кухонь.

Потом мы опять сели на прежние места в огромном павильоне и заморили червячка перед баней. Про отъезд в Москву и приложение на телефоне брат уже не вспоминал.

На стенах и вдоль стен расположились чучела охотничьих трофеев – от птиц и мелких куньих до моржовых голов и стоящих на дыбках гигантских камчатских медведей. На огромном экране телевизора Сергей со своими друзьями пробирался на вездеходе через тундру, целился из карабина в медведя, яркое солнце, отраженное от снежных просторов, освещало счастливые небритые лица.

– Я считаю, то, что ты делаешь, – это очень нужная вещь, это просто чудесно, – говорил брат, подхватывая для закуски пару ломтиков сырокопченой оленины и заворачивая в них оливки. – Вот эти лошади… да, вятской породы, они бы исчезли, ты говоришь. И эти вот утренники с юртой для детей-инвалидов… Понимаешь, Серёж, это называется – неравнодушие. Можно ведь так сказать – неравнодушие? По-моему, можно. Этого мало в мире, но это очень нужная штука. У меня друг, Андрюша Александров, тоже человек, которому не наплевать. Он – тренер, тренер от бога. Понимаешь, по-настоящему занимается с пацанами – гребля на байдарке. Не для результатов, не для того, чтобы бабки заработать, а чтобы они выросли нормальными людьми.

Сергей, наклонив набок голову, с интересом смотрел на нас.

– Нет, все-таки это фантастика! – подытожил брат. – Понимаешь, Серёж, некоторые же нагребут денег, нагребут – и сидят на них. А тут – лошади вятские, олени, сохранение природы… Хорошо!

Во время этих вторых посиделок вопрос с баней и ночевкой разрешился сам собой, и нашего водителя, который дремал в машине, накормили и отвели спать.

Баня, как объяснил нам прибывший (или вызванный?) печник Эдуард, держит пар неимоверно долго. Печь сделана специальная, в ней только одного чугуна полторы тонны. А если подойти к печи со стороны топки и приглядеться, то видно подобие буквы «П» в человеческий рост. Это он, Эдуард, специально так сделал, поскольку буква «П» – первая в слове «Петрович».

Баня была и правда хороша, хотя топили ее аж третьего дня, по словам печника Эдуарда и самого Сергея. Когда плескали из ковшика, пар вылетал плотной мутно-белой струей и немного перехватывало дыхание. На глаза тек пот.

После первого захода посидели за столом, еще раз обсудили печь, ее устройство, скрытый смысл, заложенный в оформлении фронтона, и выразили свое восхищение печнику Эдуарду. Эдуард в очередной раз рассказал, как пришлось поднимать потолок бани чуть повыше по мере строительства печи. Пригляделись и увидели, что раньше потолок действительно был ниже.

Потом слегка коснулись операции, которую недавно сделали брату.

– Пружинки такие вставили в коронарные сосуды у сердца. Один сосуд совсем забит был, другой наполовину.

– Называется «стентирование», – уточнил Сергей.

– И главное, говорят, – в области грудины должно болеть. У меня вообще нигде не болело. Я говорю – чуть в плече ныло, как будто мышцу потянул.

– Если слева болит – это все чепуха, хондроз. А если справа – срочно неотложку.

– Про то, что справа, не слышал, говорю, что мне врач сказал…

Затем речь зашла о пчелах, поскольку Сергей сменил направление беседы. Он часто так делал. Ему как будто скучно становилось терпеть одну тему в разговоре, и он вдруг сворачивал в совершенно неожиданную сторону. Вот и теперь он сказал брату:

– У вас же там, в вашей Америке, есть сторожевые пчелы.

– Нет, не слышал. Сторожевыми бывают гуси, насколько я знаю.

– Какие гуси? Я вам про пчел говорю. Если чужой на участке появится, они нападают и изжалят всего.

– Да ну, чепуха какая-то.

– Не чепуха. Я сейчас найду. – Сергей стал гуглить, набирать одним пальцем «американские сторожевые пчелы», но Гугл ничего такого не выдал.

Опять стали париться. Сергей с братом сходили окунуться в запруженную речку. Окунулись и вылезли. Постояли, исходя паром на улице. Сергей сказал, что нужно погружаться дважды, и брат с удовольствием погрузился второй раз. Вода была градусов десять.

Они были почти ровесники, брат чуть старше, чуть крупнее, попьянее как будто.

Потом выпили еще крохотку и парились уже по-серьезному, и в конце концов в парилке остался один брат. Долго сидели за столом молча, слушали, как из парной раздаются удары веником по телу, покрехтывание, вздохи.

– Здоров ваш брат, – сказал Сергей, и все с готовностью согласились с этим.

Я тоже согласился, возразить тут было нечему.

Наконец он вышел.

– О-о, хорошо! У нас там такого нет, это правда. Ни сторожевых пчел, ни нормальной бани. Серёжа, пойдем окунаться, – сказал брат, блестящий от пота и облепленный березовыми листьями. Без очков его лицо было проще, он счастливо улыбался и щурился на нас.

– Нет, я всё, – ответил Сергей. А когда брат ушел, спросил, не стоит ли присмотреть за ним. Все-таки операцию недавно человеку делали на сердце.

Я вышел, спустился к воде и протянул брату руку, помог вылезти на мостки.

– Ф-фу, кайф! – сказал брат. Утер ладонью лицо, разглядел меня. – Старичок, как ты?

Он стоял, как в исторических фильмах стоят рыцари после тяжелого удачного боя, покачиваясь. Ему не хватало меча, чтобы опереться на него. Нет, скорее, он смахивал на древнего грека, они же вроде голыми сражались. Так что вместо меча придется опираться ему на сияющий щит круговидный.

Он оперся на декоративную бочку, свернул ее с места, устоял на ногах и рассмеялся. Потом развернулся, прыгнул и, расставив руки и ноги в стороны, опять обрушился плашмя в черную воду.

– Второй раз и правда слаще, – подтвердил он, выбираясь на сушу.

После этого пошли долгие, неторопливые рассказы. Эдуард наконец полностью, детально рассказал, как он клал эту печь, которая держит хороший жар три дня после протопки. Как рассчитал размер, как начинил эту печь полутора тоннами чугунных шаров. Когда топишь, то шары раскаляются добела. Как он сейчас бьется над печами народов мира в павильоне и скоро полностью их закончит. За время рассказа все успели омыться в душе, завернуться в простыни и рассесться за столом.

Брат рассказал, как десять лет назад по дороге из Солт-Лейк-Сити он уснул за рулем на скорости семьдесят миль в час, и их с женой и ребятишками доставали из машины. Все обошлось, хотя это чудо, конечно.

Еще рассказал вкратце историю, как его дочка Ирочка познакомилась со своим мужем – пожарным из Рочестера по имени Джо. Вскоре после знакомства Джо поехал на вызов, а пожар, оказывается, устроил маньяк, убивший молотком свою бабушку, отсидевший за это полный срок и вышедший на свободу.

– О-хо-хох, сколько же у вас там маньяков, в Америке! – вздохнул Сергей.

В этот раз маньяк сам поджег свой дом, засел в кустах с винтовкой, дождался пожарных и открыл по ним стрельбу. Одного убил насмерть, а Джо тяжело ранил. И Джо, раненый, пополз дорогу перекрывать, машины останавливать, чтобы никого больше не подстрелили. Потому что чудесный парень попался, неравнодушный, герой. Ирочка потом с ним в больнице сидела, выхаживала. И Обама медаль вручил. А засевшую в костях пулю доставать не стали, побоялись. Джо так с ней и ходит. И у них с дочкой уже двое замечательных малышей.

Сергей тоже хотел рассказать что-то, но ему позвонила жена, и он поговорил с ней при нас по громкой связи. Было немного неловко. Помолчали.

– Серёж, может, перезвонишь ей? – спросил брат.

Но Сергей вместо этого рассказал, как заработал первые десять тысяч долларов. И как потратил их сразу там же, где и получил. Купил любимой в подарок украшение с бриллиантами. Это случилось как раз в тот год, когда брат уехал в Америку. Это было здорово – первые десять тысяч! Хотя, конечно, ничто не может сравниться с первым миллионом.

Дальше речь свернула на тему бетаина, волшебной внутренней соли, к производству которой на заводе Сергея Петровича подбирались брат со Стёпой, а я вышел в очередной раз покурить.

Я был единственным курящим. Накидывал куртку, выходил, усаживался на скамейку и смотрел в темноту. Время от времени в темноте над нашей долинкой или ложбинкой тоненько и тоскливо кричали олени. Они, огороженные от мира металлической сеткой, может, тоже ели потихоньку друг друга, как соболи?

Я старательно перебирал преимущества своей жизни по сравнению с жизнью этих занимавшихся сахаром мужиков и находил совсем немного. Один, который представился мне опирающимся на круговидный щит, смело плыл налегке за море и строил с нуля себе новую Итаку, растил там детей и внуков. Другой, который сидел сейчас в простыне, как в белой тоге, за столом, беспощадной рукой созидал личные империи и терял их. Свершения, что ни говори. Стёпа тоже может рассказать красивую историю и похвастать, что хапанул полным ртом сахарку. А мимо меня бурные девяностые прошли стороной, не оставили никакого послевкусия – ни горечи, ни сладости. Ни приобретений, ни поражений.

Иногда на последней затяжке возникало унылое желание дружить с Сергеем Петровичем. Тихо, корыстно дружить. Я вздрагивал, ежился от осенней сырости и без большой охоты шел обратно в компанию.

Потом мы снова переместились к чучелам и столу, на котором уже стояли чистые приборы и полные бутылки. Но чувствовалось, что посиделки подходят к своему завершению.

– Вот это красавец! – восхитился брат, остановившись под головой марала с огромными рогами, на каждом было по девять отростков.

– Это из Тувы марал, – пояснил Сергей, и мы вместе пошли по павильону, справа и слева на нас глядели немигающие глаза животных. – А вот изюбрь. Глухарь. Тетерев. Вон там еще глухарь. Косуля. Вот это сибирская косуля, она покрупнее, а это наш европейский подвид. Сибирский козерог. Это тундровый волк. Беркут.

Я задержался у головы (или у бюста – как говорят, когда речь идет об охотничьих трофеях?) одного из моржей. Ему не повезло то ли еще при жизни, то ли уже после смерти: с головой было что-то не так, казалось, что чучело испытывает сильную боль в затылке. Пластиковые глаза смотрели спокойно, но по позе животного всегда можно сказать, что оно страдает.

– Это таксидермист не справился, – объяснил Сергей.

Он прошел мимо меня, остановился около брата и с интересом посмотрел на него. Обвел глазами чучела зверей, добытых в далеких экспедициях, оглядел павильон. Возможно, даже мысленно заглянул за пределы павильона.

– А может, фигня это всё? Сколько времени и денег даром потрачено, а? Вон, слышал, шведская девочка Грета на саммите ООН сказала, что я украл ее детство?

Но брат у меня крепкий. Глянул в ответ на Сергея, протянул руку, пощупал шерсть у стоящего на двух лапах светлого медведя и сказал:

– Нет, чудесно, чудесно! Просто фантастика! Да, старичок? В такую завернулся и спи всю зиму. Правильно я говорю? Потрясающе! Не, Серёж, класс, класс! Жалко, конечно, мы вятских лошадей так и не увидели.

Сергей ухмыльнулся.

Брат разбудил нас с водителем в четыре утра – бодрый такой, хочет ехать уже. Вечером самолет, а ему еще охота в Москве с Андрюшей Александровым свидеться, может, даже подъехать к нему на канал и выйти на воду, полчасика погрести.

В машине я дремал и к полудню был дома.

Жена встретила довольная, видно было, что носит внутри какую-то новость. Взглянула на меня изучающе, чтобы понять, как эта ее новость подействует на меня. Время ли ее сообщать, чтобы я правильно отреагировал.

– В общем, я тут подумала… ну статьи всякие почитала, с девчонками поговорила – с Маришей, Олькой. Короче, я буду отказываться от сахара. Белая очищенная мука и сахар – это яд.

Она, наверное, удивилась, насколько правильно, насколько чутко, даже чересчур чутко я отреагировал на эту новость. Обнял, расцеловал в глаза, похвалил. Сказал, что, возможно, составлю ей компанию.

Пристально посмотрела в глаза:

– Чем это вы там занимались? Хулиганили?

Примечания

1

Кочергин И. Н. Присвоение пространства. М.: Новое литературное обозрение, 2022. (Письма русского путешественника).

2

Расстройство аутистического спектра.

3

Хроническая обструктивная болезнь легких.

Content

Илья Кочергин
Запасный выход (сборник)

Преодоление литературы

Запасный выход Повесть

Рыцарь Рассказ

Экспедиция Рассказ

Сахар Рассказ

Примечания