Валерий Анишкин

Студент

ПРЕДИСЛОВИЕ

«История повторяется. В многообразном сочетании исторических сил, условий, положений, фактов, лиц часто бросаются в глаза черты близкого сходства, порой доходящие до удивительного совпадения».

В этих словах замечательного русского писателя Фёдора Крюкова заключена значимость исследования и изображения дней минувших.

В творчестве это особо заметно, поскольку читателю, зрителю, слушателю представляют не сухие причины, следствия, выводы, а дают возможность войти в жизнь и мысли героя-персонажа, стать его соратником, поклонником, либо — противником.

Новый роман писателя Валерия Анишкина и представляет такую книгу жизни. Вернее — продолжения обрисовки бытия молодых ребят — героев предыдущего романа «Моя Шамбала».

Как очередной листопад промелькнули дни и годы. После окончания школы разбежались, растеклись в поисках будущего многие из друзей главного героя — Владимира.

Для него всё ясно: со школьной медалью — в институт на факультет иностранных языков, для начала — в провинциальный родного города; но со второго курса он уже в Ленинградском имени А.И. Герцена. Почти в то же время в «Неве», литературном журнале «второй столицы», появляется первая публикация его рассказа. А эмоции какие! Ведь он живёт в великом городе русской истории, во «граде» знаменитых лиц и памятников.

Любопытно, что, любуясь Адмиралтейством, Исаакием, экспозициями Эрмитажа, Владимир невольно возвращается памятью к словно акварелью написанным картинам своей родины: к Красному мосту над Окой, на старинную Болховскую улицу, официально именуемую сегодня Ленинской, а в среде молодёжи — Бродвеем. Там мало гранита и мрамора, но писатель и воссоздаёт-изображает другие ценности — броуновское движение лиц и глаз, набор характеров и поступков. В этой среде с младенческих шажков он учился дружить и любить.

Но кроме внешних радостей родная земля подарила ему особое свойство: предвидеть будущее и быть свидетелем сокрытого. В «Шамбале» он, концентрируя сознание, лечил отца, близких и дальних. Потом, со взрослением, наступило затишье. Кудесник-чудесник замолчал. На время. Обнажённая совесть ждала притока новых сил. Именно это возвращение в чудо он ощущает как главный дар судьбы. Экзамен экстерном и даже возобновление уз любви — это потом. Но в экстрасенсорике, подчеркивает автор, главное — не пасы рукой и гипнотизирующий взгляд. Здесь он следует писанию великого философа-святителя Григория Богослова, не однажды поучавшего духовных коллег: «самое главное и бессмертное в человеке — творящая и добрая душа».

Любое чудо предваряется любовью. Мы замечаем это потому, что к изучению английского подтолкнула мальчика-юношу любовь к творениям великих англоязычных писателей — Уильяма Шекспира, Теодора Драйзера, Джека Лондона, Эрнеста Хемингуэя.

Способности целительства пришли как лучшее выражение любви к отцу, потерявшему здоровье на фронтах Великой Отечественной.

Особого разговора заслуживает художественный язык романа: он прост, но многоцветен. Студенческий сленг соседствует с высокопарными спичами интеллигентствующего бомонда. В бытовых беседах с педагогами присутствуют образчики речи педагога-наставника.

Герои романа душой и телом живут в науке, но словарь исследователей и автора ни в коей мере не засорен латинизмами или переделками «с французского на нижегородский».

Язык героев соответствует различным пластам советского бытия: при последышах Сталина — либо сверххвалебный, либо несправедливо жесткий, потом, до перестройки — брежневско-застойный. Автор сохраняет языки как памятники времени. Они звучат, как колокола: возвышающий имя Отчизны полёт Гагарина — время оживления державы в начале 60-х годов; обвиняющие Пастернака плакатные клики — это уже при Суслове.

В завершение романа Анишкин предлагает главному герою произнести многозначащую фразу: «Я свободен теперь…» От чего? — спросит читатель. Но чтобы дать ответ, надо изменить в вопросе предлог «от» на предлог «для»: чтобы сделать выбор из многочисленной жизни. На основании созданного собственными руками и умом, с использованием полученных уроков жизни.

Книга Валерия Анишкина — не учебник жизни, но прочтя её, захочется всмотреться в ту школу жизни, которую проходили мы сами.

Владимир Самарин,

Член Союза российских писателей

ЧАСТЬ I

Глава 1

Другое восприятие мира. Ученые о возвращении «дара». Письмо Вольфа Мессинга. Дорога в «alma mater». Странный молодой человек. Встреча Солнца. Фотографическая память. «На картошку!»

Школу я закончил с медалью, в немалой степени благодаря хорошей памяти, которая, слава Богу, осталась или была оставлена мне провид`ением, когда я перестал воспринимать мир так, как воспринимал его до болезни, случившейся в 14 лет. Теперь я не вижу всё так ярко и образно как раньше, когда ощущал себя неотъемлемой частичкой всего, что находилось и жило вокруг меня. Теперь эта гармония осталась только в сознании, и все живет и существует рядом со мной, но не во мне. Я не могу больше двигать предметы силой энергии, которая была заложена в меня, и я не могу ввести себя в то состояние, когда сознание начинает работать в особом режиме восприятия. Я потерял дар телепатии и гипноза, как и предвидения, и сны мне снятся обычные. Но я еще не потерял способность снять головную боль и ускорить заживление небольших ран, и мне кажется, что во мне неуловимо происходят какая-то трансформация, я меняюсь и все больше утверждаюсь в мысли, что все способности, которыми я обладал раньше, вернутся.

Об этом говорил и Вольф Григорьевич Мессинг, с которым мы с отцом познакомились на одном из его сеансов психологических опытов и который опекал меня. В ответ на письмо моего отца, пытаясь объяснить положение дел, Вольф Григорьевич писал тогда:

«Уважаемый Юрий Тимофеевич!

Письмо Ваше меня огорчило, но не удивило. Мозг — это очень тонкий и сложный механизм. Когда мы говорим о безграничных возможностях человеческой психики, мы говорим о таинственной загадке человеческого мозга. Мы не знаем, как формируются феноменальные способности, но, как видно, достаточно незначительного внешнего фактора, чтобы потерять их. В мире известно много случаев, когда этот дар бесследно исчезал даже без видимых влияний извне…

Но я думаю, вполне вероятно, что способности, которыми обладал Володя, не пропали. Они могут вернуться так же внезапно, как и исчезли. Ведь у него остались знакомые ощущения, которые он переживал в том своем состоянии. И если по каким-то причинам дар, данный ему природой, покинул его, этот дар можно попробовать вернуть, воздействуя на мозг уже знакомыми методами, т. е. попытаться снова «разбудить» уснувшие мозговые клетки…»

К Вольфу Григорьевичу мы ездили. Он показывал меня ученым: профессору Вольштейну, радиофизику Кобзеву и физику Френкелю.

«Форсировать события не стоит, но при определенном стечении обстоятельств способности могут вернуться», — заключил тогда Вольштейн, а Френкель сказал: «Пытаться воздействовать на мозг нет смысла хотя бы потому, что молодой человек совершенно здоров, а всякое вмешательство в здоровый организм чревато непредсказуемыми последствиями». Кобзев с ними согласился.

Сам же я не то чтобы сожалел о потере своего дара, но испытывал легкую грусть, как о потере чего-то, к чему привык…

В институт я поступил легко, но это не мешало мне испытывать эйфорию от принадлежности к студенческому сообществу и гордость от сознания своего нового статуса.

В свою «alma mater» я ходил пешком. Стояли те благодатные дни, которые называются «бабьем летом», когда днем солнце греет, заставляя снять легкую куртку, надетую утром, потому что холода уже отдавали легким морозцем.

Я выходил из дома и шел по тихой улице Советской, почти не знавшей транспортного движения грузовых и легковых автомобилей, и по этой причине трава пробивалась даже на проезжей части; здесь козы паслись на зеленых обочинах дороги, а тротуары представляли собой протоптанные тропинки. Я сворачивал на более оживленную улицу Степана Разина, а дальше на Московскую, где трамваи, автобусы бесповоротно разрушали идиллию провинциальной патриархальности быта.

На Красном мосту, который раньше назывался Мариинским в честь супруги царя Александра III и матери Николая II Марии Федоровны, я останавливался, чтобы встретить солнце, всходящее из-за аскетического силуэта элеватора. Солнце всегда было разное, то есть, я видел его разным. Оно могло быть холодным и теплым, а потому ясным и тусклым. А когда солнце полностью выплывало из-за элеватора, оно слепило, заполняя видимое пространство, и тогда все строения как бы растворялись в нем. Иногда оно едва пробивалось сквозь облака или выглядывало из-за них. Так я стоял недолго, словно только для того, чтобы убедиться, что Солнце есть и никуда не делось, а Земля по-прежнему «все-таки вертится».

При этом я всякий раз почти физически ощущал, как некая неведомая сила проникает в меня и наполняет чем-то неуловимо волнующим. И я помнил, что это все уже жило во мне раньше, но не мог вспомнить точно, что это было, как часто не можешь вспомнить ускользающий от тебя сон.

Наконец я сливался с общим потоком людей и следовал дальше, через ряды по улице Комсомольской, в конце которой находился мой институт, и которая потом превращалась в трассу и вела на далекий заманчивый Юг, где плескалось никогда не виденное мной Черное море.

Эта утренняя прогулка от дома до института не доставляла мне тягости, тем более что моя физическая — или ментальная — сущность заставляла мой мозг непрерывно работать, и я имел привычку по дороге вытаскивать из памяти тексты, стихи и даты, так что даже не замечал, как оказывался перед массивными дверями вуза, больше похожими на ворота.

Новый корпус института разительно отличался от старого, похожего на нашу двухэтажную среднюю школу, в которой я учился, с темными классами и узкими коридорами. Новое здание радовало светлыми с большими окнами аудиториями, огромным спортзалом, большой библиотекой, столовой, актовым залом и залом-амфитеатром для сводных лекций.

Едва я оказался в фойе, как меня окликнул второкурсник Юрка Богданов:

— Привет, чувак! Говорят, завтра всех отправляют на картошку.

— На какую картошку?

— Ты что, с луны свалился? — Едем в колхоз помогать селу убирать урожай.

— Ну, значит едем, — согласился я.

— Что-то ты как-то без эмоций.

— А зачем тебе мои эмоции? Quod principi placuit, legis habet vigorem.

— Переведи, — потребовал Юрка.

— Что угодно повелителю, имеет силу закона, — перевел я.

— Ты знаешь латынь?

— Да так, скорее, какое-то количество выражений.

Юрка неопределенно пожал плечами и пошел дальше по своим делам.

В группе уже знали о колхозе и возбужденно обсуждали, что брать с собой и как одеваться. Вошла преподавательница английского, куратор нашей группы, и подтвердила официально, что весь иняз едет в колхоз «Красный Октябрь», в деревню Успенки.

Глава 2

Колхоз «Красный октябрь» и деревня Успенки. На постое у деда Савелия. Дед Савелий и Караваев. Деревенские «женихи». Гипноз или «ложное геройство»?

Колхоз прислал грузовики с открытыми кузовами, застеленными соломой, и мы, человек пятнадцать юношей и девушек разных курсов, плотно улеглись на мягкую подстилку в одну из машин и с песнями весело покатили в колхоз «Красный октябрь».

Разместили нас по-деревенски просто. Четырех мальчиков поселили к хозяину в дом, девочек, которые составляли большинство, — в клуб. Студентов других факультетов увезли в соседние деревни.

Успенки представляли собой довольно убогое поселение, где почти все избы крылись соломой, а некоторые жилища имели земляные полы. Удручающее впечатление производила пустота вокруг жилищ. Большие участки занимали огороды с картошкой, огурцами, свеклой, репой и морковкой, но почему-то кроме малого количества яблонь никаких других деревьев мы не видели. Зато в низине текла речка, а вдали темнел лес, куда деревенские бабы и ребятишки ходили за грибами, орехами и ягодами.

Наш хозяин, дед Савелий, человек преклонного возрасте, жил один, но хозяйство при всем при этом не бросал. Держал он свинью и одноглазую козу. Когда к козе подходили, она настороженно поворачивалась боком и выставляла правый рог. Еще дед Савелий держал штук тридцать всякой птицы: куры, гуси, индюки. На огороде у него росла одна картошка, да стояла пара яблонь и пара слив.

Мы как-то спросили:

— Дед, а чего у вас так мало фруктовых и почти нет никаких других деревьев?

— А на кой они? — усмехнулся Савелий. — Толку от них?

Почесал бороду и добавил:

— Вон лес стоит, вот тебе и деревья… А по поводу яблонь, дык, при Сталине налог был на них, три рубли за ствол. Непосильно. Вырубили все к ядрёне фене.

В колхозе дед по слабости здоровья и в связи с преклонными годами не работал. Государство положило ему пенсию в двести пятьдесят рублей, и пенсией дед Савелий остался доволен. А хозяйствовать ему помогал старик Караваев, тоже бобыль.

Хотя Караваев был всего лет на пять моложе Савелия, он находился в полной мужской силе: работал колхозным сторожем, ходил бить скот, вел свое хозяйство, да еще помогал по соседству Савелию.

Караваев приходил к Савелию под вечер. Иногда приносил бутылку водки, и они выпивали. При этом дед Савелий отсчитывал Караваеву ровно половину стоимости водки вплоть до копейки.

Городских дед Савелий взял с охотой. Продукты выписывал колхоз: мясо, молоко. Картошку давал дед Савелий, а за все это ему писали трудодни…

Я проснулся первым, немного полежал с открытыми глазами, посмотрел снизу на ходики, которые висели прямо над головой и встал. Сначала нехотя, потом, когда вышел во двор, меня охватило чуть свежим холодком, и я окончательно проснулся. Утра стояли уже прохладные. Над рекой плыл туман, стелился по земле, отчего казалось, что река затопила берега, и деревья тоже стоят в воде. Хозяйки варили обед, и над трубами вился дымок. Где-то залаяла собака, промычала корова, звякнули ведра, перекликнулись женщины. Деревня проснулась. В предутренние часы трудно заставить себя встать, так спать хочется, но именно в эти ранние часы проявивший мудрость получает заряд бодрости на весь день, наполняется восторгом и жаждой деятельного труда; и в эти часы человек, наверно, как никогда близко стоит у порога раскрытия тайны бытия и разрешения вечного вопроса смысла жизни.

Когда я вернулся в дом, ребята уже сидели с заспанными глазами на соломенном настиле, который служил нам постелью.

В поле мы выходили рано. От того, как быстро мы закончим выделенный нам участок, зависело — долго ли мы пробудем в этом Богом забытом колхозе.

Недалеко от нас работали школьники. Они как воробьи прыгали по грядкам, очень быстро набирали картошку в ведра и носили к тракторному прицепу. Ссыпать картошку помогал им молодой учитель. Ребячьи голоса летали в воздухе, и работать было вроде веселей.

На уборке картошки трудились и украинцы, которые каждый год нанимались в колхоз. Работали они от зари до зари, и результат у них был значительнее, чем у нас, молодых и неискушенных в полевых работах, и зарабатывали они хорошо.

Местным же денег не платили, им писали трудодни, и они работали спустя рукава.

Девушки к концу дня чуть не ползли по борозде, да и у нас, стоило разогнуться, в глазах темнело, блохами прыгали черные точки, и мы сменяли друг друга, переходя с подборки на погрузку.

Пятикурсница Алина Сомова, когда мы в первый день после обустройства пришли посмотреть, как они устроились, с высокомерием дембеля к молодому солдату сказала: «А вы, вьюнош, тоже студент? Даже не верится, такой молоденький». Я смутился. Девушки с четвертого и, тем более, с пятого курса казались мне такими «старыми», что думать о каком-то равном отношении с ними я не смел. Двадцатидвух — двадцатитрехлетние, они виделись мне из другого времени, — невесты для взрослых мужчин.

Алина Сомова вдруг повалилась на спину и напугала всех, взвыв дурным голосом: «Ой, девки, не могу, помру сейчас!»

Девушки мгновенно побросали ведра и расселись вокруг Алины.

— Тошнит, девки, видеть эту картошку не могу! — проговорила Алина.

— А что? — отозвалась старшая группы Света Новикова. — Очень даже может быть такое. Я где-то читала про сибаритов. Они вели праздную жизнь. У них даже не водопроводы были, а винопроводы. Лежит, а в рот вино капает.

— Во, жизнь! — отозвался с лошади бригадир Семен Петрович, нюхом почуявший непорядок и притрусивший с соседнего поля, как всегда зачуханный и небритый.

— Так вот, говорят, один сибарит, — продолжала Света, не обращая на него никакого внимания, — увидел, как работают в поле рабы, и тут же умер.

— Это как же? — не поверил бригадир.

— А также! Сердце не выдержало.

— Лопнуло, значит! Это от вина, — убежденно сказал Семен Петрович и потрогал левый бок.

— Ну, у вас не лопнет, вы самогон пьете! — серьезно заметила Алина.

Девушки дружно засмеялись, а бригадир, хлопая глазами, переваривал Валькины слова. И вдруг понес в бога мать:

— Растопырились, туды растуды на три деревни. Привыкли в городе на задницах сидеть, мать вашу…

— А ну, работать! — срываясь на визг, закончил свою речь Семен Петрович.

— Arbeiten. Все понятно, — перевела Алина. — Aufstehen, мать вашу!

Бригадир Семен Петрович ничего не понял, хотя чувствовал в этих словах что-то ругательное по отношению к нему, но так как зла больше не осталось, сказал нормальным голосом:

— Ладно, по иностранному-то умничать, образованные! Чтоб мне ряд сегодня весь добрали.

И, хлестнув лошадь прутом, ретировался.

На Семена Петровича не обижались… Великая вещь привычка. Первое время на мат реагировали болезненно, жаловались чуть не со слезами своему директору, директор говорил с председателем, председатель кричал на бригадира, а бригадир на председателя. И какое-то время бригадир бранных слов не произносил, но потом они прорывались с еще большей силой. Председатель разводил руками: «Ну что я могу сделать? Такой народ. Снять с бригадирства, так это всех подряд снимать придется… Иной раз и сам сорвешься…»

— Бывает, — смущенно кашлял в кулак председатель. — Нету других людей… Я с ним поговорю еще, припугну построже, а уж вы как-нибудь сами с ним, пристыдите что-ли.

Просили колхозного сторожа Игната при случае сказать бригадиру, чтобы не выражался. Думали, старого человека послушается.

Дедушка Игнат искренне удивился: «Кому, Семену? Да ему, сивому мерину, родить легче, чем от мата отвыкнуть. Сызмальства это у него. Без штанов еще ходил, а уже матерные слова знал.

После этого на Семена Петровича махнули рукой и старались не обращать внимания, но и ему, видно, на пользу пошел разговор с председателем. Материться совсем он не перестал, но заметно было, что сдерживается.

— Пошли, девчата, доделаем что ли, — встала Света Новикова.

— Дай отдохнуть — то! — взмолилась Таня Савина.

— Девоньки, засидимся, хуже… А то, до зимы здесь будем торчать?

— Домой хочется, — жалобно сказал кто-то.

— Хватит ныть, пошли…

Когда мы пришли с поля, дед Савелий сидел с Караваевым на лавке за столом. Перед ними стояла бутылка водки.

Увидев квартирантов, дед Савелий засуетился и намеревался привстать, но Караваев придавил его к скамейке и с усмешкой сказал:

— Не мельтеши. Чай, в своем доме, не в гостях.

И в нашу сторону добавил:

— Места всем хватит, вона лавка какая, во всю стенку.

— Много наворочали-то?! — спросил дед Савелий.

— Много не много, а спины болят, — не стал притворяться Алексей Струков. Алексей учился на третьем курсе и получал Ленинскую стипендию.

— А девки?

— А что девки? Работают.

— Да где там! Маломощные. Известно, город. Наши-то бабы пожилистей будут, — поддержал Караваев.

В дверь постучались и в избу вошли Света Новикова и Таня Савина.

— Мальчики, приходите сегодня к нам вечером, а то девчонки что-то заскучали, — сказала Света Новикова.

— Домой просятся, — добавила Таня.

— Как же это ты, дочка, рожать будешь, экая тощая какая, — пожалел Таню Караваев, по-своему оценивая ее изящную фигурку.

Таня покраснела и растерянно посмотрела на подругу.

— Как все рожают, так и она родит. Другого способа не придумали, — без стеснения ответил Юрка, второкурсник с внешностью киногероя, тот, которому не понравилось, что я воспринял известие о колхозе без эмоций.

— Ишь, как все, — засомневался Караваев.

— Она двойню родит. Правда, Танечка? — засмеялась Света Новикова.

— Веселый народ, пошли вам Бог женихов хороших, — пожелал дед Савелий.

— Да хоть каких-нибудь бы послал, — живо откликнулась Света. — У вас вот нет, разбежались все.

— Что правда, то правда, — сказал Караваев. — Молодежь вся в город норовит, не хочет на земле хозяйствовать.

— И то, одни мальцы сопливые остались, — поддержал дед Савелий.

— А туда же, не моги и слова поперек сказать, он тебе и комбайнер, и тракторист. По нонешним временам — фигура.

— Фигура, да дура, — перебил Караваев. — Водку жрать научились, а мужик кроме этого никакой. Прошлый раз Васька Коршунов просит: «Дядь Иван, дай трояк до завтра». А в гости зайдешь, у бабы рубль просит, чтобы бутылку купить. Мужик, ядри твою в корень!

— А вот гляди у меня! — Караваев вытащил из бокового кармана пиджака пачку замусоленных десяток.

Видал? То-то! Приди ты, к примеру, ко мне — напою и накормлю.

— Так оно так, — поддакнул дед Савелий. — Дочка — вот тоже с зятем. Не батьке помочь, а с батьки. А у меня уж ноги не ходят хозяйствовать… Сад пропадает. Картошку насилу выкопал, дай бог тебе здоровья, Иван, помог. А то: картошки дай, мясца дай, а приехать, вишь, занятые.

— Картошки, мясца! — передразнил Караваев. — А тыщу не хошь? Мой Колька прикатил летом: «Тыщу дай, мотоцикл Ковровец хочу купить».

Он вдруг по-собачьи ощерился:

— Накось, выкуси! Десять не хошь? Заработай, гад ты этакий!.. Так ты знаешь, что он сказал? Я, говорит, когда-нибудь придушу тебя, батя. Ты понял, нет? За тыщу, батьку родного!

Караваев разнервничался, руки дрожали и дергалось веко.

— Родителей не почитают, старых не признают. Куды — ы! Слова не скажи поперек. Щас — в морду, а то ножиком норовит, — пожаловался дед Савелий.

— Во-во! Осатанели совсем. Я, говорит, дед, пашу, на мне колхоз держится, — передразнил кого-то Караваев.

— Это пока в Армию пойдет. А там, прощай колхоз, — заметил дед Савелий. — Так что, девоньки, женихов в городе ищите. Нашенские-то ненадежные теперь.

— Так ваши-то, которые ненадежные, у нас в городе все, — заметила Таня, а Света Новикова добавила:

— Разбирайтесь теперь, какие ваши, какие наши. Одинаково водку пьют.

— За кого ж замуж выходить будете? — поинтересовался дед Савелий.

— Что ж, совсем трезвых что-ли не осталось? — обиделся за ребят Слава Сорокин, третьекурсник с французского отделения.

— Верно, хороших-то больше. Это пьяницы нам только чаще примечаются, потому как, хороший — дело обыкновенное, а пьяница — вроде бельмо на глазу, — утешил девушек дед Савелий…

Девушек пригласили к столу, но они застеснялись и поспешили уйти, выдав истинную причину своего прихода. Вчера приходили «женихи» из местных, орали частушки под окном, ругались матом, грохали кулаками в дверь и звали на «матаню».

Мы поужинали, потеснив к краю стола хозяина с его приятелем, и стали собираться в клуб, где разместились наши девушки, а Савелий и Караваев все еще сидели за столом, злобствовали непонятно на что и попутно ругали за нерадивость председателя: скотина, мол, в коровнике по колено в навозной жиже, а техника сплошь и рядом под открытым небом. И мы долго еще слышали задиристый тенорок деда Савелия и недовольный рык Караваева.

Клуб не отапливался, и девушки мерзли. Спали вповалку на соломе.

Не успели мы войти и завести «светский» разговор, рассевшись по лавкам вдоль стены, как заявились «женихи». Вокруг старших, как это водится, терлась мелюзга. Старшие — в шляпах, один даже в темных очках, несмотря на сумерки. Он, перегнувшись от тяжести на одну сторону, держал детекторный приемник, через динамик которого со скрипом и скрежетом пробивалась какая-то песня. Выглядели «женихи», прямо сказать, не «комильфо» и, конечно же, девушки не принимали их всерьез. Но когда они облепили окна и потребовали: «Девки, выходи на танцы!», стало не до смеха.

А тут еще Алинку Сомову черти за язык дернули. Она подскочила к окну и крикнула:

— Сначала умойтесь, хухрики!

И тут же пожалела. «Женихи» начали ломиться в дверь, колотить палками по рамам. Слава Сорокин, Алексей Струков, Юрка Богданов и я вышли на крыльцо. Струков попытался образумить ребят, но слова на них не действовали. Деревенские видели, что их побаиваются, и еще больше наглели: улюлюкали, свистели, а малышня подстрекательски крутилась у ног.

Неожиданно один из деревенских, невысокий худощавый с лихо сдвинутой набок кепочкой, из-под которой торчал рыжий чуб, вынул финку и пошел на нас. Слава замолчал на полуслове, все напряглись; притихли и деревенские. Когда я поймал взгляд рыжего, меня вдруг словно что-то подтолкнуло ему навстречу. Я не отводил своего взгляда от его глаз, бессознательно мысленно приказывая отдать мне нож. И рыжий, будто споткнулся обо что-то, встал как вкопанный, серые глаза его потухли, а выражение лица изменилось на покорно безразличное, и он протянул мне нож, который я спокойно взял. Похоже, что ни наши, ни деревенские ничего не поняли. Наши молчали, а деревенские с удивлением смотрели на своего товарища.

В это время появились старший колхозного десанта преподаватель латинского и языкознания Юрий Владимирович Зыцерь и председатель профкома института. Жили они на другом конце деревни и пришли посмотреть, как люди устроились. Разобравшись в обстановке, Юрий Владимирович действовал решительно и смело пошел в сторону на деревенских. Выглядел он внушительно, и деревенские, почувствовав в нем начальника, отошли подальше и стали ждать, что будет дальше. Наш старший остановился и спокойно сказал:

— Я бегать за вами не стану. Но учтите, если кого-нибудь увижу здесь через десять минут, пеняйте на себя.

— А что ты сделаешь? — нагло спросил высокий парень с лохматой гривой волос.

— По крайней мере, с тобой поговорю в райотделе милиции, это я тебе обещаю. Физиономия твоя мне хорошо знакома: утром стоишь со своим ЗИЛом у правления. Фамилию мне узнать нетрудно… Вон того тракториста тоже найду, — пообещал Зыцерь.

Деревенские притихли и видно, что струсили, но отступить сразу и этим признать поражение не могли. И когда наш старший вместе с предпрофкома, убедившись, что девушкам ничего не угрожает, ушли, бузотеры еще некоторое время петушились, выкрикивали матерные частушки, но к клубу не подходили. Потом все стихло, и все решили, что деревенские ушли.

— Тоже мне, мужики! — сказала Алина Сомова. — С малолетками не справились. Если бы не Юрий Владимирович…

Она не договорила. Звякнуло и разлетелось стекло, и в клуб влетел камень.

Мы, будто заглаживая свою вину, бросились на улицу. Раздался топот, свист, и на улице никого не осталось.

Только мы вернулись в клуб, как в разбитое окно просунулась физиономия в шляпе и сказала:

— Погоди, щас Васька трактор подгонит. Весь клуб к ядрёне фене разворотит.

После этого все стихло, но мы до ночи сидели в клубе, пытаясь успокоить девушек, так как они боялись ложится спать. Да и действительно, черт их знает, дегенеративных, возьмут и в самом деле разворотят…

Мои товарищи моей «выходки» не поняли.

— Надо быть полным идиотом, чтобы без обоснованной причины бросаться на нож, — сказал Струков. — Ложное геройство. Хотел нам свою бесшабашную смелость показать?

— А зачем он тебе нож-то отдал? — Юрка вертел в руках финку, разглядывая наборную плексигласную рукоятку. Его больше интересовал именно этот вопрос. Кстати, финку рыжему мы вернули. Он пришел к деду Савелию, когда мы сидели дома, клялся, что не собирался никого резать, а хотел только попугать.

Но откуда кто мог знать, что мной руководило при этом нечто другое, в чем я должен был утвердиться. В тот момент мое подсознание подсказало, что сейчас я смогу ввести этого деревенского парня с ножом в состояние гипноза, как это делал раньше, и он безоговорочно подчинится мне. Это было бессознательное действие с моей стороны, как будто высший разум не оставляет меня и его волей я совершаю иногда поступки. И это убедило меня в том, о чем говорили Мессинг, Вольштейн и Френкель, что способности могут вернуться. До этого, очевидно, было далеко, но этот случай обнадежил меня, и теперь я твердо уверился, что достаточно какого-то толчка, чтобы мой мозг снова настроился на ту необъяснимую волну, которая позволяет проявляться необыкновенным способностям человека.

Кажется, совсем недавно я мог мгновенно ввести человека в гипнотическое состояние и продиктовать ему свою волю, которой он безоговорочно подчинился. Так когда-то случилось, когда я отвел руку с нагайкой конного милиционера, который готовился огреть меня, когда мы с пацанами лезли на стадион через забор. Все решили, что лошадь просто чего-то испугалась и понесла седока. Я тогда никого не разубеждал, не стал делать это и сейчас.

Мы позавтракали и пошли к правлению в приподнятом настроении. В приподнятом оттого что день выдался такой хороший, и оттого что сегодня заканчивали уборку картошки на своем поле и вечером или завтра утром могли уехать домой.

У правления уже собралось много народу. Мы подошли к своим. Девушки встретили нас без энтузиазма, и мы насторожились.

— Что-то вы как пришибленные стоите? — спросил Слава Сорокин.

— Сейчас и вы пришибленными станете, — пообещала Алина Сомова и, посмотрев на улыбающегося Юрку Богданова, добавила:

— А то вы что-то очень весёлые.

— Да что случилось-то? — не выдержал Алексей Струков.

— А то, что Сеня приехал. Председатель звонил вчера в город нашему проректору насчет того, чтобы нас еще на наделю оставить.

— Да ты что?

— Я ничего, а вот как Сеня…

В это время вышел Семен Борисович и пригласил всех в правление. Кабинет председателя всех не вместил, и многие остались в коридоре, но через открытые двери хорошо было слышно, что говорилось в кабинете.

Говорил сначала председатель. Он ознакомил всех со сводкой погоды на ближайшую неделю. Сводка оказалась неутешительной. Бюро прогнозов предсказывало заморозки и снег. Когда председатель говорил о погоде, лицо его выражало обиду, как будто метеорологическое бюро наслало заморозки на его колхоз специально. Потом председатель стал жаловаться на условия. Людей не хватает, механизмов тоже нехватка, картофелекопалки быстро выходят из строя и почти не работают. Если не убрать всю картошку до заморозков, пропадет.

Стал объяснять истину о том, что город, в общем-то, ест колхозную картошку, так что, считай, что городские для себя же и стараются, а известно: «Как потопаешь, так и полопаешь». И долго еще ходил вокруг да около вопроса, ради которого и собрали всех, а напрямую сказать, чтобы остались еще дня на два, на три и помогли выбрать оставшуюся картошку на соседних полях, не хватало духу. Понимал, что всем до смерти надоел колхоз и картошка. И все видели, что он понимает, а поэтому сочувствовали и особенно не «выступали».

Семен Борисович поймал момент, когда председатель, более-менее приблизился к конкретному вопросу о помощи, и перебил его:

— Короче говоря, надо помочь закончить уборку картофеля. С руководством нашего института вопрос уже согласован.

Этого ждали, к этому были готовы, но все же заволновались. Раздались недовольные голоса.

— Я понимаю — все устали, — повысил голос Семен Борисович. — Но давайте подойдем к вопросу с государственной позиции. Степан Никитович достаточно хорошо изложил нам положение дел. Идут заморозки. Самим с уборкой не справиться. Убрать картошку нужно? Нужно. Предлагаю всем за субботу и воскресенье убрать всю картошку. В понедельник — домой.

— А если за субботу и воскресенье не уберем? — задал кто-то вопрос.

— Надо постараться. Сегодня вас отвезут на новое поле, а ваши участки закончат школьники. Есть еще вопросы?

Вопросы были. Но уже не по поводу работы. Спрашивали, почему не дают молока, просили на поле привозить питьевую воду и так далее.

Света Новикова видела, что девочки повесили носы. Чтобы поднять настроение подруг, она бодро сказала:

Ну чего скисли? Первый раз что ли? Переживем, девки! Подумаешь, два дня. Дома отгуляем.

— Да-а, два, — всхлипнула Таня Савина. — А потом еще на неделю оставят.

— Никто не оставит, — успокоила Алина Сомова. — В понедельник дома будем.

К правлению подкатил пыльный «козел» и, резко тормознув, напугал девушек. Из машин вышел второй секретарь райкома. Навстречу ему уже спешил председатель колхоза Степан Никитович.

— Ну, и дорога же у вас! — недовольно сказал секретарь, протягивая руку Степану Никитовичу.

— Не у «вас», Николай Савельич, а у «нас», — усмехнулся председатель, пожимая протянутую руку.

Оба исчезли в правлении.

К правлению подъехал трактор. Тракторист лихо развернул прицеп и затормозил, чуть не зацепив девушек. Те с визгом разбежались в стороны. Покричали на тракториста, посмеялись, но, когда тракторист весело предложил подвезти, в прицеп не полезли: трактористы трезвыми в трактор не садились, гоняли напропалую, не разбирая дороги, и ездить с ними боялись. Как-то колхозный тракторист Васька Куликов свалился с трактором в овраг. Трактор перевернулся, а Васька каким-то чудом остался жив. Проспался в том же овраге и пришел в правление. Потом сам проговорился, что ездил на тракторе в соседнюю деревню за самогоном.

Мы вместе с девушками пошли к машине, которая уже ждала нас, чтобы отвезти на поле, и полезли в кузов. Шофер, молодой парень с соломенными волосами и коричневым задубелым от солнца и ветра лицом, осветил девушек белозубой улыбкой, весело спросил:

— Ну, невесты, поехали?

— Поехали, жених, — разноголосо отозвались девушки, и на голову парня посыпались шутки. И когда машина тронулась, затянули студенческую: «С деревьев листья облетают, ёксель-моксель…»

Глава 3

Что такое ностальгия. Маршак и «Слово о полку Игореве». «Бродвей» и его обитатели. Незадачливый декламатор. В кафе. Алина и француз. «Guadeamus igitur».

Я всегда любил это тревожащее до замирания души возвращение домой после долгого отсутствия. Три недели для меня — это долго. Так случалось, когда я приезжал домой после смены в пионерском лагере. Месяц, а кажется не был дома целый год. Смотришь, будто век не видел домов и улиц города, в котором прожил уже немало лет, а своих пацанов встречаешь так, будто вообще уже не чаял увидеться с ними.

Мы часто говорим о любви к Родине, имея в виду Россию, но забываем, что эта любовь начинается с привязанности к тем местам, где ты родился и провел детство. Но только с годами начинаешь понимать, что такое ностальгия и соглашаться с Генрихом Сенкевичем, когда он писал: «Грусть, тоска по Родине владеет главным образом теми, кто почему-либо не может вернуться в родные края. Но порой приступам ее подвергаются те, для которых возвращение — вопрос собственного желания. Поводом может быть: восход или заход солнца, напоминающий зори в родных местах; какой-нибудь перелив в песне, в котором еле уловимо проскользнет знакомый напев; купа деревьев, напоминающая лесок возле родной деревушки — и готово! Сердце охватывает огромная неодолимая тоска, и ты вдруг чувствуешь себя листком, оторванным от далекого, милого дерева. В такие минуты человек либо возвращается, либо, если у него есть хоть немного воображения, творит».

Ну, до той ностальгии, о которой говорил Сенкевич, мне еще было далеко, и это позже меня захватят ощущения, которыми «болел» большой писатель, но на подсознательном уровне, я думаю, всем знакома та тоска, о которой он говорит. Только мы выражаемся проще: «Я скучаю по чему-то и по кому-то».

Воображения, о котором говорил Сенкевич, у меня было достаточно, правда, я не «творил», но к литературе меня тянуло, и я пробовал заниматься переводами стихотворений английских поэтов, находя их в антологиях. Кажется, что-то даже получалось, и я, обнаглев, тихо спорил с Маршаком, считая, что он нарушил размер, например, в стихотворении Роберта Бернса. У Маршака: «Любовь, как роза красная цветёт в моем саду. Любовь моя — как песенка, с которой в путь иду». А у Бернса-то: «O, my love is like a red, red rose, that`s newly sprung in June. O, my love is like a melody, that`s sweetly played in tune». И я переводил так, как мне казалось более точным: «О, любовь, ты прекрасна, как роза, заалевшая поздней весной! О, любовь, ты, как арфы звуки, зазвеневшие светлой струной!»

Я думаю, простит мне покойный Самуил Яковлевича мою самонадеянность, ибо и сам я уже устыдился этого…

Мы встречались вечером следующего дня в городском парке. Я оставался в своей группе один юноша на девять девиц, а на всем факультете учились три человека мужского пола, если не считать меня. Но меня приняли в компанию старших безоговорочно, несмотря на инцидент с ножом. Меня зауважали за стихи, которых я знал достаточно, а когда однажды стал читать на память «Слово о полку Игореве» в прозаическом переводе Ивана Новикова, об инциденте забыли, как о некоем недоразумении, которое со мной случилось, но мне не свойственном. Кстати я мог прочитать и несколько частей оригинального старославянского текста. Не знаю, зачем мне понадобилось знать наизусть, например, «Слово о полку Игореве» в оригинале, но меня завораживала музыка старославянских слов: «Не лепо ли ны бяшеть, братие, начатии старымо словесы трудных повестий о полку Игореве, Игоря Святеславлича! Начати же ся той песни по былинам сего времени, а не по замышлению бояню!» Тем более что тексты как-то сами укладывались в голове.

По дороге в парк, на Ленинской, которую молодежь называла Бродвеем, я встретил Юрку Богданова в светлом распахнутом плаще и в узких до щиколоток брюках, из-под которых выглядывали красные носки. На голове сидела светло-коричневая фетровая шляпа, чуть сдвинутая набок.

— Не боишься, что брючки дружинники подрежут? — усмехнулся я, оглядывая Юркин прикид. — Они теперь с ножницами ходят.

— Всем не подрежут, — отмахнулся Юрка. — Резалка отвалится.

— Рэму подрезали, — напомнил я.

Рэм, самый модный парень на Бродвее, ходил с тростью, где-то доставал яркие галстуки с пальмами, носки самой немыслимой расцветки; пиджаки, которые он носил на пару размеров больше, свисали с плеч, но делали фигуру значительной. Чаще вместо галстука Рэм носил бабочку, а на голове вместо обычной стрижки под бокс красовался взбитый и набриолиненный кок. Смуглость лица и смоляного цвета волосы придавали Рэму романтичности и какого-то заграничного шика.

— Рэм — идейный стиляга и фарцовщик, а я просто дозировано следую моде, потому как убежден, что в человеке все должно быть прекрасно, — ничуть не рисуясь, сказал Юрка. — Да и не все дружинники придурки, — добавил он.

— Ага, а Линду остригли умные, — не согласился я.

— Линду остригли в милиции, а дружинники только привели ее туда, — заступился за дружинников Юрка. — А ты знаешь хоть, за что?

— Знаю, — сказал я. — Но это не дает никому права измываться над человеком, тем более женщиной.

— Шлюхой! — презрительно бросил Юрка.

— А шлюха — не человек?

— Может быть и человек. Только шлюха, — стоял на своем Юрка, и я не стал спорить.

Линда, молодая, довольно привлекательная, с роскошными формами женщина лет двадцати шести или двадцати восьми, успевшая два раза выйти замуж и два раза развестись, то ли обладала гиперсексуальным влечением, то ли разочарование в мужчинах активно толкало ее на любовные приключения, только на Бродвее знали, что она доступна. Дружинники поймали ее в гостинице и вывели из номера, застав, можно сказать, с поличным. Общественность узнала, что девушка вечером ходит по мужским номерам и предлагает «сыграть в шахматишки». Правда, шахматной доски у нее никто не видел.

На ступеньках лестницы к кинотеатру «Победа» кучно сидела молодежь. Сидеть на ступеньках лестниц стали после какого-то итальянского фильма. Говорят, на Западе эта традиция существует давно. Как только наступает весна и каменные ступеньки прогреет солнышко, так и усыпают лестницы, как грачи парковые деревья, устраиваясь на ночлег.

— Задницы морозят, — заметил Юрка. — Еще летом, куда ни шло.

— Да еще не холодно, — не согласился я.

Парк выглядел многолюдно. На танцверанде гремел духовой оркестр, хотя до Ленинской доносился только глухой барабанный бой: сама мелодия увязала где-то в предпарковой аллее, словно запутываясь в мощных кронах ее раскидистых каштанов. Когда оркестр умолкал, из глубины парка тихо доносился голос какой-то певицы, а из биллиардной — костяной стук шаров.

За решетчатой оградой танцплощадки, к которой вела лестница с несколькими ступеньками, в такт музыке колыхалась разноцветная масса танцующих, и их головы ритмично прыгали вверх-вниз.

Сорокин предложил зайти в открытое кафе и отметить возвращение в городскую цивилизацию. Никто не возражал.

Мы шли мимо эстрады, где на скамейках сидело человек десять зрителей и, чтобы посмотреть на действо, которое совершалось на сцене, остановились. Невысокого роста парень, стоя спиной к зрителям, читал стихи:

Своенравный, в легкой поступи,

Широко расправив плечи,

Со звездою в звездной россыпи

Ветер тщетно ищет встречи.

Я плохо расслышал следующий куплет. Что-то про бесплодие мечтаний, потому что ни одна звезда ветер не очаровала.

Неожиданно чтец резко повернулся лицом к зрителям. Слова зазвучали более отчетливо, и чтец закончил грустно:

Что за толк, что многих множество,

Разбросала звезд вселенная…

В каждой скрытое убожество

Видит ветер непременное.

Раздались жидкие аплодисменты. Читал он хорошо. Народу прибавлялось. Мы стояли и слушали.

Опять весна и хочется до боли

Открыть окно и выброситься в сад,

Чтоб хоть на миг в отчаянном безволье

Облапить ее терпкий аромат.

Чтоб распластаться в чувственном объятье

Со свежестью взволнованной земли,

Сорвать из трав мешающее платье,

Чтоб губы тело целовать могли.

Вдруг раздался милицейский свисток. Кто-то из зрителей крикнул в сторону чтеца: «Атас! Парень, беги!» и тот резво спрыгнул со сцены и дунул в сторону от бежавших к эстраде дружинников и милиционера.

— Это Валерка Покровский с физмата, с нашего курса, — сказал Юрка.

— А зачем милиция-то? — недоуменно спросил я. — В Москве сейчас читают стихи у памятника Маяковскому, и никто их не гоняет.

— А мы с тобой, Володя, не в Москве.

— Понял. Quod licet Jovi, non licet bovi, — сказал я.

— Во-во! Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку, — согласился Слава Сорокин. — Помяни мое слово, эту лавочку прикроют и в столице.

Недалеко от кафе, мы встретили гуляющих под руку моих одногрупниц — первокурсниц Свету Новикову, Таню Савину и Галю Загоруйко.

В колхозе мы видели их лишь в простых рабочих одеждах, а здесь они предстали во всей своей красе. Платья колокольчиком, волосы с начесом, туфельки — лодочки на каблучках.

Струков тут же решил: «Все идем в кафе!» Девушки замялись, но Слава Сорокин строго сказал:

— Без возражений!

Девчонки покорно пошли с нами.

Не успели мы сесть за сдвинутые столики, как к нашей компании подошла Алина Сомова.

Юрка окинул Алинку оценивающим взглядом, а я поспешил отвести глаза, чтобы скрыть неловкость. Светлые брюки плотно облегали ее полные, но, не смею врать, стройные ноги, которые открывало расстегнутое легкое ярко-красное короткое пальто; начесаные волосы отдавали откровенным чернильно-фиолетовым цветом, а губы прятались за жирным слоем сиреневой помады. Наши первокурсницы с ревнивым любопытством смотрели на Лину. Они еще не отошли от строгих устоев средней школы, и им было в диковинку видеть до такой степени раскрепостившуюся студентку.

— Привет, мэны, — сказала Алина, светясь как лампочка Ильича. — А мы сидим, скучаем. Можно мы к вам?

— А ты с кем?

— С другом, — игриво сощурила глазки Алина.

— А он кто? — спросил Струков.

— Да француз.

— А-а, — не удивился Слава Сорокин.

В селе Отрадном французы по своему проекту строили сахарный завод, и две студентки с иняза проходили там практику, работая в качестве переводчиц.

Мы посмотрели в угол, куда показала Алина. Там сидел мужчина лет тридцати пяти в очках и модной темно-коричневой дубленке, которую могли себе позволить только иностранцы.

— Валяйте, — разрешил Струков.

Алинкин друг оказался приятным в общении дядькой, немного говорил по-русски, пытался шутить и даже с помощью Алины рассказал анекдот: «Один французский журнал для мужчин объявил конкурс на лучшее описание своего утра. Первое место занял автор такого произведения: «Я встаю, завтракаю, одеваюсь и еду домой», который заставил покраснеть наших первокурсниц, хотя они пытались сделать вид, что и не такое слышали, а когда у нас кончилось вино, потому что кончились деньги, француз щедро заказал еще выпивку и закуску.

Я никогда не пил вина. Вкус вина знал, потому что дома, когда отмечали праздники, я, уже старшеклассник, мог пригубить из бокала, сделав глоток, другой. Но здесь все пили, вино лилось рекой, и я, неискушенный в застольных сидениях, незаметно пьянел. Голова кружилась от вина и от ощущения свободы, которую я обрел с поступлением в институт. Потом все смешалось: я плохо различал слова, которые говорились за столом, все сливалось в один сплошной гомон. Куда-то делись наши девочки. Последнее, что я помню — потусторонний женский голос, который произнес: «Вьюноша нужно домой проводить, а то мильтоны заберут»…

Утром мать смотрела на меня укоризненно и, покачав головой, сказала: «Тебя вчера Юра Богданов привел… Тоже был хорош». Я стыдливо прятал глаза, и отец постарался все обратить в шутку: «С посвящением в студенческую жизнь!» — произнес он и ехидно пропел:

Gaudeamus igitur

Juvenes dum sumus!

Глава 4

Студенческая тусовка и новые знакомые. Больная голова Лики Токаревой. «Музыка на костях». Паранормальные явления — вымысел и реальность. О «чудесном» исцелении несколько лет назад. Буги-вуги.

После лекций ко мне подошел Валерка Покровский, тот который читал стихи в парке и которого гоняла милиция.

— Привет, чувак! Я Валерка. Ты правда «Слово о полку» наизусть знаешь?

— Кто тебе сказал? — усмехнулся я, оглядывая нового знакомого.

— Юрка Богданов. Вы с ним в колхозе были.

— Знаю, только в прозаическом переводе, — не стал отрицать я.

— А что, какой-то еще есть? — удивился Валерка.

— Есть стихотворные. Например, Державина и Николая Заболоцкого.

— Ладно, — смутился вдруг Валерка. — Мы — математики. Нам не знать этого не зазорно.

— Да это знать и не обязательно, — простодушно сказал я. — Это я сдуру, память тренировал.

— Тебя Володькой зовут? — запоздало спросил Валерка.

— Извини. Не представился.

— Я чего подошел-то, — сказал Валерка. — У нас приличная компания образовалась… Приходи вечером. Сегодня у Машки Мироновой, из нашей тусовки, собираемся.

— Ладно, — согласился я. — Диктуй адрес.

Валерка назвал адрес.

— Это ты стихи позавчера в парке читал? — захотел уточнить я.

— А что, плохо?

— Да нет, здорово! Стихи твои?

— Не, это Алик Есаков! Наш чувак. Придешь, познакомишься.

— А Юрка Богданов будет? — спросил я, рассчитывая, что в компании встречу хоть одного знакомого.

— Не, он как-то сам по себе. — Они больше с Ляксой. Оба чернокнижники.

— С какой ляксой? — не понял я.

— Да с Аликом Тарасом с третьего курса филфака…

— А почему чернокнижники? Колдуны, что-ли? — усмехнулся я несуразному «чернокнижники».

— Почему колдуны? — удивился Валерка. — Просто они на книгах повернуты, а книги где-то достают такие, которых и в библиотеке не возьмешь.

Вечером я пошел к дому, где жила Маша Миронова. Домом оказалось двухэтажное кирпичное строение дореволюционных лет, типичное для старой улицы города.

Я поднялся по каменной обшарпанной лестнице на второй этаж и безошибочно нашел нужную квартиру по голосам, которые доносились до первого этажа. Звонка я не нашел. На стук никто не отозвался, и открыли мне дверь, когда я погрохал кулаком по косяку обитой дерматином двери, в порезах которой торчали клоки ваты.

— Ты Володя? — спросила русоволосая девушка с серыми глазами, в белой ситцевой кофточке. Я догадался, что это и есть Маша. Волосы ее перетягивала розовая лента под цвет пояса пышной чуть ниже колен юбки, на ногах сидели красные туфли-лодочки на небольшом каблучке, и её вид как-то даже до неприличия не соответствовал убогости жилья.

Входная дверь вела сразу в комнату, которая служила и залой, и спальней, и кухней. Печка топилась, и огонь весело плясал на поленьях открытой топки причудливыми языками пламени. На дощатом полу стояли чем-то наполненные мешки, на низких скамеечках сидели две бабульки и резали мелкие яблоки на компот или варенье.

Не дожидаясь ответа, Маша провела меня в маленькую комнатенку, где яблоку было негде упасть. Народ сидел на кровати, на двух табуретках у небольшого стола, приставленного к стенке, и просто на полу. Я растерянно стоял у дверей, пока меня ни усадили на одну из табуреток, с которой согнали долговязого юношу со сломанным носом.

— Вов, — уступи место тезке, — сказал Валерка Покровский долговязому. Тот послушно встал и уселся на подоконник, потеснив сидевшую там миниатюрную черноволосую девушку.

На столе стояли полупустые и еще не начатые бутылки портвейна «три семерки», граненые стаканы, бутерброды с сыром и яблоки. На полу разместилась радиола «Аврора» и на диске крутилась «музыка на костях».

Звучала песня под оркестр Гленна Миллера. На табуретке лежали пластинки и записи на рентгеновских снимках, то есть «на костях».

I can see he gun when it`s raining,

Нiding every cloud from my view.

Нежная мелодия и завораживающий голос Вивьен Доун должны были располагать к неге и расслаблять, навевая сентиментальное настроение.

— Знакомься, чувак! — сказал Валерка и представил всех по очереди:

— Вовка Забелин, учится на биофаке. Поступал на филфак, но не добрал баллов.

— Да ладно, хорошо хоть так, — подмигнул мне Вовка. — У меня аттестат-то так себе, даже тройка есть.

— Зато предок — генерал, — лениво отметил Валерка.

— Причем здесь предок? — обиделся Вовка. — Во-первых, генерал в отставке, во-вторых, он за меня экзамены что-ли сдавать будет?

— Маша. Учится с нами на физмате, — представил Валерка хозяйку квартиры.

— Это вы учитесь со мной, — серьезно ответила Маша.

— Есаков Алик — с нашего курса, поэт. Это за его стихи меня турнули мильтоны.

Алик Есаков, худощавый, невысокого роста, с коротким не по моде ежиком жестких волос, но в модном свитере с оленями и узких брюках, встал и шутливо по белоофицерски, только что не щелкнув каблуками, коротко кивнул.

Лика Токарева, та что сидела на подоконнике, оказалась дочерью зампреда недавно созданного территориального Совнархоза.

— Не повезло чувихе. Если б предка не перевели к нам, училась бы в Москве, — прокомментировал Валерка.

— Леран, поступал на наш факультет, перевелся на истфак, — показал на высокого юношу Валерка. — Баскетболист. В институтской сборной.

— У нас учиться нужно, а на истфаке можно от сессии до сессии баклуши бить, — пошутил Алик.

— Не хуже других учился, — огрызнулся Леран. — Только не мое это. Я историю люблю. Ведь даже иностранцы восхищались нашей историей. Шлёцер сказал: «…покажите мне историю, которая превосходила бы или только равнялась бы с Русскою!»

— Ну, понесло! — отмахнулся от Лерана Валерка и добавил: — Леранова мать, Зинаида Николаевна, доцент, у нас педагогику преподает… Кстати, в нашей компании еще один баскетболист есть, Олег Гончар, вместе с Лераном на истфаке учится. Только сам он не местный. Из Кургана. Приехал на юношеский чемпионат России по баскетболу во время вступительных экзаменов, ну, его и уговорили у нас остаться. В институт его без проблем взяли, он же и в юношеской российской сборной. Клевый чувак, и башка варит. Учит нас на гитаре играть.

— Забыл про Милу, — Валерка прижал обе руки к груди. — Мила Корнеева, первый курс филфака.

На кровати рядом с Машей Мироновой сидела темноволосая красавица с синими глазами с поволокой и лебединой шеей, которую открывала расстегнутая на верхнюю пуговицу блузка.

Красавица слегка улыбнулась, даже не улыбнулась, а как бы обозначила улыбку.

— А теперь, пипл, давайте бухнем за знакомство, а то бухло прокиснет.

Я от вина отказался: мой организм помнил гульбу в кафе, и от одного вида булькающего вина к горлу подкатывали спазмы, о чем я честно поведал компании.

Не стала пить и Лика, сославшись на головную боль: она тихо сидела на подоконнике с болезненно-бледным лицом.

— Сильно болит? — спросил я Лику. Она ничего не ответила, только чуть скривила лицо, показывая, что ей не до разговоров.

— Сейчас пройдет, — сказал я. — Я умею делать это.

Лика недоверчиво посмотрела на меня и натянуто улыбнулась.

— Где чувствуешь боль? В затылке?

— Да, в затылке, — подтвердила Лика.

Раньше я мог по цвету свечения безошибочно определить, где находится очаг недуга. Сейчас я свечения не видел, хотя каким-то образом ко мне приходило ощущение, откуда исходит эта боль и где она проявляется с большей силой.

Я стал потирать ладони, пока не почувствовал, что в них появилось характерное тепло, и, ощутив в пальцах легкое покалывание, приступил к лечению.

— Сиди тихо, — скомандовал я, когда Лика отшатнулась всем телом от моих рук, поднесенных к ее голове. Она подчинилась, но лицо ее выражало недоумение. Я привычно сделал несколько пасов. Волосы, как намагниченные, стали шевелиться и змеями тянуться к моим ладоням. Когда по выражению лица Лики я понял, что боль отступает, я подержал руки еще некоторое время над её головой. Все это заняло у меня не больше трех-четырех минут.

— Как ты это делаешь? — спросила Лика. — Неужели такое возможно?

— Ну, ты же сама видишь. Голова ведь не болит?

На лице девушки теперь играл легкий румянец.

— Народ! — Лика, пытаясь привлечь внимание компании, соскочила с подоконника. — Маш, Валер! Представляете, Володя вылечил мне голову.

— Как это вылечил? — повернулась к Лике Маша.

— Руками! — улыбаясь сказала Лика.

— То-то я смотрю, чегой-то он тебе по голове руками хлопает, — заметил Леран. — Думаю: что за фигня? — Правда, что-ли, вылечил? — обратился он ко мне.

— Ничего особенного, — пожал я плечами, — многие умеют это делать.

— Не скажи! — покачал головой Алик Есаков. — Что-то я не слышал, что многие умеют лечить руками. Тогда бы все ходили со здоровой башкой, и никто бы на головную боль не жаловался.

— Давай, рассказывай, — потребовал Валерка.

— А что рассказывать? О бесконтактном лечении люди знали еще со времен древних волхвов… У меня от природы хорошая биоэнергетика… Так объясняют ученые.

— Это называется паранормальным явлением, — сказала Лина.

— Лечение энергией рук — это не паранормальное явление. Паранормальное явление — это другое. Например, телепатия, ясновидение или телекинез…

— Я смотрю, ты этим серьезно интересуешься, — сделал вывод Леран.

— Да, мне это интересно.

— Шарлатанство настоящее. Телекинез, ясновидение, бабка надвое сказала, — скептически протянул Вовка Забелин. — Давайте лучше дринкнем, а всю вашу психологию — к черту.

— Нет, подожди, — отмахнулся от Вовки Алик Есаков, — вот я был на сеансе Михаила Куни. Он показывал интересные вещи. Например, перемножал четырехзначные числа, написанные на доске, которая вращалась так, что нормальному человеку рассмотреть невозможно… Или ему читали несколько десятков слов, и он повторял их без ошибки с начала и с конца. Потом рассыпали на пол спички из коробка, и он, не задумываясь, точно называл их количество.

— Алик, это просто хорошая память и концентрация внимания, а не паронормальное явление… Не хочу показаться бароном Мюнхгаузеном, но двадцать слов или даже тридцать я также повторю.

— Фигня! Не верю!

— А давай проверим, — загорелся Леран. — Маш, неси бумагу и карандаш.

Маша Миронова ушла в комнату, где бабки резали яблоки, и вернулась с карандашом и листком тетрадной бумаги. Лика села за стол и под диктовку шепотом стала писать слова. Через несколько минут Лика стала называть мне слова. Слов оказалось ровно двадцать. Я без особого труда назвал по порядку все двадцать слов. Потом назвал слова с конца.

Это вызвало бурю эмоций.

— Ну, ты башка! — оценил мои способности Валерка Покровский.

— Ерунда! — не обращая внимание на комплимент моей голове, сказал я. — Куда интереснее, когда Куни показывает владение телепатией. Вот это уже парапсихология, потому что явление за пределами науки… Но еще лучше телепатией владеет Мессинг.

— А откуда ты это знаешь? — спросил Леран.

— Был на сеансах и Мессинга, и Куни.

Я не стал рассказывать, что знаком с Вольфом Григорьевичем Мессингом, да и о своих способностях, которыми раньше обладал, тоже. Вопросы парапсихологии меня по-прежнему занимали, но мне не хотелось касаться этой темы, потому что явления, связанные с парапсихологией, большинством всё ещё воспринимались как мистика.

— Да, чувак, ты тему знаешь, — Валерка похлопал меня по плечу. — Только прав Вовка, когда говорит про шарлатанство. Не спорю, может быть что-то и есть, что кажется необъяснимым, но это пока — научное объяснение должно быть всему.

— А как же телепатия? А предсказания? Что — шарлатанство? — не выдержала Лика Токарева. — Алик рассказывал, что Куни читал мысли и выполнял мысленные приказы зрителей.

— Давно доказано, что никакой телепатии нет, а то, что показывают артисты, — просто ловкие фокусы.

— А что же есть? — в голосе Маши Мироновой звучали нотки обиды. Похоже, что ей не хотелось расставаться с тайной, которую несла в себе телепатия.

— Ничего сверхъестественного в телепатии нет. Ваш Куни непосредственно ощущал сигналы, поступающие из мозга в мускулы, когда кто-то давал ему задание. Он же держит его за руку. Мысль от мозга неотделима. А предсказания — это вообще мракобесие! — Можно угадать, но не предсказать. А гадалки так заморочат голову, что невольно поверишь во что угодно. У них тысяча уловок и всегда двоемыслие.

Маша выглядела обиженной, как девочка, у которой отняли игрушку.

— Извини, Валер, но не все так просто, — не удержался я от возражения. — Мессинг, например, писал, что пользуется контактом только потому, что это отнимает меньше времени, но, что ему совершенно все равно, есть у него контакт с кем-то или нет… И потом, как же он, например, при этом складывает цифры номера одного удостоверения и число срока действия другого? А я видел это своими глазами.

Я не стал приводить другие доводы в пользу существования телепатии. Я точно знал, что телепатия существует. Телепаты есть и их достаточно много, только они часто скрывают свои способности даже от близких, а многие вообще не сознают у себя эти способности.

— А предсказания? — напомнила Маша.

— Предсказания тоже существуют, — не мог промолчать я. — Ты, Валер, когда говорил о гадалках, то имел ввиду мошенниц, а есть люди, которые известны точными предсказаниями. Например, монах Авель, предсказавший часы смерти Екатерины II и Павла I, нашествие французов и сожжение Москвы…

— Все это, конечно, интересно, — перебил Валерка. — Но ты, Володя, с головой увяз в мистике. Наука признает гипноз, потому что гипноз объясним и укладываются в научно-материалистическую теорию. А все остальное: предсказания, ясновидение — противоречит марксизму, и защищать ясновидение, предсказания и тому подобную чепуху — заблуждение.

Я поймал себя на мысли, что в толковании и защите парапсихологии слишком увлекся и понял, что дальше продолжать не стоит.

— Мама говорила, что несколько лет назад у нас один мальчик вылечил дочь какого-то большого начальника, — неожиданно сказала Маша.

Я насторожился, потому что, скорее всего, здесь имелся в виду я. Но нас с отцом в свое время попросили забыть об этом, и в нашей семье разговор на эту тему стал табу.

— Это, случайно, не про тебя? — в упор спросила Маша.

Я смутился, но твердо ответил:

— Нет. С чего это вдруг?..

История эта случилась много лет назад, не без участия моего дядьки, который служил в одной серьезной организации, и дала нам высокого покровителя в лице её начальника. Это было немаловажным в то время, когда даже Вольф Мессинг, признанный экстрасенс и телепат, не решался спорить о каком-то явлении, если не мог дать ему научное объяснение.

У генерала была больная дочь. Она проходила курсы лечения в лучших санаториях, ее лечили хорошие врачи. На какое-то время наблюдалось улучшение, но потом девушке становилось хуже. Жена генерала отчаялась до того, что стала возить дочь к знахарям, из-за чего у нее был с мужем скандал.

Мой дядька в эйфории от улучшения состояния здоровья после сеансов, которые я проводил с ним, где-то проболтался о своем «чудесном исцелении» после тяжелого ранения.

Отец про себя ругал моего дядьку за болтливый язык, и на слова о том, что генеральская жена узнала от его шофера о «чудесном исцелении», страстно заверял, что никакого чуда не было, просто я ускорил заживление каких-то остаточных явлений после ранения.

Дочь генерала училась в девятом классе, училась хорошо, но врачи советовали пока оставить школу. Она все больше становилась раздражительной, злобной, стала сторониться людей, ее мучили головные боли, все чаще одолевали приступы меланхолии.

И главное: врачи предполагали, что это, возможно, стало результатом родовой травмы, но все методы, которые они использовали в лечении, не давали ощутимых результатов.

Началось с того, что я очень быстро снял головную боль, которая мучила девушку постоянно, но знал, что боль на другой же день вернется. Поэтому я решил ввести ее в особое психическое состояние, в которое мог входить сам. Отец знал, что это такое, был против, но я уверил его, что хуже не будет.

Это особое состояние возникало у меня самого не раз без моего участия. Иногда меня погружали в него какие-нибудь ритмичные звуки, которые вызывали музыку, и эта музыка звучала только в моем представлении, но в какой-то момент я начинал физически ощущать её. Она обволакивала сознание, парализуя мою волю, и давала состояние покоя и счастья. И я осознавал, что именно эта музыка уносила меня в неведомые миры, где все причудливо и странно.

Я видел себя со стороны. И я не ощущал страха и не ощущал боли. Вокруг меня плясало белое холодное, но приятное пламя, оно проникало в меня тогда, когда ощущал боль, и сжигала все нездоровое, дурное, что накопилось в теле и душе. Я чувствовал, что во мне идет целительный процесс…

В это состояние я и вводил генеральскую дочь. И это помогло ей освободиться от послеродовой травмы.

Болезнь отступила. У девушки исчезли головные боли, а от раздражительности не осталось и следа.

— Pardon me, boys,

Is that the Chattanooga Choo-Choo?

Track twenty-nine,

Boy, you can give me a shine, -

запел вдруг проигрыватель хриплым голосом задорную «Chattanooga Choo-Choo» из «Серенады Солнечной долины» под оркестр Гленна Миллера. Это Вовка Забелин поставил очередную запись на рентгеновском снимке.

На пятачок возле радиолы выскочил Леран. Мы с Валеркой отодвинулись вместе с табуретками к стене. Этого оказалось мало, и Валерка задвинул стол в угол, забаррикадировав выход из комнаты. К Лерану тотчас же присоединилась Лика, и они стали показывать такой танец, за который с любой танцплощадки их бы не просто удалили, но и забрали в опорный пункт милиции. Леран подбрасывал Лику, а после поворота на сто восемьдесят градусов ловил, отпускал ее от себя, потом притягивал, а ноги их и головы в такт музыки повторяли движение туземцев дикого племени. Это выглядело непривычно, смешно, но грациозно. Все подбадривали танцоров и дружно аплодировали неожиданному представлению.

Когда выпили всё вино, вволю наговорились ни о чем, послушали новые стихи, которые читал Алик Есаков, стали расходиться.

За все время вечеринки я получил удовольствие разве что от стихов Алика, а больше скучал, но оставался — не хотел обижать хороших ребят, моих однокашников.

Я был другим по психическому складу, человеком некомпанейским, с людьми сходился трудно, и мне больше грела душу работа кабинетного червя: за книгами, бумагами и размышлениями?

Глава 5

Маша, Алик и сломанный нос Вовки Забелина. Юрка Богданов. Шахматы — давний подарок генерала. Стиляга Рэм и разгильдяй Витя Широков. Юркина библиотека. Родители. Библиофил Лякса и его редкие книги.

— Домой я шел с Валеркой Покровским, который жил в одном со мной районе.

— Валер, — спросил я. — А что у Машки квартира так запущена? Сама выглядит на тыщу долларов, а квартира — сарай…

— Да ты за Маху не беспокойся. Она в порядке. Живет у своей бабки, а бабка с сестрой. Ты их видел, когда пришел. Они в ее дела не лезут. Ходят за грибами, да за дикими грушами, яблоки трясут и компоты варят. Вообще всякую дрянь собирают вроде шиповника, травы какие-то. Нам они тоже не мешают. А родители Махи в Германии. Маха сама не захотела уезжать из Союза. В общем, все жирно, в тему… Там бедный один я.

— А Алик?

— А что Алик? Папа был директором какого-то крупного комбината, в Сибири, что ли. Сейчас не удел — видно, где-то проштрафился. Да такие не тонут. Помаринуют-помаринуют, да и определят куда-нибудь на хорошее место, когда весь шум уляжется. Связи-то, наверно, остались.

Валерка замолчал, как-то сник, потом сказал бодрым тоном:

— Да что нам папа, мама. Алик свой чувак в доску. Вот это главное… Да мы, вся компания — бразеры, свои чуваки…

— А чего у Вовки Забелина нос кривой?

Валерка засмеялся.

— Это — история. Вовка нос где-то спьяну сломал. Говорит, на улице упал. Пришел к Махе, кровь течет, весь перемазался. У Махи сидели я и Алик Есаков. Мы кровь кое-как остановили и отвели его в травмпункт. Там ему нос вправили. А через день Вовка, уже трезвый, споткнулся обо что-то у себя в подъезде, полетел с лестницы, и опять носу не повезло. Нос он свернул, только в травмпункт больше не пошел. Так теперь и ходит.

— Не понимаю, — удивился я. — Чего ходить с кривым носом, если можно поправить!

— Боится. Мы ему говорим — он, вроде, соглашается, да все никак не соберется. Спьну-то море по колено, а у трезвого страх и тысяча сомнений.

На Степана Разина я свернул в свою сторону, а Валерка пошел в другую, куда-то на Курскую…

Дома меня ждал сюрприз. В нашей небольшой комнатке, которую мать называла залом, что в отрочестве у меня вызывало протест, потому что тесная комната четырех метров в длину и трех в ширину, темная от разросшихся кустов сирени в палисаднике за окном, мало соответствовала моим представлениям о залах. Зал был у генерала, дочери которой я смог помочь. Помню, как был поражен богатством генеральской квартиры, когда мы с отцом ступили за порог особняка и оказались в прихожей, по размеру не меньше всей жилплощади нашей семьи. И зал — огромная комната с высоким лепным потолком и роялем…

В нашем «зале» сидел Юрка Богданов, играл с моим отцом в шахматы и чувствовал себя как дома. Я поздоровался с Юркой. «Погоди, старик, — отмахнулся он от меня как от назойливой мухи. — Здесь интересная позиция получается». И он уткнулся в доску, словно меня и не было. Получив мат, Юрка отвесил комплимент моему отцу, встал из-за стола и, наконец, удостоил меня своим вниманием:

— Пойдем, чувак, пройдемся по Бродвею.

— Да он же только пришел, — вошла в зал мать. — Уж скоро спать ложиться, а вы гулять.

— Да что вы, Александра Петровна, какое «спать» — время детское. Мы часок. Пройдемся по Ленинской, то бишь, Бродвею, зайдем ко мне. Я Володю с родителями познакомлю. А то они всё: «Юра, ты хоть бы познакомил нас со своим другом как-нибудь».

Я с удивлением узнал, что, оказывается, я — Юркин друг.

— У меня чай с малиновым вареньем, — запоздалый голос матери догнал нас, когда мы уже были у двери.

— В другой раз с удовольствием, — отозвался Юрка.

— Слушай, чувак, откуда у вас такие шахматы? — спросил Юрка, когда мы вышли из дома.

— А чего ж ты у отца не спросил?

— Спросил.

— И что?

— Сказал, подарок.

— Подарок и есть.

И дальше я предпочел насчет подарка не распространяться.

Юрка понял, но счел нужным заключить:

— Ценный подарочек.

Подарок был, конечно, знатный. Мысль меня как-то сама перенесла в то время, когда мы с отцом оказались невольными заложниками ситуации, из которой выпутались, как считал отец, только чудом.

Помню, как вскоре после того, как я излечил генеральскую дочь, её отец прислал за нами машину. Приняли как дорогих гостей. Мы с девушкой ушли в её комнату, а отца генерал увел к себе в кабинет, куда их домработница Варя принесла закуску. Сидели они там долго. А на следующий день шофер генерала, Фаддея Семеновича, привез аккуратный сверток. Когда мы сняли шуршащую пергаментную бумагу, под ней оказались шахматы. Шахматная доска привлекала инкрустацией янтарем и малахитом, а шахматные фигуры из слоновой кости и черного дерева изображали войско. Король и королева — шах и шахиня, на боевом слоне — погонщик, на коне — арабский наездник, ладьи изображали крепостные башни, а пешки — индийских солдат со щитами и копьями. Отец с восторгом разглядывал фигуры, был смущен и не знал, как поступить с подарком. Вернуть, значило обидеть хозяина. И оставить неловко. Будет похоже, что Милу лечили из корысти. Отец тогда собирался поговорить с генералом или с его женой Кирой Валерьяновной. Поговорил или нет, мне неизвестно, но, в любом случае, шахматы остались у нас.

Вот такой это был подарок…

— Ну и как тебе компания? — вывел меня из задумчивости Юрка.

— Да ничего. Хорошие ребята. А ты откуда знаешь, где я был?

— Сорока на хвосте принесла, — засмеялся Юрка. — Да все просто, — добавил он, заметив, что мне неприятна его осведомленность. Это отдавало каким-то мелкообыватель- ским душком сплетни. — Мне Олег Гончар сказал. Сам он на вашу тусу пойти не смог.

Юрка помолчал и спросил:

— А как тебе Маша Миронова?

— Хорошая девочка. А что? — покосился я на Юрку.

— Она мне нравится, — серьезно сказал Юрка. — Задружиться хочу.

— А чего ж ты не пошел к ним? У них там весело, — усмехнулся я, вспомнив «Чучу» на рентгеновском снимке.

— Я сказал, что мне Маша нравится, но не сказал, что нравится компания…

Мы вышли на Ленинскую, где жизнь, казалось, только начиналась.

— Вон Рэм хиляет с барухами.

Рэм шел по другой стороне Ленинской с двумя стильными девушками. На ногах у Рэма красовались туфли «на манке». Их носили стиляги. Только Рэм усовершенствовал свои: когда он ступал на асфальт, от подошвы исходил свет, когда поднимал ногу — свет гас.

— В подошву вставлены лампочки, а в кармане штанов или пиджака — батарейка. Когда он касается подошвой асфальта, цепь замыкается, и лампочка загорается, — пояснил Юрка, хотя принцип был прост и любому пацану понятен.

Мимо нас медленно проехала бежевая «Победа», набитая молодыми людьми. Они высовывались из открытых окон и шумно здоровались со знакомыми.

— Это известный придурок Витя Широков, — отрекомендовал владельца машины Юрка. — Машина папина. Папа приехал к нам на ПМЖ с Урала, где работал на Авиазаводе главным конструктором. Придурка-сына мать избаловала до ужаса, потому что отцу некогда было драть его ремнем. Когда Витьку забирают в милицию за хулиганство, отец отбирает у него ключи от машины, а мать, как курица-наседка бросается на защиту своего дитяти, упрекая мужа в черствости, мол, тот жалеет больше железку, чем единственного сына.

— Сядет, — заключил Юрка. — Недавно балбесы сняли колеса с «Победы» начальника треста очистки. Дело еле замяли. Колеса, конечно, вернули, хотя только этим, я думаю, дело не обошлось… Сядет, точно.

Мимо проплыла черноокая красавица. Невозможно было не обратить на нее внимания. Короткая стрижка черных волос оттеняла матовость лица. Разрез губ, разлет бровей — все вылеплено идеально и неотразимо.

— Элька Скачко, — заметил мое замешательство Юрка. — Хороша, только ножки подкачали. Обратил внимание, что у нее юбочка сильно ниже колен? Это она изъян прикрывает.

— А что у нее с ногами не так? — удивился я.

А ты не заметил? Кривые, как у кавалериста. Но вокруг нее все равно хвост воздыхателей, чуваки роем вьются. Видно, брат, в этом случае главное не ноги и не голова, а смазливая мордашка.

— Что, тоже боруха?

— Да нет, скрипачка. На третьем курсе музучилища учится и в «Победе» в оркестре играет.

Вскоре мы свернули и вышли к небольшому переулку, который упирался в обрывистый берег Орлика.

Юрка жил с отцом и матерью в деревянном двухэтажном доме с двумя подъездами на четыре семьи. Мы поднялись по шаткой деревянной лестнице на второй этаж. В прихожую вышла мать, немолодая маленькая женщина. Увидела, что сын с товарищем, засуетилась.

— Пришли? Вот хорошо-то. А это Вова? Дома-то оно лучше. А то все какие-то дела. Ну, идите, идите к Юрику в комнату, а я щас.

Мать Юрки как-то тихо исчезла, а мы пошли в его комнату. Квартирка размерами не отличалась. Еще одна комнатка служила спальней для Юркиных родителей и одновременно кабинетом для отца, Петра Дмитриевича, доцента математического факультета машиностроительно- го института.

— Даже не представил меня матери, — посетовал я.

— А чего представлять? Она про тебя и так знает. — Наталья Дмитриевна ее зовут.

Я пожал плечами. В дверь постучалась, как поскреблась, и вошла Наталия Дмитриевна.

— А я вам щас спиртику по рюмочке налью, — заговорщически зашептала она, оглядываясь на дверь.

— Да ты что, мам! Какой спиртик, время позднее. Посидим чуть, да разойдемся.

— Ну ладно, ладно. Это я так. Тогда щас чаю принесу с печеньем.

— И чаю не надо. Дай нам лучше спокойно посидеть, да поговорить.

— Ладно, ладно, — Наталия Дмитриевна замахала руками и на цыпочках ушла, опять же тихо закрывая дверь.

В Юркиной комнате стояла металлическая кровать, письменный стол и три книжных шкафа. В углу комнаты, у дверей я заметил двухпудовую гирю и тяжелые, наверно, пятикилограммовые гантели. Мимо книг я пройти не мог и стал разглядывать корешки томов, которые заполняли шкафы, едва умещаясь в два ряда. Здесь стояли сочинения классиков, русских и зарубежных, больше зарубежных: с Толстым, Чеховым и Гоголем соседствовали Бальзак, Мериме, Золя, Пруст, немцы Фейхтвангер, Леонгард Франк, много американцев и среди них Брет Гарт, которого я любил не меньше Марка Твена или нашего Чехова, Сэлинджер, Драйзер, Фолкнер, Фицджеральд, Синклер. Меня удивило, что в Юркиной библиотеке был Кнут Гамсун, которого не многие знали и который у нас считался автором нежелательным. Это закономерно из-за его симпатий к нацистам. Я знал, что его в России сейчас не издают, но Юркина гамсуновская повесть «Голод» в переводе Блока датировалась 1903- м годом издания.

— Юр, у тебя очень приличная библиотека, — искренне польстил я.

— Да, кое-что есть, — скромно согласился Юрка. — Кстати, у вас тоже книги клевые. Твой отец разрешил мне полазить по стеллажам. У вас, я заметил, много книг по психологии, философская и эзотерическая литература. Это отец или ты?

— И отец, и я, — не стал жеманиться я.

— Это как-то связано с твоими психическими отклонениями? — в лоб спросил Юрка.

— Почему психическими и почему отклонениями? — обиделся я.

— Да отец говорил, что в детстве у тебя было какое-то особое восприятие, что-то ты не так видел, какая-то особая энергетика, и вы с отцом пытались объяснить это с помощью науки.

— Ничего необычного. Да, в детстве и юности я иногда видел то, чего не видят другие. Теперь это прошло… Не хочу об этом говорить.

Я действительно не хотел вспоминать то время, когда во мне открывалась живительная сила. Мать говорила, что это появилось после того, как меня маленького зашибла лошадь, и я лежал без сознания и был при смерти. Я этого не помнил, но, мне кажется, я всегда обладал способностью снять чужую боль, заживить рану, погрузить человека в сон. А еще я умел отключать свое сознание и тогда видел странные вещи, которые происходили где-то не в моем мире. Вдруг появлялись и начинали мелькать замысловатые рисунки и знаки, которые я воспринимал, но не мог понять и объяснить. Я видел диковинное. И сны я видел яркие и тоже очень странные. Бабушка Василина, когда мы ездили к ней в деревню, говорила, что сны мои вещие, только не всем их дано разгадать. Отец на это хмурился, но бабушку не разубеждал…

— Ну, не хочешь, так не хочешь, — не стал настаивать Юрка. — Пошли, я тебя с Ляксой познакомлю. Вот у кого книги!

Я посмотрел на часы.

— Да мы на минутку. Лякса под нами живет, — заверил Юрка.

— Мам, мы ушли, — крикнул он, когда вышли в прихожую. Мгновенно появилась Наталья Дмитриевна. Вслед за ней вышел отец Юрки, Петр Дмитриевич.

— Юра, ты недолго, — напуская на себя строгость, наказала Наталья Дмитриевна. — А ты, Вова, заходи к нам почаще.

— Петр Дмитрич, это Вова, Юрин товарищ, — отрекомендовала Наталья Дмитриевна меня мужу.

— Рад, что у оболтуса появился товарищ, — пробубнил Петр Дмитриевич.

— Ты, давай, не шастай по городу, а больше занимайся, — строго заметил он сыну.

— Что ты, что ты, Петр Дмитрич! Он и так высох весь от этих занятий. Вова какой ладный, а наш — в чем душа держится.

Петр Дмитриевич что-то пробубнил невнятное и ушел к себе.

Был он ростом пониже Юрки, худощавого сложения, с аскетическим лицом и маленькими аристократическими руками с изящными пальцами. «Как у пианиста или скрипача, — подсознательно отметил я. — У Юрки такие же». Сам Юрка роста был выше среднего, спортивный, широкоплечий с накачанными мышцами; в нем, казалось, не осталось ни капли жира, и потому он казался худее, чем был.

У Алика Тарасова квартира оказалась копией квартиры Богдановых, но жил он вдвоем с матерью, врачом Скорой помощи. Отец погиб в конце войны на подступах к Берлину. Когда Юрка познакомил меня с Аликом, и тот, назвав себя, из вежливости проговорил обычное «приятно познакомиться», я понял, почему его прозвали Ляксой. В разговоре слова с буквой «р» катались у него во рту как галушки в сметане. Хотя для этого смешного прозвища могли быть и другие поводы. Даль объясняет слово «лякать» как южное «пугать», «лякаться» — пугаться, а «лякс» — пугливый человек, а в английском языке слово «lax» переводится как «вялый», «слабый», «нерешительный». Все это соответствует характеру Алика, парня с робким взглядом умных и настороженных глаз.

Алика мы застали дома одного, мать дежурила на скорой помощи. В комнате Алика всю стену от двери до окна занимали книжные шкафы, заполненные, а лучше сказать, забитые книгами. Но меня не интересовал классический набор собраний сочинений, и длинные ряды известных авторов. Зато я жадными руками брал старинные фолианты, держал их и листал, проникаясь благоговением к именам давно ушедших писателей, составивших славу «золотого века» литературы. Здесь был В.П. Мещерский в пяти томах 1879 года издания, Жуковский в четырёх томах 1895 года, издательства Глазунова, сборник стихов Андрея Белого «Золото в лазури», 1904 года, и двухтомник Аполлона Майкова 1914 года, изданного Марксом приложением к «Ниве», а еще «История цивилизации Англии» Бокля. Я с интересом разглядывал «Детский географический атлас» аббата Прево, 1767 года и понял, что к Алику я теперь еще не раз загляну, тем более, что у него есть и эзотерическая литература, которую просто необходимо посмотреть. А зелененькую книжечку П.Д. Успенского «Четвертое измерение» второго издания 1914 года я робко выпросил, чтобы взять на денёк домой.

Алик, скорее от скуки, увязался провожать меня вместе с Юркой.

Ленинская все еще жила растревоженным муравейником, хотя народу стало меньше, чем час назад. Зато Московская выглядела малолюдной, и только полупустые трамваи нарушали ночную тишину.

На перекрестке Московской и Степана Разина мы расстались.

Глава 6

Латинский, препод Зыцерь и Цицерон. Дома у Зыцеря. Язык и культура басков. Переводы с английского. Зыцерь поощряет мои попытки писать прозу. Мила Корнеева. Флюиды любви.

Языки давались мне легко, и я уже к концу первого семестра понимал английскую речь, кое-как говорил, ревностно взялся за Диккенса на английском. Читал, продираясь через трудный в оригинале язык, постепенно проникаясь уважением к добру и человечности его героев и получая удовольствие от языка, пронизанного юмором романа «Домби и сын» с его протестом против бесчеловечности общества и любовью к простому, но честному и трудолюбивому человеку.

Я понял Толстого, когда он, предвкушая удовольствие от чтения Диккенса, говорил своим домашним: «Там он сидит в моей комнате, дожидается меня. Как хорошо. Он любит слабых и бедных и везде презирает богатых»…

Латинский и языкознание нам преподавал Юрий Владимирович Зыцерь. Был он молод, вряд ли старше тридцати лет, и тянулся к нам, стараясь стереть грань статуса преподавателя и студента. Зыцерь как-то сразу расположился ко мне, отметив мое некоторое знание латинского. На одном из занятий я на память прочитал небольшой отрывок из первой речи Марка Туллия Цицерона против Луция Сергия Катилины, которую он произнес в сенате: «Quosque tandem abutere, Catelina, patientie nostra? Quam diu etiam furor iste tuos nos eludet? Quem ad finem sese effrenata jactabit audacia?» «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды?»

Латинский я более-менее освоил, когда пришлось обратиться к анатомии в пору моего отрочества. Тогда в полной мере проявились мои способности к лечению энергией рук, а к речи Цицерона я обратился, как к первоисточнику, который смог найти.

Когда я закончил чтение, Юрий Владимирович просиял и большую часть пары проговорил о Цицероне, о том, что всех речей, дошедших до нас, было 58, а также мы узнали, что Цицерон выступал с обличительной речью против Катилины не только по причине заботы о благе государства, но и по личным мотивам, так как Катилина нанес ему много бед и оскорблений, например. Отсюда и грубые выпады в адрес противника. Хотя это не мешает нам в полной мере воспринимать красоту речи, которая является эталоном классического латинского языка. Недаром Цицерон считается основоположником римской классической прозы…

Как-то, уже ближе к концу семестра, Зыцерь пригласил меня к себе домой. Мы уже довольно свободно общались, хотя я старался соблюдать естественную дистанцию, которая не могла не существовать между преподавателем и студентом. Мы с Юркой Богдановым ходили к Зыцерю на факультатив испанского, который он вел на общественных началах, и даже участвовали в концерте, посвященном сорокалетию Октябрьской революции, который режиссировал наш преподаватель.

— Можно мы с Богдановым придем? — попросил я.

— С Юрой? Конечно, приходите, — разрешил Юрий Владимирович.

Жил Зыцерь в четырехэтажном кирпичном доме, построенном специально для профессорско-преподавательского состава в пяти минутах ходьбы от института.

Мы поднялись на третий этаж. Позвонили в квартиру.

Открыл нам Юрий Владимирович. Он провел нас в скромно обставленную комнату. На стене висели полки с книгами. Посреди комнаты стоял круглый стол с двумя стульями, в углу у окна — мягкое кресло с торшером, напротив — диван с круглыми, откидными валиками. На этом диване наш преподаватель, очевидно, и спал.

— Извините за бедность жилья, — улыбаясь, сказал Юрий Владимирович.

— Бедность — не порок, — серьезно изрек Юрка.

— Я бытом заниматься не умею, да и не привык: ведь всё по общежитиям. Сначала университет, потом аспирантура, защита. В аспирантуре, нам с женой выделили комнату. Но опять в общежитии.

— А где жена? — бесцеремонно спросил Юрка.

— Она осталась в Питере, а я вот сюда.

— Что, не поехала, или учится?

— Не поехала, — развел руками Юрий Владимирович. — Наверно, мордой не вышел, — грустно засмеялся.

Шутка на уровне каламбура, потому что Зыцерь был на редкость некрасив. Узко поставленные мышиные глазки, по-негритянски вывернутые губы, большой мясистый нос, да еще оттопыренные уши. При этом высокий лоб мыслителя и хорошо сложенная фигура атлета. Правда, некрасивость пропадала, когда Зыцерь начинал говорить. Всегда это было образно и интересно. Язык его украшали точные метафоры и меткие сравнения. Так что, через минуту-другую общения никто уже не замечал его оттопыренных ушей и мясистого носа.

— Если честно, то женитьба, это наша с ней общая ошибка. Поженились на третьем курсе. Показалось, что любовь, но, очевидно, нас первоначально связала некая общность взглядов и интересов, которые со временем изменились. Я видел свою жизнь в науке, и быт для меня существовал, как понятие абстрактное и второстепенное, а из нее как-то незаметно выползла её мещанская сущность. Я постепенно понял, что это ее истинная натура. Как только я стал зарабатывать какие-то деньги после защиты кандидатской, пошли разговоры о том, как богато живут Пантелеевы, которых я знать не знал и видеть не видел. Чей-то муж «Москвича» купил, кому-то шубу достали, у кого-то хрусталем вся «Горка» забита. А у меня в голове докторская. Мой предмет увлечения — баски, точнее культура басков. Я же и кандидатскую защищал по баскам, причем, на испанском…

— А как усвоили испанский? — поинтересовался Юрка.

— Ну, во-первых, я в ЛГУ учился на филологическом, где кроме французского факультативно изучал испанский, а разговорный совершенствовал в естественной среде. У моей жены испанские корни. Ее привезли в нашу страну совсем малышкой, а потом в СССР перебрались мать, отец и старшая сестра. Я и в Испании побывал.

— Ладно, ребят. У меня есть вино. По рюмочке? — предложил Владимир Владимирович.

— А давайте! — не отказался Юрка. — Ты как? — повернулся он ко мне. Я пожал плечами.

Юрий Владимирович ушел на кухню и вернулся с бутылкой мадеры и тремя гранеными стаканами, потом принес тарелку с конфетами «Мишка на севере» и яблоки в эмалированной миске.

Мы выпили. Юрка взял яблоко, я закусил конфетой.

— Почему об Испании говорят, что это страна басков? Ведь в Испании, насколько я знаю, живут еще кастильцы, галисийцы, другие народности, — блеснул эрудицией Юрка.

— Да, испанцы — потомки многих народов, но вне страны они все испанцы, хотя внутри такого единства нет. Местный житель назовет себя галисийцем, кастильцем, арагонцем, и так далее, но есть общие черты и для галисийца, и для андалусца, и для других, которые делают их испанцами: гордость, которая, правда, иногда доходит до абсурда, вспыльчивость, честность. Так что, большая часть населения страны считает себя испанцами. 38 миллионов в 17 автономиях.

— А тогда, где баски?

— А баски — это народ, который населяет так называемые баскские земли, расположенные на севере Испании и на юго-западе Франции. Кстати, происхождение басков — одна из самых больших загадок. Тысячелетиями сохраняя национальную самобытность, баски давно утратили единство и независимость, но все семь областей Большой Басконии, в частности испанские Баскония и Наварра, добиваются объединения и стремятся вновь обрести свою Эускади.

Последние слова Юрий Владимирович произнес страстно и торжественно, и видно было, что он готов идти на костер как Джордано Бруно из любви к свободолюбивому народу и солидарности с ним.

— Баски только в Испании?

— Нет. Еще в странах Латинской Америки, где их даже больше, чем в Испании. В Испании где-то около 950 тысяч, в Латинской Америке — миллион с четвертью. Одно время обсуждалась гипотеза, что баски — это армяне. Потом высказывались мнения, что они — древние грузины, которые с территории нынешней Грузии еще в незапамятные времена переселились на Пиренейский полуостров. Были ученые, считавшие басков выходцами из легендарной Атлантиды. Однако наиболее близким по лексическому и фонетическому значениям к баскскому языку все же приближается грузинский, в частности мингрельский диалект, и я хочу доказать, что Баскско-кавказское родство не только возможно, но все больше становится очевидным. Недаром же вплоть до XVII века грузинские историки называли Страну Басков — Сакартвело, то есть Грузия…

Мы слушали учителя внимательно и наш интерес к истории и культуре этого таинственного и удивительного народа был неподдельным, но, когда Юрий Владимирович увлёкся и стал углубляться в одному ему понятные проблемы теории языкознания, мы почувствовали неловкость: наши знания по этому предмету быль не столь обширны, чтобы разобраться в социологических и лингвистических исследованиях учёного.

Как бы спохватившись, Юрий Владимирович перевел разговор на свою студенческую жизнь, и стал рассказывать о городе на Неве, университете, преподавателях и друзьях. Рассказывал весело с юмором, так что мы с Юркой вволю посмеялись, а когда засобирались уходить, Зыцерь вызвался проводить.

Погода стояла морозная и безветренная, серебристый диск луны застыл на чистом небе, и снег сказочно искрился под ее холодным светом, поскрипывал под ногами. Снегоуборочные машины счищая дорогу, сдвигали снег к тротуарам, и его постепенно увозили самосвалы. Люди шли навстречу или обгоняли нас, а мы неторопливо шагали по тротуару, наслаждаясь чудесным зимним вечером, и вели неспешный разговор, который больше походил на монолог, потому что мы больше слушали учителя, чем говорили сами.

У Красного моста Юрка повернул на Ленинскую, а Юрий Владимирович пошел со мной в мою сторону.

— Володя, — я хотел сказать Вам. — Мне нравятся ваши переводы стихотворений английских поэтов. Это полезное, но, не хочу Вас обидеть, бесперспективное занятие. Ведь вы берете тексты из антологий? Так?

— Так, — согласился я.

— Но в большинстве своем эти стихи уже переведены классиками литературы. Английскую поэзию переводили Жуковский, Бальмонт, Карамзин, Тютчев, Фет, Блок, Брюсов… Впрочем, легче назвать тех, кто не переводил. Пастернак, например, переводил не только пьесы Шекспира, но и стихи Байрона, Шелли. И лучшие переводы Маршака связаны как раз с англоязычной поэзией. Самые лучшие переводы Роберта Бернса принадлежат Маршаку. Он же переводил Блейка и Стивенсона… Вы же не станете отрицать, что соревноваться с ними трудновато?

— Да что Вы, Юрий Владимирович, — стал оправдываться я. — У меня и мысли такой не было. Это своего рода досуг. Кто-то кроссворды разгадывает, кто-то носки вяжет, а я вот пытаюсь…

— Да Вы, Володя не извиняйтесь. Я же говорю, переводы хорошие и это, как бы сказать помягче, набивает руку, и в определенной степени развивает чувство языка… А Вы не пробовали писать прозу?

— Пытаюсь, — не стал я скрывать свое сокровенное, чувствуя, что краснею.

— Я так и предполагал. Вы не могли бы дать мне что-нибудь прочитать?

— Да это все сырое и требует работы…

— Неважно. Мне кажется, что у Вас должна получаться проза. Может быть, на первых порах я смог бы помочь Вам советом. Так как?

— Хорошо, — согласился я. — У меня есть рассказ, который я могу показать. Но… не судите строго.

Некоторое время мы шли молча. Я заметил, что Юрий Владимирович имел обыкновение неожиданно замыкаться и как-бы уходить в себя. Меня это не напрягало, потому что нечто похожее часто происходило со мной — я ощущал состояние покоя, и не чувствовал дискомфорта.

— Володя, — спросил вдруг Юрий Владимирович, когда мы уже свернули на мою улицу. — Вы знаете Милу Корнееву?

— Знаю. Она из компании Валерки Покровского.

— И как она Вам?

— Красивая девушка, — искренне сказал, — но я в их компании, хотя и бываю, но как-то близко ни с кем не сошелся.

— У нее есть парень?

— По-моему, нет. А что?

— Не знаю, как сказать. Понравилась. Увидел — и как-то запала в душу…

Я вспомнил, что Юрка вот так же спрашивал меня про Машу. Состояние влюбленности было его естественным состоянием. Девушки липли к нему, он их любил, но расставался с ними легко, предпочитая кратковременную связь серьезным отношениям. Девушки появлялись и уходили, а расставания оставались легкими, без взаимных упреков и обид. Хотя мы все тогда хотели любить и любили. В нас сидел инстинкт любви. Флюиды любви формировали какое-то общее для нас биополе. И не было места унынию и печали, и жизнь представлялась прекрасной и вечной.

…У моего дома мы распрощались. Я немного постоял, глядя, как Зыцерь, твердо ступая и чуть сутулясь, растворяется в ночи нашей темной улицы, где нет ни одного фонаря, и только слабый свет из окон одноэтажных деревянных домов чуть обозначает дорогу.

Глава 7

Исключение за «антисоветскую пропаганду». Спор у Ляксы о событиях в Венгрии. Карлейль. Марат, Робеспьер и гильотина.

Алексея Струкова исключили из института за антисоветскую пропаганду. Кто-то донес, что он усомнился в правомерности наших действий в Венгрии. Прямо говорил: «Народ воспользовался своим правом на независимость, а мы в него стреляли».

— Венгрия воевала на стороне фашистов до конца войны, — сказал Юрка. — Там всегда был бардак. Если бы мы не ввели войска, Венгрия не была бы социалистической.

— А это их выбор. Народ всегда прав, — не согласился Лякса. — Тем более обязаны были уйти оттуда еще в прошлом году, как только союзники покинули Австрию.

— Меньше «Голос Америки» слушай. А то как Лёха залетишь, — строго сказал Юрка.

— Не залечу, если ты не донесешь, — пробурчал Лякса.

— Дурак ты, Лякса, — обиделся Юрка.

— Ладно, умный. Мы же разоблачили культ личности Сталина, а Матиас Ракоши — сталинист. Это он установил диктатуру и расправлялся с неугодными. Да еще насильственная коллективизация.

— Так его за это и сместили, — возразил Юрка.

— Правильно, сместили, а новый, Хагедюш, опять вернулся к сталинизму. После этого народ и стал требовать Надя, при котором жил лучше, и требовать вывода наших войск из Венгрии.

— Да не в этом дело, — не согласился Юрка. — Дело в том, что стали выступать вообще против социализма.

— А я еще раз повторю, — это их выбор.

— Выбор выбором, но есть еще высшие интересы.

— Это какие же?

— Интересы государства. Да и вообще, если б не поляки со своим прошлогодним восстанием, ничего бы и в Венгрии не произошло.

— А при чем здесь поляки? — недоуменно пожал плечами Лякса.

— Так дурные примеры заразительны. Рабочие поднялись в Познани, а Венгрия — глядя на них…

— В Польше все как началось, так скоро и закончилось, — сказал Лякса, — а в Венгрии произошло настоящее восстание, и подавляли его наши танки… Говорят, там убитых и раненых оказалось почти две тысячи. А посадили вообще немерено.

— Любая власть имеет право защищать себя от любых попыток ее сместить, упрямо стоял на своём Юрка. — Так было всегда и везде… Лично я вообще против всяких бунтов и революций, потому что все они бессмысленны, и от них ни пользы, ни свободы. Придут новые люди, и уже они будут защищали свою власть от тех, кто тоже хочет власти.

— А Французская революция? Она принесла свободу и сделала Францию республикой, — возразил Лякса.

Я молча слушал спор моих товарищей. В голове мелькнула фраза, которую я вслух произносить не стал: «В Париже всё по-прежнему, честные люди ходят пешком, негодяи разъезжают в каретах, только негодяи сейчас другие». Такими словами Гюго отметил какую-то вредную заварушку.

— Во-во. Республику установили, но при этом угробили больше четырех миллионов человек. Читали, знаем. Не жалели ни стариков, ни маленьких детей. И самое аморальное в том, что Гильотен, придумавший гильотину, был уважаемым ученым, доктором анатомии.

— Гильотину изобрел не Гильотен, он только предложил ее использовать, — поправил Алик.

— Да какая разница, — отмахнулся Юрка. — Где у тебя Карлейль?

— Зачем тебе Карлейль?

— А он как раз хорошо показал изнанку революции.

— Ну и что? Читал я твоего Карлейля.

— А я Володьке покажу.

Алик нехотя встал и достал из книжного шкафа томик в сером переплете. Это была книга английского историка Томаса Карлейля «Французская революция» Санкт-Петербургского издания 1907 года.

Юрка полистал книгу, нашел нужное место.

— Вот. Здесь говорится, как в трюмы барж заталкивали тех, кто был против нового порядка, и топили. «Но зачем жертвовать баркой? — пишет Карлейль. — Не проще ли сталкивать в воду со связанными руками и осыпать свинцовым градом всё пространство реки, пока последний из барахтающихся не пойдёт на дно?.. И маленькие дети были брошены туда, несмотря на мольбы матерей. «Это волчата, — отвечала рота Марата, — из них вырастут волки»… Вооружёнными палачами «расстреливались маленькие дети, и женщины с грудными младенцами… расстреливали по 500 человек за раз…»

А по закону Робеспьера каждый гражданин обязан был донести на заговорщика, которому, конечно, отрубали голову.

— За это Робеспьера самого отправили на эшафот, — добавил Алик. — Только что ты хочешь этим сказать? Революция была буржуазная, и она не изъявляла волю народа.

— Ага, А Бастилию кто брал? Не народ?

— А что народ? Народ подбить к бунту — раз плюнуть. Главной силой все равно осталась буржуазия… Но ты же не будешь спорить, что революция во Франции утвердила новое, более демократичное общество.

— Многие историки говорят, что те же цели могли быть достигнуты и без такого большого количества жертв.

— Это Токвиль, — сказал Алик. — Он писал, что крах Старого порядка произошёл бы и без всякой революции. Но другие историки считают, что революция принесла народу Франции освобождение от тяжёлого гнёта, чего нельзя было достичь другим путём.

Алику видно надоел этот в какой-то мере бессмысленный спор, и он сказал:

— Короче, мы пришли к истине, которая лежит посередине. А народ всегда будет недоволен властью и хотеть перемен.

— Буржуазной властью, — подняв палец вверх, значительно сказал Юрка.

— Буржуазной властью, — согласился Алик. — Народ всегда будет недоволен своей буржуазной властью.

Глава 8

У Лерана. «Руси есть веселие пити, не может без того быти». Гуманно ли посылать собаку в космос? Разговор с Милой о Зыцере. «Любовь зла».

Компания Валерки Покровского тусила чаще у Маши Мироновой, реже у Лерана, в институтском доме, — где жил и Зыцерь, — когда мать, Зинаида Николаевна, отсутствовала. Она иногда ездила в Москву к старшему сыну с невесткой, а чаще ходила к близкой подруге, тоже педагогу, старой одинокой женщине Иде Соломоновне, и оставалась у неё допоздна. В таких случаях, когда кто-либо спрашивал Лерана: «А где Зинаида Николаевна?», он махал рукой и говорил: «Да к Иде пошла». В их двухкомнатной квартире, состоящей из небольшого зала и совсем крохотной узкой Лерановой комнатки, в которой едва умещалась односпальная железная кровать с никелированными шарами, однотумбовый письменный стол, да книжный шкаф — только-только оставалось место для прохода. Компания занимала зал, а спальня служила для уединения незаметно сложившейся парочки: Лерана с Ликой Токаревой. В зале тоже свободного пространства почти не оставалось: много места занимал рояль, хотя он и назывался кабинетным.

При всей бедности нашей студенческой братии, как-то всегда находились деньги на вино. Пили, конечно, дешевое яблочное или портвейн. Пили для поднятия настроения, чтобы шумно спорить, петь под гитару и конечно, решать мировые проблемы. Бывали исключения, когда вино лилось рекой. Но тогда спор становился бессмысленным, мысли примитивными, песни не пелись, а стихи не читались. Тусовка постепенно превращалась в тупую студенческую попойку. К нашей чести, до рук и разборок типа «Ты меня уважаешь?» или «А ты кто такой?» дело никогда не доходило и, в конце концов, все мирно расходились.

Только что вслед за первым космическим спутником к дню 40-летия революции запустили второй, но уже с животным на борту. Цель запуска — доказать возможность существования живого существа в условиях космического полета. Все радовались, что собака по имени Лайка чувствует себя хорошо.

У Лерана по этому поводу завели пустой спор: гуманно или не гуманно посылать в космос собаку, зная, что ее ждет верная гибель.

— Наука требует жертв, и лучше пожертвовать Лайкой, — заявил Леран. — Мне тоже жаль собаку, но это же было необходимо во имя всего человечества.

— Тем более что собака — беспородная дворняжка, — высказал свое мнение Вовка Забелин.

— Живодер ты, Вовец, — сквозь слезы проговорила Мила Корнеева.

— Чегой-то я живодер? — обиделся Вовка. — У нас дома тоже есть собака, пекинес Яна.

— Вот если бы твою Яну туда запустить, как бы ты тогда? — укоризненно сказала Маша Миронова.

— А никак бы я тогда, — передразнил Машу Вовка, — я бы гордился, что моя собачка внесла вклад в развитие космонавтики.

— Вовка прав, — поддержал Алик Есаков. — Если б не Лайка, как бы ученые доказали, что животные могут долго жить в невесомости? Теперь это позволит запустить в космос и человека… Уровень радиации тоже определили с помощью Лайки.

— Американцы для космических исследований используют обезъян. Это что, более гуманно? — высказался Валерка Покровский.

— Тем более что нашу Лайку усыпили, когда она выполнила задание. Так что она не мучилась, — выразила надежду Лика Токарева.

— Как бы не так, собачка погибла через несколько часов после запуска, так как от перегрева спутника в контейнере тоже стала повышаться температура. Лайка попросту сгорела, — заявил вдруг Вовка.

Все замолчали, переваривая эту информацию. Маша всхлипнула, а Леран насмешливо спросил:

— Би-би-си слушаешь?

— Какая разница, что я слушаю? Я говорю факт.

— Да не слушайте вы его, — сказала Лика. — Вражеские голоса так набрешут, только уши подставляй.

— Еще причиной называют сильный стресс, который пережила собака при выходе в космос, — пропустил слова Лики мимо ушей Вовка.

— Ладно, чего там говорить, смерти животного избежать все равно бы не удалось. Все знали, что пес погибнет. Возвращать спутники обратно на Землю еще не научились. А как научиться, если не известно, возможно ли жить в космосе или нет? Вот наша Лайка и доказала. Можно сказать, что она открыла дорогу в космос.

— Я бы ей памятник поставила, — сказала Маша.

— А ты, Маха, не боись — запросто поставят, — заверил Валерка.

— За это нужно выпить, — предложил Есаков. — У меня есть четвертной. Кто пойдет?

Засобиралась домой Мила Корнеева.

— Ты чего? Время еще детское, — пыталась уговорить Милу остаться Лика Токарева.

— Завтра семинар по литературе, а я еще конспект в руки не брала, — сказала Мила.

Я вызвался проводить.

— Что вы все разбегаетесь-то? — недовольно сказал Есаков. — Сейчас Вован вино принесет.

— Алик, без обид, я бы остался, да матери обещал сегодня пораньше прийти, — извинился я.

— Что, тоже на Милку запал? — равнодушно заметил Леран.

— Почему «тоже»?

— Да на нее все западают.

— Я не запал, — поспешил заверить я Лерана. — Просто нам по пути. Моя остановка рядом с общежитием.

— Да ладно, нам какое дело, — не поверил Леран.

Я не мог объяснить, что хотел поговорить с Милой без свидетелей.

Когда вышли, я сразу спросил Милу:

— Как тебе Зыцерь?

— Препод по языкознанию? Нормальный дядька.

— Какой он дядька? Ему еще только двадцать восемь лет.

— Двадцать восемь — это почти тридцать. Конечно дядька, — не согласилась со мной Мила. — А что?

— Нравишься ты ему.

— Я? Ему? — округлила глаза Мила.

А чего ты удивляешься? Ты многим нравишься? — сказал я.

— Может быть, я и тебе нравлюсь? — серьезно спросила Мила.

— Нравишься, — не стал скрывать я. — Но я говорю не просто о «нравишься». У него, по-моему, к тебе серьезно.

— Ну, а мне-то что? — сухо ответила Мила. — Он преподаватель и страшный.

— Он умный. А страшный был Квазимодо, и то его Дездемона полюбила.

Мила засмеялась, потом серьезно сказала:

— Я не хочу больше об этом говорить.

— Ты не представляешь, какой это интересный человек. Он, например, изучает культуру басков и хочет доказать, что их культура тесно связана с грузинской культурой.

— Что еще за баски? — спросила Мила.

— Народ такой, который живет на севере Испании.

— Ты для этого меня провожал? — сухо спросила Мила.

— И для этого тоже, — сказал я.

— А еще для чего? — не отставала Мила.

— Мил, что плохого в том, что я тебя проводил?

— Пока! — Мила скорчила недовольную гримасу и поспешила к подъезду общежития.

Я стоял на остановке автобуса и как-то лениво, потусторонне думал про Зыцеря, воспылавшего вдруг страстью к красивой студентке, про Богданова Юрку, заморочившего голову Машке Мироновой. Потом всплыла в памяти красавица скрипачка с Ленинской, вокруг которой роем вились воздыхатели, несмотря на природный изъян в виде кривых ног.

«Недаром народная мудрость сложилась в поговорку «Любовь зла», — решил я, садясь в подъехавший автобус.

Глава 9

Отец и его Есенин. Упадничество, как и мистика, не приветствуется. Маша Миронова и Юрка Богданов. Есенин, Ахматова, Зощенко.

Отцу старый товарищ КП — Константин Петрович — подарил том только что вышедших избранных стихов Есенина, которого отец очень любил и который не то чтобы запрещался, но увлечение его поэзией не поощрялось. В школе нам говорили, что Есенина читать не нужно, потому что он хулиган, пьяница и психически больной человек, а поэтому и его поэзия сплошная похабщина и разврат. На это отец прочитал несколько стихов Есенина, которые восхитили меня. Стихи воспевали русскую природу, говорили о чистой и светлой любви. От этих стихов веяло ароматом полей, запахом свежескошенной травы и деревней с ее нелегкой крестьянской жизнью. Стихи казались простыми и незатейливыми, но в них слышалась музыка, их хотелось петь. Я не предполагал, что отец так хорошо знает Есенина, но понял, что его роднят с ним их деревенские корни. Когда отец читал «Возвращение на родину»:

Я посетил родимые места,

Ту сельщину,

Где жил мальчишкой,

Где каланчой с березовою вышкой

Взметнулась колокольня без креста.

И дальше:

Отцовский дом

Не мог я распознать:

Приметный клен уж под окном не машет…

Я видел грусть в глазах отца. Ведь это поэт писал и про него. И «Письмо от матери» про него. А «Русь»? Которая кончалась так:

Ой ты, Русь, моя родина кроткая,

Лишь к тебе я любовь берегу.

Весела твоя радость короткая

С громкой песней весной на лугу.

Разве мог это написать психически больной человек! И теперь я уже не верил, что поэт с такой чистой душой и такой любовью к Родине, мог писать похабщину и что его стихи сплошной разврат.

Конечно, отец предупредил меня, чтобы я больше помалкивал, если где-то зайдет разговор о Есенине. И не нужно кому бы то ни было знать, что у нас об этом поэте свое особое мнение. Мы с отцом уже были научены горьким опытом настороженного, если не сказать враждебного, отношения к моим, выходившим за рамки общеизвестного способностям, которыми я обладал, и осторожность как-то уже стала нашим естественным образом поведения.

Вечером я зашел к Юрке Богомолову. Мне открыла Наталья Дмитриевна. Увидев меня, обрадовалась.

— Володя пришел. Вот хорошо, что пришел.

И зашептала:

— А у Юрика — девка. Ну их совсем. Уж два часа сидит… Замучили девки. Сейчас Маша. Эта, правда, хорошая, вежливая.

— Мам, кто там? — подал голос Юрка.

— Володя пришел, — елейным голосом ответила Наталья Дмитриевна.

Из своей комнаты вышел взъерошенный Петр Дмитриевич, пробурчал что-то вроде приветствия и снова скрылся в комнате.

Вышел Юрка, в тапочках и в расстегнутой рубашке поверх брюк. Поздоровался. Торопливо сказал:

— Иди к Ляксе. Он дома. Я сейчас Машку до автобуса провожу и приду.

У Ляксы я похвастался Есениным. Ведь, чтобы купить книгу, несмотря на большие тиражи, нужно было её доставать или стоять за ней в очереди.

— Отцу подарили, — сказал я. — Наконец издали.

— Почему «наконец»? — усмехнулся Лякса. — Его и раньше издавали.

— Ну, как же, всем известно, что он считался запрещенным и что за чтение его стихов могли привлечь, — сказал я.

— С «есенинщиной» боролись, считая его поэзию упаднической и вредной, но стихи издавали.

— Как это? — удивился я.

— Не знаю. Знаю только, что с 28-го года он издавался почти каждый год вплоть до выхода этой твоей книги. Если не веришь, у меня есть список.

— А как же статья? Ведь действовала же 58 статья, по которой за чтение стихов Есенина могли посадить, — напомнил я.

— Вряд ли просто за стихи, — покачал головой Лякса. — Конечно, в школе «Москву кабацкую», например, никто б читать не разрешил, но учителя за чтение ученикам Есенина во времена Сталине, я думаю, могли бы и посадить.

Пока мы говорили про Есенина, пришел Юрка.

— Да тогда много что запрещалось, — сказал Юрка, когда Лякса рассказал ему о нашем разговоре. — Вспомните Ахматову и Зощенко. Как их после войны Жданов раздолбал. Мол, Зощенко высмеивает советские порядки и советских людей представляет чуть не идиотами, а Ахматова своей безыдейной поэзией вообще наносит вред.

— Их начали долбать еще раньше, так что к этому все шло, — заметил Лякса.

— Зощенко многим не нравится, — сказал я. — Одна знакомая библиотекарша, сказала мне как-то про него: «Господи, как можно такую пошлятину читать!»

— А это с какой стороны посмотреть, — усмехнулся Юрка. — Зощенко, конечно, не Чехов, но классик.

— Лично я тоже никакой пошлости в рассказах Зощенко не вижу, — согласился с Юркой Лякса. — Твоя библиотекарша ничего не поняла или не так читала Зощенко.

— Вот именно. Не дураки же были Алексей Толстой и Тынянов, когда давали Зощенко оценку как классику, — подтвердил Юрка.

— Прибавь сюда еще Олешу и Маршака, — вспомнил Лякса.

Глава 10

В деревню к бабушке. Наше «Белое безмолвие». Радость встречи. Еда из русской печки. «Сейчас жить можно». «Охота». Банька.

Как-то я, поддавшись настроению отца, который не выпускал из рук томика Есенина и нет-нет да вспоминал то отчий дом, где прошло его детство, то своих сверстников, почти всех погибших в войну, с которыми бегал босоногим мальчишкой в лес, — а бескрайние брянские леса начинались в двухстах метров от дома, — то яблоневый сад, завораживающий взгляд в период цветения, сказал Юрке:

— Не хочешь махнуть на пару дней в какую-нибудь глухомань?

— В какую еще глухомань? — насторожился Юрка.

— Да есть такая. Родина отца. За Брянском, от Дубровки пятнадцать километров пёхом.

— А что там? — заинтересовался Юрка.

— Там Брянские леса, волки и медведи, банька по- черному и моя мудрая и добрая бабулька, которая накормит блинами и напоит чаем из самовара.

— А давай! — загорелся Юрка.

И мы стали собираться. Ехали налегке. Юрка раздобыл где-то унты, и они нелепо смотрелись под его модным пальто. Не лучше выглядел и я в лыжных ботинках, зеленых лыжных штанах и тоже в легком как у Юрки пальто. Еще мой друг прихватил охотничье ружье, когда-то подаренное его отцу, а к нему с десяток патронов.

— На медведя? — ехидно спросил я.

— На что придется, — не обиделся Юрка.

— Если на медведя, лучше рогатину, — серьезно сказал я, пряча улыбку.

В рюкзаки мы запихнули только самое необходимое: шерстяные носки на смену, если промокнем, по паре банок частика в томатном соусе, колбасу, да хлеб, так что, если бы не гостинцы в виде редких в меню деревенских жителей макарон, сахара, да карамели детям, рюкзаки болтались бы у нас за спиной как сдутые шары. Отец мой обрадовался нашей поездке так, будто сам ехал с нами на встречу со своим детством; он как-то повеселел, суетился, давал ненужные советы и успокоился только, когда я, пропуская мимо ушей наставления на дорогу, вырвался из дома и поспешил на автостанцию, где меня ждал Юрка.

Через три часа мы добрались до Брянска, но долго ждали автобуса на Дубровку, так что успели перекусить в привокзальном буфете чаем и своим хлебом с колбасой, да немного прогуляться по городу. А дальше транспортом могли служить только лошадь с санями из колхоза «Новый путь» деревни Галеевки, конечного пути нашего путешествия.

— Да это вы неделю можете прождать. Туда редко бывает оказия, тем более, зимой, — расстроили нас местные. — А вы пешком. Здесь не так далеко, километров десять или чуть больше. За пару часов хорошим шагом доберетесь.

И мы потопали своим ходом. Шли бодро, потому что время близилось к вечеру, а темнело рано. За два часа мы поспевали как раз добраться до темна.

Скрылась из вида станция, а потом и последние дома райцентра, и теперь вокруг нас расстилалось «белое безмолвие». Мы шли по едва обозначенному полозьями саней и пешеходами дороге; повали снег, — и эти следы замело бы в мгновение ока, сбиться с дороги стало бы делом пары пустяков. Вдали чернел лес, но вскоре дорога ушла в сторону, и лес остался позади. И мы по-прежнему шли по заснеженному полю. Снег слепил, и мы невольно прищуривались, потому что смотреть на равнину с холмами, покрытыми белой сияющей массой снега, становилось невозможно. Сначала мы переговаривались, что-то рассказывали друг другу, потом замолчали и шли молча, механически двигая ногами. Я вспомнил Джека Лондона: «Нелегко оставаться наедине с горестными мыслями среди Белого безмолвия».

«Господи, — стыдливо подумал я. — Что такое эта наша недолгая прогулка по заснеженной равнине в десяток километров перед той величественной и страшной стихией, в которой выживали герои американского классика!».

Однако день клонился к исходу, а мы не знали, как долго еще предстояло идти. По времени мы уже шли около двух часов. Теперь лес показался справа. На сером небе обозначилась луна, хотя вокруг по-прежнему оставалось светло — от снега, который под луной засеребрился и сказочно сверкал. Стало быстро темнеть. Со стороны леса послышался протяжный вой.

— Собаки? — с надеждой спросил Юрка.

— Кабы не волки, — насторожился я.

Мы ускорили шаг и почти бежали, подгоняемые страхом.

Но вот впереди показались далекие огоньки. Это окрылило нас, и мы, вздохнув с облегчением, бодро заспешили к спасительному свету.

Дом моей бабушки стоял особняком на холме, отдельно от всех остальных домов, которых насчитывалось не больше трёх десятков, и располагался так, будто предназначался для обороны от нашествия монголо-татар. Это было глухое, но необыкновенно живописное место. С двух сторон дом окружал в низине широкий ручей с толстым, спиленным для удобства перехода по нему, бревном; метрах в двухстах от дома начинались Брянские леса, уходящие за горизонт, а за домом — огород, который переходил в поле без конца и края. Перед домом украшением стоял яблоневый сад, голый, но от этого не менее красивый, а в глубине примостилась у тына ладно собранная бревенчатая банька.

Свет от окон бабушкиного дома отражался желтыми квадратиками на утоптанном снегу расчищенной дорожки перед домом. Я постучался в окно и почувствовал, как бьется мое сердце, а волнение я ощутил, как при возвращении в родной кров после долгого отсутствия. Видно работала генетическая память, которая шла от моих вековых корней.

Увидев меня, бабушка охнула; руки ее сложились крестом на груди, и она заголосила, запричитала:

— Дитёнок! Ох! Бог послал радость! Ахти мне! Да с товарищем, с ангелом небесным! — запричитала бабушка.

Юрка стоял смущенный. Городской житель, далекий от подобного проявления искренней, лишенной всякой фальши радости, он растроганно хлопал ресницами.

Как и в прошлые годы, когда бабушка приезжала к нам и когда мы ездили к ней в гости, одета она была так же, то есть так, как одевались в деревнях на Брянщине испокон веков: белая рубаха, расшитая крестом, понева из домотканой ткани и повойник на голове, а на ногах лапоточки с онучами, перевязанными тонкой бичевой.

Из-за занавески у запечья вышла моя тетка, младшая сестра отца Катерина. Она поправляла волосы, закручивая их в пучок на голове, и застенчиво улыбалась.

Бабушка захлопотала у русской печки, занимавшей, без преувеличения, полгорницы. Она сняла заслонку со свода печи, достала чугунок со щами и поместила туда другой чугунок, с вареной картошкой. Катерина накрыла стол, дала нам чистые рушники, расшитые петухами, чтобы мы положили их на колени и, не дай бог, не пролили щи и не капнули еще чем на наши «дорогие» штаны. Катерина поставила на стол деревянные миски и положила простые без росписи деревянные ложки, сходила в сенцы, повозилась там немного и принесла бутыль самогона и соленые огурцы, а бабушка поставила чугунок со щами на середину стола, и мы сами большой деревянной ложкой — межеумком или бутыркой — налили себе в миски щи, от которых шел умопомрачительный запах. Мы выпили по маленькому стаканчику самогона, но только потому, что с мороза продрогли основательно, съели по целой миске щей с мясом, потом с огурцами — по паре картофелин, которые быстро разогрелись в долго не остывающей русской печке. Сытые и разомлевшие, мы быстро уснули богатырским сном на печи и спали, не слыша петухов, но отходя от сна от легкого скрипа половиц и от позвякивания ухвата о чугунную сковороду, на которой бабушка пекла оладышки, и от детских голосов и смеха. Это дети Катерины, восьмилетний Ванятка и пятилетняя Дашуня. Отец их, Степан Иванович, как зима пришла и закончились колхозные работы, отправился в Брянск на заработки.

Умывались мы студеной водой в сенцах, разбив хрупкую ледяную корочку ковшом. Завтракали яичницей с салом и оладышками. Я уже раньше ел блюда из печи, в которой даже верхушка сливок молока в кубане поджаривается до коричневой пенки и приобретает вкус не сравнимый с обычным кипяченым, а Юрка видел это в первый раз. И яичница, и оладушки имели вид пышный, объемный и покрывались румяной корочкой. Такого на плите не приготовишь, тем более на газовой.

Бабушка осталась довольна гостинцами, потому что все это можно купить только в районе. Далеко, да и деньгами колхозников особенно не баловали, небольшие деньги могли появиться если только от продажи продуктов своего хозяйства. Конфеты же Катерина спрятала на полку, выдав ребятам по две штуки.

— Сейчас жить можно. Как Сталин этот умер, так облегчение пошло, — рассказывала бабушка. — Девки поют: «Пришел Маленков, дал нам хлеба и блинков». А теперь и вовсе хорошо: и скота держи, какого хошь, и налог помене, и на трудодни деньги дают».

«А еще пели: «Ай, спасибо Маленкову — разрешил держать корову», — вспомнил я. Отец рассказывал, как жили в колхозе после войны. Единственным пропитанием у колхозника оставался его приусадебный участок, да своя корова. Это и не давало умереть с голода. Но, кроме того, он должен был со своего участка сдать государству какое-то количество картошки, яиц, молока и мяса. В больших семьях одеть детей было не во что. Часто сапоги носили по очереди. На огороде выращивали даже пшеницу, питались в основном картошкой, а лакомством служили капустные кочерыжки и то, когда солили капусту…

После завтрака Юрка уговорил пойти в лес. Мне бабушка нашла дедовы валенки, которые я надел вместо своих бесполезных в лесу лыжных ботинок. Валенки я никогда не носил и впервые ощутил блаженное удобство этой обуви. Считается, что валенки — исконно русская обувь. Но нет, оказывается, к русским жителям валенки попали во время нашествия Золотой Орды. Монголы носили обувь, похожую на валенки, которая называлась «пима», а в России валять валенки стали недавно, конечно, если двести лет считать сроком небольшим.

Проводником к нам напросился Ванятка, а с ним увязалась собака Манька непонятной породы, которая жила при доме. Так что на охоту мы шли по всем правилам, с ружьем, проводником и собакой.

По дороге встретился дед в облезлой ушанке и драной фуфайке, в прорехах которой торчали клоки ваты. Дед нес большую вязанку хвороста. Увидев нашу компанию, он сбросил хворост на снег, вытер пот со лба рукавом, поздоровался и спросил:

— А вы чьих же будете? Вижу, городские. Ай к Василине приехали, раз Ванятка с вами?

— Здравствуй, дед, — ответил я. — Я внук ее. Погостить с товарищем приехал.

— Хорошее дело, — одобрил дед. — На кого ж с ружьем-то идете?

— А на кого придется, — сказал Юрка. — Может, зайца подстрелим.

— Зайца, значит. Это дело. Ну, давай вам Бог, — хихикнул дед в бороду, взвалил на себя хворост, но вспомнив вдруг, сказал, обращаясь ко мне:

— Скажи Василине, что мол Дарья зубами второй день мается, пусть зайдет заговорит, а то прям беда.

И дед пошел в деревню.

— Так у тебя и бабушка лечить может? — усмехнулся Юрка. — Значит это наследственное?

— Может быть. Говорят же, что экстрасенсорная способность проявляется в большей степени, если в роду не дальше третьего поколения были родственники, которые сами обладали какими-то способностями этого типа… Хотя, у меня всё по-другому…

В лесу мы побродили с час, стараясь держаться протоптанных тропинок. Стоило отклониться в сторону, как начинали тонуть в сугробах и возвращались назад. Зайцев мы не встретили, но видели заячьи следы. По крайней мере, Ванятка сказал, что это заячьи. Мы ничуть не расстроились, а на выходе из леса Юрка пальнул по воронам, подняв их с насиженных гнезд; они, встревоженные, поднялись в небо и огласили окрестность беспорядочным граем.

Вечером Катерина истопила баню. Топилась она по-черному, то есть без трубы, и весь дым оставался в помещении. Катерина открыла двери, чтобы вышла вся гарь, и оставила нас с Юркой, показав, как поддавать пар.

Мы разделись в предбаннике, взяли березовые веники и смело вошли в парилку, обильно вылили ковш воды на камни, грудой лежавшие в углу, раскаленные камни зашипели, и пар окутал все пространство так, что мы потеряли друг друга из виду. Стало жарко и нечем дышать, но мы все же легли на полки и попытались похлопать себя по спинам, но через пару минут выскочили, одуревшие от жара, сначала в предбанник, а потом в сад и с маха бросились в сугроб, невольно издавая при этом дикие вопли. Когда чуть охладились, вернулись в парную и теперь уже смогли попариться как следует, колотя друг друга вениками по ногам, животам и спинам что есть мочи. Тела наши стали пунцово-красными, и мы снова ныряли в сугробы.

После бани пили душистый мятный чай из самовара с заваркой из смородиновых и вишневых листьев. Попахивал он дымком, потому что кипятился на еловых шишках. Я не понимаю, как могло вместиться в нас столько чая! Мы выпили стаканов по шесть или больше, вприкуску с сахаром, без хлеба, опустошив половину ведерного самовара!

Провожала нас на следующий день бабушка со слезами, перекрестила на прощанье и долго стояла возле дома на горе, откуда дорога виделась почти до горизонта.

Глава 11

Стас с худграфа. Алкоголизм. Психприемник. Гипнотизер (первый сеанс, второй сеанс).

Вино коварно, и мы иногда теряли своих товарищей, тех, которые тонули в алкоголе, тихо спиваясь, и исчезали из поля нашего зрения.

Стас Красовский учился на худграфе, и преподаватели считали его подающим надежды. Поступил он в институт после художественного училища, у него уже сформировался собственный стиль. Ему одинаково хорошо удавались животные, люди и пейзажи, которые он писал в классической манере, хотя его абстрактные рисунки тоже отмечались как интересные. В общем, ему прочили большое будущее как художнику.

Наверно, так бы и сталось, если б не вино, к которому он пристрастился. Сначала выпивал как все и до непотребного состояния не напивался, но постепенно и незаметно, как в классических примерах психиатрических учебников, дозы увеличивались, а выпивки становились чаще.

Как-то Стас опоздал на общую лекцию по политэкономии в аудитории-амфитеатре. Он извинился и пошел мимо кафедры, с которой читал лекцию преподаватель, щуплый незначительного роста человечек Песиков. По пути Стас пошатнулся и зацепился тяжелым пузатым портфелем за кафедру. Раздался характерный звяк посуды. В тишине, когда муха пролетит — слышно, это прозвучало так вызывающе откровенно, что аудитория покатилась со смеху. Ничего не понял только Песиков. Он подождал, пока аудитория успокоится и продолжил монотонно как пономарь вдалбливать нам суть трудовой теории стоимости Адама Смита и Давида Рикардо.

Стас присел передо мной, и я, чуть наклонившись к его столику, шепотом спросил:

— Ты чего пустые бутылки с собой таскаешь?

— Сдать хотел, — также шепотом ответил Стас. — На червивку не хватило. У меня только восемь рублей. Не добавишь?

Деньги у меня были, и Стас, не досидев до конца пары, ушел, сообщив Песикову, что у него болит голова. Как сказал мудрый Расул Гамзатов:

Ты пьешь вино и пьешь.

Как царь и повелитель.

Постой, еще поймешь,

Что ты его служитель.

Но однажды трезвый и грустный Стас объявил нам, что завтра идет лечиться от алкоголизма.

— Мать поставила условие: если не пойду в диспансер, больше ни копейки не даст. Да это черт с ними, с деньгами! Отец обещал в армию сдать. А батя, если сказал, сделает.

Отец у Стаса, мужик крутой и настоящий полковник, занимал должность военкома области. Удивительно, что при таком отце, пьянки Стаса до сих пор сходили ему с рук. Сына, как могла, прикрывала мать.

Гипнотизер

I

Психприемник находился в городском парке, в зоне аттракционов. Длинный одноэтажный дом с высоким фундаментом и выщербленными кирпичными стенами, окрашенными в грязно-желтый цвет, несуразно торчал среди зелени лип и кленов, которые не могли полностью скрыть его ядовитую желтизну, и он виден был далеко за парковой оградой.

Они обошли здание кругом, и мать, пропустив Стаса вперед, будто опасаясь, что тот в последний момент сбежит, стала подниматься по шаткой деревянной лестнице следом за ним.

В плохо освещенном коридоре мать остановила проходящую мимо сестру и тихо, и невнятно, так что пришлось повторить, спросила, где найти врача-невропатолога Валентина Степановича.

— А вон, к нему больные сидят, — сестра кивнула в конец коридора.

Они со Стасом подошли к кабинету, возле которого сидели и стояли люди, и мать, не останавливаясь, сходу открыла двери и исчезла в кабинете. Через несколько минут она позвала Стаса.

Гипнотизер Валентин Степанович оказался рыжим мужчиной средних лет с гладким полным лицом и серыми глазами. Он усадил мать со Стасом у стола, и они сидели друг против друга, напряженно ожидая, когда он кончит писать. Наконец, врач ткнул ручку в гнездо чернильного прибора и захлопнул чью-то историю болезни.

— Ну, рассказывай, — он строго посмотрел на Стаса. — И как у попа на исповеди, ничего не скрывай.

— Чего рассказывать-то? — исподлобья взглянул на врача Стас.

— А все! Пьешь давно?

Стас пожал плечами.

— Ну, сколько времени?

— Да года два.

— А самому сколько лет?

— Двадцать один.

— Ну! Стаж небольшой! — врач растянул губы в улыбке, показывая крепкие ровные зубы, но тут же его лицо снова приняло строгое выражение.

— Но это не важно. Пьешь часто?

— Да дня не бывает, чтоб трезвый пришел, — сказала мать. Она со всей серьезностью отнеслась к словам «как у попа на исповеди» и готова была вывернуться наизнанку, раз это нужно.

— А если не попьет неделю — не знаешь, что и думать. Наша бабушка тогда говорит, что это не иначе, как медведь в лесу сдох.

— Какой медведь? — не понял врач.

— Да так говорят, когда что-нибудь удивительное происходит, какое-нибудь событие, — пояснила мать.

Глаза Стаса вспыхнули, но тут же погасли, и он снова перевел взгляд на врача.

— Синдром похмелья наблюдается?

— Бывает, — признался Стас.

— Вещи из дома еще не пропивает? — спросил врач.

— Вещи нет, — испугалась мать.

Валентин Степанович помолчал, будто переживая свои невеселые мысли.

— Ты сам-то понимаешь, что тебя ждет дальше? В лучшем случае — ЛТП… А сколько преступлений совершается в пьяном виде?

— Ну, уж и преступлений, — усмехнулся Стас.

— Да-да, преступлений, — заверил врач. — И сам не заметишь, как сядешь на скамью подсудимых. Я всяких видел. Хороший в прошлом человек, из порядочной семьи и — убийца. А начиналось все просто. Сначала в компании рюмку выпил, потом другую. А очень скоро обходиться без водки уже не мог. Потребность в дозах все увеличивалась, организм требовал спиртного. В голове одна мысль сидит — где достать выпить. Значит, что? Воровать! Совершил кражу — вот и готовый преступник.

Стас с безразличным видом слушал.

— Лечиться сам надумал? Или мать заставила?

— Сам, сам! — торопливо заверила мать.

— Сам! — подтвердил Стас, чтобы не расстраивать мать.

— Вот это хорошо, что сам. У меня это главное условие. Лечение может быть успешным, если человек сам хочет бросить пить.

Он встал.

— Разденься до пояса. Я осмотрю.

Стас снял рубашку.

— Вытяни руки вперед! Разведи пальцы. Закрой глаза.

Врач осмотрел руки Стаса. Пальцы не дрожали. Пощупал печень — она тоже в норме. Померил давление — 120 на 70.

Осмотр был закончен. Врач снова сел за стол и вяло произнес.

— Ну что ж, будем лечиться?

Не ожидая ответа, попросил Стаса:

— Посиди в коридоре. А вы останьтесь, — задержал он мать.

В коридоре Стас занял свободный стул и стал разглядывать посетителей. Мужчины сидели, а возле них стояли женщины. Мужчин оказалось четверо, и все украдкой поглядывали друг на друга. Молодой парень в поношенных джинсах и потертом свитере выбивал нервную дробь ногой в стоптанной босоножке. Пожилой, очень худой мужчина с серым лицом и синими гладко выбритыми щеками, с силой мял кисти рук, будто их форма его не устраивала, и он хотел придать им совершенно иную. Третий, средних лет, качал ногой. Стас встретился взглядом с лысым обрюзгшим человеком, одетым в хороший костюм и белую рубашку с галстуком. На коленях у него лежал портфель, в руке он держал шляпу. Человек поспешил отвести глаза, но тут же снова взглянул на Стаса, снова отвел глаза, не удержался и опять посмотрел на Стаса. И вдруг глаза человека забегали, замигали, а пальцы нервно забарабанили по коже портфеля. «Алкаш, все алкаши»», — отметил про себя Стас. — Тоже к гипнотизеру. Он затосковал. Подумалось: «Во влип, сижу с алкашами». Себя к этой категории Стас никогда не причислял. Ну, выпить не дурак, но с себя не пропивает и «по-черному» не пьет.

Пожилой мужчина сказал:

— Что-то я в этот гипноз особо не верю.

— Не, надо завязывать, я все — амба, — доверительно сообщил обрюзгший интеллигент.

— А это как выйдет, — обреченно произнес парень в джинсах. — Меня два раза в принудиловку определяли. От антабуса мозги набекрень свихнулись. Месяц, другой держишься, а потом она тебя еще злей сшибает.

— Может, гипноз, поможет?

— А кто его знает? Может и поможет.

— А чего ж пришел, если не веришь? — угрюмо спросил Стас.

— Веришь, не веришь, а когда трезвый, на мать посмотришь и думаешь: «Что ж я, сволочь, делаю! Меня ж удавить, гада, мало!.. Жена ушла. А какой бабе приятно с алкашом жить?» Я как выпью, соображать перестаю, черте что вытворяю, наутро рассказывают — не верю. Мать говорит: «Лучше б ты маленьким помер, когда тифом болел». Кто-то посоветовал, дал адрес гипнотизера. Мать говорит: «давай последнее попробуем»…

Мимо кабинета прошла то ли сестра, то ли нянька в белом халате. Через минуту она показалась снова в дверях и позвала:

— Больные, заходите. И родственники тоже, — добавила она.

Стас встал и пошел к выходу. В парке он сел на скамейку недалеко от лечебницы, так чтобы видеть вход и не прозевать мать, когда она выйдет. Вышла она скоро. Увидев Стаса, разразилась бранью:

— Что ж ты, негодяй, делаешь? Это что, мне надо? Да я со стыда сгорела, пока там в этой компании сидела… И что теперь? Отец же тебя из дома выгонит.

— А куда ты меня привела? — разозлился Стас. — Ты видела эти рожи, дебилы законченные.

— А чем ты лучше? Такой же алкоголик, как они. Тебе лечиться нужно.

Мать заплакала. Стас помолчал и сказал:

— Я что, против что ли? Но можно же как-нибудь без этой рекламы? Можно было договориться, чтобы он меня одного лечил своим гипнозом? Денег пожалела?

— Дурак ты дурак! Как только язык поворачивается… Сиди, не вздумай куда уйти. Врач освободится, я поговорю с ним. Может, так и лучше.

Мать вытерла глаза платочком, посмотрелась в маленькое круглое зеркальце, которое достала из сумочки, поправила шляпку-минингитку и пошла назад в психприемник.

Стас устал ждать. Он вставал со скамейки, нервно ходил, опять садился и все смотрел на часы. Увидев мать, выходящую из приемника, поспешил к ней. Пошли в сторону своего дома.

— С минуту молчали, потом мать сказала:

— Валентин Степанович дал свой адрес, сказал, чтобы пришли к нему на дом через три дня, в субботу. До этого времени, чтоб ничего спиртного не пил.

Стас молча кивнул.

У пивной за горсадом шумел мужской народ. Удерживаясь за стенку павильона, пошатываясь брёл пьяный. Веки тяжело открывали глаза, бессмысленно пялившиеся на прохожих, и в их мутной поволоке отражалось удивление.

Стас равнодушно посмотрел на пьяного и отвернулся.

— Вот хорошо-то, вот красиво! Полюбуйтесь, люди! — с чисто женской логикой, укрепляя трезвое состояние сына, зачастила мать, четко отделяя Стаса от забулдыг…

II

Врач жил в окраинном районе Овражки. Люди называли его купеческим. Дома тут строили добротные, с гаражами в нижних этажах, а обширные садовые участки сторожили цепные псы. Здесь обосновался зажиточный люд — преуспевающий класс торговых работников и сферы обслуживания, модные специалисты.

Мать, сверяясь по бумажке и расспрашивая прохожих, нашла, наконец, нужную улицу и дом. Они со Стасом прошли вдоль двухметрового дощатого забора, выкрашенного темно-зеленой краской, до металлических ворот с калиткой, тоже темно-зеленых.

Мать хотела постучать в калитку, но увидела сбоку кнопку звонка и неназойливо позвонила. Захлебнулась в злобном брёхе собака. Строгий женский голос прикрикнул на нее, и она, заурчав недовольно, громыхнув цепью, умолкла. Послышался металлический скрежет засовов, и калитка открылась. Моложавая женщина с холеным лицом, со старомодно уложенной венчиком вокруг головы толстой косой, вопросительно посмотрела на мать и Стаса.

— Мы к Валентину Степановичу, — поспешно объяснила мать. — Он назначил на пять часов.

Женщина молча впустила их и пошла впереди по забетонированной дорожке. Опять яростно залаяла собака. Она рвалась навстречу чужим, но цепь удерживала ее, и собака, повисая в воздухе передними лапами, отскакивала назад к будке и снова бросалась на пришедших.

— На место, Дик! Кому сказала, на место! — прикрикнула женщина, и породистая тварь исчезла в будке, только из темноты зелеными огоньками горели настороженные глаза.

Женщина провела их через сад к высокому дому из белого кирпича с мансардой, больше похожей еще на один этаж, и обширной верандой. Усадила мать и Стаса на веранде в плетенные кресла, крикнула в двери: «Валя, к тебе!» и ушла в сад.

На веранде они были не одни. Чуть в стороне сидела худенькая молодая женщина, похожая на девочку. Она сидела не глубоко в кресле, а на краешке его, как на стуле, выпрямившись и плотно сжав ноги в коленках, прикрывая их сумочкой. Женщина заметила, что ее разглядывают, застенчиво улыбнулась, показав ямочки на щеках, и ниже опустила сумочку.

— Вы тоже к Валентину Степановичу? — спросила мать.

— Муж лечится, — охотно пояснила она.

— Ничего, надо! Мы тоже вот, — кивнула она на Стаса.

Стас скривил губы, отвернулся и уставился на раскидистую голую яблоню, ветки которой, колышимые легким ветерком, ползали змеями по стеклу окна.

В дверях показался врач, пропустил вперед высокого стройного мужчину с цепким взглядом. Женщина поспешно поднялась им навстречу. Врач поздоровался с матерью и Стасом и попросил немного подождать.

— А вы пройдите, пожалуйста, со мной! — обратился он к женщине.

Они ушли в дом. Мужчина стоял спиной к матери и Стасу, смотрел в окно, тихо с шипением насвистывал что-то непонятное и в такт покачивался с носка на пятку.

Через несколько минут врач, мать и Стас сидели в просторной кухне, все стены которой почти до потолка были выложены импортным кафелем с темно-синим рисунком. Пол, покрытый линолеумом под паркет, удачно сочетался с гарнитуром, оформленным под дерево. В одном углу стоял большой холодильник с раздельной морозилкой, в другом пенал, который мать сначала тоже приняла за холодильник.

— Ну, как настроение? — спросил гипнотизер, обращаясь сразу и к матери, и к Стасу. — Выпить не тянет?

— Нет, — соврал Стас.

Гипнотизер попросил мать посидеть на веранде, а Стаса повел его за собой. Проходя через плохо освещенный коридор, Гипнотизер куда-то в пустоту сказал: «Маша, я в бронзовой комнате!» и Стас вошел следом за ним в небольшую комнату. Из-за ночных штор, задвинутых почти до конца, в ней царил полумрак. Когда глаза привыкли к темноте, Стас отметил, что комната действительно «бронзовая». От огромной люстры до массивной рамки, чуть не во всю стену, с картиной, изображающей купальщиц — все бронзовое или под бронзу.

Полуметровая статуэтка Аполлона стояла на круглой подставке. На старинном столике с гнутыми ножками — чернильный прибор с чистыми чернильницами из стекла, покрытыми бронзовыми крышечками и фигурой всадника на мраморной подставке. На белом комоде с резными ящичками — зеркало в бронзовой оправе и бронзовые часы с фигурками амуров. На стене — бронзовые бра с лампочками в виде свечей. И дверные ручки, и замочки с миниатюрами — все бронзовое. Диван и два кресла — белые и тоже с позолотой, обиты зеленым, под цвет штор, велюром.

Стас считал, что его родители живут прилично. И стенка с хрусталем, и гарнитур; машины, правда, нет, но все остальное прилично. А тут, оказывается, бывает и вот так.

Гипнотизер отметил замешательство Стаса, самодовольно прошелся по комнате, в дорогом халате поверх брюк и белой рубашке с галстуком, взял со стола указку из черного дерева.

— Злоупотребление спиртными напитками сокращает среднюю продолжительность жизни примерно на 20 лет, — с ходу сообщил гипнотизер. Он поставил Стаса к стенке между дверью и кафельной печкой с газовым отоплением, подошел к висевшему на стене плакату с изображением человека в разрезе с надписью: «Действие алкоголя» и стал водить указкой.

Стас с трудом воспринимал непривычные на слух слова про сердечно-сосудистые нарушения, атеросклероз сосудов головного мозга, венечных сосудов, миокардиопатию, инфаркт миокарда, не понимал их значения, но догадывался, что его ждет что-то страшное, если он будет употреблять вино.

В том, что он стоял у стенки, было что-то стыдно-позорное и его коробило от этой атмосферы какого-то средневекового шаманства.

— При систематическом употреблении спиртного ухудшается течение заболеваний почек и мочегонных органов, — добил Стаса гипнотизер, и вдруг спросил:

— У тебя как с этим делом?

— С каким? — не понял Стас.

— Ну, с девками как? Импотенцией еще не страдаешь?

— Да нет. Вроде нормально, — смутился Стас.

— А я, признаться, уже не тот, — вздохнул гипнотизер.

— Да, так вот, — продолжал он. — Примерно у каждого третьего, злоупотребляющего алкоголем, возникают алкогольные психозы. В этом состоянии человек опасен для окружающих».

— Валентин Степанович, говорят, что в Америке ещё больше пьяниц, чем у нас, — сказал вдруг Стас.

— Пьяниц везде хватает, — изрек Валентин Степанович и как по писанному забубнил: «Распространенность пьянства и алкоголизма в большинстве экономически развитых капиталистических стран определяется присущей классовой природой, где движущей силой является стремление к обогащению, обеспечению огромных прибылей для предпринимателей любой ценой, даже ценой здоровья трудящихся. У нас устранены социальные корни алкоголизма».

— Устранены, а люди пьют не меньше, чем в Америке, — заметил Стас.

— Так у нас причины другие. С одной стороны, это обычаи употребления алкоголя. Этому способствует также подражание, определяемое недостаточными знаниями о вреде действия алкоголя, низкий уровень культуры и интересов, моральная распущенность, неумение организовать свой досуг, отсутствие творческого интереса к труду, разлад в семейной жизни и т. д.

— Будто у них всего этого нет? — возразил Стас.

— Да все у них есть, — согласился неожиданно врач, — и пьяницы, и наркоманы. И корни одни — расхлябанность и безволие. Это я тебе говорю уже не из научно-популярной брошюры. Только тебе-то от этого не легче.

— Теперь прошу сосредоточиться!

Голос гипнотизера стал жестким, серые глаза потемнели, и он начал дятлом долбить плакатные истины, пытаясь вбить их в бедную голову Стаса: сообщил, что алкоголизм стоит в ряду страшных заболеваний, таких как проказа, сифилис, наркомания, и что человек, заболевший алкоголизмом, обязан лечиться. Слово «обязан» он повторил два раза.

В конце своей обличительной лекции гипнотизер привел слова писателя Льва Толстого о том, что трудно представить, какая счастливая перемена произошла бы в нашей жизни, если бы люди перестали отравлять себя водкой.

Он замолчал и прошелся по комнате, будто давая время осмыслить его слова. Стас внимательно следил за ним.

— Одним из методов, применяемых при лечении алкоголизма, является гипноз, — после паузы заговорил гипнотизер. — Я лечу гипнозом.

Врач остановился перед Стасом.

— Итак, я лечу гипнозом. После сеанса гипноза ты навсегда бросишь пить. Перед тобой откроется новый мир, полный радости и богатства. — пообещал гипнотизер. — Ты станешь другим человеком.

Голос его получил торжественную окраску, возвысился и приобрел металлический оттенок.

— Сейчас ты будешь слышать только мой голос. Только мой голос и — ничей больше. Ты подчиняешься только моим командам.

Он говорил отрывисто, глаза пронизывали насквозь и сверлил мозг.

— При счете «раз» ты уснешь, твоя воля будет полностью подчиняться моей. «Раз», — ты слышишь только мой голос, «два», — у тебя нет другой воли, кроме моей, твоя воля — это моя воля. Я кладу свою руку на твою голову. «Три»! Спать! Спать! Спать!

Стас не понял, спит он или не спит, вроде спит, хотя и...

— Сейчас я докажу тебе, что ты полностью подчинен моей воле. При счете «раз» ты будешь падать на меня.

Он взял за плечи Стаса.

— Смотри мне в глаза. Я скажу «раз», и неудержимая сила толкнет тебя на меня. — Внимание! Раз!

Силы, которая бы толкнула Стаса, не было, но он все же подался вперед, как ему было приказано, и гипнотизер его удержал с таким усилием, что со стороны могло показаться, что Стас свалился как подрубленный.

«Когда ты проснешься, у тебя исчезнет тяга к спиртному», — доносилось до сознания Стаса. — Ты навсегда бросишь пить. Тебе сейчас противно, ты не выносишь запаха водки. Тебя тошнит от этого запаха, твой организм отторгает все, что связано со спиртным, — Пей! Пей!

Стас увидел перед своим носом стакан. Его затошнило, и он отвернулся, отстраняя стакан рукой.

— Пей, пей! Фу, какая гадость! Тебе противно! Пей!

Стас выпил, внутренности его судорожно дернулись и стали выталкивать водку. Глаза забегали по полу, и он, увидев за собой тазик, упал перед ним на колени. От напряжения у Стаса на глазах выступили слезы, лицо побагровело.

Спазмы постепенно прекратились, и Стас встал и повернулся лицом к гипнотизеру и стоял, вытирая платочком нос и глаза.

— Сейчас я посчитаю до трех, и ты проснешься. Проснешься другим человеком, как будто заново родившимся.

— Раз! Ты теперь будешь обходить за версту все магазины и точки, где продают водку, пиво, вино.

— Два! Одно упоминание о спиртном будет вызывать у тебя болезненное состояние, тошноту. Отныне ты — трезвенник. Я снимаю с тебя тягу к спиртному.

— Три! Ты уже не тот несчастный человек, который пришел сюда полчаса назад. Теперь ты другой человек, трезвенник, опора семьи, активный строитель коммунизма.

По мнению гипнотизера, Стас должен был чувствовать себя, по крайней мере, именинником. Но сам Стас этого не ощущал.

Потом он сидел на веранде и ждал мать, с которой гипнотизер разговаривал с «глазу на глаз».

Когда они были уже за воротами, Стас спросил:

— Сколько ж взял?

— Сотню за первый раз, считай, за консультацию, и двести пятьдесят сейчас, за индивидуальное лечение, — неохотно ответила мать и поспешно, словно убеждая себя, добавила:

— Денег мне не жалко, главное, чтоб ты не пил.

Домой после института Стас приходил теперь рано, ужинал — все молча. Потом садился за учебники, но часто не вникал в смысл того, что читал, и долго сидел в оцепенении, уставившись в одну точку, и только голос сестры или матери возвращал его в реальность. Рисунок по-прежнему доставлял ему удовольствие, и он рисовал много, но без прежнего вдохновения. Он стал немногословен. Его раздражала болтливость сестры, он не выдерживал ее трескотни, часто обрывал, и она, поджав губы, уходила в свою комнату.

Стас со щемящей тоской вспоминал приятелей, треп с ними под выпивку, жаркие дискуссии по любому поводу, которые без бутылки были сухими и вялыми, и как он ни гнал от себя эти воспоминания, они упрямо лезли в голову, и какого-то угрызения совести от бывших шумных застолий и выпивок он не испытывал.

Когда однокурсники звали его попить пива, он, пугаясь вдруг возникающего где-то близко желания и вместе с тем почти осязательного ощущения пива, сглатывал наплывающую слюну и спешил ответить, что ему что-то неохота, вкладывая в слова эти как можно больше равнодушия.

Ночью Стас спал плохо. Ему снились кривляющиеся рожи. Он узнавал приятелей, с которыми пил. Они хохотали и тянулись к нему со стаканами, бутылками. Стас в ужасе отталкивал стакан, понимая, что пить нельзя, но не замечал, как выпивал.

Внутренний голос протестовал и внушал, что ему будет плохо, будет тошнить. Но его почему-то не тошнило и отвращения к водке не было.

Глава 12

Мой рассказ и Зыцерь. Бабель. Талант великого мастера. Ностальгическая тоска Зыцеря — Ленинград. Настоятельный совет учителя. Болезнь отца. Зыцерь, я и Мила.

Я показал Зыцерю свои рассказы. Один ему особенно понравился, он долго носился с ним, правил, что-то с моего разрешения переделывал. В конце концов, я свой рассказ едва узнал. И расстроился, потому что это был уже не мой рассказ. Сразу вспомнилась история с Бабелем, которого я любил. Эту историю рассказал драматург и критик Георгий Мунблит.

Как-то Исаак Эммануилович позвонил в редакцию и попросил принять одного начинающего писателя. На другой день протеже Бабеля явился в редакцию и положил на стол тощую папочку с несколькими рассказами, в которых речь шла о лошадях, а Бабель был ценителем и завсегдатаем бегов, хотя вопреки расхожему мнению, он никогда не играл на бегах. Просто он без памяти любил лошадей, и на ипподроме, где люди сходят с ума от азарта и жадности, он смотрел только на лошадей и ни на что другое. Начинающий же писатель был знакомым Бабелю наездником. Рассказы показались редактору слабыми: о печатании их не могло быть и речи. Об этом сообщили Бабелю. Тот смутился и попросил прислать ему рукопись, чтобы «поковыряться» в ней.

Через несколько дней начинающий писатель снова явился в редакцию с рукописью. В папке находилось всего два рассказа, но они оказались превосходными. Рассказы, которые еще недавно отклонили как посредственные, теперь светились и искрились так, что читать их стало удовольствием. Но самым удивительным оказалось то, что Бабель сделал всего пять-шесть поправок на страницу. И всё вдруг ожило и стало живописным.

А в этом и заключается талант мастера, увидеть и высветить то, что недоступно взгляду посредственности. Вот такой посредственностью вдруг почувствовал себя я.

Тем не менее, Зыцерь сказал:

— Володя, вам нужно серьезно заняться литературой. В вас есть та индивидуальность, которая позволяет надеяться, что из вас может получиться писатель самобытный, ни на кого не похожий.

— То-то Вы весь рассказ перечеркали, — усмехнулся я.

— А это ничего не значит. Тем более, что правок я сделал не так и много: убрал лишнее, сократив некоторые длинноты, без которых рассказ ничего не потерял. Бабель, о котором вы говорите и которого вы, как я понял, любите, «вымарывал из рукописи лишние слова с такой злобой, что карандаш рвал бумагу». Его язык, как вы, наверно, заметили, поражает сжатостью.

— Что Вы сравниваете? — возразил я. — Так, как Бабель, мне никогда не написать.

— А не надо, как Бабель. Вы будете писать, как Анохин. В вас есть как раз то, о чем тот же Бабель, если уж мы о нем заговорили, сказал: «Кто поверит, что рассказ может жить одним стилем, без содержания, без сюжета, без интриги? Дикая чепуха». Вот у вас как раз есть и содержание, и интрига…

— Вам нужно пожить в большом городе, — добавил Зыцерь.

Учитель часто с ностальгической тоской говорил о Питере, рассказывал о своих необыкновенных друзьях в ЛГУ, где он учился, об институте Герцена, куда они ходили в знаменитый клуб, где директором работал легендарный армянин Охаян, который был знаком еще с Маяковским и со всей литературной богемной элитой тех времен, и про которого студенты говорили без злобы: «Всегда небрит и вечно пьян директор клуба Охаян».

— Вы можете перевестись после первого курса в ЛГУ или хотя бы в тот же пединститут Герцена, — сказал учитель. — Если надумаете, я дам вам рекомендательные письма. У меня есть друзья, которые преподают в том и другом вузах.

— Не знаю. Отец серьезно болен. Если с ним что-то случится, мать не сможет мне помочь материально. А на стипендию прожить сложновато.

— Ну, я жил. Подрабатывал. Это не проблема. И не обязательно вагоны разгружать — других вариантов много. А что с отцом?

— Во время войны он находился в Тегеране, в группе советских войск. При ликвидации одной диверсии получил контузию. Почти полгода лечился в Тегеране, в Ашхабаде. Вернулся совершенно больным.

Трудно было говорить о болезни отца, потому что это касалось его страданий и моего бессилия изменить что-то к лучшему. Первое время с отцом случались припадки, после которых он долго не мог прийти в себя. Его необратимо пораженный мозг жил за счет всех жизнеспособных органов, которые отдавали свои силы и сами оставались без защиты… Я пытался лечить отца, но мог только унять боль во время приступа. Обычно в такой день отец чувствовал вялость, сонливость, у него пропадал аппетит, все время хотелось пить, и он спешил отпроситься с работы, потому что головная боль появлялась внезапно и быстро усиливалась, пока не обрушивалась всей мощью; переставала существовать стройная реальность, она уступала место хаосу. Мозг кипел и череп распирало изнутри. Отец перетягивал голову полотенцем и стягивал узел все сильнее и сильнее, словно укреплял череп. Когда человеческое терпение кончалось, из отцовского горла вылетал стон, больше похожий на рев раненого зверя. Он катался по кровати и прокусывал наволочку подушки, пытаясь заглушить боль.

Со временем моя помощь дала результаты: организм отца постепенно начал справляться с болезнью, но из-за ослабления иммунной и нервной систем развились побочные симптомы — слабость, быстрая утомляемость. Все закончилось двумя инфарктами.

Последние годы отец уже не работал, но получал какую-то особую пенсию, которая была значительно выше обычной инвалидной, и лечился он в привилегированной обкомовской поликлинике…

Всего я Зыцерю не рассказывал, хотя он знал о моих злоключениях с особыми способностями.

Не знаю, сознательно или случайно мы оказались в тот вечер возле институтского общежития, но Юрий Владимирович вдруг попросил:

— Володя, вы не могли бы вызвать Милу?

Выглядел он смущенно, и, видно, чувствовал себя неловко, потому счел необходимым добавить:

— Мне нужно с ней увидеться.

Это прозвучало как-то по-детски.

— Конечно, — сказал я.

— Восемнадцатая комната на втором этаже, — торопливой скороговоркой проговорил Юрий Владимирович.

Я знал, в какой комнате живет Мила; мы с Лераном как-то заходили к ней за конспектами.

В этот раз Мила, увидев меня, удивленно приподняла бровь.

— Вот сюрприз! Ты один? — спросила она, и мягкая улыбка появилась на ее прелестном личике.

— С Зыцерем. Он ждет на улице.

— И чего вы хотите? — улыбка стерлась, и голос Милы стал строгим.

— С тобой Юрий Владимирович хочет поговорить. Выйди.

— А если не выйду? — губы Милы скривились в нервной усмешке.

— Твое дело. Только это неправильно. Он что, тебя съест?

— А чего ты меня ему сватаешь? — теперь в голосе Милы сквозило раздражение. — Роль свахи тебе не идет.

— По дружбе. Я уважаю этого человека.

— Но ты меня не уважаешь, — с обидой сказала Мила.

— Ты — это другое, — ляпнул я, сознавая, всю неуместность и бессмысленность этой фразы.

— Дурак ты! — сказала в сердцах Мила и повернулась, чтобы уйти.

— Так ты выйдешь? — бросил я вслед.

Мила ничего не ответила и даже не обернулась. Я постоял чуть и пошел на улицу.

— Ну, что? — спросил нетерпеливо Зыцерь.

— Не знаю. Я сказал.

— Ну, а она? Она-то что? — Зыцерь волновался, как мальчишка-первокурсник на зачете. Мне стало его жалко, и появилось раздражение против Милы. Но странно, в глубине души зашевелилась вдруг мыслишка о том, что хорошо, чтобы она не вышла.

— Я не понял. Ничего не сказала. Подождем?

— Подождем, — с готовностью согласился Юрий Владимирович.

Мила вышла минут через пятнадцать. Она как-то косо посмотрела на меня, а я побрёл на остановку. При этом я чувствовал себя предателем и одной, и другой стороны.

Глава 13

Бедный, пропащий Стас. Ухудшение здоровья отца. Леран женится на Лике. Юрка о браке Лерана и о Лике. Прохиндей Лобода и профессорская дочка. Via dolorosa — путь страданий.

— Встретил Стаса Красовского, — сказал Валерка Покровский.

— Пьяный? — почему-то спросил я, хотя знал, что он от водки лечился.

— Трезвый, но дурной. На идиота смахивает. Обидно. Был такой чувак веселый, душа нараспашку. Анекдоты хорошо травил. А теперь… Уж лучше б пил. Видно, от антабуса мозги набекрень свихнулись.

— От какого антабуса? — удивился я. — Он же рассказывал, что с матерью к гипнотизеру ходил, после чего пить бросил.

— Да как же, бросил, — Валерка мрачно сплюнул под ноги. — Две недели не пил, держался. А потом она его достала…

— А как же ты говоришь, трезвый? — не понял я.

— Так ты ничего не знаешь? — сказал Валерка.

— Я знаю только то, что Стаса давно не видно, а что, да как, откуда мне знать?

— Когда Стас снова запил, отец хотел его в армию отправить, а комиссия завернула. Не знаю, что она там нашла, а, может, пожалела — батька-то сгоряча это дело затеял. А только получилось еще хуже. Отец взял, да и определил Стаса в психушку. А в психушке ломают так, что не то что пить, жрать не захочешь. Через полгода Стас вышел, только это вроде как уже и не Стас. Я с ним про институт, а он: «Я не пью, я вообще не пью. Вот видишь, деньги всегда есть» и лезет в карман, трясет четвертными. Я ему про наших девок, а он опять: «Я не пью, я вообще не пью». Так я и думаю, лучше б пил. Хмельной он был интереснее.

— И чем он сейчас занимается?

— Да ничем. Говорят, учебный отпуск взял. Да только, я думаю, учиться он уже не будет. В общем, увидишь как-нибудь, — сам поймешь.

— Володь, ты с нами совсем туситься перестал, — сменил вдруг тему Валерка. — Дома тебя тоже не застанешь. Всё с Юркой и Ляксой?

— Да нет, — стал оправдываться я. — Дело не в этом. Просто отца положили в больницу. Мать крутится одна. У меня никакого настроения нет на тусовки.

— Серьезное что? — посочувствовал Валерка.

— Серьезней некуда, — ответил я.

И это была правда. У отца случился очередной, хотя и редкий в последнее время припадок. Врач скорой помощи сделал обезболивающий укол, послушал, померил давление, покачал головой и предложил отправить в больницу. Отец заупрямился, и мать, жалея отца, робко возразила, сказав, что приступы случались и раньше, но все обходилось. Врач не стал настаивать, только пожал плечами и предупредил: «Приступ может повториться и спровоцировать инфаркт, а у вашего мужа, судя по истории болезни, два инфаркта уже случились. В общем, если что, — немедленно вызывайте скорую».

Раньше я легко справлялся с приступами: ясно видел легкое мерцание голубоватого свечения вокруг головы отца. Видел, как гармонию свечения нарушали красновато-оранжевые сгустки. Боль, которую приглушали морфием, оставалась, и я снимал ее, потому что она могла вернуться, как только действие лекарства закончится. Удерживая руки над головой отца, делал круговые движения в области скопления сгустков. Мне казалось, что оранжевая боль просачивается через мои руки и уходит, оставляя во мне что-то неприятное, гнетущее, и отнимает силы. Я походил на человека, который взялся за оголенный электропровод с неиссякаемым источником тока, потому что источник боли моего отца был так же неиссякаем. Через некоторое время темно-красные сгустки окрашивались в розовый цвет, потом меняли его на голубоватый и постепенно свечение становилось почти однородным, а дыхание отца глубоким и ровным. Я погружал отца в сон, после которого он просыпался выспавшимся, и силы снова возвращались к нему.

По окончании сеансов я чувствовал слабость, апатию, и мне хотелось спать.

Приступы становились реже.

Теперь же, когда я утратил способность в полной мере воздействовать своей энергией на пораженные очаги в мозге отца, и снять болевые ощущения, я не мог помочь ему. И это меня угнетало.

Как и предупреждал врач скорой помощи, приступ повторился, и отца увезли в больницу…

— А Леран женится, — сообщил вдруг Валерка.

— Да-а? На Лике?

— На Лике, — подтвердил Валерка, и видно было, что он не в восторге от этого факта.

— А жить, где будут? У нее?

— Не, у Валерки. Отца опять в Москву переводят.

— Ну и клево. Валерка с Ликой тоже в столицу переедут, — заметил я.

— Фигня! Ликин фазер против. Сказал: выйдешь замуж, ни копейки не получишь, пусть муж содержит.

— А Лика что?

— А ничего. На дыбы встала. Как-нибудь проживем, говорит.

— «Как-нибудь» — это как? — усомнился я.

— А черт их знает! — засмеялся Валерка. — «Авось», да «Как-нибудь» в России горы свернуть»… Да тут еще обстоятельства. Лика-то в положении.

— Как это? — удивился я. — Они ж вроде недавно вместе.

— Ага, а переспал он с ней еще до сентября. Потом сходились, расходились, пока совсем не сошлись…

Когда я Юрке Богданову сказал, что Леран женится на Лике, он только презрительно усмехнулся:

— Дураки.

— Amor non est medicabilis herbis, — сказал я.

— Это ты что-то про любовь? — сказал Юрка.

— Я говорю, что нет лекарств от любви.

— Какая там любовь! — в голосе Юрки слышалось легкое презрение. — Кошка похотливая. Я ее как-то летом на Бродвее встретил. Мы знали друг друга, но так, шапочно. Мы же с одного курса. А тут встретил и сразу пошли ко мне. Следующий «сеанс» был у нее на даче. Все как-то случайно, от летней скуки. Потом она своими звонками достала. А моя душа ее не принимает. Теперь она смотрит на меня, как Ленин на буржуазию, и едва здоровается.

— А как же Машка? Они же с Ликой вроде подруги?

— Ну и что из этого? Маха — другое дело. Мне она давно нравится. А Лике я ничего не обещал. Сошлись-разошлись.

— У нее, наверно, другое мнение на этот счет, — предположил я.

— А мне без разницы. Да только у нее уже после меня приятель Рэма был, Лобода. И я знаю, что она его тоже на дачу возила.

— Это который спортсмен?

— Ну да, мастер спорта, велосипедист. Но прохиндей еще тот. Просто так ничего не делает. И здесь сообразил, что Лика — невеста завидная, фазер ведь зам председателя Совнархоза. Но что-то там у него пошло не так. Лика его отшила, так он сейчас обхаживает профессорскую дочку, Юльку Кречетову.

— Зинаиды Александровны?

— Ну да!

— Во, паразит! — искренне удивился я.

— Я и говорю — прохиндей. А Леран — дурачок. Добровольно в петлю лезет.

— Да Леран ничего про Лику не знает, — пожалел я Лерана.

— Да и ты не вздумай ему рассказывать. Неблагодарное это дело. Еще окажешься крайним и станешь ему злейшим врагом. Сам разберется. Сам разберется.

— Каждый свой путь по-своему проходит, — философски изрек Юрка.

— Via dolorosa! — добавил я.

— Это что? — не понял Юрка.

— Это «путь страданий».

Глава 14

У отца в больнице. Слова прощания. Мишка Монгол и его благодарная память о моем отце. Мы вспоминаем улицу и наших товарищей.

Дома мать сказала, что приходил Миша Монгол.

— Мишка? Приехал? — обрадовался я. — Где он сейчас?

— Подожди, сынок, — сказала устало мать. — Никуда твой Монгол не денется. Дома он… Я была у отца, говорила с врачом.

Я вопросительно смотрел на мать.

— Врач сказал, чтобы мы готовились к худшему. У него рак. И уже сделать ничего нельзя. А мы все за сердце боялись.

Мать заплакала, уткнувшись в ладони. Я как мог утешал ее.

— Отец просил зайти.

Я поспешил в больницу, хотя утром уже был там.

Отец лежал высоко, опираясь на подушки. На легкий скрип дверей он открыл глаза и, увидев меня, улыбнулся вымученной улыбкой.

— Сынок, — сказал он слабым, но полным любви голосом, — ты пришел. Спасибо.

Он замолчал. Молчал и я.

— Вот видишь, — заговорил снова отец, — все когда-нибудь кончается. И мы не вечны… Володя, может быть, это наша последняя встреча.

— Подожди, — остановил меня отец, заметив, что я хочу возразить. — Я уже не встану. Смирись с этим… Так уж мы устроены: умирает все живое. Но почему-то человека пугает это… Мы знаем, что, в конце концов, умрем, но стараемся не думать об этом и гоним от себя эту мысль… Кто-то верит в бессмертие души, кто-то верит в перерождение… Я не знаю, и никто не знает, что там… У нас нет Веры, веры в Бога. А вместе с этой Верой мы потеряли и культуру смерти… Твоя бабушка Василина — глубоко верующий человек…, и я всегда с уважением относился к ее Вере… И у твоей бабушки Мани висели иконы, и она молилась.

— Я помню, пап, как ты одернул маму, когда она хотела, чтобы бабушка сняла иконы, — тихо сказал я.

— Да, сынок. У человека должна быть Вера. Верующие принимают и смерть легко… Сынок, я, как коммунист, должен быть атеистом… но пусть тебе не покажется странным моя просьба… Я хочу, чтобы меня похоронили по христианскому обряду и отпели в церкви… Об этом я уже попросил и маму.

Я со смешанным чувством слушал отца, слезы душили меня, и я еле сдерживался, чтобы не заплакать, глотая комки, подступавшие к горлу.

— Сынок, не надо слез, — предупредил отец. — Я ухожу спокойно и без сожаления… Меня утешает то, что мое продолжение есть в тебе также, как твое продолжение будет в твоих детях… Жаль, что мне не пришлось увидеть внуков, но я благословляю тебя на любой твой выбор и знаю, что он будет разумным… Вот, пожалуй, все, что я хотел сказать.

И еще. Я тебя всегда любил и ухожу с любовью… А в трудную минуту обратись мысленно ко мне и, если что-то есть там, я помогу незримо… Да, я теперь знаю, — к тебе вернётся твой дар. Распорядись им достойно. А сейчас иди. Я устал.

Отец закрыл глаза, и я выбежал из палаты, чтобы не разрыдаться на виду у человека, дороже которого у меня не было и не могло быть. Это был мой друг, наставник и единомышленник.

Глухие рыдания сотрясали мое тело, и я стоял, прислонившись к стене, пока проходившая мимо сестра не подошла и не спросила участливо, нужна ли мне помощь. Еще плохо соображая, я вытер глаза и побрел на выход из больницы.

По дороге зашел в гастроном, купил четвертинку водки и пошел к Мишке Монголу. Домой я идти не хотел, справедливо полагая, что в таком разобранном состоянии я просто вгоню мать в депрессию.

Глухой забор дома Монгола оставался таким же латанным-перелатанным, как и несколько лет назад, только щели, которые раньше закрывали ржавые полоски железа и куски фанеры, обозначились, и сквозь них виднелись заросшие грядки бывшего огорода. Калитка по-прежнему лежала нижним концом на земле, и Монгол, как когда-то, поправлял петли, чтобы она лучше открывалась.

Мы обнялись и пошли в дом.

Я оглядел знакомую комнату. По-прежнему её загромождал старый комод и по-прежнему в углу стояла фисгармония, которую мы с пацанами притащили от Свистковых, живших напротив в богатом доме, где ремонт делали военнопленные немцы. Свистков Павел Сергеевич был поставлен начальником над ними.

— А ты чего такой смурной? — спросил Мишка.

— Отец при смерти, — мрачно сказал я.

— Жаль, — искренне посочувствовал Мишка. — Отец твой — человек… Я ему благодарен за один урок, который он мне преподал — поговорил со мной по-мужски, а скорее по-отечески. Своего-то отца я почти не помню.

Мишкиного отца расстреляли как «врага народа» еще до войны. Арвис Монголис работал начальником производства на пятом заводе. Его арестовали по делу инженеров. Жена его Анна Павловна от горя чуть с ума не сошла, год исправно обивала пороги соответствующих учреждений, в конце концов, узнала, что он осужден на десять лет без права переписки «за вредительство», ничего не поняла, но с тех пор в ее поведении появились некоторые странности. Вроде и нормальная, только вроде как немного не в себе.

— А твой отец, — продолжал Мишка, — поговорил как-то по-человечески, без нотаций, без нравоучений… В общем, я напился как-то с «хориками» со Степана Разина. Ну, напился — громко сказано. Много подростку надо? Выпил-то на копейку, а дури на рубль. Ну, и начал бузить. Купил сигареты, а курить-то мы никто не курил. А я сразу штук пять в рот и пытаюсь раскурить, не получилось — плюнул. Ну, что говорить, дурак. А тогда мильтоны злые ходили, и меня чуть не замели. Отбил Юрий Тимофеевич, отвел домой и не ушел, пока мать не уложила меня спать. А на следующий день он и позвал меня к вам домой, да и наставил на путь истинный.

— Спасибо, Миш, за память, — с чувством поблагодарил я. — Давай выпьем за него.

Я достал из кармана четвертинку, и мы выпили по чуть, закусив Мишкиным хлебом и ливерной колбасой — все, что он мог предложить.

— Ну ты-то сейчас где и как? — спросил я, прожевав колбасу и хлеб.

— Директорствую в музыкальной школе Гжатска.

— Сюда надолго?

— Хочу дом продать. А что мне здесь? Матери уже нет, родственников нет. Может, в Москву переберусь, приглашали, тоже директором музыкальной школы. Да и к учебе поближе. Я же заочно в консерватории учусь.

— Молодец, — от души похвалил я. — Да у нас никто и не сомневался, что ты своего добьешься.

— Володь, а как ребята? — пропустил похвалу мимо ушей Монгол. — Я что-то никого не встретил.

— А некого встречать. Витька Мотя в психушке.

— Как это? — не поверил Мишка. — Он же в армию пошел.

— Отслужил. Был там комсоргом. И здесь его назначили председателем профкома «Жилстроя». Должность открепленная. У него и кабинет был, что у твоего министра. Мы с Мухомеджаном к нему ходили, вино яблочное пили.

— Ну и что случилось?

— Стали замечать странности: идет — и сам с собой разговаривает, руками размахивает. Сначала думали, просто манера такая у него — вслух рассуждать. Мало ли кто как себя выражает. Ну и не заметили, как он в психушку угодил. Да так там и застрял. Помнишь, Славка Григорьев жил в нашем дворе? Того хотя бы время от времени выпускали, а Мотю так мы больше и не видели. Говорят же, что тихое помешательство лечению не поддается.

— Да-а, дела. А Мухомеджан?

— Тоже отслужил. Живет там же. Играет в пинг-понг. Первый разряд. За город выступает. Как тогда не поступил в лесной техникум, так больше поступать и не стал. Зимой работает в котельной, летом — рыбалка, грибы.

— Ну, это его. Против природы не попрешь. — засмеялся Мишка. — Я, может, зайду к нему. А Каплун, Самуил?

— Каплун после техникума пошел на завод, работает в бюро стандартизации и на полставки художником. Самуил после техникума с братом на пятом заводе инженерит и в вечернем машиностроительном институте учится. Григоряны получили новую квартиру и переехали. Я как-то встретил сестру Армена Татку. Говорит, у брата уже усы режутся, хотя еще в школе учится. Сама Татка замужем. Красотка. Муж русский. Из шишей.

— А Жорик Шалыгин угомонился, не шумит?

— Да ну, образцовый папа двух дочерей. Только их уже здесь нет. Всем семейством на целину двинули. В нем же всегда какая-то авантюрная жилка сидела.

— Да-а, — усмехнулся Мишка. — Это точно.

Он немного помолчал, потом сказал:

— Улица не изменилась. Знаешь, я сегодня, чуть рассвело, прошелся до самого пустыря. Столько воспоминаний. Все наше детство прошло перед глазами, — голос Монгола потеплел и мне даже показалось, что глаза его увлажнились.

— Улица все такая же, только теперь подросшей малышней командуют Мотя младший и Сеня Письман, — сказал я.

— А ты? Мать говорила, что ты поступил в институт. Я не стал дальше расспрашивать, видел, что с ней что-то не так. Я же не знал про Юрия Тимофеевича.

— Да, учусь, на инязе. Заканчиваю первый курс.

— А как твои способности? Я помню, когда ты сильно заболел, у тебя произошел какой-то сбой.

— Я просто стал нормальным, — улыбнулся я и встал, чтобы уйти. Встреча с Монголом чуть расслабила и отвлекла меня, но тревога совсем не отпустила, она сверлила мое сердце, и душа сжималась от ощущения близкого несчастья.

Глава 15

Смерть отца. Вещий сон. Отпевание в церкви. Повторение сна наяву. Мой дар возвращается. Непонятный мир. Причитания и плач по покойнику. Поминки. Противоречивые чувства.

Отец умер ночью. Мать сидела у него, дремала, устав от нервного напряжения, в котором находилась всю последнюю неделю.

А я во сне услышал плач матери, которую не видел. Пошел утешить ее, но оказался в храме, где посреди церкви стоял гроб с телом. По четырем сторонам гроба горели свечки, а вокруг стояли люди в траурных одеждах и тоже с зажженными свечами. Ясно слышался голос священника, отпевающего покойника, и тихая, едва различимая музыка, которая заполняла все пространство храма. Я видел похоронную процессию, растянувшуюся по кладбищу, видел могилу и видел, как кладбищенский работник забивает гвозди в крышку гроба.

Вдруг все стало таять в дымке и исчезло, но появилась пустая кровать, застеленная покрывалом, с подушкой поверху.

Громкий хлопок разбудил меня. Я вскочил весь в испарине, посмотрел на часы. Было без малого шесть часов утра и за окном еще не светало. На столе лежали осколки лопнувшей лампочки, над столом слегка покачивался абажур.

Я понял, что отец скончался…

Хоронили, как он и просил, по церковному обряду. Несмотря на весеннее ненастье, когда снег уже начал таять, обозначая прогалины, а под ногами месилась грязь вперемешку со снежным крошевом, народу пришло много. Под траурный марш гроб с телом вынесли во двор и поставили на две табуретки. Отец лежал в обрамлении красного кумача и лент крепа, собранных в гармошку.

Я равнодушно смотрел на серый цвет лица еще недавно живого родного мне человека. Равнодушно, потому что уже не отождествлял лежащее в гробу тело с отцом. Для меня человек существовал или не существовал. Все остальное уже было не важным. Я переживал за него, когда он угасал от рака, не находил себе места и изводился от тоски и жалости.

Я слышал причитания бабушки, похожие на заунывную, надрывную песню, истерический, захлебывающийся плач матери, разноголосые стенания, но сам не проронил ни слезинки. Меня потом упрекнули в черствости, а мать до самой смерти жаловалась, что похоронить ее будет некому, потому что на сына, которого даже смерть отца не тронула, надеяться нечего…

По улице гроб несли на плечах под непрерывный, разрывающий душу похоронный марш. Процессия растянулась на сотню метров. Впереди несли венки: от коллектива предприятия последнего места работы, от горисполкома, и райкома партии, и даже от КГБ. Отец с сорок первого по сорок третий годы находился на особой службе в Тегеране.

На подходе к Московской улице гроб погрузили в открытый кузов грузовика, застеленный еловыми ветками. Кто хотел ехать на кладбище, сели в автобус.

У кладбищенских ворот процессию встретил батюшка, гроб внесли в церковь, поставили на подставку посреди церкви. По четырем сторонам гроба зажгли свечки. Всем провожающим тоже дали по свечке, которые они сами зажгли и стояли вокруг гроба.

Началось отпевание. Я слышал голос священника и одновременно слышал едва различимую музыку, которая заполняла все пространство храма. Я знал, что музыки при отпевании быть не должно, но я ее ясно слышал: она была во мне. Еще больше меня поразило то, что во время отпевания откуда-то сверху и со стороны обозначился широкий светлый поток в сторону тела покойного отца. Поток у головы становился ярче, а у провожающих, которые стояли со свечами, слабели свечные языки пламени.

Необычным оказалось и то, что все это было повторением сна, который я видел в ночь смерти отца. И все дальнейшее в деталях повторяло мое сновидение. Я еще не смел поверить, но подсознание подсказывало, что дар, который я потерял несколько лет назад, возвращается ко мне.

Я столбом стоял в толпе провожающих, косился украдкой на иконы, к которым многие прикладывались, не знал, как вести себя, и чувствовал неловкость. Я с удивлением отметил, что мать крестится и делает это естественно и ловко, как истинно верующая.

— А вы что? Если в храм пришли, перекреститесь. Креститесь, креститесь, рука не отсохнет, — услышал я и не сразу понял, что дьякон обращается ко мне.

Я неловко перекрестился и, почему-то, мне стало стыдно… «Но, в конце концов, Толстой был верующим, а в церковь не ходил», — успокоил я свою совесть.

К месту захоронения шли, обходя грязь и выбирая места посуше. Батюшка неразборчиво бубнил старославянские слова и размахивал кадилом. Время от времени он оборачивался, и тогда Зинаида, невестка отца, совала ему в руку мелкую купюру.

Когда гроб закрыли крышкой, с матерью случилась истерика. Она бросилась к гробу, я и брат отца Константин оттащили ее и удерживали, пока она не успокоилась.

И тут заголосила навзрыд мать отца, моя бабушка Василина, приехавшая на похороны сына. Стала причитать, размеренно выпевая сквозь рыдания ей одной известные слова:

Ой, Ягорик, прости нас, сынок! Ой, сынок!

Я, когда на фронт Петра провожала,

знала, что он на смерть идё-о-от.

А ты куда-а-а-а? Ты куда-а! Ох! Сыно-ок!.

Куда ж ты от меня ушел?!

Ох, ты ведь не вернешься ко мне больше-е-е!

Ой, как мне больно-о!

Ой, миленький, как мне больно-то.

Ох, как теперь жить-то без тебя?

Что же ты молчишь,

Не говоришь со мною?

Слова все больше подчинялись ритму и завораживали белым правильным стихом. Озаренная каким-то диким вдохновением, бабушка впала в транс, и выплескиваемые ею слова казались наваждением, драли морозом по коже.

Как пойдут твои товарищи мимо окон,

да по улице,

Погляжу я во окошечко. Не могу я,

горемычная,

Углядеть да сына милого не в народе да не в

дорогих людях,

Не в друзьях его товарищах, не в друзьях его

приятелях.

С того света бело…ох…лого, да не выходят-

то, не возвращаются

Ох, сынок, я бы вместо тебя легла — а!

Ох, да живых-то не кладут…

Зашлась в голос старшая сестра отца Антонина, выговаривая что-то бессвязное.

Гроб опустили на веревках два могильщика. Им помогал кто-то из провожающих. Могильщики оступались на скользких кучах земли, скользя и теряя равновесие. Наконец, гроб стал на дно могилы, головой покойника уйдя в выемку у самого дна, вырытую из экономии, чтобы не копать могилу во всю длину. Градом застучали о крышку успевшие ссохнуться после копки комья земли.

На могильный холмик положили венки. Венков было много и те, что не поместились на холмике, поставили вдоль ограды. Потом кто-то говорил прощальные слова над могилой, но я не вслушивался.

Теперь, когда могилу закопали, мне хотелось побыстрее уйти домой. И когда первые провожающие пошли на выход к автобусу, я взял мать под руку, давая понять, что нужно идти.

Дома был накрыт поминальный стол. Пришли близкие родственники и соседи. Остальные помянули отца на кладбище. Водки было достаточно.

— Похороны знатные, — заметил сосед Николай Булгаков.

— Дай Бог каждому, — эхом откликнулась соседка Туболиха.

— Все хорошо. Только гроб еле через ограды протащили, — вспомнил дядя Костя.

— Так у нас ограды, как заборы на дачах, в человеческий рост. Только зачем, непонятно! Некоторые на калитки даже замки вешают, — заметила мать.

Она уже немного успокоилась, распоряжалась за столом, приглядывая за собравшимися, уговаривала: «Закусите холодечиком» или «Возьмите котлетку». Бабушка за стол не пошла, сидела безмолвно на диване, тихая, опустошенная. Ей поднесли рюмочку водки и мягкую колбасу. Она приняла и помянула покойного.

Все было чинно и благородно. За столом плавали елейные, ни к чему не обязывающие фразы вроде «На все воля Божья», «Господь дал, Господь взял».

Я смотрел на это протокольное мероприятие, и меня обуревали противоречивые чувства. Понимал, что так нужно, но не принимал всего этого застолья. Вдруг мне показалось, что все здесь, в этом доме, чужое. Все эти люди чужие, и мать чужая. И я с каким-то ужасом подумал вдруг, что я не любил мать, не любил так, как отца, и вспомнил вдруг, что и она его не любила. Просто это была привычка и веками сложившаяся собачья преданность русской женщины тому мужчине, которому была отдана. Она ему служила.

Я ненавидел себя за эти мысли, но я ненавидел и этот дикий мир с его условностями, несовершенный и относительный, относительный потому, что если не будет меня, то не станет и этого мира.

Глава 16

Нетрадиционная наука. Дома, у печки. «Судьба человека» и «Тихий Дон». И все же, кто автор? Ненаписанный рассказ. Скорое чтение. Сомнения.

Говорят, время лечит. Наверно, лечит. Но сколько времени должно пройти, чтобы залечить кровоточащую рану, заглушить невыразимую душевную боль после смерти человека, которого ты любил и который был для тебя всем: отцом, другом, учителем?

В то сложное и противоречивое время, когда традиционная наука открещивалась от таких явлений, как ясновидение, телепатия или телекинез, и даже обсуждение этих явлений расценивалось, как распространение лженауки, отец боялся за меня и, оберегая, пытался доказать, что проявление моих способностей является фактом научно объяснимым и материалистичным.

Недаром Мессинг сказал, когда мы были у него: «Милый мальчик, никогда не пытайтесь разубедить людей, что вы провидец или не такой как они, пусть они пребывают в заблуждении и думают, что вы ловкий фокусник, гипнотизер, на худой конец. Но это лучше, чем быть в их глазах шарлатаном»…

Я скучал по отцу. Мне не хотелось никого видеть. Я перестал ходить на факультатив испанского к Зыцерю и почти не принимал участие в тусовках. Я много занимался, а в свободное время, которого оставалось достаточно, читал. Часто приходил Юрка Богданов, иногда мы играли в шахматы. Играл я сносно, хотя шахматы не очень любил и азарта к игре не испытывал. Иногда лениво обсуждали какую-нибудь книгу, но чаще Юрка просто сидел у открытой топки печи, смотрел на пляшущие языки огня, думая о чем-то своем.

Как-то он сказал:

— Ты сам не представляешь, как здорово, что у вас есть печка!

— Конечно, ты же ее каждый день не топишь, — возразил я. — А чтобы затопить её, нужно заготовить и наколоть дрова, да привезти тонну угля, чтобы на всю зиму хватило. Поэтому я мог бы сказать: «Как хорошо, что у вас есть газ».

— Ну, это ты прав, — согласился Юрка. — Я имел ввиду романтику, которую создает живой огонь. Это как свечи в век электричества. Навевает ностальгическое настроение.

— Кстати, нам тоже обещают скоро провести газ. Так что, наслаждайся пока.

— А что ты читаешь? — спросил вдруг Юрка, кивнув на брошюрку библиотеки «Огонек», которую я держал в руках.

— Рассказ Шолохова «Судьба человека». Взял в библиотеке. Давно хотел прочитать.

— А-а! Я прочитал, когда рассказ еще только появился в «Правде». Пронзительная история. Шолохов есть Шолохов. Гений.

— Многие в этом сомневаются, — заметил я.

— Ты имеешь ввиду «Тихий Дон»? — Юрка живо повернулся в мою сторону.

— Не только. Говорили, что и другие произведения Шолохова могли быть написаны не им.

— Ерунда! Мы как-то с Ляксой говорили на эту тему. Эти слухи о том, что «Тихий Дон» написал не Шолохов, появились ещё после выхода первой части романа. Писали, что Шолохов нашел рукопись в полевой сумке какого-то белого офицера, расстрелянного большевиками. Одно время авторство пытались приписать даже Александру Серафимовичу.

— Хорошо, а откуда такой жизненный, а главное, литературный опыт у совсем молодого человека с четырьмя классами образования? Ведь ему в это время едва-ли исполнилось двадцать два года.

— А время было такое. Взросление, как и опыт, приходили рано. Говорят же, что Гайдар в пятнадцать лет полком командовал. Тем более, я знаю, что нашлись считавшиеся утерянными черновики к рукописи «Тихого Дона», которые доказывают его авторство. И потом специальная комиссия под председательством того же Серафимовича опровергла все обвинения в плагиате, а слухи объяснила завистью известных писателей к неожиданной славе молодого Шолохова. После этого обвинения и закончились.

— Ничего они не закончились. Говорят, что настоящий автор «Тихого Дона» — известный казачий писатель, белогвардеец Фёдор Крюков, умерший от тифа.

— Да я не удивлюсь, если эта история так и будет всплывать. Ты же сам говоришь, что многие сомневаются.

— А как не сомневаться, если молодой и не вполне образованный человек написал эпопею в восемьсот страниц меньше чем за год, а более чем образованный Лев Толстой писал свою Анну Каренину, примерно такого же объёма, четыре года.

— Тебя так занимает эта тема, что ты даже знаешь, сколько Шолохов и Толстой писали свои книги? — усмехнулся Юрка. — Знаешь, я не большой поклонник Шолохова, но до тех пор, пока не будет официально доказано, что у книги другой автор, я не могу не считать автором Шолохова.

— Читай Ремарка, — серьезно сказал Юрка.

— «Три товарища»?

— Хотя бы, — усмехнулся Юрка.

— Мне дашь?

— У Ляксы спроси, а то на нее очередь.

— Да мне на пару часов, — сказал я, зная, что мне и часа хватит, чтобы «пролистать» книгу. — Про что хоть книга-то?

— Чувак, это вещь. Я обалдеваю! Вот где настоящая любовь и настоящая дружба! Без предательства. Это о судьбе солдат, вернувшихся с войны. Сам увидишь. В общем, роман о простых человеческих отношениях. Потерянное поколение. Вот, послушай: «Всякая любовь хочет быть вечной. В этом и состоит ее вечная мука» или «Пока человек не сдается, он сильнее своей судьбы». Как?

Я пожал плечами.

— Кто сейчас Шолохова читает? — сморщился Юрка. — Пипл читает Ремарка. Еще Хемингуэя. Ты же читал Хэма, «Прощай оружие»?

— Читал. Странно только, что Хемингуэя не издают. «Прощай оружие» издано еще до войны, «Фиеста» тоже.

— Не знаю. Если не издают — значит не вписался в идеологию. Мне, например, нравится, что он свободный человек, и ответственность держит только перед самим собой, ничего не боится и не оглядывается, чего не скажешь о нас. Это свой чувак.

Я давно прочитал рассказ, если это можно было назвать чтением, потому что у меня как-то естественно сложилось так, что я смотрю на текст «по диагонали» и воспринимаю всю страницу, как единое целое, которое умещается в моей голове в течение пяти или десяти секунд. После потери дара к особому восприятию, я читал тексты также быстро, хотя у меня пропала способность фотографически запечатлевать страницу, которую я мог «вытащить» из своей памяти и воспроизвести с точностью до запятой. Но и эта способность теперь возвращалась ко мне, о чем говорили спонтанные вспышки в моем мозгу, когда я переворачивал страницу не через десять секунд, а через три или четыре.

Мы сидели молча, и это нас не напрягало. Не знаю, что ощущал при этом Юрка, но я отдыхал от ежедневной суеты нашего человеческого бытия, и ко мне в такие часы отрешения возвращались духовные силы.

Но в памяти опять всплыл Шолохов. «Если он не автор книг, на которых стоит его имя, — думал я, — значит он бесчестный человек, который украл труд и славу другого, гениального человека. И как после этого жить? Говорят, что Шолохов сильно выпивает, и в своё время в нетрезвом виде умудрялся заявляться даже к Сталину… Совесть? Но тогда откуда его абсолютная уверенность в исключительности своего таланта, которую он прекрасно осознавал?»

— Юр, — сказал я. — Я опять о Шолохове. Мне вспомнилась история, которую он как-то сам кому-то рассказывал. Русский военнопленный бежал из лагеря. Всю Польшу прошел, Украину, вышел к Днепру, а за рекой уже были наши. Поплыл, и вот, когда до берега уже оставалась самая малость, наши кричат ему: «Стой, кто идет?» А какое там отвечать, когда еле руки двигаются, да, наверно, и воды нахлебался. Да и пальнули в бедолагу.

— Ну и что? На войне всякое случалось, — хмыкнул Юрка.

— Ну, не скажи. История не хуже «Судьбы человека». Но я не к тому. Шолохову в шутку заметили, что, мол, зря он разбрасывается такими темами. Вот кто-нибудь возьмет и напишет рассказ или повесть. На это Шолохов спокойно ответил: «Я не боюсь, потому что это может написать только Шолохов».

— И зачем ты мне это рассказал? — повернулся ко мне всем корпусом Юрка.

— Ну, если Шолохов не автор тех произведений, которые мы знаем, то откуда такая абсолютная уверенность в исключительности своего таланта?

— Не знаю. Все это мутно и неопределенно. Да и не хочу я лезть в эти дебри. Когда-нибудь разберутся. Кто-нибудь да докопается до истины. Как говорится, все тайное становится явным.

— Quidquid latet apparebit, — перевел я первую часть латинского изречения и не стал приводить вторую, потому что она строго предупреждает, что «ничто не останется без возмездия».

Глава 17

В кабинете Начальника Управления серьезной организации. Щепетильное дело. Дочь полковника Самойлова. Фотографии живых и мертвых. Я «вижу». Благополучный исход. Предложение Начальника Управления. Случай с вербовкой.

К нам в дом пришел молодой человек в штатском, предъявил удостоверение сотрудника серьезной организации и попросил проехать с ним.

— А что случилось? — встревожилась мать. — За что?

— Не могу знать, попросили доставить, — вежливо ответил штатский.

Ехали молча и остановились у мрачного серого здания на улице Салтыкова-Щедрина. Миновав проходную, мы поднялись на второй этаж и меня, судя по табличке на двери, провели в приемную Начальника Управления. Секретарша, строгая женщина средних лет, доложила обо мне. Я прошел в кабинет Начальника и остановился в дверях. За двухтумбовым письменным столом сидел человек в штатском. Он встал, но из-за стола не вышел, жестом пригласил пройти.

— Здравствуйте, молодой человек, садитесь…

Я прошел по ковровой дорожке и хотел сесть на один из стульев, которые стояли в ряд по стенкам.

— Нет, нет, лучше вот сюда, в кресло.

Я сел в одно из двух кресел возле журнального столика справа от письменного стола и украдкой оглядел кабинет. Здесь были шкафы с книгами, судя по обложкам, с собранием сочинений Ленина, и ещё какими-то книгами. На стене висел портрет Дзержинского, а на высокой тумбочке, на красном кумаче стоял бюст Ленина. «Вот какие повороты. Здесь генерал Фаддей Семенович много лет назад принимал отца», — подумал я.

Строгая секретарша принесла на подносе два стакана чаю в подстаканниках и печенье.

— Спасибо, Валентина Николаевна, — поблагодарил хозяин кабинета. — Поставьте на журнальный столик. — Вы свободны. Ко мне пока никого не впускать.

— Владимир Юрьевич, — начал хозяин кабинета.

— Можно просто Володя, — сказал я, — Мне так привычней.

— Хорошо. Ну, а меня зовут Иван Федорович.

Иван Федорович снова встал. Был он невысокого роста, но плотного телосложения.

— Ну, давайте пить чай и к делу. Вы учитесь в педагогическом институте на факультете иностранных языков, — не спросил, а сказал утвердительно Иван Фёдорович.

— Да, — ответил я.

— Мы знаем, что Ваш покойный батюшка находился во время войны в Тегеране, выполняя особое задание партии и правительства.

— Я кивнул головой.

— Достойный человек. Примите мое искреннее соболезнование по поводу тяжелой утраты.

— Вам институт даёт хорошую характеристику, отмечая ваши неординарные способности, — после небольшой паузы продолжил Иван Фёдорович.

Я пожал плечами.

— Володя, вы комсомолец и должны понимать, что если мы пригласили вас к нам, то мы вам всецело доверяем, но хочу предупредить: всё, о чем здесь пойдет речь, не должно выйти за эти стены. Надеюсь, вы понимаете…

Последние слова Иван Федорович произнес жестко, пробуравив меня стальным взглядом серых холодных глаз.

— Понимаю, — сказал я, а по телу пробежали мурашки, хотя мое время уже не было таким страшным как то, когда в этом кабинете сидел отец.

— Я недаром заговорил о ваших способностях. Но я имею ввиду не те, которые отмечает руководство вашего института, а те, о которых я знаю со слов некоторых своих бывших сослуживцев, в частности от Фаддея Семеновича, которому вы оказали в свое время неоценимую услугу.

— Ничего особенного там не случилось. Сейчас в научной литературе полно примеров излечения методом наложения рук.

Говоря это, я немного лукавил. В случае с дочерью генерала Фаддея Семеновича играли другие факторы. Я тогда смог ввести девушку в то особое состояние, в котором мог пребывать сам, и это стало основой лечения. Я погрузил ее в мир отрицаемых наукой тонких энергий.

— Я об этом знаю. Сейчас политическая обстановка позволяет свободно говорить о телепатии и других подобных явлениях. Даже в литературе по криминалистике появляются намеки на то, чтобы использовать способности экстрасенсов для раскрытия преступлений. Но нам также хорошо известно, что официальная наука опровергает саму возможность парапсихологических феноменов, а поэтому любому здравомыслящему человеку трудно воспринимать это серьезно… С другой стороны, мы знаем, что государство сейчас финансирует закрытые исследования в этой области. А также нам известно, что в некоторых серьезных учреждениях такая работа все же на свой страх и риск проводится, хотя ее результаты не документируются. Больше того, сотрудники опасаются огласки фактов обращения к такого рода способам и методам получения нужной для дела информации и тщательно скрывают ее источники… Вот такое положение дел.

— Кстати, это тоже закрытая информация, — заключил Иван Федорович и опять строго посмотрел на меня.

— И чего вы хотите от меня? — спросил я, смутился от того, что вопрос прозвучал неприлично вызывающе, и поправился:

— Чем я могу помочь?

— Дело щепетильное…

Иван Федорович сделал короткую паузу, словно еще раз взвешивая, доверять мне или нет, и решительно заговорил:

— На первый взгляд может показаться, что это дело личное. Но нужно иметь ввиду, что оно касается одного из ответственных работников государственной структуры, а потому здесь возможны любые провокации… В общем, у моего заместителя, полковника Самойлова, пропала дочь. И никаких следов. Пропала и как в воду канула. Мы предприняли все меры, насколько это было возможно в данной ситуации, но вопрос, еще раз повторю, щекотливый, и мы бы не хотели давать огласку этому делу.

Иван Федорович замолчал и выжидающе смотрел на меня.

— Когда пропала девушка? — спросил я.

— Четыре дня назад.

— Мне нужно поговорить с её отцом.

Иван Федорович нажал на кнопку коммутаторного телефона и попросил секретаршу пригласить полковника Самойлова.

Через пару минут в кабинет вошел моложавый полковник, на вид лет сорока с небольшим. Он окинул меня беглым взглядом и без приглашения сел на диван, закинув ногу за ногу.

— Вот, Николай Афанасьевич, молодой человек, о котором я тебе говорил, — сказал Иван Фёдорович.

— Что-то больно молод, — дал мне оценку полковник.

— У него к тебе вопросы, — не обращая внимания на реплику своего заместителя, пояснил хозяин кабинета.

Полковник молча повернулся ко мне. Я, не зная, как обращаться к нему, замялся, но тот понял без слов и назвал себя.

— Обращайтесь ко мне — Николай Афанасьевич.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Николай Афанасьевич, при каких обстоятельствах пропала Ваша дочь? — спросил я.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился полковник.

— Ну, не могли, например, явиться следствием исчезновение вашей дочери какие-то семейные отношения?

— Нет, не думаю… Но сейчас мне, прежде всего, важно знать, жива она или нет. Жена в истерике, твердит: «убили, убили!»

— Мне нужна фотокарточка вашей дочери, — попросил я.

Полковник достал из кармана гимнастерки портмоне и вынул черно-белую фотокарточку: на меня смотрела симпатичная девушка с ироничной улыбкой, красивым очертанием губ и с толстой косой, выпущенной на грудь.

Всякий раз, когда я смотрю на фотографию мертвого человека, мне бывает тяжело от ощущения отсутствия живого взгляда. В этом случае лицо на фотографии выглядит плоским и теряет что-то неуловимое. Оно меркнет, темнеет. Если я беру такую фотографию в руки, от нее идет легкий холод, который может усиливаться. Иногда мне кажется, что рука, положенная на изображение, словно проваливается в пустоту.

К счастью, дочь полковника оказалась жива. Я внимательно всматривался в фотографию и видел, что черты лица девушки приобретают чёткость и яркость, резче обозначаются глаза, а вся фотография не утрачивает трехмерности изображения, ощущения тепла и света, исходящего от нее.

— Ваша дочь жива, — сказал я, и с меня самого словно камень свалился.

— Это точно? — еще не вполне веря моим словам, переспросил полковник.

— Точно, — заверил я с легким сердцем.

— Иван Фёдорович, извини, я должен позвонить жене. Она же с ума сходит, — попросил полковник.

— Да звони, конечно, — придвинул к краю стола телефонный аппарат Иван Фёдорович.

Полковник набрал номер, подождал, пока там возьмут трубку и проговорил:

— Марго, дочь жива… Ну-ну, успокойся. Большего сказать не могу… Всё, дома поговорим.

— Ну, и где все же ее искать? — спросил Иван Фёдорович.

— У Вашей дочери комната отдельная?

— Конечно, — удивился полковник.

— Вы можете показать мне ее комнату?

— Если это необходимо, пожалуйста.

— Давай, Николай Афанасьич, бери мою машину и езжай. Может, правда, что получится, — приказал генерал.

Квартиру открыла жена полковника. Ее заплаканные глаза испугано и с надеждой смотрели на мужа, а потом с недоумением и вопросительно — на меня.

Полковник, ничего не объясняя жене, провел меня в комнату дочери. Я сел на мягкий стул за письменный стол, который стоял перед окном, провел руками по крышке стола, и уже предчувствуя готовность мозга к измененному сознанию, ощутив мурашки, которые пошли по телу как при ознобе, попросил дать что-нибудь из вещей девушки. Жена полковника достала дамскую сумочку дочери, но я, заметив плюшевую обезьянку, сидящую в глубине кресла в углу, попросил подать мне ее. Я понял, что это то, что мне нужно, потому что от обезьянки исходила неуловимо энергия, которая больше, чем сумочка, связывала ее с девушкой.

Звон в ушах появился и исчез внезапно, не причиняя мне обычной при этом боли. Комната заколыхалась и растворилась в дымке, а когда дымка рассеялась я увидел девушку с фотографии. Она шла в обнимку с молодым человеком. Я видел их настолько четко, что описать не представляло труда. Он — красавец восточного типа. Правильные черты лица, черные густые волосы чуть длиннее, чем следовало бы иметь по канонам общих требований к прическе. Одет модно: безукоризненный костюм, тонкий галстук и узконосые туфли. Вот они поднялись в какую-то квартиру, она идет на кухню, что-то начинает готовить. Все неестественно медленно и как-то зыбко, словно я заглянул в параллельный мир. А, может быть, так и было?

— Вы знаете, — сказал я с некоторым удивлением к такому повороту. — У вашей дочери все в полном порядке.

— Что вы имеете ввиду? — занервничал полковник, употребляя свое, наверно, любимое выражение. — Что значит «в порядке»?

— Извините, — сказал я и описал все, что видел.

Жена полковника вдруг разрыдалась. Видно все последние дни нервы ее оставались на пределе, и выход оказался бурным; она, не стесняясь чужого человека, дала волю слезам. Реакция полковника меня удивила.

— Ах ты ж подлец! — с чувством проговорил полковник. — Вот сволочь. Все же увел дуру. Ну погоди ты у меня.

Потом полковник спросил:

— А где они, определить возможно?

— Точно сказать не могу, — признался я. — Это где-то на юге. Когда они шли, я видел пальмы. Картинка, которую я видел, ограничилась только этим.

Но у меня появилось ощущение временной протяженности. Не знаю, как это приходит, но ясно почувствовал, что через неделю дочь или появится сама, или от нее в этот срок придет весть, о чем я и сказал полковнику и его жене.

— Ну, все же, главное, что она жива, — сказал полковник.

— Теперь ты ее найдешь? — жена полковника молитвенно сложила руки на груди.

— А зачем? — грубо сказал, как отрезал, Николай Афанасьевич. — Людей по частному случаю поднимать? Потом стыда не оберешься. Нет уж. Если родители нужны — сама придет…

Через неделю Иван Фёдорович прислал за мной машину. Тот же молодой человек в штатском, который приезжал за мной в первый раз, доставил меня в дом на улице Салтыкова-Щедрина.

В кабинете начальника сидел полковник Самойлов. Когда я вошел, меня усадили на диван, снова поили чаем, а потом полковник сказал:

— Поразительно. Вы оказались совершенно правы. Через неделю, как вы и предполагали, дочь вернулась… Кстати, скоро она выходит замуж за этого молодого ловеласа, которого вы точно описали. Но, если честно, я до последнего дня не верил вашему предвидению, хотя где-то в глубине души и надеялся на благополучный исход. Спасибо.

— От себя тоже приношу вам свою благодарность и еще раз хочу попросить, чтобы это все осталось между нами. «Как я вам уже говорил, дело это, как не крути, все же личное и щекотливое», — сказал хозяин кабинета.

— Я понимаю, — заверил я.

— А после института — к нам, — предложил вдруг Иван Фёдорович. — Мы найдем вам достойное применение. Тем более, ваше образование связано с языками, а в нашем деле это не лишнее.

— Спасибо за предложение. Я подумаю, — ответил я, хотя на самом деле давно и твердо решил, что никогда не свяжу свою жизнь с этой организацией, и к этому меня подтолкнула неприятное и какое-то вязко-липкое знакомство с одним из сотрудников этого учреждения.

Как-то мне предложил встретиться некий человек в штатском, представившийся майором известной организации. Он расспрашивал меня об учебе в институте, сказал, что знает об отце и моих успехах в учебе, а также все о моих друзьях, потом долго рассуждал о патриотизме и о врагах, которые мешают нам строить социалистическое государство, и, в конце концов, предложил помочь компетентным органам разоблачить замыслы интуристов из США.

— Все, что вам нужно, это пройти в гостиницу, где живут иностранные туристы, познакомиться с кем-то из них, разговорить и выведать их истинные намерения, — настаивал майор.

— Да знаете, — сказал я, опешив от предложения, — я не смогу.

— Да что здесь мочь? Просто познакомьтесь с иностранцем и поговорите с ним на обычные темы, а там, все сложится само собой.

Я по своей природной застенчивости не смог отказаться категорически и поплелся в гостиницу. Но вместо того, чтобы искать иностранцев, прямым путем пошел на третий этаж, где завотделом интуриста работала Света Журавлева, талантливая выпускница иняза. Я без обиняков выложил ей разговор с майором, она повеселилась и сказала, чтобы я послал его к черту. Естественно, никуда я посылать майора не стал, а, выждав некоторое время у Светы, вышел и сказал ему, что не удалось найти возможность, чтобы познакомиться с иностранцем. Не знаю, то ли майор сам понял, что в шпионы я не гожусь, то ли Света где нужно дала понять, что я не тот человек, который может быть полезен в деле разоблачения шпионов, но больше меня по этому поводу никто не беспокоил.

Глава 18

Дар предвидения. Комсомольское собрание. Письма Лики и Маши в комитет комсомола. Коварство Лики. Судилище. «Правильные» слова о моральном облике комсомольца.

— Юр, как у тебя с Машей? — совершенно неожиданно спросил я как-то у Юрки.

— А как у меня с Машей? Нормально. Что ты имеешь ввиду? — напрягся Юрка.

— Не хотел говорить, но, думаю, это серьезно. Тебя ждут серьезные неприятности. Не могу сказать, в чем дело конкретно, но точно знаю, что виной всему будет как раз Маша, а причиной станет Лика.

— А каким это боком Лика касается моих отношений с Машкой?

— Не знаю. Думай сам.

Юрка задумался. Он знал, что просто так я не стал бы говорить ему о каких-то неприятных вещах. Он был посвящен в некоторые тайны моего быта, знал о моих способностях ясновидения и предсказания, знал, что у меня снова начали появляться видения и вещие сны, в которых я часто являлся свидетелем событий, которые происходили некоторое время спустя.

Мой дар прогрессировал, и мне снова становилось страшно от того, что я иногда слышал и чувствовал.

Теперь, когда не стало отца, я перестал копаться в своем подсознании и принимал свой дар философски, стоически переносил его проявления.

— И что мне делать? — растерянно спросил Юрка.

— Не знаю, — честно признался я. — Поговори с Машей.

— И насколько все серьезно? — Юрка пытался узнать больше, чем узнал, и я, чуть поколебавшись, рассказал ему о том, что видел отчетливо скопление народа в большом зале и Юрку, вокруг которого происходило какое-то безмолвное, вызывающее неприятную вибрацию движение, и ощущение присутствия зла.

Разъяснилось все скоро. Через неделю после нашего разговора с Юркой, Маша сделала аборт. Перед этим они серьезно рассорились, а после нелицеприятного и бурного объяснения расстались. О своей беременности Маша Юрке не сказала.

Лика, которая сама была в положении и вот-вот должна была родить, вдруг приняла активное участие в судьбе Маши: уговорила ее написать заявление в комитет комсомола о том, что Богданов соблазнил ее, попользовался, а когда она забеременела, бросил.

Злополучное собрание состоялось в мае, когда уже вовсю цвела сирень и радовали глаз тюльпаны; газоны украсились молодой травкой, а деревья подернулись нежно-зеленой вуалью из молодых масленичных листочков. Погода стояла теплая, весна манила, и студенты, отодвинув зубрежку на начало сессии, беззаботно проводили время на улицах, предпочитая природу душным помещениям, включая лекционные.

Дня за три до собрания комитетские вывесили броское объявление на ватманском листе; главный вопрос повестки дня собрания гласил: «Персональное дело студента второго курса ф-та иностранных языков комсомольца Богданова Ю.П.». Вторым пунктом стояло «разное». Внизу приписка: «Явка всем обязательна».

Судя по объявлению, собранию придавали большое значение, так что дело принимало серьезный оборот.

Уже за полчаса до начала обсуждения в актовом зале яблоку было негде упасть. Шум и галдёж стояли невыносимые и немного стали стихать, когда за стол президиума, покрытый красной кумачовой тканью, полезло комсомольское начальство: секретарь комитета комсомола института Сергей Волков, секретарь нашего факультета Сорокин и декан факультета Николай Сергеевич Зимин. С краю скромно пристроился секретарь обкома комсомола Игорь Осадчий, и это давало повод думать, что судить будут показательно и строго.

Когда зал успокоился, Волков с трибуны зачитал письмо, которое с подачи Лики написала бедная Маха.

— Товарищи, — почти трагическим голосом начал Сергей. — В комитет комсомола поступило письмо студентки Токаревой и заявление студентки Мироновой, которые я сейчас зачитаю. Вот первое: «Уважаемый товарищ Волков! Я долго думала, прежде чем решиться сообщить о безнравственном поступке комсомольца Юрия Богданова, но как комсомолка, не могу молчать. Я хочу сообщить в наш комитет комсомола о том, что Юрий Богданов обольстил и обманом соблазнил мою подругу Марию Миронову, а когда она забеременела, бросил её. Так не должны поступать советские комсомольцы. Прошу осудить поступок Юрия Богданова. Член ВЛКСМ с 1953 года Лика Токарева».

По залу прошел ропот. Кто-то коротко свистнул, чей-то женский голос отчетливо произнес: «Позор», но потонул в негодующих голосах. Сергей поднял руку, утихомиривая зал и продолжал:

— А вот заявление от комсомолки Марии Мироновой. Зачитываю: «Прошу повлиять на комсомольца Юрия Петровича Богданова, так как он отказался на мне жениться, и я вынуждена была сделать аборт».

Волков еще не дочитал текст, а зал уже взорвался от топота, свиста, гула голосов и отдельных выкриков. И было непонятно, то ли народ поддерживает несчастную Марию, то ли осуждает.

Маша сидела с Милой Корнеевой ниже на два ряда от нас, опустив голову. И, мне казалось, она начинала понимать всю абсурдность ситуации, в которую ее втянула подруга. Сама Лика на собрание не пришла. Ее положение давало ей на это право.

Я на мгновение представил себя на месте Маши, и мне стало плохо. Испарина выступила на лбу, и я почувствовал холодок пота подмышками. В глазах на какое-то мгновение потемнело. Я закрыл их пальцами рук и некоторым усилием воли сбросил наваждение. И тут же ощутил чувства и эмоции девушки, которая сидела в двух рядах от меня и испытывала стыд и ужас от происходящего. Собрание только началось, а она уже поняла необратимость того, к чему ее склонила Лика, в самый критический момент умывшая руки, оставив ее один на один с позором.

— Юр, — тихо сказал я. — Не суди ее. Она уже наказана.

Юрка понял меня, но усмехнулся зло и процедил сквозь зубы: «Дура». Сам он тоже переживал и нервничал. Лицо его покрылось бледностью, желваки ходили по скулам.

— Кто хочет выступить? — Сергей обвел взглядом зал, который гудел растревоженным ульем.

Секретарь обкома комсомола что-то тихо сказал Волкову, и тот поправился:

— Поступило предложение сначала заслушать Богданова, — Сергей поискал глазами Юрку. — Выйди и расскажи собранию, как ты сам расцениваешь свой поступок.

Юрка встал, но на сцену не пошел.

— А я никак не расцениваю свой поступок. Я считаю, что мои отношения с Мироновой — это наше личное дело, которое никого не касается. Во-вторых, я ничего не знал о положении, в котором находилась Миронова. Мы поссорились, и я не знаю, что там случилось дальше.

— Вы видите, товарищи! — Волков вынужден был повысить голос, чтобы перекричать зал. — Богданов считает свой поступок, позорящий не только честь комсомольца, но и советского гражданина, личным делом… У комсомольца не может быть секретов от комсомола. Меня поражает, что у Богданова нет даже тени раскаяния в своем проступке, и ведет он себя так, как будто не его здесь разбирают, и что ничего особенного не случилось. Это, извините, но кроме как циничным его поведение не назовешь. Я думаю, мы дадим правильную оценку поступку Богданова. Кто хочет выступить?

— Разрешите мне.

С места поднялась Светка Новикова, комсорг нашей группы. Светка всегда отличалась сверхинициативностью. Это проявилось еще в колхозе. Поэтому ее и выбрали комсоргом. Новикова вышла к трибуне и срывающимся от возмущения голосом заклеймила Юрку позором, сказав, что поведение Богданова несовместимо с высоким званием комсомольца, является аморальным и подрывает основы социалистической морали.

— Молодец Новикова! — похвалил Светку Волков и одобрительно захлопал в зал, призывая последовать его примеру. Раздались жидкие хлопки.

— А почему это судят Богданова? А что, Миронова вообще не причем? — произнес с места кто-то из Юркиной группы.

— «Правильно!», «Береги честь смолоду», «Мироновой позор», — понеслось из зала.

Волков постучал пробкой по графину, призывая к тишине.

— Мы здесь никого не судим — судят в другом месте. Мы разбираем дело комсомольца Богданова, так что ведите себя прилично. Миронова — жертва. Она сама написала заявление с просьбой наказать подлеца.

— Я не подлец! — Юрка вскочил с места. — Вы не имеете права меня оскорблять!

— Сядь, Богданов. Тебе слова никто не давал. Вещи нужно называть своими именами. Это что, не подлость, опозорить девчонку, а потом бросить?

Маша Миронова вскочила с места и с плачем бросилась к выходу. За ней устремилась Мила.

— А тогда нужно судить не одного Богданова, потому здесь таких опозоренных ползала, — произнес чей-то насмешливый голос.

Раздался смех и на голову охальника посыпались возмущенные голоса студенток.

— Кто сказал? — вскинулся Волков. — Балаган из собрания делать не позволим!

— Разрешите мне! — встал секретарь обкома Осадчий.

Говорил он долго. Говорил о том, что мы строим социализм и в современных условиях все более нетерпимыми становятся факты тунеядства, пьянства и аморального поведения, что главная задача ВЛКСМ — воспитывать юношей и девушек на великих идеях марксизма-ленинизма, вырабатывать и укреплять у молодого поколения классовый подход ко всем явлениям общественной жизни. Он цитировал Устав ВЛКСМ, где говорилось, что каждый комсомолец должен соблюдать нормы коммунистической морали…

— То, что произошло у вас — это недопустимо и несовместимо со званием комсомольца. Мы должны вести решительную борьбу с подобными явлениями, создавая обстановку нетерпимости к фактам расхлябанности и аморального поведения своих товарищей. Я думаю, что таким комсомольцам как Богданов у нас не место, — закончил, наконец, свою речь Осадчий теперь уже под ленивые аплодисменты аудитории.

Вопрос об исключении Юрки из комсомола поставили на голосование. Проголосовали не единогласно, но необходимые две трети голосов набралось. Юрка встал и, демонстрируя равнодушие, вышел из зала. Волков попытался его задержать: «Богданов, мы тебя еще не отпускали», но Юрка даже не взглянул на него. Я вышел следом, услышав за собой отчетливый голос Осадчего: «Это кто?» и слова Волкова, сказанные почему-то с иронией: «Дружок Богданова».

Мой демарш расценили как вызывающее поведение и проявление неуважения к собранию. Но я отделался строгим выговором без занесения в личное дело.

Глава 19

Бедная Маша и обиженный Юрка. Скандал Юрки с отцом. Заратустра, Ницше и «Майн кампф». Вопрос с экспедицией и учебой. Примитивная проповедь силы и власти. Лякса решает поступать в МГУ.

— Что будешь делать? — спросил я Юрку.

— Не знаю — пожал он плечами. — Скорее всего, уеду куда-нибудь.

— А зачем уезжать-то? — возразил я. — Тебя же из института не выгоняют.

— Выгонят, — уверенно сказал Юрка, — но в любом случае я в институт не вернусь.

— А как с Машей?

— Никак!

Я хотел проводить Юрку до дома, но, когда дошли до Красного моста, он меня остановил.

— Извини, — сказал Юрка. — Мне лучше сейчас побыть одному. Подумать и все взвесить что ли… Не знаю, как еще буду объяснятся с родителями…

К Юрке я зашел на следующий день. Дверь открыла Наталия Дмитриевна и сразу зашептала:

— Здравствуй, Володя. Хорошо, что ты пришел… Вот несчастье-то… В институт, говорит, больше не пойду. С отцом поругался. Здесь вчера такой крик стоял. А всё девки, сучки эти. Хоть ты его вразуми. Может, одумается.

Она, кивнув в сторону Юркиной комнаты, всхлипнула и, промокая платочком глаза, пошла на кухню.

Юрка лежал на кровати и читал Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

— Библиотечная? — я взял в руки книгу, которую отложил в сторону Юрка. Это был томик Санкт-Петербургского издания 1911 года.

— Да нет, у Ляксы взял. А что?

— Да интересно, чего тебя на Ницше потянуло?

— А ты читал? — спросил Юрка.

— Читал. Человек — промежуточная ступень между обезъяной и сверхчеловеком, ubermensch. Недаром его книгу вместе с «Майн Кампф» и «Мифом двадцатого века» Розенберга торжественно положили в склеп Гинденбурга.

— У Ницше есть и другие идеи. Например, о необходимости идти своим путем. В конце концов, это философский трактат, где он рассуждает о месте человека в мире. А Гитлер о по своему людоедскому разумению использовал эту идею.

— Правильно, — согласился я. — Однако и Ницше умер, находясь не только в разладе с жизнью, но и «в мучительном разладе с правдой». «Тот же самый Заратустра учил меня другому, может быть, у меня лучше слух, может, я более чутко слушал». Это слова из дневника Януша Корчака.

— Зато Ницше хорошо сказал о женщинах, — усмехнулся Юрка, — «разгадкой её является беременность, а правило обращения с ней одно: «Идёшь к женщинам? Не забудь плётку!»

«Точно, девки довели», — вспомнил я слова Натальи Дмитриевны.

— Ладно, ну его к лешему твоего Ницше. Мать сказала, что ты решил бросить институт… А что отец?

— Сначала рассвирепел: орал, топал ногами; потом отошел и поговорили серьезно… Поеду в Москву. Там дядька, родной брат отца, работает начальником отделения океанографии, географии и физики облаков при Академии наук. Куда-нибудь пристроит в экспедицию. Отец с ним вчера по телефону разговаривал.

— А институт?

— Да куда он денется? Вся жизнь впереди, — беззаботно засмеялся Юрка. — Я все равно сюда поступал по инерции, абы куда. Буду поступать в технический вуз. Я всегда любил физику и математику. Видно, отцовские гены. А пока понюхаю настоящей жизни…

— Тебе видней, — согласился я и почувствовал, что завидую Юрке и сожалею, что с его отъездом теряю товарища.

— К Ляксе зайдем? — предложил я нерешительно.

— Зайдем, да и гульнем. Как раз я книгу верну, — бодро сказал Юрка и, приоткрыв дверь, тихо позвал: «Мам».

Моментально, словно только этого и ждала, вошла Наталия Дмитриевна.

— Мамуль! — заговорщически посмотрел на мать Юрка. — Дай-ка нам с Володькой по рюмочке спиртика.

— Щас, щас, — засуетилась Наталия Дмитриевна и тихо выплыла из комнаты. Вскоре снова появилась, поставила на письменный стол тарелку с холодными котлетами и хлебом и две рюмочки, вышла и теперь уже вернулась, пряча под фартуком бутылку. Вынув с трудом пробковую затычку, налила из нее спирт в рюмочки. Юрка запротестовал, и Наталия Дмитриевна еще немного налила в граненый стакан, который Юрка достал из книжного шкафа.

— Спирт разведенный, — пояснил он, когда Наталия Дмитриевна почему-то на цыпочках вышла из комнаты.

Выпив, мы пошли к Ляксе.

— Доставай бутылку, — весело потребовал Юрка. — Отметим мой новый статус.

— Лякса безоговорочно выставил бутылку портвейна «три семерки».

— Это у нас заначка на всякий случай, — пояснил он, и принимая из рук Юрки книгу, спросил:

— А что ты вычитал у Ницше?

— Да ничего. Иногда интересно, часто верно. Смеется над фальшивой моралью, отрицает бога и любую другую веру, но призывает хранить в душе героя.

— Для того чтобы стать сверхчеловеком… — с иронией продолжил Лякса. — Примитивная проповедь культа силы и власти — вот и весь Ницше. Между прочим, сам Зороастр или Заратуштра, тот, который жил в VIII веке, говорил о вечной борьбе света — добра и тьмы — зла, и о том, что все должны способствовать победе добра. Вот в чем дело. Так что к фантазиям Ницше он не имеет никакого отношения.

— Лев Толстой, — поддержал я Ляксу, — тоже считал его сумасшедшим.

Мы пили портвейн, но все как-то без настроения. Довлела неопределенность, в котором оказался Юрка. В нем сидела обида, не столько на девушку, сколько на товарищей: они откровенно сочувствовали ему, но в большинстве своем проголосовали за исключение.

— Я после третьего курса тоже уйду из института, — ошарашил нас Лякса.

— Это с чего вдруг? — опешил Юрка.

— Да я давно думал. Подтолкнуть некому было.

— И куда? — Юрка удивленно смотрел на Ляксу.

— Поступлю в МГУ на исторический факультет. Я сразу после школы хотел туда поступать, но не мог оставить мать одну.

— А сейчас?

— А сейчас у нее есть человек, хирург из ее больницы. Замуж зовет. Они уже давно вместе, и я вроде как не особенно нужен. У нас с матерью давно разговор был. С деньгами помогут. Да я и сам заработаю.

Выпили портвейн и сидели еще долго. Мы были молоды, что-то шло так или не так, но уныние не имело места в наших душах. Мы верили, что все будет хорошо, потому что плохо просто не могло быть.

Глава 20

Лика и темнокожий ребенок. Последствия любви на Московском фестивале молодежи. Вечеринка по окончании первого курса. Рояль вместо стола. Конец вольной жизни Витьки Широкова. Стихи для Маши. Песни Окуджавы. Я плюс Мила Корнеева.

Вот говорят же: «не бей в чужие ворота плетью — не ударили бы в твои обухом». Лика, которая так коварно подставила Машу Миронову, родила темнокожего мальчика. Но это общественность не слишком удивило. потому что Москва в этом отношении показала пример: там появилось более чем пять сотен темнокожих новорожденных.

Среди делегатов оказалось довольно много представителей Африки и Латинской Америки. Мы тогда вообще впервые встретили на улицах Москвы столько иностранцев, с которыми можно было свободно общаться и говорить на разные темы. Нас охватила эйфория. Слава Сорокин, который работал на фестивале вместе с некоторыми нашими студентами как переводчик-волонтер, рассказывал, как даже ночами на улице Горького, на Пушкинской площади, на проспекте Маркса стояли кучки людей, окруженные толпой народа, которые постоянно что-то горячо обсуждали. Здесь говорили о запрещенных импрессионистах, о Хемингуэе и Ремарке, Есенине и Зощенко, обо всем, что волновало молодежь. Девушки с ума сходили от такой свободы общений, и любовь между иностранцами и нашими комсомолками вспыхивала сама по себе. Короче говоря, контакт молодых русских девушек со своими зарубежными сверстниками не ограничивался беседами о мире и дружбе и часто заходил гораздо дальше.

Леран без долгих разговоров отправил Лику к матери, и она уехала с ребенком в Москву, хотя пыталась убедить его в своей невиновности, мямля что-то про то, что у нее в роду есть темнокожие родственники. Над Лераном добродушно подсмеивались, говорили, что он арап, только пока не знает об этом или знает, но маскируется под белого. Леран злился, но вымучено улыбался и, как мог отшучивался, пытаясь скрыть раздражение за безразличием…

Валерка Покровский позвал меня после экзаменов отметить переход на следующий курс, и я согласился, хотя особого желания веселиться я не испытывал. Но и дома толкаться лишний раз не хотел. За матерью серьезно ухаживал приятель отца еще с довоенных лет, КП, Константин Петрович, то ли зампреда горисполкома, то ли зам секретаря райкома, в общем, что-то вроде этого. Человек КП был хороший, и я ничего не имел против того, чтобы они с матерью поженились, тем более что отец неоднократно говорил матери еще задолго до смерти, чтобы она выходила замуж, если попадется хороший человек, а как-то сказал: «Вот если бы ты вышла за КП». Умом я все принимал, но сердцу не прикажешь: в него закралась ревность, которая разрушала мой покой, сопротивляясь тому закономерному, что вместо отца его постель будет делить с матерью другой человек.

У Лерана собралась вся старая компания: Валерка Покровский, Вовка Забелин, Алик Есаков, Олег Гончаров, с которым я познакомился позже, чем с остальными, и девчонки: Маша, Мила Корнеева.

К Маше отношение не изменилось и все, что с ней случилось, приняли, как досадное недоразумение, о котором нужно забыть. Что случилось, то случилось. Более того, я заметил, что ее как-то особо опекает Алик Есаков. Он все время оказывался рядом, предупреждал каждый ее шаг и смотрел на нее как-то по-особенному тепло. Юрку тоже не винили и сочувствовали ему, считая, что, исключив из комсомола, обошлись с ним слишком жестко. Не согласилась с этим только Мила. Она во всём винила Юрку. Это, мол, он предал их с Машей любовь и разрушил настоящие чувства…

Для того чтобы не мешал стол и не занимал лишнее место, вино и закуску поставили на крышку кабинетного рояля, подстелив газеты, а мы сидели на диване, креслах и стульях. Пили дешевое вино и, как всегда, говорили о чём придётся, то есть обо всем и ни о чем.

— Витька Широков сел на два года, — сообщил новость Вовка Забелин.

— Это у которого папина «Победа»? — уточнила Маша.

— Тот самый, — подтвердил Вовка.

— А за что его?

— Пьяный на переходе сбил женщину с ребенком.

— Насмерть? — испугалась Мила.

— Если б насмерть, укатали бы лет на десять. Живы. У женщины перелом бедра и сотрясение мозга, у ребенка — легкие ушибы… Мать виновата: все «Витечка, Витечка», а отец вообще рукой на него махнул.

— Так у него, вроде, мать умерла, — вспомнила Маша.

— Мать умерла. Так не успели похоронить, отец уже другую какую-то в дом привел, — усмехнулся Вовка. — А мачеха оказалась бабой хитрой и изворотливой, быстро прибрала к рукам все, что есть у не бедного Витькиного папаши, а тот сам уже на ладан дышит… Говорят, Витька пишет жалостливые и смиренные письма, причем не отцу, а мачехе, от которой теперь зависит…

— И как же он теперь? — в голосе Милы чувствовалась жалость к незадачливому Витьке.

— А никак. Если отец умрет, пока он в тюрьме сидит, мачехе все достанется, и Витька, придурок, останется ни с чем — ни жилья, ни машины, — жестко сказал, как пригвоздил Вовка.

— Докатался, — подвел итог Валерка Покровский.

Повисла пауза, словно все переваривали трагедию разрушенной семьи бывшего авиаконструктора.

— Чуваки! У меня новые стихи, — прервал короткое молчание Алик Есаков.

— Читай! — потребовала компания.

В моем саду еще цветет пугливо,

Бледнея в рыжей зелени, цветок.

Осенний ветер, до нельзя тоскливо,

Срывает с ножки тонкой лепесток.

А он стоит, исхлестанный дождями,

Измученный намеченной судьбой,

Усталый, сгорбленный, под голыми ветвями,

Униженный растерзанной красой…

Алик читал, не сводя глаз с Маши, и все понимали, кому предназначены стихи. Дальше было что-то про «букет завядший», про «морозом опаленные цветы», и заканчивался стих словами «Рыдая, в грязь летит цветок опавший…» Почему «рыдая», я не понял, но стихотворение всем понравилось и Алика хвалили.

— Олег, — попросила Мила, — спой что-нибудь.

Олег Гончаров взял гитару, чуть подстроил, побренчав по струнам, и запел:

Ах война, что ж ты сделала подлая:

Стали тихими наши дворы.

Наши мальчики головы подняли

Повзрослели они до поры.

Все подхватили:

На пороге едва помаячили

И ушли за солдатом солдат.

До свидания, мальчики, мальчики,

Постарайтесь вернуться назад.

Песни Окуджавы знала и пела вся студенческая молодежь. Грустные песни, близкие нам по настроениям, волновали до слез.

Потом пели про «Леньку Королева», которого уважали ребята и «присвоили ему званье Короля». Когда началась война, король надел «кепчонку, как корону, набекрень, и пошел на войну». Он погиб, но…

Не для Леньки сырая земля,

Потому что (виноват),

Но я Москвы не представляю

Без такого, как он, короля.

Пели «Полночный троллейбус»:

Когда мне невмочь пересилить беду,

когда подступает отчаянье,

я в синий троллейбус сажусь на ходу,

в последний,

случайный.

Троллейбус-надежда призван подбирать «всех потерпевших в ночи крушенье…», и тогда

«боль, что скворчонком стучала в виске,

стихает, стихает».

Песни Окуджавы говорили о любви и надежде, о бессмысленности войны; в них звучала человечность отношений. В простых словах всегда таился глубокий смысл.

Наш праздник закончился, когда день уже уходил вслед за солнцем, хотя в это время лета темнело поздно. Мы растрогались, все были расположены друг к другу и расставались с добрым чувством всепрощения.

Мила Корнеева подошла ко мне.

— Володя, ты меня проводишь? — в голосе ее слышалась не просьба, а какое-то рабское смирение. Меня это смутило, и в душе шевельнулось что-то вроде жалости к ней. Мне Мила нравилась, но душа моя раздваивалась. С одной стороны, я, может быть, из тупой мужской солидарности с Зыцерем, которого она отвергла, обижался на нее за это, но, с другой стороны, я помнил, как ревность задела острой иголочкой сердце, когда она вышла на свидание к Зыцерю, хотя я сам толкал ее на это.

Я проводил Милу до общежития. По дороге спросил:

— Ты знаешь, что Зыцерь уезжает из города совсем?

— А если знаю, то что?.. Это его дело. Хочет — уезжает, хочет — остается, — Мила нервно повела плечами, словно ей стало зябко…

— Так он же из-за тебя уезжает!

— Володя, — Мила остановилась. — Тебе не кажется, что ты переступаешь все границы? Сначала ты меня сватал за него, теперь пытаешься упрекать меня в том, что я его вынуждаю уехать. Я была о тебе лучшего мнения.

И она пошла, не оборачиваясь на меня.

— Мила, постой! — догнал я ее. — Прости меня. Но давай объяснимся…

Она остановилась, повернулась лицом ко мне. В глазах ее стояли слезы.

— Ты мне нравишься, — сказал я. — Я ревновал и тайно надеялся на то, что у Зыцеря с тобой ничего не получится. Но чем сильнее я ревновал, тем больше помогал Зыцерю. А это уже назло себе, а, может быть, от бессилия, потому что предать его я не мог.

— Ну и зачем этот мазохизм? Ты же видел, что мне не нужен никакой Зыцерь.

Мила порывисто обняла меня и прильнула к моим губам в страстном поцелуе истомившейся в ожидании ой любви женщины.

Глава 21

Повестка в УВД. Серьезное дело. Криминалистическая лаборатория УГРО. Взрывное устройство. Почему экстрасенс «видит» невидимое. Дом, где делали фугас. Почетная грамота.

Как-то я пришел домой поздно. Меня ждала встревоженная мать и повестка с предписанием срочно явиться в УВД.

На следующий день я с утра пошел по указанному адресу, показал повестку дежурному, он куда-то позвонил, через несколько минут вышел старший лейтенант милиции и повел меня на второй этаж. На двери, куда мы вошли, висела табличка: «Начальник УВД О-ской области». Кабинет выглядел внушительно и был, может быть, чуть меньше, чем тот, в котором меня недавно принимал начальник другой серьезной организации. Здесь тоже столы изображали букву «Т», у стены стояли диван и шкаф с книгами; на стене за письменным столом висел портрет Никиты Сергеевича Хрущева, а сбоку, напротив окон, портрет вождя мирового пролетариата.

Хозяин кабинета, полный офицер в форме полковника с тремя рядами орденских планок и академическим значком, вышел из-за стола, протянул руку и назвался Степаном Васильевичем.

— Вас зовут Владимир? — уточнил Степан Васильевич.

Я кивнул.

— У нас к вам дело, которое не терпит отлагательств. Возможно, вы сможете помочь. Вас рекомендовали серьезные люди.

Теперь о деле. В городе пытались совершить диверсию. В здании вокзала нашли самодельное взрывное устройство. Неслыханная дерзость… Наши эксперты обследовали каждый миллиметр устройства — ни одной ниточки, за которую можно бы уцепиться, и никаких отпечатков пальцев, что удивительно… Если это станет достоянием гласности, то посеет панику? А через несколько дней должна состояться партконференция.

В голосе полковника слышалась тревога. Еще бы, случись огласка, ему первому достанется на орехи, а в случае нераскрытия, полетит и голова. — Где это устройство? — спросил я. — Мне нужно посмотреть и потрогать, пощупать его.

— У криминалистов, — с готовностью ответил Степан Васильевич. — Сейчас вас проводят.

Он нажал кнопку селекторной связи и попросил секретаршу вызвать подполковника Никитина. Не прошло пяти минут, как в кабинет вошел высокий моложавый подполковник с проницательным взглядом, которым он скользнул по мне, и я понял, что он запомнил меня до деталей. Грудь подполковника тоже украшали орденские планки.

— Вот тебе, Николай Семенович, молодой человек, о котором я говорил. Используй его и посмотрим, что из этого получится. Потом доложишь.

Никитин оказался начальником отдела уголовного розыска. Он повел меня к себе.

Сначала зашли в отдел криминалистики, где сидели несколько человек, а на столах и в шкафах стояло множество пробирок, микроскопы, всякая другая аппаратура, с помощь которой обнаруживаются различные следы, оставленные преступником.

— Товарищ Савин, покажите молодому человеку взрывное устройство, которое нам принесли вчера. Да, и удалите всех лишних людей из лаборатории.

Старший лейтенант Савин попросил остаться только одного криминалиста. Он же поставил на отдельный столик взрывное устройство.

— Как нашли? — спросил я подполковника.

— Принес пассажир, мужчина. Он заметил сумку, которую кто-то «случайно» забыл под скамейкой, и принес в линейный отдел милиции. Там сумку открыли и увидели сверток, а в нем самодельный фугас с часовым механизмом. Запаса времени оставалось не больше получаса. По чистой случайности фугас удалось обезвредить… Хотя бы узнать, где эту бомбу изготовили, — майор с надеждой посмотрел на меня.

— Понятно. А сейчас посидите тихо, — попросил я, трогая устройство с проводами и часовым механизмом.

Говорят, можно научиться ясновидению. Но в таком случае важно научиться видеть не глазами, но и мозгом. Ведь это мозг получает сигналы из внешнего мира и переводит их в привычные нам образы. Если научиться отстраняться от своих мыслей и чувств, то можно свободно услышать или увидеть мысли и чувства в любой точке пространства и времени. Обладая всем этим, я погружался в таинственное пространство безграничной информации без особых усилий, а мои экстрасенсорные способности могли активизироваться от малейшего усилия, если я его направляю в определенное русло.

Я положил руки на фугас и провел, словно погладил, по проводам. В голове появился характерный звон, комната покачнулась и окуталась дымкой. Внезапно все исчезло: и лаборатория, и подполковник Никитин со старшим лейтенантом, и столы с пробирками и аппаратурой, и даже взрывное устройство, которое только что лежало передо мной… Дымка рассеялась, и я ясно увидел картинку:

— Окраина города… Кирпичный сарай, — стал я диктовать то, что «видел». — Стоит особняком от бревенчатого дома с крышей, покрытой оцинкованным железом… Недалеко — высокие заводские трубы… по шоссе движутся медленно машины… параллельно шоссе идет трамвайная линия и заворачивает у следующего дома.

В голове что-то взорвалось, и меня бросило в просторное жилое помещение.

— За столом сидят двое мужчин… Один молодой, крепкий, спортивного телосложения, широкий в плечах… Нос крупный, глаза маленькие… Стрижка ежиком… Другой постарше… Ростом, вижу, поменьше… усы… на голове залысины…лицо круглое… По-моему, оба южане. Лица сильно загорелые, как у жителей Кавказа или нашего юга.

Картинка оборвалась, снова перед глазами появилась дымка, дымка стала рассеиваться и передо мной опять возникла, будто выплыла лаборатория. Чуть поколыхались стены и столы с приборами и все стало на свои места.

— Это все, — сказал я, приходя в себя.

Старший лейтенант молча, словно язык проглотил, смотрел на своего начальника, а тот, выпучив глаза, пытался что-то сказать, но махнул рукой и приказал мне хрипло:

— К начальнику!

И двинул к двери так быстро, что я еле поспел за ним.

Когда подполковник доложил полковнику Степану Васильевичу обо всем, что слышал, тот с сомнением посмотрел на меня и, покачав головой, сказал:

— Ну, если все так, то не знаю…

Все оказалось так. Дом нашли без труда. В сарае обнаружили детали для изготовления взрывчатки, провода, а также часовые механизмы. Злоумышленников арестовали по приметам, которые полностью совпали с моим описанием. Преступниками оказались уроженцы Краснодарского края, имевшие судимость за разбой и грабежи. Они должны были оставить еще два взрывных безоболочных фугасных устройства, по своему усмотрению, на остановках или в транспортном средстве. За это им обещали хорошо заплатить. Кто? Это уже осталось для меня информацией закрытой и занималось этим КГБ без моего участия. А я от природы любознателен, но не любопытен.

Глава 22

«Бегущая по волнам» Грина. Тоска по романтике и благородству. Концерт Ван Клиберна. Романтика и грубая реальность. Я объявляю о решении перевестись в Ленинград. «Кафе» на травке у реки. Ощущение тревоги и вспышка озарения. Мы спасаем тонущую девушку.

Я не сказал Миле, что тоже решил уехать. После откровенного объяснения с ней я не нашел в себе смелости — вот так просто взять и сказать, что все, мол, хорошо, но ты меня прости, я уезжаю.

Утром следующего дня я пошел к Юрке. Наталия Дмитриевна как всегда встретила заговорщицким шепотом:

— Вчера целый день сидел дома. Хоть бы погулять вышел… И сегодня позавтракал и опять в своей комнате один, как сыч, сидит… И Алик не заходит. Вот, хорошо, ты пришел… Иди, иди к нему.

Юрка лежал на кровати и читал «Бегущую по волнам» Александра Грина.

— А, это ты… — лениво произнес Юрка.

— Тоскуешь по романтике и благородству? — усмехнулся я.

— И по девушке, скользящей по волнам, — мечтательно добавил Юрка. — Ты знаешь, если любить, то чтобы любовь была настоящая. Чтобы она тебя полюбила не за внешность и не за какие-то твои успехи, но и…

— «в горе и в радости, в богатстве и в нищете, в здравии и в болезни…» и т. д. «пока смерть не разлучит нас», — продолжил я, перебив Юрку.

— Шутишь? — покосился на меня Юрка.

— Какие шутки? — сделал я серьезное лицо. — Это «Брачный Завет». — Ладно, хватит страдать. Пошли к Ляксе, пока он дома.

Юрка быстро оделся, и мы спустились к Алику.

Лякса сидел в кресле с закрытыми глазами и слушал Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром.

Юрка подошел к черной тарелке радиорепродуктора и сделал звук потише. Лякса открыл глаза, непонимающе похлопал ресницами и уважительно сказал:

— Ван Клиберн.

Ван Клиберн недавно стал лауреатом Международного конкурса скрипачей и пианистов имени Чайковского, и вся страна вдруг полюбила этого американского парня так, как не любила ни одного русского.

— Куда собрались? — спросил Алик.

— Видишь, к тебе пришли, — сказал Юрка.

— А чего не вчера?

— Лично я Александра Грина читал. «Бегущую по волнам».

— Про Биче, Дейзи и Фрези? — усмехнулся Алик. — Фэнтези и сплошная романтика.

— И что здесь смешного? — вскинулся Юрка. — Пусть фэнтези. Люди, лишенные фантазии и поэтического отношения к жизни, — однобоки… Вот романтическая Дэйзи ушла от рассудительного и прагматичного Тоббогана к Гарвею.

— Мир романтики всегда манит, но не забывай про грубую реальность, в которой приходится жить, — жестко сказал Алик.

— А ты не забывай, что романтиков окрыляет мечта и ожидание счастья. Ради этого они совершают поступки, которые кажутся бессмысленными, но приносят настоящее счастье.

Юрка проговорил это пылко и страстно, словно посягали на что-то для него святое.

— Насчет настоящего счастья не знаю, — примирительно сказал Алик. — Я тоже Грина люблю, но он расслабляет. Да и ты лучше почитай Хэма.

— А еще лучше, если ты займешься зубрёжкой физики и математики, — заключил Алик.

Юрка сразу нахохлился как воробей в февральскую стужу.

— Да все у меня с математикой и с физикой в ажуре, — пробурчал он.

— Парни, — произнес я. — я тоже уеду.

Юрка с Ляксой переглянулись.

— А куда? — в один голос произнесли Юрка с Ляксой.

— В Ленинград. Переведусь в ЛГУ или в Герценовку. Куда возьмут.

— А ты с чего решил? — спросил Лякса.

— Зыцерь уговорил. Считает, что мне, как он сказал, нужно повариться в котле большого города и вообще, что я могу стать писателем. Я не уверен… хотя к писательству меня тянет.

— Чувак, — искренне поддержал Юрка. — Мы с Ляксой читали твои рассказы. Нет слов. Клево. Это уже не детский лепет, а потом, если сам Зыцерь оценил, то какие могут быть сомнения?.. За это нужно выпить.

— Пошли в погребок на Ленинскую, — предложил Лякса. — У меня четвертной. У кого еще сколько?

У меня нашлись две десятки, а Юрка для кучи выпросил деньги у матери.

На Ленинской, как всегда в будние дни, было малолюдно. Домохозяйки, да пацаны. Домохозяйки с сумками и авоськами выползали из своих жилищ, чтобы закупить продукты в гастрономе и овощном магазине, где всегда стоял запах квашеной капусты, селедки на фоне подвальной затхлости.

У кинотеатра «Победа» толкалась и шумела мелкая пацанва, а на ступеньках кинотеатра чинно сидели подростки постарше.

— Может, в кино? — предложил Лякса.

— А на что? — отмахнулся Юрка. — «Летят журавли» мы смотрели, «Ночи Кабирии» — только вечерний сеанс.

— Володь, ты смотрел? — повернулся ко мне Юрка.

— А как же! Два раза, — сказал я.

— Ну, тогда проехали. Вон афиша: «Дорогой мой человек». Скоро. И «Добровольцы». Тоже скоро. Разве что на «Старика Хоттабыча», — засмеялся Юрка.

Когда дошли до винного погребка, Лякса вдруг заупрямился.

— А чего мы сюда-то прихиляли? — уперся Лякса.

— Здрасте! Бухнуть, кто предложил? — строго спросил Юрка.

— Так я и не возражаю, — согласился Лякса, — Только предлагаю взять вина, парочку сырков, да по паре пирожков с ливером на рыло и… на бережок.

Лякса сказал это так смачно, что мы молча согласились и повернули назад. В пирожковой купили пончики с повидлом и с ливером, в гастрономе две бутылки портвейна «три семерки» и направились в сторону Дворянского гнезда. На покатых берегах-склонах Орлика тут и там сидели кучками мужики: по два, по четыре, чаще — по три человека. У всех — культурно расстеленные газетки, на которых — водка с черной сургучной головкой (с белой головкой водка стоила почти на три рубля дороже) и нехитрая закусь: камсичка, сырки и килечки в томате.

— Уже сидят, — сказал добродушно Лякса.

— Это что! — засмеялся Юрка. — К вечеру будет почище, чем на пляже — свободного места не найдешь. Сейчас — простор…

— А милиция не гоняет? — спросил я.

— Иногда гоняет, — сказал Юрка, — но так, без злобы. А, с другой стороны, где рабочему человеку еще выпить? Это у Ремарка немцы пьют в кафе или в баре, а нам отрадно на природе!

Юрка потянулся всем телом так, что хрустнули суставы. Мы тоже расстелили газетку, которую опытный Лякса предусмотрительно купил в киоске, и уселись на траве.

Мы выпили по очереди из стакана, который «одолжили» в автомате с газировкой, с аппетитом ели пирожки с ливером и повидлом вприкуску с сырками «Дружба» и говорили о том, как у нас все устроится: у Юрки с Ляксой в Москве, у меня в Ленинграде. Конечно, грядущие перемены немного пугали нас, но не настолько, чтобы остановить на полпути. Размытое и смутное чувство заглушал кураж молодости и надежда на счастливый исход. А иначе и быть не могло.

Вдруг, совершенно беспричинно, у меня появилось тягостное внутреннее ощущение дискомфорта, тревоги, расплывчатой и неопределенной. Тревога разрасталась, заполняя мой мозг, который вдруг взорвался яркой вспышкой. У меня участилось дыхание, стало ощутимым биение сердца, пот выступил на лбу. Я закрыл глаза, и как когда-то раньше, увидел разноцветное мелькание точек, услышал потусторонние голоса Юрки и Ляксы, но не понимал их смысла. Потом пространство разрезал женский крик, который взывал о помощи. Я «увидел» плывущую в реке девушку, она доплыла до середины реки и неожиданно исчезла под водой; когда голова ее снова показалась на поверхности, она истошно закричала: «Помогите!». Голос захлебнулся, и девушка снова исчезла.

Я пришел в себя от того, что меня тормошат ребята.

Я смотрел на них, еще не вполне осознавая, что произошло.

— Да ничего, ничего! — сказал я, помотав головой, словно стряхивая с себя внезапно возникшее видение, как собака воду с намокшей шерсти, и с трудом приходя в себя.

Оба — и Юрка, и Лякса знали о моем особом восприятии вещей, но все равно я чувствовал некоторую неловкость перед ними, потому что зрелище это было, можно сказать, не особенно эстетическое. Во время изменения состояния сознания человек полностью отрешается от реальной действительности, и я могу выглядеть как эпилептик, потому что мимикой своей я в это время не управляю.

— Юр, — сказал я. — Пошли. Поможем девчонке.

Я знал, что это не произошло, но чувствовал, что это произойдет здесь, под нами, где-то сейчас.

Лякса хотел пойти с нами, но Юрка остановил его:

— Сиди, бухло карауль. Без тебя справимся.

— Так если драться придётся, то…

— Лякса, если драться, то от тебя толку все равно как от козла молока, — сказал Юрка.

— Лякса обиделся и сел на место.

— Алик, драться не будем. Это другое, — успокоил я Ляксу.

Мы с Юркой стали спускаться по склону вниз к реке. По дороге я рассказал Юрке о своём видении. Юрка недоверчиво посмотрел на меня, но спорить не стал. На берегу, почти у самой воды сидели рядом две девчонки и мальчишка, все лет по тринадцать-четырнадцать, и взрослая женщина с мальчиком-дошкольником и девушкой лет шестнадцати.

Пока мы спускались, девушка вошла в воду и поплыла к середине реки. Плыла она, что называется «по-собачьи», загребая руками воду под себя, а ногами молотя так, что брызги летели во все стороны. Тут же следом в воду бросились мальчишка и девчонки, но они вошли в воду по грудь и дальше не заходили, резвясь на мели, оглашая окрестность смехом и визгом.

— Вика, вернись! Вика, плыви назад! — женщина, очевидно, ее мать, торопливо встала с одеяла, на котором они сидели, и кричала девушке, доплывшей почти до середины реки.

— Юр, быстрей раздевайся, — проговорил я и сам стал стаскивать брюки и рубашку, и сбросил туфли.

Девушка пыталась повернуть назад, но ее «собачий» стиль не позволял быстро совершить этот маневр, она словно запуталась и вдруг с головой ушла под воду, но мы уже плыли к тому месту, где скрылась девушка. На берегу истерично причитала и вопила мать. Подростки притихли, но послышались мужские голоса. Это повскакали с насиженных мест еще трезвые любители выпить на природе мужики.

Я нырнул наугад и сразу нащупал рукой голову Вики. Она стояла на дне, и волосы ее плавали сами по себе, покачиваясь над головой, как водоросли, которые тянутся со дна к свету. Сама девушка успела потерять сознание, и течение, также как волосы, качало всё её тело. Я не имел опыта спасения человека на воде, но, особо не раздумывая, схватил Вику за волосы и всплыл вместе с ней наверх. Тело легко вытолкнулось на поверхность. Юрка подхватил Вику с одной стороны, я — с другой, и мы легко притащили её к берегу. Здесь в панике металась мать. Увидев тело дочери, бросилась к нему, но Юрка отогнал ее. Я положил девушку животом на колено лицом вниз, но мне даже не пришлось ничего больше делать. Я знал, что нужно надавить пальцами на заднюю часть языка, чтобы вызвать рвотный позыв для освобождения от воды, но, видно, вес тела Вики надавил на живот, и этого оказалось достаточным, чтобы вода сама хлынула изо рта. Мы быстро оказались рядом и вовремя вытащили девчонку из воды, так что она только-только успела потерять сознание от аспирации жидкости, которая попала в дыхательные пути, но не успела заполнить легкие.

Девушка откашлялась, сама встала на ноги и вдруг заревела раненым животным. Она пошла куда-то в сторону, очевидно еще не очень соображая, что с ней случилось, но мы с Юркой подхватили ее под руки, уложили на одеяло, где сидел напуганный малец. Мать, ломая руки и захлебываясь словами, благодарила нас и даже пыталась поцеловать Юркину руку, которую он смущенно отдергивал.

— Вызовите «скорую», — сказал я матери спасенной. — Пусть осмотрят. Мало ли что.

В Скорую помощь вызвался позвонить подросток. Он быстро вскарабкался на склон и сразу же исчез за ним.

Мы с Юркой поспешили к Ляксе, который стоял на склоне холма, все видел сверху, но не отходил далеко от места, на котором стояло недопитое вино и лежали не съеденные пончики с ливером и повидлом.

Глава 23

Последний день вместе с Аликом Тарасом. Преподаватель французского Морозов. Докторская диссертация Песикова. «Жребий брошен».

Юрка не стал испытывать судьбу и подал документы на заочное отделение в машиностроительный институт, где преподавал математику его отец. После вступительных экзаменов он собирался ехать в Москву к дядьке, который обещал устроить его в экспедицию. Лякса собирался ехать в столицу к началу вступительных экзаменов в МГУ, а я рассчитывал на перевод на тот же факультет в Ленинграде ближе к началу учебного года.

Мы сидели у Ляксы перед его отъездом. Было немного грустно. На столе стояли две бутылки сухого рислинга, бокалы и ваза с пастилой, которую я на дух не переносил. Мы лениво потягивали вино и говорили больше о предстоящих экзаменах, вспоминали, как поступали в пединститут, казусы, которые случались на занятиях, преподавателей — «злых» и «добрых».

— Как не крути, а во всяких неприятностях есть свои плюсы, — сказал Лякса.

— Это ты про что? — не понял Юрка.

— Да хоть и про Морозова. Вот ушел ты из института, теперь не будете встречаться.

Мы с Юркой рассмеялись.

У преподавателя французского Морозова, несмотря на сравнительно молодой возраст, очень явно выступал животик. Животик почему-то выдавался клинышком, не образуя жировых складок на боках, и Морозов походил на беременную женщину. И ходил он, отклоняясь всем корпусом назад, а животик плыл как бы сам по себе. Когда Морозов встречал Юрку с его плоским животом, подтянутой фигурой и упругой походкой, он останавливался и говорил:

— Юра, у вас изумительно спортивная фигура, — и, как бы извиняясь, добавлял: — А я вот никак не справлюсь со своим весом.

И он похлопывал себя по животу.

— Ничего, — обнадеживал Юрка. — Жир всегда можно обратить в мышцы.

Ободренный Морозов плыл дальше, а Юрка чертыхался про себя и настроение его портилось бесповоротно, потому что это повторялось в различных вариантах с постоянной периодичностью, и вскоре Юрка стал избегать Морозова. Увидит его издалека и юркнет в какую-нибудь аудиторию или повернет назад. Хорошо, что Юрка учился на английском отделении, и второй язык он выбрал немецкий. Так что встречались они с Морозовым не всякий день.

— А Песиков? — вспомнил Юрка.

Теперь засмеялись мы с Ляксой.

Песиков Семен Гаврилович преподавал серьезную науку политэкономии. Имел он не только маленький рост, но и щуплую комплекцию. В общем, плюгавенький мужичонка, да еще и с лысиной, по-ленински открывающей лоб. Но человек Песиков был хороший. Лекции читал баритоном, и это немного компенсировало его физическую ничтожность.

Замечательно то, что Семен Гаврилович, рано и успешно защитив кандидатскую диссертацию, никак не мог защитить докторскую, которую не успел защитить при товарище Сталине, и когда главой правительства стал Маленков, он начал править свой труд, сокращая количество цитат Сталина и вставляя то, что нашел в работах Маленкова. А пока сокращал, да правил, руководителем государства стал Никита Сергеевич, который развенчал культ личности, и весь тяжкий труд нашего политэконома пошел насмарку. Песиков, конечно, расстроился, но, потужив с годик, снова взялся за работу и сейчас пишет, полностью убрав все, что касается Сталина, и делая упор и ориентируясь на Хрущева.

— Бедный Песиков, — посочувствовал Юрка.

— А будет еще бедней, если снимут Хрущева и к власти придет кто-то другой, — едко вставил Лякса.

— Кощунственные вещи говоришь, — без всякого выражения произнес Юрка.

— Я помню, — отмахнувшись от Юрки, продолжал Лякса, — как мы на втором курсе сдавали диамат. Пользуясь добротой Семена Гаврилыча, мы заранее положили в столы учебники и потом беззастенчиво драли ответы. После экзаменов мы поднялись на площадку между этажами, откуда следили, когда откроется дверь аудитории и Песиков выйдет. Ждали долго. Наверно, он тоже ждал, потому что, конечно, догадался о нашей наглости. Но молодость победила, Семен Гаврилович, в конце концов, ушел. Мы чуть помедлили и бросились в аудиторию, чтобы забрать учебники. Книги-то библиотечные.

Лякса сделал паузу, давая нам время переосмыслить неприглядную, но такую обычную в студенческой жизни историю.

— Ну и что? — пожал плечами Юрка. — Тоже мне удивил!

— Да не в этом дело, — сказал Лякса. — Когда мы вошли в аудиторию, на преподавательском столе стопкой лежали наши учебники, а сверху записка: «Я надеялся, что хоть кто-нибудь не воспользуется шпаргалкой. Мне стыдно за вас».

— Да, господи, кто на экзамен ходит без шпаргалки! — сказал Юрка, посмотрел вдруг на меня и с улыбкой поправился: — Разве только Володька. Но это случай из ряда вон…

У Алика мы сидели недолго. У всех оставались еще какие-то дела. Лякса уезжал. Вот-вот должна прийти с работы мать, чтобы помочь собраться, а завтра проводить сына, для чего попросила поменять график дежурств. Юрка усиленно зубрил физику и решал задачи, хотя на заочное отделение таких знаний, как на дневное не требовалось, но принципиальный отец заставлял учить, чтобы сынок, не дай бог, опять не осрамился. У меня тоже накопились свои дела.

Я попрощался с Аликом, обещал не теряться и хоть изредка давать о себе знать.

— Alea jacta est, — сказал Лякса, улыбаясь.

— Factum est factum, — ответил я, похвалив Алика за то, что он обратился к латинскому.

Глава 24

Мила Корнеева — любовь и мука. Ложь во спасение. Прощальный визит к Есаковым. Акростих. Маша обвиняет меня. Лобода женился. Еще раз о паранормальных способностях человека.

Мила жила с родителями во Мценске. Отец ее заведовал РОНО, мать работала учительницей в средней школе.

Пока Мила еще какое-то время после экзаменов оставалась в общежитии, мы встречались, гуляли, даже успели пару раз сходить в кино, но, когда все ее соседки по комнате разъехались, она тоже засобиралась домой.

Я провожал ее в общежитие, и мы по пути целовались в каких-то подъездах, куда прятались от посторонних глаз. Однажды она предложила мне зайти к ней в комнату, когда там уже никого не было, но я струсил, сославшись на какое-то неотложное дело. Мила мне очень нравилась, но я боялся продолжения наших отношений, зная, что всё может закончиться с моим отъездом.

Я видел, как Мила все больше привязывается ко мне, знал, что сейчас она в моей власти и доступна. Она доверяла мне, и это делало ее беззащитной, но я не мог воспользоваться доверием любящей меня девушки, чтобы минутной слабостью разрушить ее жизнь. Да и слишком свежей в памяти оставалась история Маши и Юрки, а я не хотел для Милы участи Маши Мироновой. Как говорится, exemplis discimus…

За день до своего отъезда я с почтамта позвонил Миле на домашний телефон. Она ждала моего звонка.

Мила долго не могла сообразить, куда и зачем я уезжаю. Когда я объяснил, что хочу перевестись в ЛГУ или в пед имени Герцена, до нее стало доходить, что это надолго, и она после затянувшейся паузы растерянно сказала:

— А как же я?

— Я буду приезжать, и мы будем видеться, — пообещал я.

— Ты когда едешь?.. Я провожу, — срывающимся голосом сказала Мила.

— Через час, — соврал я, потому что был уверен, что она примчится ко мне, если скажу, что уезжаю вечером или завтра, и тогда придётся врать про бессмысленность наших отношений.

— Так получилось. Я напишу.

Я сказал это торопливо, словно вор, который спешит спрятать «концы в воду», положил трубку и понял, что похоронил едва зародившееся чувство, которое могло вырасти в нечто более глубокое и сильное. Может быть, это была любовь и, может быть, я, в погоне за призрачным журавлем в небе, упустил свою синюю птицу.

Вечером я пошел к дому, где жила Маша Миронова. По дороге завернул на базар и купил розы, в гастрономе на Ленинской взял бутылку «Ркацители». Недавно Маша с Аликом расписались, но на вечеринку по этому случаю я не попал. Была возможность хоть с опозданием поздравить их с браком, а заодно попрощаться. Я был рад за то, что у Маши все, в конце концов, сложилось. Рад за Алика, который мне казался более симпатичным, чем другие в этой тусовке.

Дверь открыла одна из старушек. Они, как всегда, сидели на низких скамеечках и делали заготовки. Возле каждой стояло по большой эмалированной кастрюле, а в руках — ножи. В двух небольших корзинках лежали грибы.

У Алика с Машей сидел Вовка Забелин. Мне показалось, что его кривой нос стал еще кривее и как-то вызывающе смотрел в сторону самостоятельно от лица. Моему приходу обрадовались.

— Я думал, уедешь и не попрощаешься, — сказал Алик. — А я тебе акростих написал. Послушай:

Веселым дано веселье,

А грустным дана грусть,

Надуманное безделье

И пыльное слово «пусть»,

Шаги в неизвестное чудо,

Косматого солнца мяч

И сокровенная груда

Нежданных надежд и удач.

— Спасибо, Алик! — я был искренне растроган.

— Кислятина твое Ркацители, — сказал Вовка, когда мы пили вино. — Пустая трата денег. Лучше б яблочного принес. Тоже дрянь, но там хоть градусы какие-то.

— Не знал, что тебя здесь встречу, — засмеялся я.

— Маш, может я сбегаю? — Вовка вопросительно смотрел на Машу. — А что? Провожать, так провожать.

Алик молчал, ждал, что скажет жена. Маша как-то укоризненно посмотрела на Вовку; вздохнув, на Алика и вынесла вердикт:

— Из уважения к Володьке.

Она достала из сумочки деньги, я добавил.

— Вов, не вздумай одно вино покупать. Возьми что-нибудь поесть — колбасы или там консервов каких, — сказала Маша вслед Вовке, когда тот уже выскочил на кухню.

— А как же Мила? — спросила вдруг Маша, когда Вовка ушел.

— Не знаю! — у меня тоскливо сжалось сердце. — Маш, не трави душу. Здесь вопрос стоит один: ехать или не ехать. Я все взвесил и решение принял.

— Правильно решил. Кому-нибудь можно было бы и не ехать, а тебе сам Бог велел. На это и Зыцерь благословил, — заявил Алик.

— Что вы все со своими Зыцерем. Зыцерь, Зыцерь. Тебя же Мила любит. Как она теперь? — не унималась Маша.

— Если в Ленинграде сложится, я приеду, и все станет на свои места. Время лечит. А за это время много воды утечет. Как говорят латиняне, «Tempora mutantur et nos mutamur in illis».

— Ты, Володя, хороший человек, но в тебе слишком много рационального, — сказала Маша. — Отсюда и твой некоторый цинизм.

Я промолчал. Молчал и Алик, поняв, что дальше продолжать этот разговор — все равно, что идти по шаткой лестнице: кто-нибудь да сорвется.

Вовка принес три бутылки портвейна, коляску ливерной колбасы, две банки кильки в томате и большой кулек пирожков с повидлом.

— Ну, Вов, тебя и посылать…Зачем три бутылки-то? — возмутилась Маша. — А колбасы, что-ли, не было вареной?

— Была, но ливерная дешевле.

Маша покачала головой, Алик усмехнулся: он знал — сколько Вовке не дай денег, он сначала рассчитает максимум бутылок, которые можно купить, а на то, что осталось, возьмет закуски. Бывало, что на закуску оставалась мелочь на сырок или на кулёчек соленой камсы.

Мы выпивали, лениво разговаривали. Но вот когда Маша стала рассказывать, что Леран официально развелся с Ликой Токаревой, он сам появился на пороге с двумя бутылками вина. Я подумал, что пора потихоньку собираться, и ждал удобного момента, чтобы уйти.

— Лобода-то на Юльке Кречетовой женился, — сказал Леран.

— Да ты что?! — искренне удивилась Маша.

— Там мать чуть с ума не сошла. Она женщина умная и сразу раскусила, что на самом деле представляет из себя Лобода. А Юлька дура. От Лободы мозги заклинило. Он ей уже, когда ходила с ним, изменял, а она делала вид, что ничего не замечает.

— И как же мать согласилась? — спросил я.

— А куда денешься? Единственная дочка. Истерику закатила. Говорит, утоплюсь. Так самое-то интересное: он недавно пришел пьяный, Юлька устроила скандал, а он ей фингал поставил. Пришла мать и вытурила его из квартиры. Теперь он ходит к Юльке, когда матери нет, и выпрашивает прощения.

— Господи, да знаю я эту Юльку, — с досадой сказала Маша. — немного покочевряжится и простит. Зинаиду Александровну жалко.

Мне совсем стало скучно, и я собрался уходить, но пришел Валерка Покровский и мне пришлось для приличия еще немного посидеть. Затем я тепло со всеми попрощался и пошел к выходу. Уже в дверях Маша остановила меня и вдруг нежно поцеловала в щеку. Меня, как током, пронзило ощущение странного чувства. Это был поцелуй любящей девушки, но любящей не меня, а того, кто близок ко мне более чем все из этой тусовки. Она все еще любила Юрку. И мне жаль стало Алика.

На следующий день я зашел попрощаться к Юрке. Наталия Дмитриевна даже чуть прослезилась и просила не забывать их, а Юркин отец, Петр Дмитриевич, неожиданно для меня вылез из своего кабинета-спальни и, пробубнив что-то вроде «желаю успехов», пожал мне руку. С Юркой мы попрощались дружеским и искренним объятием.

Вечером я уезжал в город Петра I, который назывался Ленинградом.

ЧАСТЬ II

Глава 1

Московский вокзал города Ленинграда. На Невском проспекте. Четная и нечетная стороны Невского. Аничков мост, Казанский собор, каналы. Город на болотах? Главный корпус института имени А.И.Герцена.

Поезд, проскрипев колесами и прорезав воздух неприятным металлическим лязгом, дернулся, так что наиболее нетерпеливые пассажиры, которые выстроились по направлению к выходу, качнулись, и сумки, положенные на чемоданы, попадали на пол.

Переждав толкучку, я, закинув рюкзак за плечи и взяв чемодан, где книг, включая учебники, оказалось больше, чем носильных вещей, вышел на платформу.

Сдав вещи в багаж, я с легкой серой картонной папочкой, где поместились необходимые для оформления перевода бумаги, я направился к выходу из вокзала, по пути спросил какую-то симпатичную барышню: «А где здесь Невский проспект?». Она посмотрела на меня и сказала, заикаясь от удивления: «Так вы стоите на Невском», а потом объяснила как добраться до института Герцена: «Вон троллейбусная остановка, через дорогу».

— Да я пешком! — заулыбался я во весь рот. Настроение у меня было приподнятое. Еще бы: я стоял на земле легендарного города, заложенного Петром I, второй столицы нашей Родины, и, хотя еще не ощутил кожей его величия и красоты, уже любил его и знал, что он меня примет.

— Пешком? — удивилась девушка, и улыбка тоже невольно появилась на ее лице. — Это вам весь Невский придется пройти. Знаете, сколько?

— Знаю, — сказал я весело. — Четыре с половиной километра. Спасибо.

— Ну, это от Александро-Невской лавры до Адмиралтейства. Вам чуть меньше.

Малиновым звоном прозвучали для меня слова: «Александро-Невская лавра»! «Адмиралтейство»! Я энергично зашагал в ту сторону, где должен был находиться мой новый храм науки, а когда через несколько шагов обернулся, симпатичная девушка все еще стояла и удивленно смотрела мне вслед.

Город встретил меня приветливо — ясным солнечным утром и безоблачным небом, что для расположения на прибалтийской широте — явление не частое.

Вспомнив легенду, по которой четная сторона Невского проспекта является солнечной и на ней всегда больше улыбающихся людей, чем на теневой стороне, я сообразил, что нахожусь как раз на нечетной стороне, потому что оказался в тени. Недолго думая, я перешел на другую сторону, где люди должны были улыбаться. К моему разочарованию, люди здесь улыбались не чаще, чем на той, нечетной стороне, хотя настроения моего это никак не испортило.

Я шел и крутил головой, узнавая памятники великого зодчества и, наверно, казался похожим на аборигена Новой Гвинеи, которого взял с собой в Петербург Миклухо-Маклай.

Я дивился на коней Клодта на Аничковом мосту через Фонтанку. Правильнее сказать, на четыре скульптурных группы «Укротители коней» Петра Карловича Клодта.

На память пришли стихи Александра Блока:

…Лошадь влекли под уздцы на чугунный

Мост. Под копытом чернела вода.

Лошадь храпела, и воздух безлунный

Храп сохранял на мосту навсегда…

Все пребывало. Движенья, страданья -

Не было. Лошадь храпела навек.

И на узде в напряженьи молчанья

Вечно застывший висел человек.

Честно говоря, мне эти стихи не нравились. Что-то громоздкое, заумное и путанное. А, с другой стороны, если они отпечатались в моем сознании, то, наверно, источали какую-то мощь и силу, которые меня впечатлили.

Я еще дважды прошел по мостам — через канал Грибоедова и в конце — через Мойку. Подивился сходству магазина купца Елисеева в Ленинграде и в Москве. У Гостиного двора я перешел Невский проспект в самом его широком месте. Площадь Гостиного двора занимала целый квартал. Купцы, на деньги которых предполагалось строить торговое здание, пожадничали, отвергли проект Растрелли и приняли более скромный — Валлен-Деламота. Но, и согласно этому скромному проекту, здание растянулось на 230 метров. Я специально прошел всю анфиладу, чтобы представить, где и как можно было разместить 300 лавок, которые изначально расположили здесь.

У Казанского собора я замедлил шаг, отдавая дань похороненному в нём полководцу Михаилу Кутузову.

Моё знакомство с городом только начиналось, но уже испытывал восторг перед величием творения Петра. Город возник, как призрак — были болота, а вознёсся «великий град».

Пока я, не спеша и глазея по сторонам, чтобы не пропустить что-то интересное (а интересным оказалось каждое из зданий, выходящих фасадом на Невский), не заметно пролетело время. Часы показывали без четверти десять. Это значит, что я разгуливал по Невскому почти два часа. На небе появились тучки, похожие на белых барашков. Они медленно плыли по небу, ненадолго закрывая солнце, и тогда тени от предметов размывались и пропадали.

У Мойки, чтобы выйти к институту, нужно было свернуть налево, но зная, что где-то рядом находится Исаакиевский собор, не удержался от соблазна и пошел его искать. Правду говорят, что в Питере трудно заблудиться: все по прямой; я без труда нашел Морской проспект, и, наконец, увидел: вот он, Исаакий — один из самых известных символов города на Неве наряду с Медным всадником и Адмиралтейством. Я стоял перед собором и мыслью уносился в тот далёкий век, когда француз Огюст Монферран показал свой проект императору Александру I, а потом под основание будущего собора вбивали более десяти тысяч шестиметровых сосновых свай. Представить невозможно, что ста двадцати пяти тысячам рабочих потребовалось пять лет, чтобы заложить один только фундамент…

До института я добрался только в двенадцатом часу.

В главном его корпусе, бывшем дворце Разумовского, в конце XVIII века размещался Воспитательный дом, а потом сиротский институт. Пеликан, кормящий птенцов, на воротах главного корпуса считался символом воспитательного дома, теперь стал символом института….

Деканат факультета нашел без труда и декана застал на месте. И слава богу, что не воспользовался письмами Зыцеря. В протекции я видел что-то унизительное. Вроде того, что без этих писем я сам ничего не стою. Дома казалось лестным, что уважаемый мной учитель видит во мне молодого человека, который достоин поддержки, и подтверждает это рекомендательными письмами. Но здесь, на месте, когда дело потребовало конкретного решения, все воспринималось по-другому.

Глава 2

Еще один с головной болью. Почему я не хотел стать врачом. Меня принимают переводом в институт.

Секретарша, миловидная женщина средних лет, благосклонно улыбнулась, когда я вкратце изложил ей суть своего дела, зашла к декану, и тот скоро принял меня.

Михаил Александрович, в меру полный, начинающий лысеть человек лет сорока с небольшим, с округлым лицом и пухлыми руками, производил приятное впечатление умного и интеллигентного человека и, несмотря на мрачный вид, как-то сразу располагал к себе. Волнение, которое долго не оставляло меня, само собой улетучилось.

Взгляд декана был кротким и, мне показалось, немного замученным. Потом я отметил, что лицо его изредка передергивает гримаса, словно он недоволен чем-то, что-то его мучает или мешает. Особое внимание привлекло свечение вокруг головы этого человека. Голубоватый свет разрушали красные, как бы пляшущие сгустки. «Господи, — подумал я, — что же у них у всех головы болят?»…

Я знал симптомы болезненных явлений, неприятных ощущений, знал классификацию головных болей. Моего отца в первое время после контузии преследовала страшная кластерная головная боль, которая настолько сильна, что заставляет человека падать на колени и биться головой о стену. Вот почему я хорошо знал этот предмет.

В подростковом возрасте я мало что понимал из научных, непонятных и не очень интересных книг, которые читал отец, но повзрослев, стал интересоваться анатомией, поэтому знал расположение и функции основных органов. Анатомию изучал по «Краткому учебнику анатомии человека» 1935 года, а потом по «Анатомии человека» М. Превеса и других авторов. С возрастом меня стала также интересовать техника и методика гипноза — читал толстую книгу «Психотерапия, внушение, гипноз» А. Слободянина.

Казалось, все говорило за то, что моя прямая дорога лежит в медицинский институт, и «сам Бог велел», чтобы я выбрал профессию врача, может быть, невропатолога или психиатра, но, как говорится, dis aliter visum. Я пресытился своим бесконечным присутствием возле меня болезни и больных. Короче, мне не хотелось связывать себя по рукам и ногам постоянной медицинской практикой. Природа одарила меня и другими способностями.

— А почему вы решили перевестись в наш институт? — спросил декан, посмотрев мои документы и особенно остановившись на выписке успеваемости за курс, где по всем предметам стояли оценки «отлично», после чего он более внимательно оглядел меня.

— Считаю, что здесь, в столице у меня больше шансов получить полноценное образование, — сказал я.

— Достойный ответ, — оценил декан. Он сморщился от очередного приступа боли, которая, вероятно, отдалась в висках, стал тереть их большим и средним пальцами правой руки, отчего ладонью закрылись глаза и нос.

— Не скрою, мужского пола студентов у нас дефицит, — продолжал декан после небольшой паузы, с трудом справляясь с болью. — В педагоги почему-то идут все больше девушки. И аттестация у вас более чем достойная… Но сейчас я вот так сразу оформить ваш перевод не могу. Давайте приходите, — он полистал перекидной календарь, который лежал справа от него, — ну, скажем, второго сентября, когда численность всех групп полностью определится. Я думаю, вопрос решим.

Говорил он медленно, словно цедя слова сквозь зубы. И видно было, что головная боль сейчас занимает его больше, чем я со своим вопросом.

— Михаил Александрович, — обратился я к декану. — Послушайте. У вас сильно болит голова. Стабильная боль в области затылка, и боль отдает в виски…

Михаил Александрович смотрел на меня с недоумением. Глаза его постепенно приобретали строгое выражение. Казалось, он сейчас попросит меня выйти вон. Но я не дал ему опомниться.

— Я сниму вашу боль, — мой голос приобрел металлические нотки, и я уже не был собой, не был властен над собой. Меня вела уже сила, которая могла подчинить другого человека. — Смотрите на меня. Вы слышите только меня и подчиняетесь только моему голосу.

В такие мгновения я физически ощущал импульс своей воли.

Декан обмяк, глаза его как-то потухли. Я не считал до десяти, как обычно делают многие гипнотизеры, вводя в состояние гипнотического сна свой подконтрольный объект. Я мог бы вообще не подавать голосом какие-то команды. Все обстояло проще: я знал, чего хочу, мой мозг подчинялся мне, только мне какому-то другому, и подчинял чужую волю. Все отступило на задний план. Я перестал видеть окружающие предметы, я видел только лицо декана. Он был в полной моей власти, и я приказал:

— Позвоните секретарше и скажете, чтобы она никого к вам не впускала.

Михаил Александрович послушно выполнил приказ, сняв телефонную трубку, и деревянным голосом попросил пока к нему не входить. Я подошел и сделал несколько пасов над его головой, больше уделяя внимание области затылка, где особенно пульсировали красные сгустки. Свечение постепенно выровнялось и стало прозрачно-голубоватым. Красные сгустки растворились.

Когда я помог в свое время освободиться от головной боли Лике Токаревой, мне это стоило достаточных усилий. Тогда я еще не обрел вновь ту силу, которой я обладал до болезни. Сейчас все вернулось, и я мог бы просто, в течение двух минут снять головную боль Михаила Александровича без всякого гипноза, но тогда мне пришлось бы потратить время на долгие объяснения, чтобы преодолеть его недоверие, и он разрешил бы мне эксперимент над собой.

— У вас больше не болит голова. Вы чувствуете прилив сил и у вас хорошее настроение, — пожелал я, провел рукой перед глазами декана и пошел на свое место.

Михаил Александрович несколько секунд сидел молча, как-то по-детски хлопал ресницами, потом сказал:

— А что происходит?

— Голова болит? — спросил я.

— Совершенно не болит, — удивленно отметил Михаил Александрович и зачем-то даже постучал пальцами по голове.

— Это вы? Гипноз? — в голосе его угадывалось недоверие.

Я вкратце рассказал о своем умении снять боль с помощью бесконтактного лечения руками, но не вдавался в подробности.

— Что же вы так вот просто взяли и ввели меня в состояние гипноза, а я даже пикнуть не успел?

Теперь он смотрел на меня насторожённо, хотя весь вид его говорил о расположении ко мне. В его голове мелькнула мысль, что человек, обладающий такими гипнотическими способностями, может быть в чем-то опасен, и колебался, не зная, как на это реагировать. Я счел нужным успокоить его, коротко рассказав о болезни отца и о том, как я лечил дочь генерала КГБ.

— Знаете, Михаил Александрович, — сказал я. — Есть какой-то внутренний запрет, которому я подчиняюсь, и я уверен, что никогда не смогу переступить ту грань, за которой начинается зло. И это что-то выше меня.

Не знаю, насколько это все его убедило, но декан вдруг сказал:

— Пишите заявление и оформляйтесь, как это положено. Я подпишу.

— Спасибо! — обрадовался я и, обнаглев, спросил:

— Михаил Александрович, у меня еще две просьбы.

Михаил Александрович все также доброжелательно смотрел на меня и ждал, что я буду просить еще.

— Мне бы общежитие?

— Голубчик, трудно, — сказал Михаил Александрович. — Но уладим. Только в сентябре, когда начнутся занятия…Что еще?

— Я бы не хотел, чтобы о моих паранормальных, как они называются, способностях вы кому-то говорили.

— Это, батенька, не просто. Но ведь все равно узнают.

— Конечно узнают, но постепенно и дозировано, — согласился я.

— Хорошо. Рад был знакомству и уверен, что вы будете достойным студентом нашего факультета.

Глава 3

Погода в городе Петра. Жизнь прекрасна. Дворцовая площадь и Зимний дворец. Петропавловская крепость и Английская набережная. Пушкин о Медном всаднике. Ночлег под луной.

Петербуржцы часто сравнивают погоду в своём городе с «лондонским» климатом. Меня предупреждали, что в северной столице конец августа может быть ветреным, а часто ветра превращаются в настоящие ураганы. Но, как говорят умные люди, раз на раз не приходится. Погода стояла в меру теплая, солнечная, только иногда легкие порывы теплого еще ветра гоняли мелкий сор и редкие упавшие листья с начинающих желтеть деревьев. Ветер лохматил волосы людей, они поворачивались ему навстречу — ветер причесывал их.

Может быть, природа пробовала силу, как бы примеряла, чтобы потом обрушиться всей мощью непогоды на город.

С вокзала я ушел в одной шелковой тенниске, но предусмотрительно взял с собой шерстяной пуловер. Конечно, учитывая неустойчивость погоды в Питере, не помешал бы зонтик. Но у меня его вообще никогда не водилось, ходить с зонтом у нас считалось делом нафталинным.

С легким сердцем человека, сбросившего с себя тяжелый груз, свободного, как ветер, и довольного жизнью, я порадовался обедом из трех блюд в студенческой столовой и сразу чувствовал себя полноправным членом студенческого сообщества большого города. А съел я полную порцию борща, котлету с двойной порцией макарон и компот из сухофруктов. Все это стоило два рубля с полтиной. «На десятку в день можно прожить, — отметил я. — Стипендия двести сорок пять рублей, да из дома пришлют, обещали. «В общем, жизнь прекрасна и удивительна», — решил я и отправился дальше знакомиться с городом, который теперь стал и моим.

Я ходил по Дворцовой площади, главной площади Ленинграда; размеры её больше московской Красной в два с лишним раза, и дивился на Александровскую колонну, которую Пушкин назвал Александрийским столпом.

Воздвиг колонну Монферран по своим же эскизам по указу Николая I в честь победы его брата Александра I над Наполеоном.

Я обошел колонну со вех сторон, чтобы убедиться в том, что она стоит прочно, потому что фотография в путеводителе не давала настоящего представления о ее размерах, и я все удивлялся, как она могла стоять и не падать, если совершенно не закреплена и держится только силой собственного веса. Наконец-то я убедился, что эту махину никаким бульдозером не свалить.

Недаром говорят, что Дворцовая площадь — сердце Северной столицы. Здесь привлекает каждого строгостью и великолепием здание Зимнего дворца. Возведение его закончили в год восшествия на престол блистательной Екатерины II. Здесь заседали цари, заседало Временное правительство в 1917 году, которое в том же году и свергли революционные солдаты и матросы. Теперь здесь Эрмитаж.

Говорят, обойти все залы Эрмитажа за час-другой невозможно, даже если бежать, не глядя по сторонам и не останавливаясь, — коллекция музея насчитывает более трёх миллионов произведений искусства и памятников мировой культуры, начиная с каменного века и до нашего столетия. Здесь воздух пронизан временем и присутствием гениев и их творений. Я был счастлив оттого, что теперь увижу работы легендарных Тициана, да Винчи, Рафаэля и Рембрандта, испытаю восторг в залах греческого и римского искусства.

Петропавловскую крепость я узнал издали. Она расположилась как раз напротив Зимнего дворца. Я чуть постоял, любуясь видом, а потом шел по Английской набережной и любовался красавицей Невой.

А вот и памятник Петру I, известный всему миру «Медный всадник». Я стоял как зачарованный и во мне звучали стихи Пушкина:

Ужасен он в окрестной мгле!

Какая дума на челе!

Какая сила в нем сокрыта!

А в сем коне какой огонь!

Куда ты скачешь, гордый конь!

И где опустишь ты копыта!

Я смотрел на памятник, а в ушах грозно ревела буря, и ветер гнал волны разбушевавшейся Невы на появившийся вдруг город, словно пытаясь смыть его, раздраженный вторжением в свои вековые владения.

Перегражденная Нева,

Обратно шла, гневна, бурлива,

И затопляла острова,

Погода пуще свирепела,

Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь, остервеняясь,

На город кинулась.

«И перед младшею столицей померкла старая Москва». Это ощущение я вынес вслед за поэтом после моего первого путешествия по Северной столице…

Между тем подкрались сумерки, стало быстро темнеть. Только теперь я почувствовал, как проголодался. Благо, продовольственные магазины работали до 12 часов ночи, так что я без труда купил бутылку молока и русскую булочку с румяной корочкой, которая рельефно прорезала всю её длину, словно её пропахал игрушечный плуг. Интеллигентные старушки называли такие булочки французскими. Ужин свой я съел в сквере на проспекте Стачек; здесь же, усталый и разомлевший от еды, задремал на скамеечке, которую облюбовал, да и уснул. Спал я без сновидений, а проснулся с рассветом от того, что замерз. Ещё в полусне я прятал руки под пуловер, сворачивался калачиком и пытался натянуть легкую шерстяную одежку на голову. Окончательно продрогнув, я решительно встал, потянулся, помахал руками, раз десять присел и решил, что, прежде всего, мне нужно устроиться на квартиру, по крайней мере, на несколько дней. Не ночевать же, в самом деле, на скамейках до того, как дадут общежитие.

Глава 4

Квартира на Васильевском острове. Хозяйка Варвара Степановна. Жилье в коммуналке. Достопримечательности Васильевского острова. Кунсткамера. Дым коромыслом. Пьяные застолья.

Объявления о сдаче квартир я нашел возле вокзала на столбе. Предложений оказалось много, но меня привлекла квартира именно на Васильевском острове. Я знал, что там центр основания Санкт-Петербурга, Заячий остров, на котором расположены Петропавловская крепость и Стрелка, а также Университет, где учился наш преподаватель Зыцерь и куда он мне тоже советовал переводиться. На Васильевском находились Кунсткамера, Академия наук, Академия художеств, дворец Меншикова…

Троллейбус вез меня по Невскому, и я узнавал здания, которые уже видел вчера во время своей пешей экскурсии, потом, не отрываясь от окна, смотрел на Неву с Дворцового моста и наконец вышел на нужной остановке на Васильевском острове.

Квартира располагалась на первом этаже каменного трехэтажного дома. На стене, справа от входных двухстворчатых дверей, крашенных темно-коричневой масляной краской, успевшей облупиться, торчали черные кнопки звонков с приклеенными под ними бумажками с фамилиями и указаниями, сколько раз кому звонить. В объявлении говорилось: «Спросить Варвару Степановну». Фамилии не значилось, но других фамилий с инициалами В.С. кроме Проничевой под звонками я не нашел и уверенно нажал два раза на кнопку — как указано на бумажке. С минуту за дверью мои уши не уловили никакого движения, и я уже хотел позвонить еще раз, но послышались шаркающие шаги, короткая возня с засовом, и дверь открылась. Передо мной стояла старушенция в синем в цветочек засаленном байковом халате, из-под которого выглядывало черное спортивное трико.

В руке бабуля держала папиросу и от бабули попахивало водкой.

— Я насчет квартиры.

— Пойдем, — позвала в ответ старушка и повела меня в свою комнату через длинный коридор, захламленный предметами быта: на стенах висели тазы, велосипед без одного колеса, засаленная рабочая роба, сундук, который занимал почти весь проход, резиновые сапоги и еще какая-то стоптанная обувь, что-то еще.

Комната оказалась довольно большой, квадратной, с двумя окнами, выходящими во двор-колодец.

— Студент? — окинула меня взглядом старушка.

— Студент, — подтвердил я.

— Я живу с сыном Колькой. Сплю за ширмой. — Она кивнула на угол у окна, где стояла полураскрытая ширма, обтянутая потерявшим вид шелком с поблекшими павлинами. Я подумал, что новая ширма, наверно, смотрелась очень красиво. Из-за ширмы выглядывала металлическая кровать с никелированными шарами, которые тоже облупились от времени.

В комнате вдоль стен разместились топчан и широкий диван. Посреди стоял прямоугольный раскладной стол, застеленный клеенкой, с простыми жесткими стульями, какие бывают в конторах. У другого окна, напротив хозяйкиного угла, пристроилось мягкое кресло, пара дивану, и такое же зачуханное. Еще возле Колькиного дивана примостился старинный буфет, а на этажерке с несколькими книгами украшением стоял телевизор «КВН» с линзой, заполненной водой.

— Если договоримся, спать будешь на топчане. Колька спит на диване…

— Сколько за квартиру платить? — задал я важный для своего бюджета вопрос.

— Не обижу, — сказала ровным голосом хозяйка. Раз студент, то шестьдесят рублей за месяц… Сколько будешь жить?

— Не знаю, — замялся я. — Обещали общежитие.

— Ладно, давай тридцатку за полмесяца. Только, если уйдешь раньше, деньги не верну, — предупредила бабулька.

Я вынул из кармана брюк деньги, которых было у меня аж почти четыреста рублей, отсчитал три десятки и отдал хозяйке.

— Ну вот. Зовут меня Варвара Степановна. Сын, Колька, мужик не злой, только что выпить любит. Но это, кто теперь не любит. Соседи добрые — увидишь. Живем, почитай, с самой революции всё на этом месте. Половина поумирала в блокаду. Мужики и пацаны, которым пришло время, ушли воевать, да многие тоже не вернулись. Заселили новых. Мой Колька тоже раненый, нога простреляна. Пришел живой. А жена, Валька-подлюга, не дождалась. Она эвакуированная была с ребенком, да так с кем-то там и сошлась. Ребенок-то Колькин, да не судиться же. Как от матери дитё отнимать?! Колька с тех пор и ходит бобылем. Работает на Обуховском слесарем.

Она почему-то назвала Кировский завод по-старому, Обуховский.

— Вот и посуди, как рабочему человеку выпить запретить? — заключила разговорившаяся Варвара Степановна, видно, считая меня теперь полноправно своим человеком.

— Может выпьешь? А то давай по рюмочке с новосельем.

Я отказался.

— Ну, тогда вечером, как Колька придет. А я полечусь. Всю неделю кости ноют, спаса нет, — Варвара Степановна достала из своего угла чуть начатую бутылку водки, заткнутую свернутой из газеты пробкой, и взяла из буфета граненую рюмочку…

Оставив рюкзак и чемодан в моем новом жилище, я пошел знакомиться с Васильевским островом. Со Стрелки я смотрел на Петропавловскую крепость, полюбовался дворцом Меншикова, который, не помню кто, назвал «главным украшением города». Здесь часто бывал сам Петр, и здесь обычно отмечались победы русской армии и флота. Да и вообще, весь остров принадлежал Меншикову, которого Петр I назначил первым генерал-губернатором и которому этот остров и подарил. Я постоял возле Академии художеств, большого желтого цвета здания с белыми колоннами, на берегу Невы. История ее связана с именем Шувалова, который предложил Екатерине II «художеств академию». Здесь же на Университетской набережной я отважился сходить в Кунсткамеру, известную коллекцией «уродцев». Но меня не увлекли анатомические уроды. С б`ольшим удовольствие я познакомился с экспонатами, собранными путешественниками в Африке, Японии, Китае и других странах, которые дают представление о культуре и быте народов многих стран мира. Я представляю, какое удивление вызывали у людей того, даже послепетровского времени, никогда невиданные шаманы, индейцы, китайцы, самураи и предметы их быта, если даже мы с неослабевающим интересом рассматриваем эти экспонаты. Несколько часов я ходил по залам Кунсткамеры и посмотрел все, что хотел, чтобы сюда больше не возвращаться. «Занимательно и поучительно, но не Эрмитаж», — решил я.

Уже поздним вечером вернулся на постой к Варваре Степановне и попал «с корабля на бал». Еще при входе в дом я услышал нестройный хор голосов, который выводил «Ой цветет калина в поле у ручья». Я долго звонил, прежде чем мне открыли.

— А, студент, — сказал дядька невысокого роста с темными с проседью усами, узким лицом и большими залысинами. — Мы ждали, что раньше придешь. Проходи. Щас новоселье отмечать будем.

Дядька заметно припадал на левую ногу, и я сразу сообразил, что это хозяйкин сын Николай.

В комнате хозяйки дым стоял коромыслом. За столом тесно друг к другу сидело человек восемь. На столе стояло несколько бутылок водки, половина из которых уже была выпита, тарелки с крупно нарезанной колбасой, бычками в томатном соусе и килькой. Варёные картофелины и свежие огурцы лежали в алюминиевых мисках, а зеленый лук — пучками на столе. Всё уже находилось в пьяном беспорядке, и все пребывали в весёлом расположении духа, как бывает, когда еще не пьяные, а водки много.

Все загалдели, приглашая наперебой к столу. Я чувствовал себя как карась на сковородке. Мне претили застолья, потому что видел в них тупую бессмысленность и пустое времяпровождение. Но отказаться не мог и сел за стол.

— Штрафную ему, штрафную! — понеслось со всех сторон.

Мне налили водки, но я только пригубил и поставил стакан на стол.

— Не пьешь? И правильно, — одобрил Николай. — Она, водка, до добра не доводит. А ты ешь, студент, ешь!

Я положил в тарелку, которую подставила Варвара Степановна, картофелину, пару долек колбасы, огурец и скибку хлеба и ел с аппетитом.

Постепенно я понял, что за столом собрались соседи: две женщины, пожилые, может быть, ровесницы Варвары Степановны, две помоложе, лет сорока; мужчины возраста Николая, возможно, мужья молодых женщин. Все, кроме одного мужчины, который, как и Николай, воевал, были блокадниками. Блокаду и войну за столом не вспоминали, говорили о текущих делах и пели.

— Вот ты говоришь, что Никита правильно Сталина развенчал, — говорил Петр, жилистый мужик с шевелюрой без намека на лысение, но с заметной сединой — тот, который воевал. — А он войну выиграл. Мы в бой за Сталина шли.

— В бой ты за Родину шел, — возразил блокадник.

— И за Сталина, — упрямо стоял на своем Петр.

— А скольких пересажал твой Сталин? И сейчас сидят.

— А Никита не сажал? Чистенький?

— А Никита сидельцев из ГУЛАГов возвращает, — сказал блокадник.

— Ага, возвращает. А мой сидит, — тихо сказала одна женщина и слезы появились в её глазах. Но она костяшками пальцев вытерла слезы и вдруг звонко и отчаянно завела:

Хас-Булат удалой, бедна сакля твоя,

Золотою казной я осыплю тебя.

Вразнобой подхватили:

Саклю пышно твою разукрашу кругом,

Стены в ней обобью я персидским ковром.

И уже пьяно, но дружно запели почти слаженным хором:

Галуном твой бешмет разошью по краям

И тебе пистолет мой заветный отдам.

— Вер, придет и твой, — уверенно сказала одна из тех, что помоложе. — А вы, мужики, зря на Хрущева ополчились. Он целину поднял и колхозникам поблажку дал.

— А кругом одна кукуруза, — засмеялась Варвара Степановна.

— За колхозное хозяйство первым встал Маленков. — напомнила та, что Вера.

— Поживем — увидим, — примирил всех Петр.

Затянули «Шумел камыш», а когда всё выпили, стали петь «Позабыт позаброшен с молодых юных лет, я остался сиротою, счастья в жизни мне нет». Пели с каким-то ожесточением. При этом Николай плакал, наверно, по сиротской доле своей дочери, которая осталась без родного отца и живет с чужим дядей.

Разошлись к ночи, но Николай долго еще колобродил: то курил у открытой форточки, то пил воду, то просто сидел на своем диване и почему-то скрипел зубами. Варвару Степановну, вероятно, одолевала бессонница, она тяжело вздыхала за ширмой и ворочалась.

Застолья повторялись через день. Мне это становилось в тягость. Я уходил из дома с утра после Николая и приходил только спать. Если заставал застолье, меня непременно сажали за стол, потчевали водкой, которую я не пил и сидел дураком, боясь обидеть гостеприимных хозяев.

Глава 5

Общежитие на проспекте Стачек. В колхоз на помощь селу. Карельский перешеек. Красота северного края. Саша Виноградов. Арии на берегу озера. Где клады зарыты. Картофельное поле. Профессор Ильиш.

Общежитие я получил на проспекте Стачек. Там же находились и аудитории нашего факультета. Здание имело странную форму с округленными торцами, вытянутое в длину, и связывалось с основным корпусом переходом на уровне второго этажа. Закругленный торец с круглыми колоннами выходил на проспект.

В комнате, куда я поселился, жили еще шесть человек. Чтобы уплотнить студентов, комендант убрал стол и поставил лишнюю кровать.

— А зачем стол-то убрали? — спросил кто-то коменданта.

— А зачем он вам? — удивился комендант.

— А заниматься?

— На то есть библиотека, — отрезал комендант. — Там столов достаточно.

Стол унесли, но, слава Богу, у каждой кровати стояло по тумбочке. То, что кровати армейские, металлические с тонкими матрасами, меня совершенно не беспокоило, так как на перинах я и дома никогда не спал. Вещи полагалось сдавать в багажную комнату кладовщице, хотя этому следовали немногие, и я не стал нарушать традицию, а потому запихнул чемодан с рюкзаком под кровать.

Прошла неделя, я еще не успел как следует познакомился ни с учебной группой, ни с товарищами по комнате, как нас отправили «на картошку». Теперь я знал, что такое помощь города селу и принял это даже с удовольствием, поскольку погода стояла теплая, солнечная, и продлить каникулы даже в форме трудовой повинности совершенно не возражал…

Колхоз наш находился на Карельском перешейке и назывался «Знамя коммунизма». Ехали мы на электричке около часа в сторону Приозерска. Потом нас привезли в небольшую деревеньку, которую местные называли посёлком.

Вообще история земли карелов очень любопытна. Этот участок суши в общем небольшой. Древнейшее население лопарей появилось здесь еще в IV–III веках до нашей эры, а русские и карельские поселения упоминаются только в XI веке. Границу русских владений установил в 1042 году сын Ярослава Мудрого Владимир. Крестовые походы шведов в Финляндию и Карелию разделили перешеек на шведскую и Новгородскую части, потом перешеек отошел к Швеции, и только Петр I во время Северной войны вернул его России. Вот такая запутанная и невеселая история маленькой земли между Финским заливом и Ладожским озером.

Но потрясла меня совсем не история — меня потрясла природа этого края своей суровой и скупой красотой, которая не пестрит яркими красками тропических широт, но не оставит равнодушным самого закоренелого скептика и циника.

Разместившись на квартирах гостеприимных хозяев, мои однокашники пошли гулять по поселку. Я тоже захотел прогуляться побродить по окрестностям. Мне охотно составил компанию новый знакомый Саша Виноградов, второкурсник с французского отделения. Его яркой особенностью были глаза, черные даже при солнечном свете, и, казалось, что они не имели зрачков. У Саши пробивались, как у школьника старших классов, жидкие черные усики. Он их не брил, в отличие от волос на щеках и подбородке, которые росли редкими пучками как у китайца. Стройный и гибкий, он ходил по кошачьи пружинисто, и в нем угадывалась и ловкость, и сила, несмотря на обманчивую изящность фигуры.

Сразу за нашим домиком, метрах в двадцати, возвышалась каменная гора, на вершине которой невесть каким образом росли сосны. Мы шли среди валунов, больших и маленьких, их оказалось много: они таким естественным образом вписывались в природу наряду с вековыми соснами, что казались единым целым и заставляли думать, что их разбросали специально. Невольно возникало сравнение с садом камней, только стихийным — и этим замечательным.

Я знал, что валуны, рассеянные по всему району Карельского перешейка, — это следы продвижения ледника. И многочисленные, глубокие озера появились после таяния огромных ледяных глыб там, где рельеф местности особенно понизился.

Около километра мы прошли по тропинке, мокрой и грязной среди трав, но сухой и твердой на возвышенности, где постепенно начинался скальный ландшафт. Наткнулись на каменоломню, где когда-то давно добывали гранит.

У разрушенной часовни, которая попалась нам по пути, два бородатых молодых мужика ворошили землю лопатами. Увидев нас, они настороженно с минуту смотрели на нас, и, проводив взглядом, снова занялись своим делом.

Мы спустились вниз к живописному озеру. Несмотря на пологость спуска, идти нам пришлось осторожно из-за скользких мхов и лишайников.

Берег, как и вся местность с ее сосновыми лесами, оказался песчаным. Над синей гладью озера возвышались верхушки валунов. Я не мог представить, какой величины могли быть камни, ведь озера перешейка очень глубокие и некоторые достигают пятидесяти метров. Берега озера покрывал смешанный лес. Прозрачная вода меж сосен и валунов манила, и мы решили искупаться. Озеро обожгло холодом, хотя, говорят, в сентябре оно теплее, чем в июне, потому что долго прогревается и долго остывает. Из воды мы выскочили с гусиной кожей, но бодрые и полные сил, словно Иванушки, которые окунулись в чан с «живой водой».

— Володь, я сейчас буду петь, — заявил вдруг Саша. Увидев мое удивлённое лицо, он сказал:

— Не бойся, я хорошо буду петь.

Он запел арию Кончака из оперы «Князь Игорь».

Здоров ли, князь?

Что приуныл ты, гость мой?

Что ты так призадумался?

Аль сети порвались?

Аль ястребы не злы и с лёту

птицу не сбивают?

Возьми моих!

Сначала у меня по телу прошла дрожь, потом выступили на глазах слезы от какого-то невыразимого счастья. Я слышал совершенный голос. Это был невероятной красоты баритон…

Всё пленником себя ты здесь считаешь.

Но разве ты живёшь как пленник, а не гость

мой?

Ты ранен в битве при Каяле

И взят с дружиной в плен;

Мне отдан на поруки, а у меня ты гость!

Когда Саша закончил:

«У меня есть красавицы чудные:

Косы, как змеи, на плечи спускаются,

Очи чёрные, влагой подёрнуты,

Нежно и страстно глядят из-под тёмных

бровей.

Что ж молчишь ты?

Если хочешь, любую из них выбирай!»,

я обнял его в порыве восторга и благодарности за счастье встретить талант, который есть в человеке и который не дает душе черстветь и гонит прочь уныние.

Я не устыдился своего порыва, а попросил его спеть что-нибудь еще. Саша с удовольствием спел эпиталаму Виндекса из оперы Рубинштейна «Нерон» и готов был петь еще, но на другом берегу озера стал собираться народ из местных, и мы ушли.

После нехитрого ужина из картошки с отварной рыбой, солеными огурцами и чаем, который нам приготовила хозяйка, мы завалились на ложе на полу — в солому, покрытую дерюгами.

— Баба Нюр, а что это за бородатые мужики копают что-то у часовни? — лениво спросил Саша Виноградов.

— Эти-то? Да клад ищут, — засмеялась наша хозяйка. — Их много тут лазит. Особенно к осени. Как осень, так и валят косяками.

— Какой такой клад? — удивился «француз» Силин.

— Как же, клады, которые разбойники с большой дороги закопали. Грабили путников, а награбленное в разные места прятали.

— Расскажи, баба Нюр, — попросил Саша Виноградов.

— Расскажи, — попросили все.

— Да чего рассказывать? Испокон веку на больших дорогах лихие люди с кистенем промышляли. Ну, и идут предания о многих кладах, зарытых в лесах.

— Леса большие. Где ж там что найдешь? — усомнился «немец» Боря Ваткин.

— Леса и вправду большие, и прятать в глухом лесу дело гиблое, потом не найдешь, а прятали разбойники добычу вблизи дорог. А еще знаками могли стать часовни, каменные кресты на перекрестках дорог или какие-то большие деревья.

Много этих знаков сохранилось до нас. Вот по ним и ищут.

— Находят? — поинтересовался Боря Ваткин.

— Бывает, что и находят. Монеты, какие-то вещи, которые остались от бежавших из своих хуторов финнов после финской войны… Ценные вещи находили. А золота — нет…

— Но золото ведь есть, должно быть, если разбойники прятали, — забеспокоился Боря Ваткин. — Не один же клад был.

— Тебя дожидается, — ехидно засмеялся Иван.

— Может и есть, — согласилась баба Нюра. — Пока не находили. Говорят, финны часто в колодцы, когда уходили, свое добро бросали. Но колодцы все эти водой затоплены. Хотя кто-то вытаскивал оттуда ржавые ружья, фарфор.

Глаза у меня стали слипаться, и я вышел во двор на свежий воздух. Вышел и увидел поразительную красоту.

Солнце только что село и причудливо раскрасило облака над горизонтом; небо стало похоже на рисунок акварелью по мокрому. Нежно-розовый цвет переходил в такой же нежный бледно-сиреневый, потом в синий. Все это размывалось и создавало какую-то сказочную картину. А вдали туман окутывал темный лес, но не дотягивался до макушек деревьев, и они зигзагами вычерчивали замысловатую диаграмму на фоне неба.

Я любовался открывшейся мне вечерней красотой и вдыхал всей грудью вечерний аромат чистого воздуха, который если не пьянил, то дурманил так, что у меня слегка закружилась голова.

Утром, позавтракав яичницей и молоком (бабе Нюре колхоз выписывал на нас яйца, мясо, рыбу, молоко, картошку), мы отправились на картофельное поле.

Возле поля кучками стояли инъязовцы, почти одни девчонки, которые встретили нас шумным приветствием. Чуть в сторонке наш старший, профессор Борис Александрович Ильиш, по учебникам которого занимались студенты факультетов иностранных языков всего СССР, разговаривал с двумя студентами-старшекурсниками. Он им что-то втолковывал: они изображали внимание и почтительность.

Профессор приехал на картошку так, как ходил в городе: в шляпе, хорошем пальто и легких туфельках. В руках держал толстый портфель, с которым приходил на лекции. Впечатление было такое, будто профессор перепутал колхоз с институтом.

Ильиш, настоящий ученый, из тех, кто настолько отдавался науке и растворялся в предмете своего увлечения, что его поведение в простых жизненных ситуациях часто становилось неадекватным. Отсюда и анекдоты, которые приписывали ему, хотя я слышал то же самое, например, о Василии Васильевиче Струве. Говорят, что Борис Александрович, забывшись, снимал галоши, входя в вагон поезда метро. Или, преподавая в нескольких местах, забывал, куда ему сегодня идти: в университет или в ЛГПИ им. Герцена. Тогда он звонил домой и, меняя голос, просил:

— Пригласите, пожалуйста, Бориса Александровича!

— А у него сейчас лекции в университете, — отвечала домработница или кто-то из домашних, и Борис Александрович шел в Университет.

Хотя и посылали нашего уважаемого профессора в колхоз старшим, распоряжался здесь не он, а бригадир, который и определил нам задание. Мы бодро разобрали распаханные борозды и пошли собирать клубни картошки в ведра и высыпать в мешки, чтобы потом загрузить в кузова грузовых машин. Картошка из-за супесчаной почвы и сухой погоды оставалась чистой, хоть сразу в кастрюлю клади, и собирать ее оказалось приятнее, чем в наших среднерусских черноземах.

По краям картофельного поля лежало много мелких и крупных камней, которые как бы обрамляли его. Это результат труда прежних местных жителей. Издавна природные условия считались здесь малопригодными для ведения сельского хозяйства — кругом дремучая труднопроходимая тайга, многочисленные болота, да валуны. Но люди выжигали участки леса и убирали сотни и тысячи камней, чтобы можно было заниматься земледелием.

Камни, убранные с полей, укладывали вдоль края поля, и иногда из камней выстраивался целый забор.

Наш профессор одиноко топтался на обочине поля, потом, поискав глазами, примостился на пенек, достал из портфеля бумаги, положил их на портфель как на стол и стал что-то черкать и править. Так и сидел он до самого конца работы с перерывом на обед. Так просидел и весь срок нашей трудовой повинности. Только иногда вместо пенька стулом ему служили ведро или мешок картошки. Селу профессор Ильиш, может быть, и не помог, но он помогал науке, и его вклад был несоизмеримо большим, чем весь наш труд «на картошке».

Глава 6

Одногруппники и Дима Ковалев. Рутина учебы. Новое общежитие на Васильевском острове. Художник Леня Котов. Завсегдатай танцевальных вечеров. Генрих и Яков — немцы из Поволжья. Друзья- художники. Иван Шувалов и монгол Алтангэрэл из Академии художеств. Импровизированная вечеринка.

Как говорили латиняне, Tempus fugit. В Ленинград мы вернулись через три недели. И потекла студенческая жизнь размеренно, согласно расписанию — в институте и насыщенно и бурно — вне аудиторий.

Наша английская группа сложилась из восьми человек: шести девушек и двух юношей. Все (исключая меня) — коренные питерцы или c жильем в пределах электрички. Дима Ковалев ребенком пережил блокаду, и это наложило определенный отпечаток: выглядел он худым и немощным, медики сказали бы анемичным. В столовой, где Дима изредка обедал, он скупо накладывал в тарелку салат, гарнира к котлете просил класть немного и первое блюдо брал полупорционное. Зато он съедал все до крошки и остаток подливы к гарниру выбирал корочкой хлеба. Как все блокадники, не мог он оставлять еду в тарелке, и потому брал столько, сколько мог съесть.

В блокаду мать отдавала ему половину своего пайка хлеба, а сама научилась курить, чтобы притупить чувство голода. Дима выжил, потому что мать отдавала ему хлеб, а как выжила она сама, одному Богу известно. Но после блокады у матери Димы Ковалева появились необратимые проблемы с сердцем. А сам Дима до сих пор вспоминает как лакомство жмых, который выдавали на талоны вместо сахара детям.

Несмотря ни на что, учился Дима прилично, может быть, потому что имел задел в знании английского, так как до войны мать его преподавала этот предмет в школе.

Девушки в группе были по-своему и на разный манер интересные. Кто-то пел, кто-то писал стихи, в нашей группе училась даже мастер спорта по гимнастике — миниатюрная Галя Максимова, девушка умненькая, похожая на смазливого подростка. В театрах такие комплекции используют в амплуа травести.

Однако ни с кем у меня каких-то дружеских или просто доверительных отношений не сложилось. Я скучал на занятиях. Хотя быстро схватывал все, что предлагали преподаватели, тексты таких предметов как история КПСС надежно и без больших усилий с моей стороны укладывались в памяти. Но я оживлялся на истории зарубежной литературы и на истории Англии; охотно посещал лекции профессора Ильиша по английской филологии и истории английского языка, а также, вспоминая Зыцеря, лекции по языкознанию. Но больше всего мне нравилась языковая практика, и я старался говорить на английском при любой возможности. Преподаватель немецкого, который вводился со второго курса, слушая чушь, которую я бойко городил на этом языке на семинарах через пару месяцев, от души хохотал, но, в конце концов, хвалил и заверил, что на немецком я скоро заговорю не хуже, чем на английском.

В здании на проспекте Стачек мы проучились недолго. Через месяц нас перевели в основной корпус и в новое общежитие на Васильевском острове.

Мы переместились в центр, но условия в новом общежитии оказались не лучше, чем в старом. Комнату, в которую поселили, занимали кроме меня еще пять человек. Как и на Стачках, посреди комнаты стоял стол с четырьмя стульями. Общежитие размещалось в старом трехэтажном здании какой-то дореволюционной гостиницы с барельефами на фасаде и чугунной лестницей на верхние этажи. Чугунными оказались не только перила с балясинами, но и ступеньки с ажурными подступенками. Чугунная лестница для Петербурга — вещь обычная, город славится памятниками из чугуна. Так повелось с момента, когда местные власти обязали украшать здания чугунными решетками, оградами и другими архитектурными элементами.

Между моей кроватью и кроватью ближайшего соседа, студента-первокурсника худграфа Лени Котова, стояла почему-то не тумбочка, а этажерка. Это оказалось более удобным: места больше и достать то, что положил, удобно.

Леня Котов приехал из Феодосии, родного города Ивана Айвазовского. До своего земляка Лени Котову было далеко, тем не менее, в Крыму он стал в некотором роде знаменитостью после второй персональной выставки.

— А чего ты в Академию художеств не стал поступать? — спросил я, когда Леня дал мне полистать книгу отзывов со своей выставки. Не только рядовые посетители, но и профессиональные художники в лестных формах отзывались о таланте юноши.

— Опоздал с подачей документов, — объяснил Лёня. — Там экзамены начинаются раньше. А сюда, на худграф, поступил, чтобы не терять год. Да здесь тоже интересно и преподаватели хорошие.

В ногах Лени стояла кровать Васи Сечкина, высокого худого парня из-под Новгорода. Его лицо портили прыщи, которые он часто выдавливал перед круглым карманным зеркальцем, что вызывало у меня неосознанную неприязнь. Когда он начинал эту свою процедуру, я отворачивался или выходил из комнаты. Вася поступил на иняз после армии, пошил на заказ костюм-тройку и модное пальто с красной шелковой подкладкой и стал завсегдатаем танцевальных вечеров в ленинградских клубах. С нами Вася не водился. Нет, он не избегал нас, но общался как-то неохотно и больше по делу. По субботам и воскресеньям за ним заходил его новый питерский друг, невысокого роста смазливый мальчик Славик, который заметно прихрамывал на левую ногу из-за врожденного дефекта, но был с иголочки и безукоризненно одет.

Однажды Жора Дроздов, еще один наш товарищ по комнате, спросил:

— Вась, не надоело на танцы каждую субботу бегать? Времени не жалко?

— Не жалко, — отмахнулся Вася. — Там праздник: девочки, музыка.

— Будто мало девок в общежитии.

— А мне эти даром не нужны, — признался Вася. — Провинции я накушался. А здесь девочки столичные, с квартирой и пропиской.

На это Жора только усмехнулся и покачал головой.

Кровать Жоры находилась у двери, в самом неудобном месте в комнате, но Жору, человека степенного и невозмутимого, это, казалось, совершенно не трогало. Он вообще отличался рассудительностью и спокойным нравом. Давно известно, что таким характером обладают люди сильные, а Жора выглядел именно таким, большим и сильным, и иногда казалось, что он смотрит на нас с неким снисхождением, как на мелюзгу, которая путается под ногами. Учитель по призванию, Жора после армии успел поработать на целине и совершенно осознанно выбрал для поступления педагогический институт, чтобы связать свою дальнейшую жизнь с детьми и школой. Поступил он на немецкое отделение факультета иностранных языков. Еще в нашей комнате, в углу, голова к голове, устроились два поволжских немца — Яков и Генрих, по отчеству Андреевич и Петрович. Они говорили на немецком, но это был не hoch deutsch, а язык, на котором их потомки общались во времена Екатерины II, ведь немцы Поволжья, как и другие российские немцы, были оторваны от своей исторической родины, и поэтому их язык, практически, не менялся с XVIII века. На Волге в основном селились жители южных германских земель. И их диалект считался самым распространенном и общепринятым. Это звучало приблизительно так: «Ich will dich`n Vorschlag mache, Nachber: heit kommste un helfst mich, un iwermorje komm ich zu dich un helf dich», что означало: «Сосед, у меня к тебе предложение: сегодня ты придёшь ко мне и поможешь мне, а послезавтра я приду и помогу тебе». А на современном классическом немецком выглядит так: Ich will dich ein Vorschlag machen, Nachbar: heute kommst du und hilfst mir und übermorgen komm ich zu dir und helfe dir.

Это как у евреев «Sag mir noch amol» и у немцев «Sag mir noch einmal».

Немцы учились говорить на hoch deutsch, при этом очень старались и целыми днями, когда были дома, строили рожи и мычали, исправляя артикуляцию, которую унаследовали от своих родителей, причем Яков учился на повышенную стипендию, а Генрих до отличника только чуть не дотягивал. Генрих имел рост выше среднего, Яков же ростом не вышел и имел фигуру неказистую, но оба отличались педантичностью во всех делах, будь то взаимоотношения с товарищами или учеба. Они, например, не могли пойти на занятия, не выучив домашнего задания. Они никогда не брали денег в долг, но не отказывали, если кто-нибудь просил у них. Но, не приведи бог, если ты обещал взять десятку на пару дней и не отдал в срок. Они ничего тебе не скажут, но будут бросать на тебя многозначительные взгляды, укорительно покачивать головой и вздыхать: так что скоро ты почувствуешь себя как карась на сковородке и лучше перезаймешь где-то еще, чтобы успокоить их душу и прекратить этот тихий садизм.

В 1941 году поволжских немцев депортировали куда-то в Среднюю Азию, опасаясь сотрудничества с наступавшим вермахтом, и они находились вплоть до 1956 года в спецпоселениях. Некоторые семьи вернулись в Поволжье, в основном в Энгельс Саратовской области, и среди них оказались семьи Якова и Генриха.

Когда мы с матерью находились в эвакуации как раз в той же Саратовской области и жили в одном из поселков Красноармейского района, к нам однажды забрела пожилая немка. Она говорила, что этот дом, куда нас поселили как эвакуированных, занимала их семья до депортации. Немка ходила по дому, гладила рукой дерево комода, прислонялась головой к дверному косяку и плакала. Она ушла, а моя мать, по ее признанию, до самого конца эвакуации чувствовала себя виноватой, будто это она выселила несчастную немецкую семью из их законного жилья.

К Лёне приходили его товарищи с курса, а нередко и со старших курсов. Это напоминало какое-то особое братство, объединенное талантом рисования. Все — гении, все искали, а больше изобретали, новые формы и мечтали о славе Василия Кандинского, Казимира Малевича или, «на худой конец», Архипа Куинджи. Третьекурсник Ваня Шаповалов, например, внедрял «барельефы» в свою живопись и, чтобы сделать картину объемной, вымазывал краски столько, что удивительным казалось, чем он питался, потому что это выходило ему в копеечку. Но новатором в создании рельефной или объемной картины Ваня Шаповалов стать не мог, потому что до него с этим великолепно справлялся Ван-Гог, который размазывал наложенную толстым слоем масляную краску не только кистью и мастихином, но даже собственным пальцем, чему пример его картина «Звездная ночь».

Однажды в субботу Ваня Шаповалов привел в нашу комнату монгола, студента последнего курса Академии художеств, больше похожего на японского борца сумо, чем на художника. Звали его Алтангэрэл. Пришел Алтангэрэл не с пустыми руками. Из портфеля, который казался игрушкой в его руках, он достал две бутылки вина, батон белого хлеба и палку копченой колбасы. В этот день в комнате нас оставалось трое: Леня Котов, Жора Дроздов и я. Вася Сечкин, как всегда, отправился на танцы, а Генрих с Яковом пошли «на посиделки» к своим соотечественникам в какое-то немецкое общество, куда ходили каждую неделю.

Мы придвинули стол к кровати Лёни Котова. Жора нарезал батон и колбасу толстыми кружками на газетку.

Тарелок в комнате мы не держали, но стаканы у нас имелись. Алтангэрэл открыл портвейн, разлил в стаканы и сказал:

— Еще Иван Шувалов, стараниями которого создана Академия, говорил: «Науки и художества, без сомнения, почитаются не токмо пользой, но и славой государства». Вот и выпьем за Академию художеств и художников.

Мы не возражали и дружно выпили.

— А что означает у монголов имя Алтангэрэл? — спросил я монгола.

— Алтангэрэл — это значит «золотой свет», — сказал Алтантэгрэл. — Но меня все зовут Алтан, так что зовите меня так.

— То есть, «золотой»? — засмеялся Ваня Шаповалов.

— Точно, золотой, — добродушно подтвердил Алтан.

— Давайте выпьем за художника Алтана. — предложил Ваня. — Не все знают, что он лауреат премии Чойбалсана, а его картины висят в музее изобразительных искусств в Улан-Баторе и в этнографическом музее в Ленинграде.

При этих словах все оживились, а я внимательней посмотрел на Алтана. Алтан выслушал все это с бесстрастным лицом, и я понял, что хвалу, а может быть, и клевету, он научился принимать равнодушно.

— Да у Алтана уже в 15 лет состоялась собственная выставка, — добавил Ваня.

— У меня тоже в 15 лет была выставка в Феодосии, — счел нужным похвалиться Леня Котов.

— Видел я твои работы, — отозвался Алтан. — Мне Ванька показывал. Из тебя выйдет толк. Я и пришел с Ванькой с тобой познакомиться и благословить. Дай обниму тебя.

Ленька Котов покраснел, как бурак. Он не ожидал такой скорой и неожиданной оценки от состоявшегося как художник товарища. В медвежьих объятиях большого Алтана Леня словно растворился и вышел из них счастливый и взъерошенный.

Глава 7

Переводы с английского. На сцене институтского клуба. Соня Самулевич — девушка без комплексов. Я читаю стихи. Бестактный выпад, похожий на провокацию. Реакция зала и смущенные англичане. Стыд и заслуженная обида Стива на меня.

Впервые я читал свои стихотворные переводы с английского со сцены, да еще при полном зале. Не помню, как я влез в эту авантюру, но факт остается фактом: я стоял на сцене Голубого зала клуба института, а внизу шевелилась безликая живая масса, готовая принять или освистать любого, кто осмелился вынести на ее суд свой неуверенный талант.

Началось все с того, что я отнес в институтскую многотиражку несколько своих переводов из Уильяма Блейка, Стивенсона и Роберта Бёрнса. Переводы напечатали, а когда стали готовить концерт к приезду какой-то студенческой делегации из Англии, решили, что было бы неплохо эти мои переводы прочитать в присутствии англичан: и нам хорошо, и им приятно.

Столичный вуз — это не провинция, где самодеятельность полностью ложится на плечи энтузиастов: здесь работали профессионалы, которые не только отбирали номера, но и репетировали, добиваясь безукоризненного исполнения. Меня натаскивал актер, лицо которого знакомо многим по фильмам: конечно, не Кадочников и не Баталов, но все же настоящий актер, не чета какому-нибудь массовику-затейнику. Первое правило, которое озвучил мой наставник, гласило: «Прежде всего, артист должен знать свой текст так, чтобы слова от зубов отскакивали, так, чтобы ночью разбуди — слова знаешь. Иначе на сцене будешь думать только о том, как бы текст не забыть. С текстом у меня проблем возникнуть не могло по определению: и когда наставник убедился, что текст у меня «от зубов отскакивает», он стал учить художественному чтению, то есть правильной актерской декламации.

«Обучение чтению стихов — сродни обучению пению, — говорил наставник. — Главные инструменты, как певца, так и чтеца — это голос и дыхание».

В результате недолгих, но результативных занятий, стихи я читал как заправский артист и, думаю, что все огрехи моего еще незрелого перевода, благодаря хорошей подаче, как бы стерлись и прошли незамеченными для зрителей.

На сцену я вышел после выступления первокурсницы Сони Самулевич. Соня доставала губами розу, держась руками за пятки, и вообще демонстрировала невероятную гибкость, что казалось удивительным при ее пухлой комплекции. В цирке такие номера называются «каучук», а на афишах, представляя артистку, часто пишут «женщина-змея». Соня отличалась невысокой и полной фигурой, что никак не вязалось с возможностью ее тела так гнуться, но гнулась она так, словно у нее вообще отсутствовали кости. Я знал из медицинской энциклопедии, что кости обладают эластичностью и упругостью, когда в них достаточно много органических соединений. У Сони, наверно, этих органических соединений присутствовало с избытком.

Впервые я увидел эту девушку при обстоятельствах насколько комических, настолько и странных. Однажды она забрела в нашу комнату в поисках Лёни Котова, с которым познакомилась во время вступительных экзаменов. Лёня отсутствовал, но Соня осталась ждать его. Мы дружно разговорились и через десять-пятнадцать минут знали о ней практически все. Она рассказала, что занималась акробатикой и на всех школьных концертах выступала с номером «Гуттаперчевая девочка». «Сейчас покажу», — сказала Соня и стала раздеваться. Мы с Жорой и Васей Сечкиным лишились дара речи, а наши немцы, Генрих и Яков, поспешили выйти, они тенью скользнули за дверь, и будто их и не было. Соня осталась в одном купальнике, ловко влезла на стол и продемонстрировала нам все элементы своего искусства.

Вася похлопал в ладоши, Жора недоуменно пожал плечами и незаметно для девушки покрутил пальцем у виска, а я поразился полному отсутствию комплексов у нашей гостьи. Не похоже, чтобы это смутило Васю Сечкина, но мы с Жорой чувствовали неловкость, будто раздевались сами. Соня спокойно оделась и как ни в чем не бывало стала рассказывать нам про свою школу. Вскоре появился Леня, и они ушли.

— Ну, наглая, — с растерянной усмешкой сказал Жора. — Ни тебе стыда, ни тебе совести. Пришла к мужикам в комнату и разделась до трусов, будто у себя дома.

— Ну, не до трусов, а до купальника, — весело поправил Вася. — А ты, вроде, девок в купальниках не видел.

— Здесь не пляж, — махнул рукой Жора, не желая связываться еще и с ветреным Васькой…

Я читал легкие стихи Блейка:

Зеленый лес от радости смеется,

В ответ ручья журчанье раздается.

Смех ветра отдается гулким эхом,

И холм дрожит веселым смехом.

Луг расцветающий смеется,

Смех соловья над лугом льется,

И даже Мэри и Эмили

Свой смех со смехом луга слили.

В тени смеются звонко птицы -

Весна пришла, всё веселится.

Проснитесь все, с природой слейтесь,

Весну вдыхайте, пойте, смейтесь!

Потом читал переводы из не менее милых стихов Стивенсона:

Зимой темно, когда я просыпаюсь,

При желтом свете свечки одеваюсь,

А летом нужно спать ложиться,

Когда ещё и солнце не садится…

И Бёрнса:

Разве можешь ты меня оставить,

Так жестоко чувства оскорбить,

Сердце так страдать заставить!

Нет, не можешь ты меня забыть!

Нет, не можешь ты меня забыть!

Так легко не можешь разлюбить,

Чувством так жестоко править,

С другом так коварно изменить!

Ты должна со мною быть!

Ты должна со мною быть!

Стихи английских поэтов сначала читали англичане, а следом выходил я и читал свой перевод. Зал принимал благосклонно, мне аплодировали, а я важно и с достоинством кланялся, как меня учил мой наставник, актер театра и кино. Все складывалось хорошо, но черт меня дернул прочитать перевод несомненно доброго человека Блейка «Лондон»:

Я брожу по улицам нарядным,

Там, где Темза темная томится.

Каждого прохожего обласкиваю взглядом,

А в ответ суровые, нахмуренные лица.

Перед тем как я прочитал эти мрачные стихи, Стив, старший группы английских студентов, попросил публику принять во внимание, что это стихотворение написано английским поэтом в конце XVIII века и не имеет отношения к сегодняшней Англии. Но я, не обращая внимания на смущение англичан, бросал в зал с ораторским надрывом страшные строчки и клеймил:

В каждом слове страх я замечаю,

Плач ребенка кажется заклятьем,

Всюду скорбь, усталость я встречаю,

С бледных губ срываются проклятья.

Наши гости, студенты из Лондона, разводили руками и перешептывались, а я поставленным голосом добивал капитализм:

Кровь солдат и стоны омывают

Роскошь замков древних и дворцов,

Только люди в нищете здесь умирают,

Смерти глядя с радостью в лицо.

Последние строчки я произнес тихо, что прозвучало еще более трагически, чем у Блейка.

Зал ревел. Он принял концепцию. А до меня стала вдруг доходить нелепость происшедшего, и я с ужасом понял, что не только сделал глупость, прочитав это стихотворение, но и спровоцировал ситуацию, при которой неловкость чувствовали и гости, и те нормальные люди, для которых политика оставалась всегда чем-то второстепенным, а жили своей простой человеческой жизнью.

А зал не унимался, аплодировал, и кто-то даже выкрикивал: «Мо-ло-дец, мо-ло-дец!».

На край сцены вышел Стив, поднял руку, успокаивая зал, и снова повторил, что сейчас Лондон совсем другой и нельзя связывать его с тем Лондоном, который описывал Уильям Блейк.

Я поспешил уйти, не дочитав переводы из Байрона и Шекспира. Сгорая от стыда, дождался Стива, чтобы извиниться и объяснить… а что я мог объяснить? Стив натянуто улыбался, и смотрел на меня с легким презрением.

— Take off a crown, Steve, and do not judge. I repented, — сказал я смиренно. — We say: «Guilty head is not cut».

Стив снисходительно похлопал меня по плечу, и непонятно было — простил он меня или нет. Но в любом случае англичане должны были уехать к себе с неприятным осадком от бестактного поведения одного из советских студентов, которое задевало их национальное чувство.

По поводу этого инцидента куратор нашей группы, преподавательница английского, интеллигентная и воспитанная Екатерина Сергеевна Волкова, женщина в возрасте, которая работала с американскими концессионерами на Дальнем Востоке как переводчик ещё в середине двадцатых годов, сказала: «Как же вы, Володя, могли? Я была о вас более высокого мнения!». При этом она укоризненно покачала головой.

— Бес попутал, Екатерина Сергеевна, — только и мог в ответ вымолвить я.

Глава 8

Вечер в честь английской делегации. Знакомство с Леной, похожей на Милу. Лёгкая прогулка по Невскому. Кафе-мороженое. Инцидент. Я использую свою способность к гипнозу. Вынужденное объяснение с Леной. Демонстрация телекинеза. Лена растеряна.

Вечера танцев, которые устраивались время от времени по разным поводам, будь то праздник, приезд молодежных делегаций разных стран или окончание сессий, на этот раз состоялись в честь английской делегации.

Танцы меня никогда не занимали, и танцевал я плохо. В школе, уже в десятом классе, девочки учили нас на школьных вечерах танцевать вальс, танго, фокстрот, падеспань, падеграс и краковяк. Но эти танцы незаметно уходили из моды, и, разве что, только вальс еще охотно танцевали. Но здесь появлялась возможность попрактиковаться в языке, и я искал глазами какую-нибудь англичанку, с которой можно завязать несложный разговор о том, о сем.

Одна девушка чем-то неуловимо напомнила мне Милу, и я подошел к ней, когда зазвучал какой-то блюз. Мне нравились блюзы. Они навевают сентиментальное настроение, под них хорошо погрустить и вспомнить что-нибудь хорошее, например, школу и первое трепетное чувство, когда при виде нравящейся девочки с тобой начинает твориться что-то непонятное: душа замирает и хочется чем-то отличиться, чтобы она заметила тебя.

— Hello! May I have this dance? — попросил я.

— Yes, please, — ответила девушка.

Она улыбнулась, а ее подружки почему-то засмеялись. Я смутился, но мы присоединились к танцующим и стали двигаться в такт музыки.

— How do you like Leningrad? — спросил я.

— Thank you, I love it, — ответила девушка.

— I'm Vladimir. And what» s your name?

— I'm Lena.

— Helen? Lena is a russian name, — удивился я.

— So, I'm russian.

— А чего мы тогда говорим по-английски? — спросил я.

— Так ты первый начал, — засмеялась девушка.

— А я думал, что ты англичанка.

— Я учусь на третьем курсе. Только тебя я что-то раньше не видела.

— Я перевелся к вам из провинции, — объяснил я.

— А я коренная ленинградка, — просто сказала Лена.

Мы танцевали и следующий танец, но на большее меня не хватило, и я предложил Лене погулять по Невскому.

Лена чуть поколебалась, и мне показалось, что она как-то украдкой оглядела меня с головы до ног, но согласилась. Мы пошли в сторону Невского, разговаривая обо всем, что в голову приходило. Я вспомнил колхозный поселок, где мы собирали картошку, описывал красоты Карельского перешейка, потому что Лена на уборку картошки не ездила и на Карельском перешейке, как ни странно, не бывала. Она говорила о своем городе, в котором родилась, и тоже кроме Москвы и Сочи, куда их с мамой возил отец, нигде больше не была.

— А я море видел только в кино, да на открытках, — позавидовал я.

— Какие наши годы! — улыбнулась Лена.

— И то верно…

Мы шли по Невскому, с Леной я чувствовал себя хорошо, но в какой-то момент она вдруг сказала:

— Володя, ты не обижайся, но… — она замялась и выдавила из себя: — Ты очень странно одеваешься.

Я молчал, и она стала объяснять:

— Такие длинные и широкие пиджаки сейчас не носят. В моде короткие, как бы квадратные пиджаки; брюки узкие, а туфли остроносые.

Я невольно посмотрел на закругленные носы своих ботинок.

Сама Лена выглядела модно: в клубе на ней было светлое платье с широкой юбкой колоколом ниже колена с широким черным поясом, туфли на полушпильке, черные шелковые перчатки, на голове маленькая черная шляпка, а в руках — черная сумочка. На улицу Лена вышла в широком бежевом плаще с поясом.

— Рядом с англичанами ты смотрелся non comme il faut.

— Я учту, — пробурчал я, и словно в оправдание добавил: — Как-то не думал об этом, не считал важным. Да и некогда было.

— Мороженого хочешь? — без всякого перехода предложил я, потому что мы как раз стояли у кафе.

— Хочу, — не отказалась Лена, наверно, чтобы как-то замять неловкость от своих слов в мой адрес.

Мы оставили плащи в раздевалке и прошли мимо бара в небольшой зальчик столиков на десять. Народу в зале оказалось не много. Мы заказали по два шарика мороженого: шоколадное, которое я любил, крем-брюле, которое попросила Лена, и бутылку ситро. Мы тихо болтали о студенческих делах, смеялись и чувствовали себя свободно и расковано.

Неожиданно от дальнего столика у окна к нам подошел модно одетый молодой человек и сказал:

— Чувак, возьми свою чувиху, и чтоб через пять минут вас здесь не было.

Он повернулся и уже хотел вернуться к своему столику, где за ним следили три пары глаз еще одного парня и двух девушек.

Сначала я растерялся, но быстро оправился от легкого шока и окликнул парня:

— Можно вас на минуточку.

Во мне закипало зло.

— Что, непонятно говорю? — вернулся к нашему столику парень. Но вдруг он обмяк, глаза его остекленели, на лице появилась непроизвольная улыбка, лицо стало расслабленным, и он уставился куда-то в угол мимо нас.

— Здесь проводится спецоперация, — сказал я жестко и показал студенческий билет парню. — Немедленно покиньте заведение. Иначе будете иметь большие неприятности с комитетом госбезопасности. Еще раз повторяю, не-мед-ленно.

— Парень повернулся, на негнущихся ногах пошел к своему столику и, очевидно, передал мои слова приятелям. Но этим дело не закончилось. Теперь уже другой молодой человек направился к нашему столику. Но я его встретил, как говорится, во всеоружии: сначала внушив ему страх, а потом, повторив все, что уже сказал первому гонцу.

«Парламентер» испуганно и часто кивал, соглашаясь со мной, при этом лицо его стало пунцовым, в глазах застыл неподдельный страх, и он заторопился в сторону своего столика, спотыкаясь и задевая стулья редких посетителей. Четверку как ветром сдуло.

Лена, казалось, ничего не поняла, она потеряла дар речи и тоже испуганно смотрела на меня. Потом, заикаясь, сказала:

— А что это было? Какой комитет безопасности?.. Ты кто?

Я попытался я её успокоить и не нашел ничего лучше, как показать небольшой фокус, который я с некоторых пор стал проделывать, испытывая потребность в тренировке.

Открутил от солонки, стоявшей на столике пластмассовую крышечку и положил ближе к краю полированного столика. Попросил Лену помолчать минут пять, потому что нужно было отрешиться от всех мыслей, что стоило большой концентрации. Я сосредоточил взгляд на предмете, при этом зрение мое размывалось настолько, что я уже больше ничего, кроме предмета не видел. Крышечка шевельнулась и поползла к краю столика, у края она ускорила движение и упала на пол, глухо стукнувшись о паркет.

Лена молчала. Она как-то недоверчиво смотрела на меня, а в глазах ее было недоумение. Наконец она спросила:

— Телекинез?

— Телекинез или психокинез. Неважно. В общем, парапсихология.

Я видел, что Лена сбита с толку. Для нее все, что она увидела, оказалось необычным. Она ждала моего объяснения.

— Понимаешь, — сказал я, — некоторые учёные называют это аномальными способностями. Я показал тебе простой опыт с воздействием на предмет с помощью мысленного усилия.

— А ты еще сказал «психокинез». Это что? — спросила Лена. Может быть, в ней говорило женское любопытство, но меня устраивало, что простой сеанс телекинеза пока отвлек ее от более сложного явления, каким оказалась спонтанная демонстрация гипноза, и я в двух словах объяснил суть явления, как сам это понимал.

— То же, что и телекинез. Но так как ученые не признают материальность мысли, то считают, что воздействие происходит за счет образования физического поля, и называют это телекинезом, а не психокинезем.

— Володя, а как ты заставил их всех уйти из кафе? — вернулась Лена к инциденту с компанией за столиком у окна. — Это гипноз?

— Это внушение через гипноз.

— Я не испугалась, когда к нам подошел один, потом другой тип из компании, меня напугал ты. У тебя изменилось лицо, это было не лицо, а маска. И глаза. Глаза стали черными.

— В такие моменты я не контролирую себя. В этом состоянии я словно выхожу из своей оболочки и становлюсь кем-то другим. К этому я уже привык, как и к тому, что для окружающих я в этот момент бываю неприятен.

— А что ты еще умеешь?

— Я могу, например, при определенных условиях увидеть прошлое, а иногда и будущее. Вижу сны, которые считают пророческими.

— Ну, это уже из области мистики.

— Это общее заблуждение. Тот, кто сталкивался с этим и видел все своими глазами, не станет отрицать это так, как сейчас ты; в крайнем случае, промолчит… Время составляет единое целое и не имеет ни конца, ни начала, и для того чтобы увидеть будущее, нужно только выйти из обычных границ пространства-времени, то есть достичь измененного состоянии сознания.

Я могу входить в такое измененное состояние. Был случай, когда я помог милиции найти преступника, «увидев» все его действия вплоть до убийства и даже орудие убийства. А совсем недавно мы с друзьями спасли тонущую девочку, благодаря предвидению.

— Да много всего было, — заключил я. — Давай есть мороженое.

Мы молча ели мороженое, и я видел, что Лена делала это нехотя, а когда я хотел проводить её до дома, она извинилась, сказав, что после всего случившегося хочет побыть одна.

— Мы еще увидимся? — спросил я по инерции.

— Не знаю, — ответила она.

Я, наверно, рассказал Лене больше, чем следовало. Но иногда появляется насущная потребность поделиться с кем-то тем, что становится невозможным постоянно носить в себе.

Глава 9

Турист Курт из ФРГ. Я показываю Курту достопримечательности города. В Гостином дворе. Товарищ из органов. В пивном баре на Невском с немцами. Политический спор по некоторым моральным аспектам. Я объяснил, почему мы не сдали им Ленинград.

В одно из воскресений, в день свободный от занятий, я намеревался съездить в Петергоф, пока еще работали фонтаны. На праздник закрытия фонтанов я не попал, но фонтаны обычно закрываются где-то в середине октября, и мне хотелось успеть полюбоваться этой красотой.

Я спустился по лестнице на первый этаж общежития.

Внизу, в холле, какой-то человек пытался что-то втолковать вахтерше тете Глаше на смеси английского, немецкого и русского языков. Вахтерша слушала, кивала головой и все повторяла, почему-то ломая язык: «Ихь не понимайт». Увидев меня, вахтерша обрадовалась.

— Не могу понять, что басурману нужно. Спроси, чего он хочет-то, — взмолилась тётя Глаша.

— Deutscher? — спросил я.

— Ja? Ja? — обрадовался немец.

— Was wollen Sie?

— Ich suche eine Frau. Valia Kosova.

Я попросил немца подождать, а сам пошел искать Косову. В ее комнате была только одна из подруг, которая сказала, что Валя ушла к своим дальним ленинградским родственникам и придет поздно.

Немец расстроился и хотел уйти, но я, пожалев его, решил в Петергоф не ехать, а показать немцу город. Не знаю, что больше мной руководило — альтруизм, или эгоистическое желание воспользоваться случаем и попрактиковаться в разговорном языке.

Немец просиял. Мы познакомились.

— Kurt, — представился мой новый приятель. Я назвал себя.

Мы прошли почти весь Невский проспект, Курт, как я недавно, восторгался тем Петербургом, который я успел ему показать, а показал я ему и клодтовских коней, и Исаакиевский сбор, и статую Петра, и Дворцовую площадь, и не просто показал, а как заправский гид рассказал историю создания, описав при этом эпоху, в которую создавались шедевры.

Немецкий я еще знал недостаточно хорошо, но немец, как многие европейцы знал английский, и я, когда затруднялся выразить мысль на немецком, пользовался английским.

Когда проходили мимо Гостиного двора, Курт попросил зайти с ним в этот огромный магазин, чтобы присмотреть какие-нибудь сувениры для родственников и друзей.

В это время к нам подошел ничем не примечательный молодой человек и попросил отойти с ним в сторонку. Я извинился перед Куртом, и пошел за молодым человеком. У одного из окон магазина стояли двое: по виду мой ровесник, и товарищ постарше. Тот что постарше, молча уставился на меня оловянным взглядом холодных глаз, изучая и, наверно, оценивая, что я за тип и куда меня отнести по его градации. Потом строго спросил:

— Тебе что нужно от иностранца? Фарцуешь?

И вдруг тот, который по виду был моим ровесником спросил:

— Слушай, это ты читал в Герценовке со сцены стихи?

— Переводы с английского? Я.

— Федор Алексеич, это свой. На инязе учится. Он так раздолбал англичан в стихах! Я, говорит, брожу по Лондону, а там сплошная нищета и кругом безрадостная жизнь.

— Это Уильям Блейк. Стихотворение «Лондон». Только это было написано в конце XVIII века.

— Да какая разница! Главное — нос утерли капиталистам.

— Так чего ты с иностранцем ходишь? — повторил вопрос старший.

— Да он пришел к нам в общежитие, знакомую искал.

— Что за знакомая? Как фамилия? — оживился старший товарищ.

— Да откуда ж я знаю? Это мне вахтерша сказала, что он какую-то девушку ищет…

Я плел что-то несуразное и чувствовал себя полным идиотом. Давно заметил, что, попадая в определенный круг людей, ты невольно принимаешь их культуру поведения, иначе тебя не поймут и, в лучшем случае — отвергнут как чужака, в худшем — могут и морду набить.

— Так чего ты с ним ходишь? — повторил старший.

— Хочу показать гостю героический Ленинград, и потом, я же на инязе учусь, так что для меня это лишняя языковая практика. Рассказываю, как народ отстоял город от фашистской оккупации.

— Я ж говорю, наш человек, — обрадовался мой ровесник.

— Ладно, продолжай свою экскурсию, — разрешил старший. — И вот еще что, узнай, к кому приходил твой иностранец.

Я молча пожал плечами, но не преминул заметить:

— Кстати, немец хоть и из ФРГ, но рабочий и социалист.

Рабочий-социалист смиренно ждал меня у стенки, куда придвинулся, чтобы не мешать движению многочисленных покупателей. Увидев меня целого и невредимого, Курт обрадовался, а заметив смущение на моем лице, сказал:

— Es ist ihre Sicherheitsdienst? Mach dir keine sorgen. Wir haben auch so ein.

Курт по моей подсказке накупил деревянных крашеных ложек, матрешек, маленьких шкатулок, еще какой-то мелочи, потом объявил, что в пивном баре недалеко от метро Маяковская его ждут товарищи. Я было хотел раскланяться, но Курт ни в какую не хотел отпускать меня, уговорив пойти вместе в пивной бар, чтобы познакомить с другими немцами из их тургруппы.

В баре нас шумно встретили два толстых немца. Может быть, они были ненамного больше упитанного, но спортивного Курта, но «пивные животы» придавали им тяжеловесную массивность. Я отметил пунцовый цвет их лиц. Это не без основания: — стол, за которым они сидели, был заставлен пустыми и полными кружками пива.

Представляя меня, Курт с жаром расточал в мой адрес похвалы. Немцы кивали головами и приговаривали: «Gut, gut». Одного немца звали Пауль, другого Гельмут.

Они заказали пива и сосиски с капустой и зеленым горошком — для Курта и для меня. Пива я не любил, но пригубил, чтобы не обижать немцев; зато с удовольствием съел порцию сосисок и пару бутербродов с сыром.

В разговоре немцы все упирали на то, что они рабочие и «Wie ist es bei euch?.. Sozialisten».

Я соглашался: «Gut, gut». Но не верил: глаза немцев были лукавые.

— Wie mögen sie Leningrad? — спросил я из вежливости.

— Gut, gut, — закивали немцы.

Но неожиданно Гельмут сказал:

— Жаль только, что вы в блокаду уморили голодом целый миллион ни в чем не повинных людей.

— Мы уморили? — возмутился я.

— Вам нужно было сдать город немецким войскам. Это спасло бы сотни тысяч ваших людей, а вы предпочли сражаться за бесполезный клочок земли, принеся в жертву мирных жителей.

— Ja, ja, — подтвердил Пауль.

— Всё не так, — сказал я. — Во-первых, Ленинград — это не бесполезный клочок земли. Это для нас святыня. Во-вторых, он оставался важной частью всей системы обороны. Но главное в том, что, если бы наши войска сдали город, судьба жителей стала бы еще страшнее.

— Жителей можно было эвакуировать, — упрямо возразил Гельмут. — Но раз не эвакуировали, гуманно было бы Ленинград сдать.

— Может быть, нам нужно было и Москву сдать? — ехидно спросил я.

— Если бы не морозы, немецкие войска Москву сами бы взяли…

Гельмута, видно, задевало поражение Германии, это сидело в его подсознании, и он искал хоть какое-то оправдание своим воинственным соотечественникам.

Спорить с фанатами идеи всегда бессмысленно, потому что доказать им ничего не сможешь, а обращать в свою веру муторно и накладно.

— Жителей можно было бы эвакуировать, — гнул свое Гельмут.

Курт во время нашего спора все пытался остановить Гельмута и перевести разговор на другую тему. А Пауль пил пиво и, похоже, ему доставляли удовольствие выпады Гельмута против русских, потому что он с удовольствием как попугай повторял неизменное: «Gut, gut».

Этот неприятный и в какой-то степени провокационный разговор как-то сам собой прекратился. Гельмут даже, как бы в извинение, сказал:

— Es ist gut, wenn eine Junge ein Patriot seines Landes ist.

Я поблагодарил, попрощался. Курт попросил передать привет Вале Косовой, сказать, как он хотел её увидеть и как сожалеет, что не застал.

Глава 10

Саша Виноградов и Боря Ваткин. Странная дружба. Мариинский оперный театр. Прослушивание. Меня и Сашу берут в массовку. Артисты миманса. Внутреннее убранство театра. Суеверия оперных и балетных. Закулисная жизнь.

Хор Мариинского театра, или Маринки, как любовно называют театр старые петербуржцы, а официально именуют театром оперы и балета имени С.М. Кирова, объявил конкурсное прослушивание, и Саша Виноградов попросил меня и своего друга Борю Ваткина сходить с ним на это прослушивание.

Не могу сказать, что Саша был мне другом, но я испытывал к нему искреннюю симпатию, и видел, что также ему интересен. С Борей же Ваткиным у них сложилась настоящая, хотя и странная дружба. Два совершенно разных человека, разных по характеру, по амбициям, по таланту, по жизненным принципам и даже по социальному положению, не говоря уже о том, что они и внешне являли полную противоположность друг другу. Саша Виноградов — молодой человек выше среднего роста и, как я уже говорил, с кошачьей гибкостью и силой, которая угадывалась в любом его движении. Боря же — роста небольшого, рыхлого сложения, с характером нерешительным и робким. Саша учился на французском отделении, но имея ярко выраженный талант, мечтал стать оперным певцом. Боря учился на немецком, талантами не блистал, если не считать талантом редкую доброту и детское восторженное восприятие жизни. Саша — брюнет с черными глазами, Борю украшала каштановая кучерявая шевелюра, синие глаза и веснушки. Саша — единственный сын своих родителей — жил в городе Тихвине Ленинградской области, где мать работала учительницей в школе, отец — инженером какого-то предприятия, а Боря, седьмой ребенок в большой еврейской семье, жил в эстонском городе Тарту с матерью домохозяйкой и отцом закройщиком. Саше к стипендии присылали из дома иногда рублей двести, иногда чуть больше, и этого вполне хватало на жизнь без особой роскоши. Боря время от времени получал посылки от родного дядюшки из Америки. Посылки приходили с аккуратной периодичностью и содержали отрезы твида, габардина, вельвета или джинсовой ткани, которые всегда оставались в моде и всегда пользовались спросом. Боря относил отрез в комиссионку, который моментально продавался, и это обеспечивало ему более чем сносное существование.

Боря потянулся к более сильному, уверенному в себе и самодостаточному Саше Виноградову, который мог не только защитить, но и повести за собой.

Я был свидетелем случая, когда Саша решительно вступился за своего друга в одном из часто случающихся стычек в общежитиях. Слабый и неконфликтный Боря, не обладая физической силой, отличался, как все добрые люди, порядочностью и высоким чувством справедливости.

В институте учились ребята из Магадана и один из них, крупный и крепкий парень с первого курса, зная, что Саша, Боря, и я в том числе, дружны с девочками женской части общежития, стал злословить на этот счет. До тех пор, пока это носило характер безобидный, мы молчали и снисходительно улыбались, но, когда он, перегнув палку, грязно отозвался об одной из девушек, а именно о Вале Косовой, Боря, не задумываясь, опрометчиво смазал циника ладошкой по лицу. Удар был слабый, но обидный. Магаданец стерпеть не мог: мгновенно вскипел и бросился на Борю. Но драку остановил Саша Виноградов. Его лицо выражало такую уверенную силу, что противник, выглядевший значительно мощней Саши, стушевался и отступил…

Автобусом мы доехали до театральной площади, где размещался Мариинский театр, который считался одним из самых старых и самых красивых российских театров.

Салатно-белое здание в стиле классицизма, которое гармонично смотрелось в окружении соборов, строгих, и в то же время величественных построек. В объявлении о прослушивании говорилось, что к прослушиванию допускаются лица до тридцати лет, имеющие профессиональную подготовку. Подготовку Саши вряд ли можно было назвать профессиональной, потому что подразумевалось окончание какого-то музыкального заведения, может быть, даже консерватории, а Саша занимался частным образом у оперного певца, тенора Ивана Алексеевича Нечаева, который, послушав его, стал учить бесплатно. Нечаев преподавал сольное пение в Ленинградской консерватории, а в свое время пел как раз в Мариинском театре, где блестяще исполнял партии Юродивого в опере «Борис Годунов», Герцога в «Риголетто», Альмавивы в «Севильском цирюльнике» и много других.

Саша не питал иллюзий на свой счет и не надеялся на то, что его возьмут в хор. Саша просто лишний раз хотел показаться грандам оперного искусства, из которых, несомненно, состояла конкурсная комиссия, узнать их мнение насчет своих вокальных перспектив. Истинная цель его оставалась скромнее — устроиться в массовку. Это не только давало подработку, но таким образом он допускался в святая святых храма искусства.

В небольшом зале, где намечалось прослушивание, несколько человек мужчин и женщин занимали места в первых рядах кресел. Болельщики, вроде нас с Борей Ваткиным, разместились подальше.

Здесь отсутствовала сцена. Рояль стоял на полу в двух-трех метрах от кресел, где в ожидании своей очереди сидели кандидаты певцы. Чуть подальше, сбоку от рояля, за столом, застеленным зеленым сукном, расположилась комиссия из четырех человек.

Конкурсанты пели в основном арии из опер, только бас исполнил «Песню о блохе» Мусоргского, а женщина-сопрано — «Заздравную» Исаака Дунаевского. Комиссия отобрала четырех человек, в том числе баса и женщину. У женщины спросили:

— Простите, а сколько вам лет?

Она смутилась, помедлила и тихо и неразборчиво назвала возраст.

— Громче! — потребовал мужчина из комиссии.

— Сорок шесть, — краснея, выговорила женщина.

— У вас шикарное сопрано, но вы же понимаете, что солисткой вам уже не быть?

Женщина молча кивнула головой.

— А в хор мы вас, несомненно, берем, — заключил мужчина из комиссии, очевидно, председатель.

Саша пел арию Кончака из оперы «Князь Игорь», которую я уже слышал от него в колхозе «на картошке». Отнеслись к Саше благосклонно, похвалили голос, удивились, что он учится в пединституте, а не в каком-либо музыкальном заведении, одобрили его занятия с Нечаевым и посоветовали поступать в консерваторию, но в хор не взяли.

— Да я, в общем, и не надеялся, — откровенно признался Саша. — Мне хотя бы в массовку.

— А вот сейчас как раз объявляется дополнительный набор, только это у нас называется не «массовка», а «миманс». Отдел миманса на верхнем этаже. Подойдите к руководителю отдела Ивану Петровичу, скажите, что вы от Соковнина.

В отдел массовки я и Боря пошли вместе с Сашей. Иван Петрович оглядел нас с ног до головы критическим взглядом и вынес вердикт:

— Беру вас и вас.

Он кивком головы показал на Сашу и на меня, проигнорировав Борю. Боря как-то съежился, вымучил улыбку и пожал плечами, давая понять, что ему это и не так важно. Мы с ним, действительно, не предполагали такого исхода и не собирались устраиваться на работу, но я видел, что Боря расстроился из-за того, что одного из нас вдруг взяли, а другого нет, хотя виду старался не подавать.

Для миманса предназначались два зала: мужской и женский, где артисты переодевались, а рядом размещалась гримёрная.

Миманс — это сокращение от «мимический ансамбль» — артисты, участвующие в массовых сценах спектаклей. Как я позже узнал, многие известные певцы студентами работали в мимансе. Артисты миманса даже иногда играют небольшие безмолвные роли, например, слуг. В любом случае, без миманса не может обойтись ни один оперный или балетный спектакль. Полвека назад артистов миманса называли статистами (часто их назначали из солдат местного гарнизона, или пожарных) Теперь это стало делом более серьёзным, и артистами миманса чаще становились люди, близкие к театральному искусству.

Внутреннее убранство Мариинки поразило меня своим великолепием. Все в голубых и синих тонах, стены — под цвет морской волны, синий бархат удобных кресел. Всюду лепные украшения и скульптуры. Всё блистает под светом многочисленных светильников и трехъярусной люстры с живописным плафоном. Меня поразил занавес. Этот занавес по эскизам художника Александра Головина. стал символом театра, но совсем недавно художник Симон Вирсаладзе изменил цвет занавеса на сине-голубой в тон интерьеру театра, интерьера, который считается одними из лучших в мире.

Мы, уже артисты миманса, репетировали: нас наряжали в сценические костюмы, гримировали, нам наклеивали усы и бороды. Мы выходили на сцену в больших массовых сценах «Бориса Годунова» или изображали войска египтян и под звуки торжественного марша парадным шествием проходили мимо трона фараона, в «Аиде»…

За время работы мы наслушались всяких историй, связанных с театром. Стали банальными истории с битым стеклом, которое балерины подсыпали в пуанты соперницам. Матильда Кшесинская, например, оказалась более изобретательной и однажды во время танца конкурентки выпустила на сцену живых кур, и та заканчивала танец среди кудахтающих кур и перьев.

О суевериях оперных и балетных артистов известно не меньше, чем о суевериях мещан-купцов.

Например, многие музыканты считают, что приметы вступают в свою силу, как правило, за несколько дней до концерта. Верят, что в это время нельзя мыть голову, потому что аура может смыться. В день концерта нужно обязательно встать с правой ноги. Нельзя убирать постель. Если уронил ноты, нужно сесть на них, чтобы не ошибиться в том месте произведения, которое оказалось на полу. Говорят, Рихтер однажды проделал это прямо при публике, будучи уже в преклонном возрасте. Нельзя ноты класть под подушку, нельзя ругать композитора, которого исполняешь и т. д. А еще нельзя входить с раскрытым зонтиком в зал…

В общем, мы работали в оперном театре и, хотя назывались артистами миманса, артистами себя не считали. Люди миманса держались особняком: мужчины ходили в бабочках, модно одевались и похожи были не на участников массовки, что получали мизерные деньги, а на солистов, на заслуженных артистов или деятелей культуры. Проходя мимо дежурного, они не удостаивали его своим вниманием, небрежно мелькнув перед его носом удостоверением. В комнате для артистов миманса они, подражая солистам, как бы тоже распевались, исполняя отрывки из арий. Часто обсуждали выступления солистов: иногда это выливалось в злую критику. Как правило, люди миманса не имели никакого специального образования, но амбиции не позволяли им пойти работать на завод. Всю жизнь они крутились около искусства и не мыслили себя вне театра. Подчинив свою жизнь служению Мельпомене, они, получая гроши здесь, бегали на массовки в другие театры или кино. И в этом состояла их основная работа.

Я сполна вкусил закулисной жизни, о которой до тех пор ничего не знал или знал понаслышке. Непередаваемая атмосфера, когда перед спектаклем то здесь, то там начинают распеваться оперные певцы и певицы и слышатся гаммы, красивое мычание и куски арий без слов. Я видел и слышал всех известных солистов Мариинки того времени, я познал весь репертуар театра, включая балет. А на деньги, которые заработал, я купил модные остроносые туфли с ковбойским каблуком, пиджак по моде, в ателье укоротил выше колена свое драповое пальто и сузил брюки до моды конца 50-х годов и, как сказали девушки, наши подружки из общежития, стал «comme il faut».

Глава 11

В кабинете у полковника УГРО. Клише из речки. Я «вижу». Задержание преступников.

Однажды, выйдя из кабинета фонетики, я увидел Лену. Она ждала меня в коридоре. Сначала Лена сделала комплимент моему прикиду. Потом она сказала:

— Володя, у меня к тебе дело.

С серьезным лицом и приготовился слушать.

— Папа просит встретиться с ним по важному вопросу.

— Папа хочет, чтобы я женился на его дочери? — пошутил я.

— Я серьезно, — не приняла шутки Лена.

— А кто твой папа?

— Начальник УГРО.

— Ух ты! — действительно впечатлился я.

— А зачем я нужен УГРО? — постарался уточнить я. — Вроде я ничего криминального не совершал.

— Не знаю, — пожала плечами Лена. Я не поверил.

— Ты отцу рассказывала о моих паранормальных способностях? — догадался я.

— Да, — подтвердила Лена. — Но я действительно не знаю, о чем отец хочет говорить с тобой.

— Ладно. Говори, куда идти.

Вместо ответа Лена протянула мне карточку с телефонами.

Вообще-то я догадывался, зачем понадобился начальнику уголовного розыска. Конечно, ему нужны были мои экстрасенсорные способности. Что-то у оперов не складывается, и они хотят попробовать зайти с другого бока. Мол, чем черт не шутит, ходят же слухи о магически способностях таких людей, как я.

Я позвонил отцу Лены и условился о встрече. В назначенное время я был на Суворовском проспекте в доме, где располагался отдел уголовного розыска Ленинграда. Начальник УГРО встретил приветливо, усадил на потертый кожаный диван с откидными валиками по бокам и представился:

— Полковник Соловьёв, Михаил Сергеевич.

Потом начал издалека, словно проводя разведку.

— О вас я знаю со слов моей дочери… Вы, наверно, уже поняли, для чего я пригласил вас.

Я молча кивнул.

— Мы хотим, чтобы вы помогли разобраться в одном деле, которое представляется совершенно безнадежным. Я не думаю, что вы можете как-то прояснить ситуацию, но, как говорится, «утопающий хватается за соломинку».

— А еще говорят, There is no harm in trying, — с иронией добавил я.

— Как, простите? — не понял полковник.

— Я говорю, попытка — не пытка.

В кабинет без стука вошел человек в добротном габардиновом костюме и с постриженной налысо головой.

— Познакомьтесь, — представил Михаил Сергеевич лысого человека. — Это, скажем, начальник отдела УБХСС по борьбе с преступлениями в кредитно-финансовой сфере, в том числе и с фальшивомонетничеством, подполковник Некрасов, Иван Николаевич. Он вкратце изложит…

Я снова кивнул, но не поверил, что Иван Николаевич, человек в гражданском костюме, представляет УБХСС, хотя не сомневался, что он подполковник.

Иван Николаевич посмотрел на меня, и взгляд его красноречиво говорил, что он ждал большего от встречи с тем, кто способен помочь угрозыску, он скривил рот в еле заметной усмешке, перевел взгляд на Михаила Сергеевича, тот понял его, но развел руками, как бы говоря, «уж не обессудьте, что имеем», и Иван Николаевич строго сказал:

— Сразу хочу предупредить: дело государственной важности, а поэтому все, что здесь происходит, не подлежит разглашению. О вас не должны знать даже следователи, которым придется заниматься этим делом. С кем нужно, вопрос согласован.

Он еще немного помедлил и стал излагать «безнадежную» ситуацию:

— К нам попали клише, с которых изготавливались ассигнации достоинством двадцать пять рублей. Год назад в обороте стали появляться фальшивые пятидесятирублевые купюры. Причем, пятидесятирублевых оказалось сравнительно немного. Преступников найти не удалось, и здесь сказался тот факт, что внезапно поступление фальшивых денег прекратилось, а у нас на руках не оказалось ни одной зацепки. Но два дня назад из районного отделения милиции поступило сообщение. К ним пришла женщина и заявила, что ее малолетний сынишка вместе с приятелем нашли в речке какие-то подозрительные свинцовые пластины. Не знаю, куда бы пацаны определили эту находку, но мать обнаружила пластины в сарае и пришла в отдел милиции, а там сообразили, что к чему, и к нам.

— Как нашли? — спросил я.

— Пластины выбросили недалеко от берега, скорее всего еще весной. За лето река заметно обмелела, и ребятишки наткнулись на них. Унести тяжелые металлические предметы вода не могла: там они и лежали спокойно. У следователей нет ни малейшего понятия, где и кого искать… Все, что мы смогли — это определить, что почти все купюры, — кстати, очень высокого качества, — сделаны с этих клише.

— Где клише? — спросил я.

— Клише находятся в спецлаборатории, куда мы сейчас проедем.

Я встал и вопросительно посмотрел на Михаила Сергеевича.

— Поезжайте. Мы с вами еще увидимся, — сказал полковник и попрощался со мной за руку.

Лаборатория находилась в неприметном особняке без всякой вывески. Нас встретили два молодых сотрудника, возможно, эксперты или криминалисты. Один из них принёс пластины и вывалил их на стол.

— Что еще нужно для работы? — спросил Иван Николаевич.

— Приглушите свет. Мешает, — я уже был во власти измененного сознания и говорил отрывисто, ощущая небольшую дрожь во всем теле, словно от озноба. — Нужна полная тишина.

Я коснулся пластин, лежавших в беспорядке на столе, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов. В ушах появился знакомый звон, который отдавался болью в затылке и висках. Звон ширился, охватывая все пространство вокруг меня, и я чувствовал, как тело наливается тяжестью, а мысли становятся ясными. Пропало ощущение времени. Внезапно пошли образы, живые и яркие.

Я увидел заснеженный берег.

— Неясно, то ли вечер, то ли ночь — сказал я вслух. — Луна.

Мысль высветила картинку деревенского дома, огороженного забором из штакетника. Свет в окнах не горел.

— Из дома вышли двое, мужчина и женщина, — я снова стал вслух описывать то, что видел. — Мужчина высокий, в сапогах, прихрамывает на левую ногу, одет в полупальто, на голове ушанка. Женщина в белом толстом, наверно, вязаном, платке поверх полушубка, и в валенках. Они вдвоем несут тяжелую сумку. Спускаются к реке. Река затянута льдом. Пошли вдоль реки и встали на лед. Остановились в нерешительности. Видно лед не прочный. Недалеко справа полынья. Мужчина достает из сумки содержимое и бросает в полынью.

Все происходило как в замедленном кино, иногда действие как бы перепрыгивало и начинался новый сюжет. Но вот картина стала расплываться и больше я ничего не видел.

Так бывает, когда мешает какой-то внешний раздражитель, или в мозг поступает ограниченная информация, которой оказывается недостаточно.

Больше я ничем не мог помочь. Меня поблагодарили и отвезли, как я попросил, к общежитию…

Через день меня вызвали с лекции к декану. У Михаила Петровича сидел молодой мужчина в штатском. Я сразу понял, что это за мной, поздоровался, ждал, что скажет Михаил Петрович.

— Володя, вот товарищ из органов просит отпустить вас для какой-то консультации. Товарищам нужно помочь…

Меня снова привезли к полковнику Соловьёву. Тот вышел навстречу, приветливо протянул руку, усадил на диван, позвонил в приемную и попросил секретаршу принести чай. Михаил Сергеевич рассказывал о том, как заметно продвинулось расследование, казалось бы, безнадежного дела за один прошедший день.

— Откровенно говоря, — весело сказал Михаил Сергеевич, — я не верил, каюсь, что вы способны изменить ситуацию.

Теперь он смотрел на меня с нескрываемым расположением. В прошлый раз разговаривал со мной сухо.

— Вы точно описали преступников, — продолжал Михаил Сергеевич. — Следователи, получив словесный портрет с ваших слов, нашли дом на окраине, где жили муж с женой. Люди пришлые, то ли черкесы, то ли осетины. Дом они купили и прожили в нем года два. Работали в колхозе, она — на ферме, он — конюхом, и за ними ничего особенного не замечалось. Иногда — как показали соседи — к ним приезжали на легковой машине какие-то люди, но вели все себя тихо, не скандалили. Соседи подтвердили и то, что он был высокого роста, хромал на одну ногу, и одежда соответствовала вашему описанию. Обыск в доме и сарае подтвердил наличие следов свинцовых изделий, которые, согласно лабораторным анализам, соответствовали клише.

— Но преступников не нашли, — догадался я.

— Не нашли. Как в воду канули. Так что мы снова в тупике. Где искать, не знаем.

— Из их вещей что-нибудь осталось? — спросил я.

— Кое-что нашли. Старую обувь, фуфайки, в общем, старье на выброс. Это важно? — в глазах полковника засветилась надежда.

— Если они носили эти вещи, я попробую получить картинку их образа и, может быть, «увижу» эту парочку в новой среде и смогу описать место их нахождения.

Михаил Сергеевич моментально снял трубку и позвонил куда-то. Из разговора я понял, что на другом конце провода находился тот подполковник, который работал со мной в лаборатории.

— Сейчас за вами пришлют машину и отвезут в лабораторию, где вы были прошлый раз, — сказал полковник, и добавил:

— Про экстрасенов я слышал, но не думал, что это серьезно. Недоумеваю, как возможно увидеть то, чего увидеть нельзя.

— У вас, Михаил Сергеевич, стандартная логика. Она блокирует тонкие сигналы, поступающие из внешнего мира. Вокруг нас существует информационное поле, и наше подсознание способно подключаться к нему. Мозг может получать информацию напрямую, а не через обычные органы чувств. Эта информация проявляется в виде картинок или голосов.

— Почему же я не вижу этих картинок? — серьезно спросил Михаил Сергеевич.

— Для этого нужно войти в состояние измененного сознания, то есть в особое состояние психики, когда тело спит, а мозг работает.

— И что, этому можно научиться?

— В принципе можно, но это сложный процесс.

— А каким же образом вы научились этому?

— Я не учился, я это всегда умел. Экстрасенс должен обладать повышенной чувствительностью и особыми центрами восприятия. Наверно, это было заложено природой от рождения.

Следователи, которые занимались расследованием на месте преступления, привезли кое-что из тряпья, найденного в деревенском доме, а также стоптанные женские туфли и худые кирзовые сапоги. Все это находилось в лаборатории.

Снова я сидел за тем столом, на котором некоторое время назад лежали пластины клише, только теперь передо мной возвышалась горка из тряпья и обуви.

Я снова ощутил неприятный звон в ушах. Он присутствует всегда при перемещении сознания в пространство, которое позволяет «видеть». Я почувствовал боль в висках и хотелось заткнуть уши и сдавить голову руками, чтобы унять боль.

Внезапно звон в ушах пропал, и пошла картинка в знакомом, обычном в этом состоянии темпе. Картинка обрастала все большим количеством деталей.

Сначала я увидел мужчину и женщину. Мужчина прихрамывал. Я сразу узнал тех, кого видел с сумкой у зимней реки. Но одеты они были по-летнему легко. Потом я видел город, видел сверху, как бы, паря над ним, но четко. Видел море, видел вокзал, видел скверы и парки, видел жилые дома и большие здания. Я стал описывать все, что видел. Потом наступил провал, темная пелена заслонила картинку города, но быстро спала, и я оказался вблизи небольшого добротного одноэтажного дома с фасадом, выкрашенным зеленой краской, и крышей, покрытой красной черепицей. Недалеко находился магазин с вывеской «Бакалея», а рядом высилась кирпичная труба котельной то ли фабрики, то ли небольшого заводика.

Картина стала размываться, и все вдруг исчезло. Это значило, что я получил достаточную информацию и в мозгу сработал механизм отключения.

Я медленно приходил в себя, а эксперты, подробно записавшие мою информацию, гадали, о каком городе идет речь…

Город, который я описал, и место, где жили преступники, следователи нашли без особого труда. Все точно совпало с моим описанием. Преступники скрылись от правосудия в городе Сочи. Денег они изготовили достаточно для безбедной жизни на много лет, и оказались сообразительными, сумев остановиться вовремя, и спрятать «концы в воду» в прямом смысле.

Глава 12

Подпольный «Доктор Живаго». Демонстрация быстрого чтения. О видах памяти. Примеры из истории. Память, которая мешает. Синестезическая память Шерешевского.

Толстую копию романа «Доктор Живаго» Пастернака, подпольно перепечатанного на ЭРЕ, мне дал на пару часов Саша Виноградов, а он выпросил ее у Вали Косовой. Саша Виноградов, Боря Ваткин и я сидели с девушками в их комнате. Мы принесли торт, девочки заварили чай, и мы блаженствовали, потягивая чай из стаканов с подстаканниками и заедая тортиком.

— Ну, как? — спросила Валя у Саши, когда он вернул ей пачку потрепанных листов.

— Не знаю! — пожал плечами Саша. — Спроси Володьку. Он тоже читал.

— Когда успел? — удивилась Валя.

— Да он такие тексты за час прочитывает.

— Слышала, но не верю, — усомнилась Валя. Нина и Оля тоже скептически усмехнулись.

— Володь! — Саша вопросительно посмотрел на меня.

Я не любил демонстрации своих способностей на людях, но здесь сидели свои, друзья, с которыми я более охотно общался, чем с соседями по комнате в общежитии.

— Дайте какую-нибудь газету, — попросил я.

Оля с готовностью встала, подошла к этажерке в углу комнаты, взяла газету и подала мне. Это оказалась «Комсомольская правда».

— Какую страницу вы хотите, чтобы я прочитал? — спросил я.

— Да любую, сам выбери, — сказала Нина. — Ну, пусть будет вторая.

Я развернул газету на второй странице и сказал:

— Дайте мне пять минут. Можете засечь.

Я пробежал глазами страницу, на что мне хватило и двух минут, но не торопился: закрыв глаза, проверил, насколько фотография страницы закрепилась в моей памяти, отложил газету в сторону.

— Называйте статью или строчку из любого текста, а я продолжу.

Мне стали зачитывать выдержки из статей, пытались запутать, подавая подсказку только из двух слов, называли статью и просили прочитать на память, начиная с пятой или десятой строки. Они, не понимали, что я «вижу» страницу газеты так, как будто она лежит передо мной, и сбить меня невозможно.

— Как ты это делаешь? — удивленно спросила Нина.

— Не знаю, — откровенно признался я.

Я действительно не знал ответа, и этот вопрос всегда ставил меня в тупик.

— В принципе, любой человек способен при некоторых условиях проявить хорошую способность к запоминанию. Например, под гипнозом, — сказал я. — Важно научиться активизировать мозг.

— Ерунда, — не согласился Боря Ваткин. — Способность или есть, или нет. И тут никакая активизация не поможет.

— Титан, — сказала с уважением Валя Корнеева.

— Да нечему тут удивляться. Ты, Боря, не прав. Есть врожденные способности, которые заложены в нас природой, а есть методики, которые позволяют закрепить их.

Но я лукавил. Насколько я знал из литературы, люди, обладающие феноменальной или фотографической памятью, встречаются нечасто. Я не знаю, насколько особенной была моя память, но знаю из научных статей, что иногда в основе феноменальной памяти лежит патология. Человек запоминает мельчайшие детали даже помимо воли, поскольку нарушена избирательная функция механизма памяти. Часто это мешает творчеству.

— Володь, говорят, что ты можешь загипнотизировать человека. Это правда? — спросила Оля. Она смотрела на меня распахнутыми глазами и слушала, и воспринимала всё как ребенок сказку на ночь.

— Правда, — ответил я. — Только я этим редко пользуюсь и не люблю, потому что отнимает силы, да и зрелище это неприятное… Вот один пример. На одном заводе в моем городе выступал врач психиатр с лекцией и сеансами гипноза. Я еще учился в школе, но меня интересовали всякие необычные явления и все, что связано с работой мозга, и меня провел на завод один хороший знакомый отца. Врач проделывал обычные фокусы, связанные с гипнозом: у него добровольцы из публики, которых он отобрал, собирали цветы на воображаемой полянке, играли в куклы и под общий смех разговаривали детскими голосами, потом он демонстрировал каталептический мост. Ну, то есть показывал все несложные приемы.

— Каталептический мост. Что это? — не поняла Нина.

— Это когда тебя пятками и головой кладут на два стула, ты висишь над ними и не гнешься, по тебе ходит здоровый мужик, а тебе хоть бы что, — улыбаясь сказал Саша.

Девочки засмеялись.

— Примерно так, — подтвердил я. — Эстрадные гипнотизеры часто показывают этот трюк, потому что он производит впечатление. Но я хотел рассказать про другое. Гипнотизер, к которому я подошел после его выступления, сказал председателю профкома, организатору его лекции:

— Почему-то думают, что устает только тот, кто работает у станка или поставлен кайлом махать, но они не представляют, чего мне стоит одна лекция с демонстрацией психологических опытов. После этого я выжат и у меня плавятся мозги.

— И вообще, все эти способности: гипноз, телепатия, дар предвидения — ноша, то есть чаще наказание, а не благо, — продолжал я, ловя себя на мысли, что открываю свою душу больше, чем следует, но делаю это от невольной потребности развенчать представление о «счастье», которым природа наделяет человека в виде тех или иных аномальных способностей. — Вот совсем недавно умер Соломон Шерешевский. У этого человека почти отсутствовали границы памяти. Шерешевский обладал комплексной памятью, то есть он воспринимал слова не так, как мы — они для него отличались еще и по цвету и запаху. Предметы он продолжал видеть даже с закрытыми глазами. Он запоминал слова, таблицы с цифрами, длинные бессмысленные формулы, фразы незнакомого языка и мог безошибочно вспомнить все это через несколько лет. То есть, ему легче оказывалось запомнить, чем забыть что-то. И он даже придумал для себя такой способ: записывал на листочках то, что хотел забыть, а потом рвал эти листочки…

Все молчали. Только Нина спросила:

— А что с ним стало потом?

— Такая память не помогала, а мешала ему. Он, например, не мог заниматься творческой работой, потому что факты сидели у него в голове, но он не мог их осмысливать и обобщать. В конце концов, он стал мнемонистом и работал на эстраде…Это всё есть в книге «Маленькая книжка о большой памяти» известного психолога профессора Александра Лурии, который наблюдал Шерешевского почти 30 лет.

Глава 13

«Антисоветский» роман. «Гнев и возмущение» народа. Митинг в институте. «Не читали, но осуждаем». «Смельчак» Дима Ковалев. После собрания в узком кругу.

Издание романа Пастернака «Доктор Живаго» за рубежом вызвало переполох и нездоровую реакцию. В нашей стране читали книгу немногие, но говорили и судили о ней все, кому не лень. Судили о книге и об авторе в основном по газетам, которые отражали официальную позицию. Особенно ополчились на Пастернака после того, как стало известно о присуждении ему Нобелевской премии. Роман объявили антисоветским. «Правда» обозвала Пастернака «озлобленным обывателем», а его роман «политическим пасквилем».

В результате, Пастернака исключили из членов Союза писателей, потребовали его высылки из Советского Союза и лишения советского гражданства.

Под давлением автор «Доктора Живаго» вынужден был отказаться от получения Нобелевской премии…

В государственных учреждениях, на заводах, фабрика, колхозах прошли митинги, на которых Пастернака осуждали и называли клеветником, предателем, отщепенцем.

В нашем институте тоже состоялся митинг и прошел так же, как везде, мы заклеймили «клеветника». Кто яростно, кто молча.

Митинг проходил в Голубом зале. У нас шли занятия, когда в аудиторию просунулась голова и сказала: «Все на митинг». Народу собрали битком. Мест в зале не хватило, и студенты «без мест» стоял в проходах и вдоль стен.

На сцене за двумя составленными вместе столами, застеленными кумачом восседал президиум из начальников. В лицо я знал только секретаря комитета комсомола.

Зал немного угомонился, когда встал парторг.

— Товарищи, мы собрались здесь, чтобы осудить писателя-отщепенца, коим является Пастернак, и дать достойную отповедь его пасквилю под названием «Доктор Живаго». Господин Пастернак, — господин, потому что товарищем я его назвать не могу, — господин Пастернак опубликовал свой роман за границей. Весь наш народ возмущен подлой выходкой писателя-предателя Пастернака. Посмотрите, что пишут люди в наши органы печати.

Парторг взял в руки газету, свернутую вдвое и прочитал на первой странице:

— «Пастернак получил «тридцать серебреников», для чего использована Нобелевская премия. Он награждён за то, что согласился исполнять роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды… Бесславный конец ждёт воскресшего Иуду.

— Долой предателя! Позор клеветнику! — раздались выкрики из зала.

После парторга к трибуне вышел секретарь комсомола института.

— Товарищи! — сказал секретарь. — Нашему возмущению нет предела. Мы должны дать строгую оценку поступка писателя-оборотня, поскольку присуждение ему премии является враждебным по отношению к нашей стране, актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ товарищ Семичастный, выступая на комсомольском пленуме, сказал: «Если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал… А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического? Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а, наоборот, считали, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух».

— Вон из страны! Пусть катится в свой капиталистический рай! — откликнулся зал.

С короткими репликами выступили студенты. Одна студентка сказала, что таким как Пастернак не может быть места в нашей литературе. Кто-то из студентов, выражая презрение, заявил, что писатель должен искать признание своего народа, а не чуждого нам по духу зарубежного. Нашелся смельчак, который вышел к трибуне и спросил:

— А кто читал «Доктора Живаго»? Поднимите руки.

Это был блокадник Дима Ковалев.

Зал притих, и только шепот шелестом прошел по залу. Вопрос озадачил и поставил собрание в тупик. Выходило, книгу никто не читал; но даже если и читал, то не осмелился, признаться.

— А как я могу судить о том, чего не знаю? — сказал Дима.

В зале поднялся шум. Кто-то выкрикнул: «Правильно», кто-то: «Долой!». Секретарь комитета комсомола встал и строго спросил:

— Так ты что, защищаешь антисоветчика?

— Назовите себя. Факультет, курс? — потребовал парторг.

— Я тоже советский человек и, конечно, тоже осуждаю Пастернака за то, что он опубликовал свою книгу за границей, — сказал оробевший Дима. — Но для критики книгу прочитать нужно.

Неуверенно, и, как-то ссутулившись, Дима сошел по ступенькам в зал. Среди гула голосов раздались жидкие хлопки.

— Молодой человек сказал, что не читал книгу, — в голосе парторга была откровенная ирония. — Товарищ Шелепин тоже не читал этот пасквиль, так что же нам теперь не верить товарищу Шелепину? Или проигнорировать многочисленные письма трудящихся, которые приходят в средства массовой информации и в Центральный комитет нашей партии? Да, не читали, потому что нечего там читать, и мнение о поведении человека, которому наша Октябрьская революция не по душе, я думаю, будет единогласным.

Президиум выразил наше «единодушное» мнение, которое закрепил на бумаге, и оно пошло куда-то наверх… В конце концов, все мы были советскими, и нам в голову не приходило отказаться от завоеваний Октября…

— А что ты скажешь о книге? — спросила Валя.

— Не знаю, — ответил я на вопрос Вали, как мне книга?

— Революционно, но скучновато. Если честно, мне больше нравятся его стихи.

— Сталину тоже нравились, — заметил Боря.

— Это ты к чему? — спросил Саша.

— Да к тому, что при Сталине его за эту книгу — в ГУЛАГ без права переписки.

— А что особенного в книге, что его нужно в ГУЛАГ? Не понимаю, чего все всполошились, — пожала плечами Валя.

— Я тоже не понимаю, почему ее нельзя было издавать у нас? — поддержала подругу Нина.

— Да это как раз понятно, — заметил я. — У Пастернака проходит мысль о том, что революции для многих — это не путь к счастью, а трагедия. И те, кто призывает народ к революции, часто не задумываются, к чему это приведет… Вот вам и контрреволюция.

— Умно, но слишком прямолинейно, — не согласился Саша. — В книге поднимается много вопросов, и это скорее философская книга. Пастернак через биографию доктора Живаго затрагивает вопрос жизни и смерти, проблемы религии и революции в том числе.

— Ну, а, в конце концов, по Пастернаку, человек — букашка. Вот и вся идея, — сказал Боря.

— Ну, а зачем издавал книгу за границей-то? — сказала Оля.

— Да потому и издал, что у нас его издавать запретили. А если бы издали, капиталистам было бы и крыть нечем. А теперь получается, что он сыграл на руку врагу, — сделала вывод Нина.

— Правильно. Его склоняют и осуждают все, кому не лень, — заключила Валя.

— Если б только склоняли, а то предлагают вообще из страны выслать.

— А самое обидное, — сказал Саша, — что осуждают те, кто вообще не представляет, о чем на самом деле книга: «Я не читал, но осуждаю». Как можно осуждать, если не знаешь, что?

— Я где-то читал, что Пастернак выдвигался на Нобелевскую премию несколько раз. Так что ему премия не просто так с неба на голову свалилась, — сказал Боря.

— Так речь-то идет о том, за что дали. А дали за роман «Доктор Живаго».

— Почему только за это? — не согласился я. — По-моему, он получил премию и за стихи тоже.

— Не знаю, как вам, а мне книга не понравилась. Второй бы раз читать не стала, — категорично заявила Нина.

— На то она и книга, чтобы кому-то нравиться, кому-то нет. У каждой книги свой читатель, — подвела итог Валентина.

— По крайней мере, Пастернак, отдавая роман на Запад, не прятался за псевдоним, как другие. И за это ему честь. А что за книга его «Доктор Живаго», время покажет.

Саша сказал, что думал.

Глава 14

Прачечная. Столовая и студенты Крайнего Севера. На ликероводочном заводе. Тревожный звоночек. Среда заедает.

Быт наш не отличался сложностью. Рубашки и майки стирали в прачечной, которая располагалась в подвальном помещении. А носки, которые требовали частой стирки, мы стирали с мылом под краном с холодной водой. Горячая вода подавалась по расписанию.

Стиральные машинки еще оставались новинкой. Выпускал их Рижский завод РЭС, и появились они в свободной продаже раз в 50-х годах. Хотя, говорят, что партийная номенклатура пользовалась стиральными машинками американского производства уже в двадцатых годах; простое же население еще долго употребляло тазик и стирало руки о стиральную доску.

Когда появились первые стиральные машинки, появилась и реклама. Я помню, как в магазинах, где продавали дефицитные машинки, висел рекламный плакат: ««Пусть будет закрыта дорога к корыту!» и ниже: «Шагами большими — к стиральной машине!»

Обедали мы в студенческой столовой в основном корпусе института. Обеды стоил сравнительно дёшево: сытно поесть можно было за два рубля или два с полтиной с первым, вторым и компотом. Чай стоил двадцать копеек, а хлеб лежал на столах свободно: ешь вволю. У кого денег оставалось «впритык», за семьдесят копеек можно было наесться макаронами с томатным соусом. В таком случае подавальщицы, жалея студентов, вместо порции накладывали две.

Мы получали стипендию двести двадцать пять рублей и ревниво относились к студентам Крайнего Севера, которым выдавали талоны на бесплатное питание, а администрация их районов доплачивало еще какую-то сумму к госстипендии. Сытые якуты, эвенки и чукчи вызывали мелкую зависть, и их называли за глаза буржуями. Жировали студенты из Магадана, которым родители присылали по тысяче и больше рублей. Кстати, от магаданцев я впервые узнал, что короткое магаданское лето тоже радует жителей белыми ночами.

Иногда мы ходили на товарную станцию разгружать вагоны и тогда пировали.

Кто-то из наших старшекурсников рассказал о том, что студентов хорошо берут на временную работу в цеха ликёроводочного завода, потому что студенты не пьют до упаду и к труду относятся более добросовестно, чем мужики с улицы, которые долго на этом предприятии и не задерживаются.

Мы пошли устраиваться на упомянутый завод вместе с Жорой Дроздовым. К нам присоединился наш однокурсник Ванька Карюк из Омска. Денег родители Ваньке присылали достаточно, но, как говорится, «За компанию и монах женился». Ванька был хорошим человеком, незлобивым, необидчивым и открытым, но способности имел посредственные и к тому же немного заикался. А поэтому учился с трудом, хотя зубрил прилежно, и я его видел всегда корпевшим над учебниками.

Нас поставили на конвейер в разливочный цех, где по известным причинам рабочих рук не хватало.

Сюда мы ходили после лекций и работали полдня. В первый день меня удивило, что в пределах разливочного цеха спиртные напитки лились водой и ничего не стоили. По конвейеру шли наполненные бутылки с водкой, перцовкой, ликерами и даже с рябиной на коньяке. Мы снимали продукцию с движущейся ленты и упаковывали в ящики. Случались сбои, когда кто-то из зазевавшихся не успевал снять с конвейера бутылки, они наезжали друг на друга и происходил «завал». Бутылки бились, бригадир ругался, но никакого наказания не следовало. Больше жалели разбитую посуду, чем спиртное. Остатки из разбитой посуды сливались в большой открытый чан, и он стоял наполненный водкой, запах которой чувствительно ощущался в атмосфере цеха.

Готовая продукция сразу уходила через раздаточное окно на погрузку. Шоферы видели через окно нескончаемую конвейерную череду дьявольских напитков, видели, как бились бутылки и как стекали со змеиной ленты ручьем их содержимое. Лица водил отражали все разнообразие человеческих страданий. Открытый чан с водкой стоял недалеко от раздачи, манил своей близостью и раздражал недоступностью. Шоферы знаками и голосом просили зачерпнуть немного водки и передать через окно, но мы не реагировали, потому что тогда нам пришлось бы вообще бросить работу и только наливать им в их фляги, бутылки и грелки.

В цеху работали не только студенты, но и разнорабочие, которые зарекомендовали себя относительно трезвым поведением в других цехах, и их перевели сюда, в разливочный.

На работе мы не пили. Ни у кого из нас не возникало потребности к случайной выпивке и затуманиванию мозгов только потому, что случился повод. Зато рабочие, несмотря на доверие к ним, соблазнялись дармовым продуктом и частенько прикладывались к нему. Делали это зло и по-варварски. Они брали целую бутылку, открывали, причем отточенным ударом по дну так, что вылетала картонная чашечка-пробка вместе с белым сургучом, делали пару глотков и выливали всю остальную водку в чан. Иногда они, развлекаясь, били ладонью по горлышку бутылки и от бутылки отлетало донышко. Водка, естественно, лилась на цементный пол с решетчатым стоком.

Один рабочий еще до начала работы выпивал четвертинку перцовки, если она шла по конвейеру, при этом не применуя пояснить:

— Простудился, надо «перцовочкой» полечиться.

Так он каждый день «простуживался» и, если не было «перцовочки», не брезговал водкой. Вечером рабочий тоже выпивал свою четвертинку. Этот тихий и неконфликтный пьяница вполне нормально работал. Но такие долго не задерживались в нашем цеху. Несколько дней держится человек, выпивая только после смены. Потом жадность и доступность водки одолевают и толкают выпить «сколько можно», чтобы пройти проходную.

На проходной рабочих обыскивали, и пронести «товар» оказывалось трудно. Проносили спиртное постоянные рабочие в грелках или каким-то неведомым нам другим способом, часто, имея блат с охранниками; но до раздевалки включительно водка оставалась доступной, и мы по окончанию смены брали с собой несколько бутылок благородного шоколадного и кофейного ликера или рябину на коньяке, но выпивали хоть и из алюминиевых кружек, но совсем понемногу, а почти целые бутылки оставляли под лавками. За нами их кто-то убирал.

На ликероводочном мы проработали до зимы. Понемногу у нас стало входить в привычку выпивать после смены, и однажды Жора сказал:

— Мужики, вам не кажется, что мы потихоньку спиваемся?

Это тревожным звоночком задело наши души, и мы с Ванькой насторожились. Пить после смены мы перестали, а потом, не сговариваясь, пришли к единственно верному решению: пора с заводом прощаться, и мы ушли. На заводе мы проработали три месяца.

Среда заедает и отупение происходит незаметно. Если себя не контролировать, то можно докатиться до самых нижних пределов человеческой сущности и опуститься на ту ступень своего развития, с которого начиналось превращение в homo faber, имя которого по Горькому звучит гордо.

Глава 15

Коренной петербуржец Николай. На дачу к другу Николая. Именинник. Праздник копки огорода. Девушки. Летний вечер на природе. Света теряет золотую кулон. Моя незримая помощь. Неожиданная развязка.

К Ваньке Карюку изредка приходил местный, питерец Николай Костиков. Познакомились они на приемных экзаменах. Николай поступал дважды, но оба раза не прошел по баллам, плюнул на это дело, закончил ПТУ и теперь слесарил на Кировском заводе. По возрасту Николай был года на два старше нас, но его тянуло к студентам; он уважительно и даже немного подобострастно относился и к Карюку, и ко всем нам, с которыми Карюк его познакомил.

Как-то в конце апреля, когда последний снег уже сошел с полей, а в городе, где дворники и машины убрали мусор после зимы, когда деревья стояли еще голыми, но почки набухли, так что вот-вот выстрелят маленькими масленистыми листочками и покроют ветки нежной зеленой вуалью, Николай позвал нас на дачу к своему бывшему однокласснику, с которым когда-то жил в одном дворе.

— У него день рождения, — сказал Николай. — Никаких подарков не надо, но одеться нужно попроще. Там придется немного родителям помочь, а потом уж отметим. Поедем с ночевкой.

Мы с Ванькой не возражали. Помочь, так помочь. Зато какая красота! Весной, на природе, где воздух — нектар, и птицы щебечут, радуясь весенней благодати. Что может быть лучше!

В семь часов мы уже ехали электричкой с Московского вокзала в сторону Новгорода. Минут через сорок вышли, не доезжая Тосно.

Мы шлепали по неширокой, сырой еще грунтовой дороге, обходя и перепрыгивая лужи и лужицы, перешли узкий, составленный из нескольких бревен мостик, и пошли по тропинке вдоль заросшей речушки. Через час или чуть меньше показались дачные домики.

Все домики дачного кооператива не отличались друг от друга: одноэтажные легкие постройки не более двадцати пяти квадратных метров, потому что больше закон не позволял, а поэтому более состоятельные и находчивые надстраивали мансарды чуть ли не до третьего этажа.

Домики теснились на шести сотках, положенных собственнику, и издалека дачный поселок казался беспорядочным нагромождением игрушечных кубиков.

С постройкой дома заботы дачника не заканчивались. Они не заканчивались никогда, потому что дальше строился сарайчик и тепличка, потом столик и скамеечки. А потом очередь доходила до баньки, дальше — необходимость подновить забор? В общем, работы на дачном участке не заканчивались в течение всего сезона. Вскопать землю весной и еще раз перекопать ее осенью, обрезать кусты и плодовые деревья, выкопать по осени картошку, полив, прополка и так далее, и без конца. По этому поводу есть анекдот. Встречаются дачники:

— Здравствуйте, Николай Иванович!

— А мы знакомы?

— Ну, как же… Мы с вами соседи по даче!

— Ну-ка, нагнитесь, пожалуйста… А-а-а! Марфа Ивановна, как же я вас не признал?

Но у дачника были и радости, которые можно испытать только на природе. Это рыбалка, грибы, да русская банька, после которой не грех и самогончику-первачку попробовать, да со своей картошечкой, да со своими огурчиками-помидорчиками.

Так что дачники любили свои шесть соток, на которых не устраивали бассейны, фонтаны с мраморными скульптурами и огромные альпийские горки. Но там было нечто другое, что манило на дачу каждую весну и не отпускало до поздней осени: там было хорошо.

У ворот простого домика с четырехскатной крышей нас встретил сам именинник.

— Здорово, Витёк! — радостно поздоровался Николай.

— Здорово, кореш! — отозвался Витёк, и рот его растянулся в улыбке.

— А это мои друзья, студенты, Иван и Владимир — уважительно представил нас Николай.

— Рад, спасибо, что пришли, — серьезно сказал Витек, но видно было, что он действительно рад.

Родители, уже пожилые отец и мать Витька, Степан Лукич и Мария Степановна тоже выражали радость, а гости, муж с женой Сергей и Зоя, Валентин и три девушки, Вера, Алла и Света благожелательно улыбались. Радость эта шла не от того, что мы явились, как с неба свалились, радость шла от свободы, которую по-настоящему ощущаешь только на природе. Городская суета и шум от многочисленных автомобилей, запах от бензиновых выхлопов и смог — все это осталось где-то там, за тридцать километров. Здесь нас окружал чистый прозрачный воздух, пахло свежестью от появившейся травы и оживающих деревьев. Тишину не нарушал, но подчеркивал и украшал щебет птиц, редкое постукивание клюва дятла о ствол дерева; человеческие голоса отчетливо прорезали воздух и слышались издалека; иногда до нас доносился лай собаки, позвякивание ведер или стук молотка, где-то кукарекнул петух и тут же умолк.

Когда мы со всеми перезнакомились, Витёк сказал, почему-то больше обращаясь ко мне:

— Ребят, Колян вам говорил, что нужно помочь вскопать огород? Батя с матерью сами не осилят, а я один до лета проволынюсь.

— Какие проблемы, Витек! — выразил я общую точку зрения. — Сделаем в лучшем виде.

Лопат хватило на пятерых. Ванька Карюк и Николай приехали одетые по-походному, и переодеваться им нужды не было, только Карюку понадобилась обувь попроще. Для меня тоже нашлись какие-то сапоги, а отец Витька раскопал где-то галифе, оставшиеся то ли с отечественной войны, то ли с гражданской, и я походил в этом наряде на солдата, вышедшего из окружения. Девушкам выдали грабли, чтобы они ровняли землю после нас.

— Что-то у Витька родители старые. Ему ведь самому где-то лет не больше нашего? — спросил я у Николая.

— Он поздний ребенок, а у него есть сестра, ей сорок шесть лет, — пояснил Николай.

— А чем Витёк занимается? — поинтересовался я.

— Он столяр-краснодеревщик. На мебельной фабрике бригадиром работает.

— А девахи? — проявил интерес Ванька Карюк.

— Зойка — жена Сереги, она кем-то в ЖЭКе работает, а Серега шоферит, мебель развозит. Верка с Алкой — продавщицы в Гостином дворе.

— Там вроде какая-то реконструкция идет, — сказал Ванька.

— Да она уже четвертый год идет, — засмеялся Николай.

— Так это по частям. Было 178 магазинчиков, а теперь делают единый комплекс и будет это называться Центральным универмагом.

— А Света? — спросил я.

— Понравилась? — подмигнул в сторону Карюка Николай.

— Почему понравилась? — пожал я плечами. — Хотя, что здесь удивительного — девчонка красивая.

— А они все красивые. У Алка одни глаза чего стоят. А Светка — пианистка, в музыкальном училище учится, на последнем курсе.

— И как ее в вашу компанию занесло? — удивился Карюк.

— Они с Алкой и Веркой подруги — в школе вместе учились. Только имейте в виду, Вера — Витькина девушка.

— Учтем, — согласился Ванька.

Я оглянулся: девушки исправно работали граблями, отстав от нас на приличное расстояние, наверно, чтобы мы не слышали их девичьих разговоров. К обеду мы вскопали больше пол-огорода, и мать Витька, Мария Степановна позвала нас к столу. Обедали мы вкусными щами на мясном бульоне, картошкой с котлетами, солеными помидорами, пили чай из самовара с душистым вишневым вареньем.

— Водку не предлагаю, потому как вроде рано, — извиняющимся тоном объяснил отец Витька, Степан Лукич, на что мы с Ванькой согласно замотали головами. О какой водке могла идти речь, если на столе стояла такая располагающая еда, а аппетит у нас и так дай Бог каждому в этой жизни! После совместной работы, которая, как известно, сплачивает, мы с Карюком чувствовали себя непринужденно, бойко переговаривались с новыми товарищами, будто с давними знакомыми. Девушки, Алла и Света поглядывали на нас с Ванькой, шептали что-то друг другу на ухо и прыскали со смеха. Они явно положили на нас глаз, а мы с Ванькой и не возражали.

К вечеру огород являл собой ровное вспаханное поле, и грачи, и трясогузки разгуливали по нему, деловито подбирая выброшенных на поверхность червяков.

Мылись мы с парнями в речушке, которая протекала в низине, в десяти-пятнадцати минутах ходьбы. Девушки остались в доме, им Мария Степановна грела воду, так как умываться холодной речной водой они не захотели. Мы почистились, переоделись и сидели на лавочке и стульях возле дома в самом лучшем расположении духа, смотрели на закат солнца и лениво переговаривались о каких-то пустяках. В это время из дома донесся приглушенный плач. Витёк побежал в дом узнать, что случилось. Вскоре он вышел и рассказал, что Света где-то потеряла золотой кулон с цепочкой.

Я позвал Карюка, и мы вместе зашли в дом. Света сидела на кровати в одной из двух комнат, в той, что поменьше, ревела, а вокруг стояли все женщины, включая подруг и мать Витька, Марию Степановну, и пытали, где она могла потерять свой злополучный кулон.

— Не знаю. Я шла в огород и сняла цепочку, чтоб не мешалась, — всхлипывая, пыталась вспомнить Света. — Я положила ее в карман курточки.

— Ты могла положить ее мимо кармана, — предположила мать Витька.

— Точно, — подтвердили Вера с Аллой.

— Нужно пойти и поискать там, где ты шла, — решила жена Сергея Зоя.

Все пошли во двор и рассыпались по предполагаемому месту потери. Около получаса девушки вместе ползали по тропинке к огороду и вокруг нее. Мария Степановна даже вооружилась палкой и искала кулон с цепочкой, разгребая попадавшиеся сучки и ветки и рассыпанную кое-где щебенку. Ничего не нашли и вернулись в дом думать дальше, где еще Зоя могла оставить свою цепочку.

Мы с парнями по-прежнему сидели возле дома, вяло обсуждали этот неприятный случай со Светой и сочувствовали ей. Молчал Валентин, невысокий, тощий малый с вытянутым лицом и оттопыренными ушами. Он как-то ерзал на стуле, будто сидел на чем-то, что ему мешало. Я сидел рядом с ним, и чувство неопределенной тревоги начинало вдруг беспокоить меня, раздражая мозг; тревога отступала, но снова возвращалась и навязчиво сверлила душу. Это всегда становилось знаком и предвестником изменения сознания.

Парни о чем-то разговаривали и не обращали на меня внимания, но я отвернулся, чтобы они не видели моего отрешенного лица и глаз, взгляд которых менялся, обращаясь в прошлое, и становился, по выражению тех, кому довелось это видеть, безумным.

Слова, которые говорили мои товарищи, стали расплываться, в ушах появился знакомый звон и передо мной поплыла картинка. Медленно, как в рапидной съемке вышли из дома и прошли мы, пять парней, и я отметил, что шестого, Валентина, с нами не было. Прошли девушки, следом Зоя, которая чуть отстала и стала снимать, очевидно, цепочку, потому что делала какие-то движения руками на шее. Зоя положила цепочку во внутренний карман курточки. Я не видел, чтобы что-то упало, но следом из дома вышел задержавшийся там Валентин и вдруг остановился как вкопанный, что-то поднял с земли, оглянулся и сунул в карман пиджака.

Я с минуту сидел в оцепенении, приходя в себя. В подобных ситуациях, после того как обретаю свое нормальное состояние, я чувствую себя разбитым, и силы будто оставляют меня. Но это, как правило, случалось не всегда и скоро проходило.

Я отозвал в сторону Карюка и сказал, что цепочка у Валентина, что видел, как Света потеряла ее, а он подобрал.

— Когда это ты мог увидеть? — удивился Ванька.

— Да какая разница! — не стал посвящать я Ваньку в подробности. — Давай, отзови Валентина в сторонку, я с ним поговорю, а ты подстрахуешь меня, если что. Скажешь, что все знаешь.

— Это точно? — Карюк с недоверием посмотрел на меня.

— Точно, — заверил я. — Иначе, чего бы я говорил тебе об этом?

— Действительно, — согласился Ванька.

Ванька привел Валентина за угол дома, где я их ждал и сразу огорошил Валентина:

— Давай сюда цепочку, — строго потребовал я.

Валентина словно обухом по голове ударили. Он изменился в лице и не стал ничего отрицать, вынул из кармана кулон с цепочкой и протянул мне. И вдруг заговорил торопливо, захлебываясь и глотая окончания слов:

— Парни, я случайно… Я не знал, что это Светкина… Я не видел, как она потеряла цепочку. Я просто заметил: что-то блестит, и поднял… А когда понял, что это Светка потеряла, не знал, что делать… Подумают, украл. Пацаны, я не вор, честное слово. Я бы все равно вернул, только не знал, как.

Глаза Валентина бегали загнанными зверьками, он съежился и сам не похож стал на себя.

— Володь, правда, — сказал добрый Ванька. — Он же не хотел.

— Да я что? — сказал я. — Я верю, что случайно.

— Ты, Валентин иди, а мы подбросим цепочку куда-нибудь подальше от дорожки, вроде кто-то нечаянно зафутболил ее туда.

— Спасибо, пацаны! — в глазах благодарного Валентина блеснула слеза, или мне это показалось.

— Когда ребята нашли кулон, на поиски которого мы с Ванькой их подняли, и торжественно передали Свете, она так растрогалась, что перецеловала всех по очереди и весь вечер ходила, трогая вновь обретенную вещицу у себя на шее, чтобы убедиться, что она на месте.

Глава 16

Застолье. Вальс со стулом. В электричке. Света. Крейсер «Аврора» и Сампсониевский мост. Шифоньер для Витька. «Все культурненько, все в тон».

День рождения Витька прошел благопристойно. Стол, можно сказать, ломился от еды, которая не отличалась разнообразием, но была обильна. Здесь подавались винегрет, котлеты с целой картошкой, соленые помидоры и огурцы, квашеная капуста. А еще рыба и жареные куры. Где все это готовила мать Витька, Тамара Степановна? Наверно, везла из дома, а здесь только разогрела. Хотя печка вполне позволяла приготовить все это и здесь.

На стол к вполне достойной закуске выставили две бутылки водки, большую бутыль прозрачного, — наверно, сахарного — самогона и для интеллигентности — две бутылочки красного вина, не помню, то ли вермута, то ли портвейна.

Мы с Карюком, памятуя об опыте работы на ликероводочном заводе, больше налегали на закуску, чем на спиртное. Мужчины ни от водки, ни от самогона не отказывались: пили дружно и весело. Но к концу застолья пьяным оказался только отец виновника торжества, Степан Лукич. Самогон его свалил, и когда Степан Лукич стал бессвязно бормотать что-то и пытаться лечь лицом в салат, его бережно под руки увели жена, Тамара Степановна и сын, Витёк, в маленькую комнату и уложили спать. Он вел себя смирно и не сопротивлялся.

Девушки, Вера и Алла, тоже пили водку, но меру знали. Вина же выпили только хозяйка, Тамара Степановна, и Света.

Пели песни: «Тополя», «Поцелуев мост» и «Я люблю тебя, жизнь», а потом все же затянули «Хасбулата молодого», у которого бедная сакля, и «Каким ты был, таким остался».

Витьку вдруг показалось, что у него открылся талант танцора, и он взял в руки стул и стал вальсировать с ним в узком пространстве комнаты. Делал это Витёк с упоением, и лицо его при этом оставалось неподвижно серьезным.

— А зачем со стулом-то? — наклонился я к уху Ивана, с которым сидел рядом. — Вон же девчонки сидят.

— А тогда никто не поймет, что он выступает с номером и подумают, что это просто обычный танец.

— Да, действительно, — дошло до меня.

Спали как в колхозе, вповалку на разложенных на полу тюфяках и матрасах, причем заснули все моментально и спали как убитые. Валентин за столом сидел угрюмый, все поглядывал на нас, наверно не верил, что мы как-нибудь не проговоримся насчет него и, не дождавшись конца застолья, ушел к поезду, сославшись на неотложные дела.

Рано утром мы поблагодарили хозяйку и тоже покинули гостеприимный дом. В электричке ехали кучно. Я, Иван и Николай сидели на одной скамейке, а напротив нас Вера, Алла и Света. Витёк пристроился на краю скамьи через проход, обратив лицо к нам, чтобы продлить время общения и не расставаться как можно дольше. Причем Вера сидела тоже на краю, ближе к своему Витьку. Когда подъезжали к Ленинграду, Витёк вдруг предложил:

— Ребят, может, в субботу еще поможете?

— А что делать? — отозвался Иван.

— Да хочу шифоньер взять. Новую квартиру обставляю, да Вер?

Он посмотрел на Веру, ища одобрения.

Вера улыбнулась.

— Володь? — посмотрел на меня Ванька.

— Да с удовольствием, — согласился я.

— Сделаем, — подтвердил Николай.

Когда вышли на платформу и направились к выходу, Света, которая мышкой сидела в вагоне и почти не участвовала в наших разговорах, как-то робко и, явно стесняясь, потянула меня за рукав. Я немного отстал, и она, делано улыбаясь, с видимым безразличием сказала:

— Володя, может, как-нибудь встретимся? Погуляем или сходим куда?

Света мне нравилась, но мог встречаться и куда-то ходить с одной девушкой, а думать о другой. Я и с Леной познакомился, потому что она чем-то напоминала Милу.

— Не знаю, — сказал я и, сам не ожидая от себя, заюлил, напуская туману. — Как выйдет со временем. Скоро сессия…

— Ладно, — согласилась Света, и я видел, что она все поняла, потому что как-то заторопилась и, сухо попрощавшись, пошла в сторону метро…

В субботу зашел Николай, и повез нас с Карюком к мебельному магазину на Петроградскую сторону. По пути мы проехали по мосту Свободы, и я впервые увидел крейсер «Аврора» в его, так сказать, «живом» виде. О крейсере я знал достаточно, и Николай удовлетворил мое любопытство относительно моста, рассказав, что до революции он назывался Выборгским, затем Сампсониевским по названию собора, который находился неподалеку, а в 1918 году стал мостом Свободы.

У входа в мебельный магазин, который мы нашли не без труда, стоял Витёк и, видно, нервничал. Увидев нас, бросился навстречу и обидчиво заговорил:

— Я уж думал, не придёте. А у меня машина стоит, ждет, и шофер, Сергей, который у меня на даче был, ругается.

— Как это «не придёте». Мы ж договорились. Ты только не суетись. Все сделаем как надо, — заверил Николай.

Мы зашли в магазин, где Витёк уже облюбовал шифоньер и пошел оплачивать его стоимость. Темная полировка шкафа отражала все, как зеркало. Продавец, который оформлял покупку, сказал: «Поздравляю с покупкой. Хороший выбор!», Витек с гордостью стал объяснять, что он сам краснодеревщик и толк в этом знает, так что его не проведёшь.

Вчетвером мы легко погрузили шифоньер в кузов машины, причем, Витёк все переживал, что как-нибудь поцарапается полировка, и хотел сам лезть в кузов, чтобы не выпускать из вида своё приобретение, но мы ему напомнили, что дорогу к своему дому знает только он, и он неохотно полез в кабину.

У подъезда новой хрущёвки на Малой Посадской мы выгрузили Витькин шифоньер. Витька расплатился с Сергеем; тот, довольный полученным четвертным, тоже похвалил шифоньер.

— Мы краснодеревщики, — самодовольно повторил Витёк, — и что к чему знаем.

Мы втащили шифоньер на третий этаж и поставили в комнате, куда указал Витёк. Однокомнатной квартире Витька для полной обстановки не хватало только шифоньера.

— У меня вся мебель темной полировки, — стал показывать нам свою квартиру Витек.

Ии стол, и сервант, и журнальный столик, у которого журавлем стоял торшер с двумя абажурами-фонариками, темной, почти черной, полировкой отражали люстру с хрустальными подвесками, при включенном электрическом свете они переливались всеми цветами радуги.

— Все культурно, все в тон, — хвалился Витёк. — Я вообще не признаю светлую мебель.

— Да, ты умеешь жить, — позавидовал Николай.

— А что ж толку, если, например, человек собирается жениться, а сам голь перекатная. Теперь еще куплю пианино, я видел в «Мелодии» с темной полировкой.

«Обмывали» мы покупку за полированным столом, который Витёк застелил сначала картоном от упаковочной коробки, а сверху газетами.

— А то прольем что-нибудь на полировку, — объяснил Витек. — Если не пятно, то матовость останется.

— Конечно, Витек, — согласился Николай. — Не дай бог!

Глава 17

Плавучий ресторан. Паэлья, бигос и сувлаки. «Низкое» искусство. Ив Монтан и Вертинский. Блатные песни. Поет Саша Виноградов. ЧП в общежитии. Злополучный изолятор.

Ваньке Карюку родители прислали из Омска деньги, у нас с Борей Ваткиным какие-то деньги тоже оставались, и мы пошли в плавучий ресторан, где Саша Виноградов с недавнего времени пел с оркестром. В ресторан Саша пристроился после Мариинки, где мы тогда проработали всего месяца два — нас попросили, когда начали сокращать штат.

Корабль-ресторан с мачтами чем-то походил на пиратский, не хватало только «Веселого Роджера» на ветру, и пришвартован был у Мытнинской набережной недалеко от Биржевого моста.

Мы поднялись по трапу на корабль-ресторан и попали в зал с баром и подиумом, где, наверно, и располагался джазовый оркестр. Заняли свободный столик у панорамного окна, из которого открывался вид на Эрмитаж и купол Исаакиевского собора. Долго по очереди изучали меню, дивясь замысловатым названиям блюд вроде паэльи, бигоса, ризотто или сувлаки, и взяли бутылку портвейна, по две порции сосисок с картошкой, да по салату из свежей капусты.

За столом заговорили о том, не зазорно ли петь в ресторанах. Ведь ни один уважающий себя певец в ресторан петь не пойдет, тем более, если это певец оперный.

— Ну, почему? — не согласился Боря. — Лично я ничего зазорного здесь не вижу. Жизнь складывается по-разному.

— Это верно, — поддержал я Борю. — Высокое искусство нынче оплачивается низко. Так что, кто-то идет певчим в церковь, а кто-то — петь в кабак. Вертинский же пел в ресторанах: и в Париже, и в Москве. А музыкальные критики считают как раз этот период расцветом его творчества.

— Думаю, что для певца любой опыт выступления пригодится, — согласился Боря. — Удивляюсь, как Сашка выходит и поет перед публикой. Я бы не знал, куда деться, не то чтобы говорить, а, тем более, петь.

— А что, страх перед публикой это такая штука, что не всякий может преодолеть. Я читал, что Ив Монтан в юности отличался застенчивостью, — сказал Иван, — и для того, чтобы преодолеть свой страх, специально ездил в поездах метро, где внезапно с шумом открывал разделительные двери, и когда к нему поворачивались пассажиры, Ив Монтан старался выдерживать их взгляды.

— Это из его книги «Солнцем полна голова». - подтвердил Боря Ваткин.

— Но я не об этом, — продолжал Иван. — Я вообще о песнях, которые поют в ресторанах. Все эти «Мурки», «Постой паровоз», «Гоп со смыком» — блатные песни, то есть, никакое не искусство.

— Никакое, значит низкое, — сказал Боря. — А «Бродяга», который Байкал переехал, а «Шаланды, полные кефали…»?

— «Шаланды» — это не блатная, это подражание одесским, и написал её Никита Богословский для фильма «Два бойца», — вытащил я из памяти, то, что где-то прочитал. — Кстати, песенка «Бублички» тоже не блатная.

— Так ведь эти песни пел и поет Утесов. У него и «Шаланды», и даже, говорят, сам Сталин однажды попросил его спеть «С одесского кичмана», — поддержал Боря Ваткин.

— «Шаланды» пел и Марк Бернес.

— Пока его в газетах не раздолбали, — усмехнулся Иван. — Да еще обвинили за пропаганду пошлого ресторанного пения.

— Да там не всё правда, — возразил я. — Его упрекали и в отсутствии голоса. А Бернеса любили не за хороший голос, а за искренность, которую не купишь. Его называли «шептун у микрофона», а он сам говорил «я расскажу песню»… Лично мне нравится любое искусство, если оно затрагивает душу; да и вообще привлекает всегда всё, что по-настоящему талантливо. Помню, как однажды я полчаса не мог оторваться и смотрел на сапожника, который мастерски вколачивал молотком маленькие гвоздики, такие, что, казалось, пальцами не возьмешь, а он как-то ловко, играючи и с удовольствием делал это. От души…

Ресторан постепенно заполнялся, и вскоре ни одного свободного места не осталось.

— Хорошо, что пришли пораньше, а то бы в ресторан не попали, — сказал Иван.

— А у нас новый лабух стал петь, зал всегда полный. Поет обалденно! Щас услышите, — подслушав наш разговор, просветил нас официант, выставляя вино и салаты.

— Поняли? — весело подмигнул Боря. — Это про Сашку.

На подиум стали выходить музыканты. Их оказалось пятеро: пианист, саксофонист, контрабасист, скрипач и ударник. «Странный состав для джаза», — подумал я. — Скрипка как-то не вязалась с моим представлением о джазе.

— «От саксофона до ножа один шаг», — вздохнул Боря.

— Ты чего мелешь? — удивленно повернулся к нему Иван.

— Да это не я. Это я вспомнил плакат, который висит в комитете комсомола.

Музыканты заняли свои места, попробовали инструменты и заиграли танго «Серебряные гитары». На свободное место в центре зала вышли одна за другой две пары и стали танцевать. Потом оркестр играл что-то из репертуара оркестра Глена Миллера, кажется, «В настроении». Когда появился Саша Виноградов, мы захлопали ему, нас поддержали редкими хлопками, а Саша показал нам из-за спины кулак.

Начал он с песни Ива Монтана «Сесибо». Пел он на французском:

C'est si bon

Bras dessus, bras dessous,

En chantant des chansons.

C'est si bon

De se dire des mots doux,

Des petits rien du tout

Mais qui en disent long.

Я знал перевод: в песне говорилось о том, как хорошо пойти неважно куда, рука об руку, напевая песни, говорить друг другу приятные слова и разные глупости. Видя наши счастливые лица, люди завидуют нам. В общем, все хорошо: и наши чувства, и то что мы любим друг друга, хорошо, когда я обнимаю ее.

C'est si bon,

Et si nous nous aimons,

Cherchez pas la raison:

C'est parce que c'est si bon,

C'est parce que c'est si bon,

C'est parce que c'est si bon

Мягкий, бархатный, обволакивающий баритон завораживал, и ничего не было удивительного в том, что все сидящие за столиками, трезвые и чуть пьяные, дружно аплодировали Саше. Он, непривычный к аплодисментам, неумело кланялся и улыбался. Потом он пел «Под небом Парижа» и «Только ты» из репертуара Элвина Пресли. Мы видели, какой Саша имел успех. Кто-то крикнул: «Очи черные»! Его поддержали аплодисментами. Он запел, да так, что даже у нас, кто знал его голос и слышал романс в его исполнении, мурашки пошли по коже.

Он пел, а зал подпевал:

Очи черные, жгуче пламенны!

И манят они в страны дальние,

Где царит любовь, где царит покой.

Где страданья нет, где вражды запрет.

Пел Саша здорово, но когда он исполнял предпоследний куплет:

Очи черные, очи жгучие,

Очи страстные и прекрасные.

Вы сгубили меня, очи страстные,

Унесли навек моё счастие,

то слова «Вы сгубили меня» произносил таким трагическим речитативом, почти срывающимся на рыдание, что невольно вспоминался Шаляпин с его «Блохой».

В ресторане мы просидели почти до двенадцати ночи и ушли вместе с Сашей.

В общежитие пускали строго до двенадцати, но мы договорились с вахтершей, чтобы она открыла нам, когда мы придем. Дверь, к нашему удивлению, была открыта и в коридоре оживленно что-то обсуждали два дружинника из студентов с комендантшей Варварой Германовной.

Увидев нас, комендантша сурово сказала:

— Вот «ещё нарушители. Целая компания, — комендантша потянула носом и, покачав головой, заключила:

— Да еще и пьяные.

— А сегодня у Ваткина день рождения, отмечали, — соврал Иван.

— Врете! — не поверила комендантша. — Ну, ладно. Только в следующий раз не пущу, будете ночевать на улице.

— А чего? Как раз белые ночи начинаются. Красота, — весело отозвался Саша.

— Поговори, поговори мне, а то сейчас отправишься, — пригрозила Варвара Германовна. — Спать идите. Вас мне только ещё не хватало.

— Мы пошли наверх, чтобы разойтись по своим комнатам. В коридоре у окна с озабоченными лицами стояли Леня Котов и Иван Силин. Силин, имея первый разряд по лыжам, выступал за сборную института, а недавно, совершенно неожиданно для нас, выполнил норму мастера спорта по настольному теннису и собирался переводиться в институт им. Лесгафта. Этому никто не удивлялся, потому что он был как-то приспособлен к спорту и больше времени проводил в спортзале, чем на учебе. Его атлетическую фигуру как-то заметил известный ленинградский художник и уговорил позировать для картины что-то типа «Молодая семья на пляже», где папа поднимает над собой ребенка, а мама с любовью на них смотрит. В результате, на картине оказалось узнаваемым не только мускулистое тело Ивана, но и его веснушчатое лицо.

— Лёнь, чего там Варвара шумит? — спросили мы у Котова.

— Да нас застукала у девок в изоляторе, — мрачно произнес Ленька. — Кто-то донес, сволочи.

— А там с Варварой дружинники трутся, Петька Семенов с Олегом Ветровым.

— А-а, ну теперь понятно, кто нас заложил. Вот гады, ходят, вынюхивают. И охота им этой хреновнёй заниматься?! — Силин с досадой сплюнул на пол.

— Так что случилось-то? — повторил я.

— В изоляторе лежит с температурой Верка, с которой я хожу, — живо стал рассказывать Силин. — Только у нее температуры уже нет, так лежит просто, балдеет. А там еще две подруги с Лешкиного худграфа. Вот мы и пошли к ним, когда общежитие угомонилось.

— Ну, понятно — чтобы скрасить их затворническую жизнь и подбодрить ласковым словом, — засмеялся Ванька Карюк.

— Ну да! — серьезно согласился Силин, — Мы еще прихватили с собой Кольку магаданского. Их же трое. Сидим тихо, никого не трогаем…

— Ага, тихо. Вы с Силиным шумели так, что все общежитие слышало. Поменьше надо было орать, — равнодушно сказал Ленька.

— Ладно, ты сам гоготал почище нашего, — отмахнулся Силин и с улыбкой добавил:

— В общем, весело было. Ну, сидим, никого не трогаем; вдруг — стук в дверь и голос Варвары: «Девочки, откройте». Мы затаились, думаем, постучится и уйдет, а она опять: «Девочки откройте, а то хуже будет. Я знаю, что вы там не одни». Деваться некуда, уже хотели открывать, но вдруг слышим, что Варвара уходит. Колька говорит: «Надо скорей сматываться». Да только слышим, что за дверью кто-то еще нас караулит.

— Да Петька с Олегом. Кто ж еще? — вставил Лёнька.

— Они, конечно, — согласился Силин. — И слышим, что в замок кто-то ключ вставляет. А это Варвара сходила за запасным ключом и стала дверь открывать. Колька говорит: «В окно прыгайте, а я дверь подержу». Мы и сиганули в окно.

— Там же второй этаж, — удивился я.

— Да ну, двух метров не будет, да и клумба внизу.

— А Колька как же? — запереживал Боря.

— Пока Колька дверь держал, хитрая Варвара, сообразив про окно, спустилась вниз и стала под окном, будь оно неладно. Колька видит, что дверь никто больше не дергает и не открывает, тоже сиганул в окно: ну как раз на Варвару и угодил.

— А где ж сам Колька-то? — спросил Иван Карюк.

— Варвара его к себе в комендантскую увела: прорабатывать будет.

— А вы чего?

— Чего — чего? Кольку ждем. Нас он не продаст — это факт, будет говорить, что один в изоляторе был.

— Если Варвара в деканат сообщит, как бы не выгнали. Учился б еще прилично, а то еле на «удочки» тянет, да «хвосты». Точно выгонят, — мрачно сказал Лёнька.

Мы разошлись по своим комнатам, а Ленька Котов с Силиным остались ждать Кольку.

Колька, как ни грозила ему Варвара, не признался, что в изоляторе находился не один, и она все же накатала на него докладную декану. Из института Николая не исключили, но строгий выговор «за аморальное поведение» влепили. Но, завалив летнюю сессию, он сам забрал документы и уехал в родной город Магадан.

Глава 18

Снова в УГРО. Закрытая информация. ЧП на мебельной фабрике. Отсутствие улик. Живые картинки в экстрасенсорном восприятии. Словесный портрет подозреваемого. Вечер с Леной.

Где-то уже в конце второго семестра меня снова нашла Лена. Она передала просьбу отца, полковника Соловьёва, позвонить ему. А потом удивила меня, предложив встретиться где-нибудь вечером и сходить в кино или посидеть в кафе.

— С чегой-то ты вдруг? — обалдел я.

— А ты что, против?

— Да нет, просто как-то неожиданно…

— Так что? Идём? — нервно спросила Лена.

— Ну, давай. В семь на Невском, у «Лягушатника».

Я созвонился с Ленкиным отцом и договорился встретиться с ним после лекций. Михаил Сергеевич уточнил, во сколько кончаются лекции, и обещал прислать за мной машину.

Машина ждала меня во дворе главного корпуса института, и я под удивленными взглядами сокурсников уселся рядом с шофером. Покатили на Суворовский проспект в Управление уголовного розыска.

Михаил Сергеевич ждал меня. Он попросил секретаршу пригласить старшего лейтенанта Сенина и принести чай. Задавал обычные вопросы о моей учебе и вообще о делах. Разговаривал со мной по-отечески мягко и доброжелательно.

В кабинет вошел старший лейтенант. Михаил Сергеевич пригласил его присесть, тот сел на диван.

— Володя, — сказал полковник, — вы, наверно, уже поняли, для чего мы снова пригласили вас?

При этом он внимательно посмотрел на меня, словно хотел убедиться, что я понял.

— Нам снова понадобилась ваша помощь.

Я молча кивнул головой, и полковник перешел к сути:

— На одной мебельной фабрике случилось ЧП. Пропали две женщины — бухгалтер и кассир. Причем, пропали при отягчающих обстоятельствах, потому что это случилось после того как они получили в банке значительную сумму денег для выдачи зарплаты работникам фабрики.

Полковник немного помолчал, как бы давая мне время вникнуть в суть происшедшего, и продолжил:

— Здесь просматриваются два варианта: либо их ограбили и убили, либо они сами отправились в бега вместе со всей суммой денег. Но кроме предположений следствие не располагает никакими данными. Мы просто не знаем, где искать.

— Не могу что-либо сказать заранее, — счел нужным предупредить я. — Способность «видеть» может приходить и не зависимо от моего настроя, а может молчать. Пока я могу сказать наверняка — живы женщины или нет. не нужны их фотографии.

— Фотографии есть.

Полковник открыл небольшой сейф, который стоял в углу кабинета на тумбочке, и достал две фотографии. С одной на меня смотрела немолодая женщина, снятая на документ, но увеличенная; она смотрела прямо на меня, то есть так, как смотрела в объектив фотоаппарата.

— Она мертва, — твердо сказал я, вглядевшись в лицо женщины. Я увидел то, что не увидит человек с обычным восприятием: потухший взгляд и совершенно неживое лицо, похожее на мумию. Потом перед глазами мелькнула картинка женщины с ссадинами на лице и ранами в области груди.

У Анны Ахматовой есть строчки:

Когда человек умирает,

Изменяются его портреты.

По-другому глаза глядят, и губы

Улыбаются другой улыбкой.

Ничего удивительного. Я уверен, что поэтесса воспринимала мир как экстрасенс и обладала внечувственным восприятием.

Вторая женщина, молодая и привлекательная, выглядела на фотографии обычно, без каких-либо изменений, которые бы дали пищу моему подсознанию. Мне даже показалось, что в уголках её рта затаилась улыбка.

— Эта женщина жива, — заключил я.

— Это уже кое-что, — обронил полковник.

— Постойте. Ничего больше не говорите, — сказал я жестко, чувствуя, что тело наливается свинцом и пелена начинает застилать глаза, а в голове появляется неприятный гул. Пелена постепенно рассеялась и передо мной заколыхалось, как подернутое дымкой, шоссе; я сначала неясно, потом все более различимо увидел молодую женщину с фотокарточки и мужчину лет сорока-сорока пяти. Увидел лес. Мужчина закапывал саперной лопатой с коротким черенком труп. Женщина сидела под деревом поодаль, опустив голову на руки. Потом картинка как-то внезапно оборвалась, и яркая вспышка словно бросила меня в другое место леса — на поляну, где стояла машина «Москвич», и людей уже оказалось трое: две женщины с фотокарточек и тот же мужчина, который закапывал труп. Женщина, что постарше, лежала на траве с кляпом во рту, молодая стояла рядом с мужчиной поодаль, и они о чем-то разговаривали, размахивая руками. Вдруг та женщина, что лежала, стала подниматься и побежала в сторону шоссе, но мужчина тут же догнал ее, с размаху толкнул так, что она упала, уткнувшись лицом в траву. Она пыталась подняться, но мужчина нанес ей два удара ножом в спину.

И снова яркая вспышка оборвала видение и вернула меня к действительности. Некоторое время я сидел неподвижно, приходя в себя, чувствовал, что тело постепенно освобождается от свинцовой тяжести, но язык еще, словно после укола новокаином в десну, плохо слушался, и я проговорил, меся кашу во рту:

— Это все. Большего я ничего сказать не смогу. Вот если только цифру 14 на километровом столбе. Только это все случилось чуть дальше.

— Да мы по этим ориентирам все дело раскрутим и злоумышленников найдем, — оживился Михаил Сергеевич. — А шоссе, какое шоссе?

— Вы от меня многого хотите, — устало сказал я.

— Ладно, если все так, как вы говорите, следователи сообразят. А описать мужчину вы можете?

— Могу, — ответил я.

— Товарищ Сенин, — сказал полковник. — Пройдите с нашим гостем к криминалистам и составьте словесный портрет преступника. Лишнего говорить не обязательно. Что здесь слышали — забыть.

— Товарищ полковник, Михаил Сергеевич, — укоризненно сказал старший лейтенант, и в его голосе слышалась обида.

— Ладно, ладно! — примирительно махнул рукой Ленкин отец. Он пожал мне руку, в порыве благодарности приобнял за плечи. Мы со старшим лейтенантом вышли…

Снова я встретился с полковником в его служебном кабинете после летней сессии.

— Ну, нашли мы злоумышленников, — сказал Михаил Сергеевич. — Поисковая группа нашла, как вы и предполагали, в двухстах метрах от дорожного указателя четырнадцати километров. Сначала нашли съезд с дороги и недалеко, метрах в пятидесяти от шоссе, определили стоянку легковой машины. Это действительно оказался «Москвич». Чуть дальше оперативники нашли место, где произошло убийство: там, на траве обнаружили кровь убитой женщины. Недалеко, по свежей земле, прикрытой хворостом, нашли и могилу.

— А кто убийца? — спросил я.

— Охранник той же мебельной фабрики. С кассиршей он сблизился за год до преступления и вступил с ней в сговор. Выйдя из банка, женщины увидели своего охранника с машиной, который как бы случайно оказался там, и предложил подвезти. По дороге он остановился в безлюдном месте, оглушил бухгалтершу и повез в лес. Там он вытащил женщину, находящуюся в бессознательном состоянии, и стал копать могилу в ложбине. Пока копал, женщина пришла в себя и попыталась бежать, но охранник догнал ее и убил охотничьим ножом.

— А как вы нашли убийцу? — Я «видел» его и мог описать, но не мог определить его местонахождения.

— Зато с вашей помощью мы знали, кого ищем. Объявили в розыск. По приметам нашли в Белоруссии, в Гомеле.

— Вы меня снова удивили, — сказал Михаил Сергеевич.

Вечером я встретился с Леной. Выглядела она потрясающе. Да и я уже давно не выглядел провинциалом, каким предстал перед ней в первый месяц учебы в Ленинграде.

Мы зашли в кафе, заказали по бокалу шампанского и мороженое: крем-брюле для нее и пломбир для меня. Сидели и непринужденно болтали, вспоминая курьезные случаи из нашей студенческой жизни.

— Володя, в прошлый раз, когда ты чем-то смог помочь следствию, папа дома все восхищался твоей способностью видеть то, что за пределами нормального восприятия. А недавно достал где-то книги по парапсихологии и ищет научные объяснения непонятных явлений… А почему ученые не могут объяснить эти явления?

— Потому что здесь всё лежит за гранью физического восприятия. И с этого нужно начинать… Гипноз признали всего пять лет назад англичане, и в позапрошлом году его официально включили в медицинскую практику…

После кафе мы сходили в кино на «В джазе только девушки» с Мэрелин Монро.

Я проводил Лену до троллейбуса.

Глава 19

«Белые ночи». Явление Юрки Богданова. Неприятная весть о Миле Корнеевой. О моем рассказе в журнале «Нева» и о Зыцере. Юркина экспедиция. Финны и сухой закон.

Наступили «белые ночи».

Ну, они не совсем «белые». Они как сумерки, светлые, и ночь никуда не девается, она наступает, но в середине июня всего на два часа. Это когда в 12 часов еще можно читать книгу, а в два часа уже можно читать книгу.

Как раз в это время приехал Юрка Богданов. Я глазам своим не поверил и дар речи потерял, когда он появился в нашей комнате с небольшим чемоданчиком-балеткой и улыбкой во весь рот. Мы обнялись.

— Каким ветром и как ты меня нашел? — я не скрывал своей радости.

— А чего тебя искать? У твоей матери взял адрес, а до общежития язык довел. — Кстати, мать обижается, что писем не пишешь.

— Почему не пишу? Пишу.

— Раз в год, — усмехнулся Юрка.

— Да не люблю я письма писать.

— А Миле?

— Ты ее видел? — сердце мое тоскливо заныло, замерло, а потом забилось сильней. Мне казалось, что память о ней понемногу стирается, но, оказалось — нет.

— Видел!

Я молча смотрел на друга, пытаясь изобразить равнодушие, но видно это плохо удавалось, потому что он усмехнулся и сказал:

— Не понимаю, зачем изводить себя, если на самом деле все проще — она «тебя любит…

— Откуда ты знаешь?

— Встретил позавчера Алика Есакова на Бродвее. Он предложил выпить, хотя я с ним был лишь шапочно знаком: видно он очень хотел излить душу и выяснить отношения. Я взял бутылку коньяка и пошли к нему.

Отношения выяснили. Пришли к выводу, что никто ни на кого не в обиде. Он оказался человеком эмоциональным, полез целоваться. Я этого не люблю, но стерпел. В общем, он решил, что мы расстались друзьями. Друзьями, так друзьями… Только, я думаю, Маха с ним все равно жить не будет.

— И что он про Милу сказал?

— Во-первых, узнав, что я еду в Ленинград, просил передать от всех ребят привет. А потом сказал, что Мила собирается за кого-то замуж.

Искры ревнивого пламени насквозь прожгли меня, не убили, но ранили.

— За кого? — спросил я упавшим голосом.

— Не знаю. За ней многие увиваются. Особенно назойливо ее обхаживает Эдик Платон, и часто провожает… Но ждёт она тебя.

— Что за Эдик?

— Платонов, с четвертого, теперь уж с пятого, курса истфила. Малый видный и перспективный. Ему уже сейчас предлагают место на кафедре, так что через пару лет защитится и кандидатом будет.

Я молчал. На душе стало муторно и скребли кошки.

— Домой поедем вместе? — спросил Юрка, хотя это прозвучало как утверждение. — Сессия закончилась, а ты вроде и не собираешься.

— Едем! — решил я.

— Вот и разберешься со своей Милой. И не морочь девке голову. Реши раз и навсегда, или так, или так…

— Не знаю, все не так просто. Я человек, как бы сказать, не совсем нормальный, а, следовательно, и для семейной жизни вряд ли приспособленный. А ты говоришь, «не морочь девке голову».

— Не наговаривай на себя, — серьезно сказал Юрка. — Твои особые способности не мешают тебе оставаться нормальным человеком…

Вечером мы с Юркой пошли в ресторан. Шли пешком в сторону Невского. И говорили, говорили. Мы почти год не виделись и писем мы друг другу не писали. Юрка хоть и упрекнул меня в том, что я не пишу матери, но и сам он был не большой любитель эпистолярного жанра.

— Я читал в «Неве» твой рассказ, — сказал Юрка. — Понравилось, что ты обходишься без излишней морали. Она не украшает текст. У тебя нет обязательных к пониманию выводов. Непривычно и неожиданно, но этим твой рассказ и хорош.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Я был смущен. Вдвойне приятно получить лестную оценку от человека, вкусу которого доверяешь.

— А что сейчас пишешь? — спросил Юрка.

— Рассказы, но до сборника еще далеко. Все как-то урывками, хотя понемногу каждый день. Времени нет. «Нева» просит дать еще что-нибудь.

— Ты молодец, — похвалил Юрка. — Зыцерь остался бы доволен. Ты с ним переписываешься?

— Ещё осенью написал ему, когда устроился в институт; он ответил коротко, а на следующее мое письмо — молчок, и я писать тоже писать перестал. Как-то в еженедельнике «Время» я наткнулся на большую статью о Зыцере, из которой узнал, что он уже доктор филологических наук и является одним из крупнейших ученых в области культуры басков.

— Кто бы сомневался, — сказал Юрка. — Незаурядный человек. Нам повезло, что близко знали его.

Мы помолчали, словно отдавая дань уважения нашему замечательному преподу.

— А что за экспедиция, в которой ты был?

— Ничего интересного. Никакой романтики, о которой часто говорят. Просто работа, тяжелая и нудная работа.

— Ну, все же, что за экспедиция?

— Я был в двух. Оба раза на Памире. Прошлой осенью на метеостанции Каракуль, второй раз на станции Мургаб.

— А чем занимался?

— Как ассистент делал то, что скажут. А вообще метеорология занимается физикой атмосферы, если проще — то моделирует прогноз погоды климата.

— Ну, и как тебе Памир?

— Сухо, осадков мало, но холодища. Зима длится с октября по апрель… Всю зиму я там и просидел, на высоте почти в четыре километра над уровнем моря. Станция в котловине. До ближайших гор — полтора километра, до дальних около двенадцати.

— Да-а, не мед, — посочувствовал я.

— Не то слово, — усмехнулся Юрка.

— И много вас там находилось?

— Сначала четверо, потом двоих отозвали… Вот говорят, что люди с противоположными типами темперамента лучше уживаются. Чепуха. На себе испытал. Я сангвиник, а мой напарник — флегматик. Три месяца оказались для нас невыносимыми. Мы даже дрались, и, главное, с таким остервенением, что мне и сейчас, как вспомню, стыдно становится. Вот я думаю, как может человек, сам того не замечая, превратиться в дикаря. К концу срока мы так ненавидели друг друга, что еще пару месяцев не выдержали бы и, наверно, поубивали бы один другого. Поэтому дивлюсь на наших героических моряков Зиганшина, Поплавского и кто там еще был. Как они не съели друг друга!

— Это другое. У вас была не чрезвычайная ситуация. Тепло, сыто, да, небось, и спиртик был.

— А то, как же, был, конечно, — весело подтвердил Юрка.

— Я уверен, что в критический момент ты бы вел себя достойно…

— Может быть, — подумав, согласился Юрка.

Мы дошли до Мойки и зашли в первый попавшийся ресторан.

Почти все столики оказались занятыми. В это время, чтобы полюбоваться «белыми ночами», в Ленинград приезжает много туристов. Нам повезло: освободился столик у эстрады, и мы вальяжно устроились на удобных мягких сидениях друг напротив друга.

— Как с учебой? — спросил я.

— Сдал за два курса экстерном. С математикой и физикой у меня всегда было хорошо. А всякую муру вроде диамата и истмата мне перезачли. Да у меня в экспедиции времени для занятий оказалось больше, чем достаточно. Теперь хочу перевестись в Московский геодезический. Там есть факультет оптико-информационных систем и технологий со специализацией — физика. Тем более, у моего дядьки там какие-то связи есть.

— Живешь у дядьки?

— Пока у него. Он бобыль и, по-моему, даже рад свалившемуся с неба племяннику. Скажу тебе по секрету, я встречаюсь с одной девушкой. Она москвичка. Работает в Академии наук, в отделе разведочной геофизики.

— И что, у тебя с ней серьезно?

— Серьезней не бывает: может быть скоро женюсь.

— Ну, ты даешь! — только и смог вымолвить я. — А как же учеба?

— Переведусь на вечернее отделение. Работать буду в геофизической лаборатории, где физикой облаков занимаются. Вот так!

— А где жить будете? — не удержался я от практического вопроса.

— У них с матерью трехкомнатная квартира…

— Так ты из-за квартиры?

— Не говори глупости, — заметив иронию в моих словах, обрезал Юрка. — Просто так сошлось. Вера не похожа на всех, с кем я когда-либо встречался. Во-первых, умница, во-вторых, на редкость уравновешенный человек. И воспитана в уважении к мужчине.

— Я всегда подозревал, что тебе нужна восточная женщина, с другой ты не уживешься. Твоя Вера, кстати, русская?

— Русская, по матери, а отец то ли чеченец, то ли осетин, но он погиб в войну еще в сорок первом под Москвой. Кстати, был вторым секретарем райкома.

— Понятно, — сказал я.

— Что тебе понятно? — нахмурился Юрка.

— Понятно, что Вера будет тебе хорошей женой.

— То-то же, — засмеялся Юрка.

Мы с Юркой выпили немного коньяку и сидели, откинувшись на спинки кресел, довольные нашей встречей, лениво вспоминали свой город, куда договорились ехать через день — два.

За одним из ближних столиков двое мужчин громко доказывали что-то друг другу, а потом запели пьяно и нескладно какую-то свою песню. Орали во всё горло, перекрывая шум голосов ресторанных посетителей и музыку.

— Что это у вас за иностранцы в углу сидят, финны что-ли? — спросил я официанта.

— Да, финны! — сказал с усмешкой официант. — С экскурсией приезжают на пару дней и отрываются по полной. У них там «сухой закон», вот они «водочные туры» и устраивают. Пьют и по Ленинграду пьяные в стельку шатаются.

— Да нет у них там никакого «сухого закона», — сказал я, когда официант отошел.

— Как это нет? — усомнился Юрка. — Всем известно, что они постоянно шастают к нам через границу за водкой.

— Был, но только ввели его, как и во всей России, ввиду военного положения в Первую мировую войну, а потом уже в отделившейся Финляндии в 1919 году. Но действовал этот закон лишь до 32-го года.

— Тогда чего ж они к нам едут за водкой, если своя есть?

— А у них водка продается по индивидуальным карточкам в специализированных магазинах. Да и цены на неё зашкаливают.

— Тогда понятно, — засмеялся Юрка.

— У них сейчас идет пропаганда вина: на вино цену снижают, а на водку поднимают, а финны, как все северяне, любят хорошо «поддать». И что им это вино! Они народ замкнутый, а, выпив, становятся веселыми и общительными. Кстати, в Финляндии не зазорным бухнуть, и женщинам.

— Откуда ты только все это знаешь? — Впрочем, у тебя в голове этой муры черт знает сколько сидит, — засмеялся Боря.

— И не говори, — согласился я, сам не понимая, как вытаскиваю из головы подобную ерунду, совершенно бесполезную для жизни.

Глава 20

Про Ляксу. Неповторимые «Белые ночи». Скульптуры балтийского неба. Неожиданная встреча. В гостях у Светы. С Аллой вдвоем. Отъезд в Москву.

Мы вышли из ресторана и пошли на Невский, где народу гуляло не меньше, чем днем: ленинградцы любили свои «белые ночи», и привычно покидали свои дома, чтобы любоваться этим неповторимым зрелищем.

— Ляксу видел? — спросил я.

— А как же! Он же в Москве. Учится в МГУ, на своем историческом и подрабатывает грузчиком. Говорит, силу качает. Ходит по книжным развалам и все, что зарабатывает и мать присылает, на книги тратит. Кстати, на днях должен был уехать в Самарканд на раскопки.

— Город великого шелкового пути, — вспомнил я. — Там уже, наверно, все черепки повыкопали.

— Я думаю, там на всех хватит, — засмеялся Юрка. — Будешь назад в Ленинград, с Ляксой увидишься.

Невский выглядел празднично, он и в дни белых ночей утопал в огнях, но не это делало его праздничным, а толпы людей, которые заполняли тротуары и шли навстречу друг другу: одни — в сторону Московского вокзала и старого Невского, другие обратно, в сторону Дворцовой площади и Адмиралтейства.

Прогуливаясь, мы не заметили, как наступило время разведения мостов. С Дворцовой набережной, усеянной сотнями людей, мы увидели необычное зрелище, когда к мосту приплыла масса кораблей, барж, катеров и лодок. Они тоже ждали разведения моста, заполнив почти все водное пространство. Мост разводился торжественно и легко, будто поднимались не тысячетонные крылья, а легкая игрушечная конструкция. Вместе с крыльями поднимались фонарные столбы, которые, в конце концов, заняли почти горизонтальное положение, но при этом горели. И сразу под разведенными крылами поплыли корабли: большие — по очереди друг за другом, катера и лодки проплывали как-то беспорядочно через неразведенные части моста. Величественно проплыли двухмачтовая яхта или бриг, потом огромная баржа.

Я уже видел разведение мостов прошлой осенью, но сейчас, как и в первый раз, с восторгом следил за проплывающими кораблями. А Юрка, как зачарованный, смотрел на это волшебное действо. Казалось, что всех этих плавучих средств так много, что будут проплывать до самого утра, но все закончилось быстро.

Толпа заволновалась и стала на глазах редеть.

— Куда они? — удивился Юрка.

— А это туристы, хотят успеть на развод Троицкого моста, — засмеялся я. — Отсюда он виден, но плохо. Только это совершенно бессмысленно: до Троицкого моста почти полтора километра, а разводится он всего на десять минут позже.

— А сколько вообще мостов в Ленинграде? — спросил Юрка.

— Если в городской черте, то считается триста сорок два моста, из них разводных, по-моему, двадцать. Да и как обойтись без разводных мостов, если город расположен на тридцати трёх островах. Даже при Петре все мосты через Неву, хоть и были деревянные, но разводные.

— Недаром говорят, что Ленинград — один из самых красивых мегаполисов в мире, который с одного взгляда поражает своим великолепием, — подтвердил я.

Напротив Дворцовой набережной, через Неву, виделась стрелка Васильевского острова, Петропавловская крепость и ярко светилось здание Главного штаба. А в стороне Невского проспекта виднелись купол Исаакиевского собора и шпиль Адмиралтейства.

— Да-а, город не просто красивый, но уникально красивый, — отметил Юрка.

Мы прошлись по набережной и дождались момента, когда крылья моста опустились. Фонарные столбы, как ни в чем не бывало, стали на свои прежние места и уткнулись горящими плафонами в небо.

А небо вдруг раскрасилось в желтый и розовый цвет, оставляя нежно-голубое пространство над головой; ветер играл с серо-белыми кучевыми облаками, создавая причудливые формы, и они затейливыми скульптурами двигались на фоне светлого небосклона.

На память приходили пушкинские строки:

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла.

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Я плохо представлял и страстно желал воочию увидеть это волшебство. И вот оно. Еще не погасла вечерняя заря там, над Финским заливом на Западе, а на Востоке небо уже начинает светлеть, играя буйством красок. Это солнце, не успев опуститься, снова начинает подниматься.

По Дворцовому мосту мы прошли на Васильевский остров и на Стрелке встретили Свету с Аллой, с которыми копали огород на даче у Витька.

В общежитие возвращаться среди ночи не хотелось, тем более с Юркой, хотя я и договорился с комендантшей Варварой о том, что он пару дней поживет в нашей комнате, где кроме меня оставался один Жора Дроздов, и теперь бродили уже вчетвером, бесцельно, куда несли ноги: посидели в сквере. На широком спуске к Неве встретили веселую свадебную компанию, которая покинула застолье, чтобы полюбоваться белыми ночами.

Света как-то сразу прилепилась ко мне и все время оказывалась рядом, как бы мы ни перемешивались во время нашей сумбурной прогулки.

Пологие гранитные пандусы спускались прямо к воде и завершались двумя огромными гранитными шарами на постаментах. Говорят, скульптор вырубил эти шары на глаз, не пользуясь какими-либо измерительными инструментами. Со спуска слева хорошо виделась Петропавловская крепость, а справа отлично во всех деталях как с открытки смотрел на нас сотней окон Эрмитаж.

Становилось прохладно. Я заметил, что девушки зябко ежатся в своих легких кофточках. Юрка снял пиджак и накинул на плечи Аллы. Я был в легком пуловере, так что все что мог сделать для Светы, это приобнять ее, на что я не решился.

— А пойдёмте ко мне, — неожиданно пригласила нас Света. — Это недалеко — минут пятнадцать ходьбы.

Мы переглянулись с Юркой. Юрка пожал плечами, и я понял, что он не возражает.

— Спасибо, — сказал я и из вежливости добавил: — если удобно. Время-то, хоть и светло, а ночное.

— У нас всегда всё удобно, тем более, когда мамы нет дома, — весело заверила Света.

— А где мама? — спросил Юрка.

— Она проводница. У нее сменный график. Так что будет только завтра к вечеру.

Света жила с матерью в коммуналке на втором этаже трехэтажного дома. Когда мы поднялись на ее этаж, она открыла ключом входную дверь. Я взялся за ручку, чтобы пропустить девушек вперед и внезапно в глазах полыхнуло пламя. Я отшатнулся и невольно прикрыл глаза рукой. Девушки прошли вперед, ничего не заметив, а Юрка беспокойно спросил:

— Ты чего?

— Голова закружилась.

Я не стал раскрывать, что со мной произошло. Всё исчезло, но я понял, что это скоротечное видение, которое не переросло в объемную картинку, потому что я не дал ему развиться, и оно, мгновенно возникнув, также быстро погасло, стало знаком пожара, который случился в этом доме и начался с этой двери в коммунальную квартиру.

Комната в коммуналке, где жила Света с матерью, оказалась довольно большой, с трехметровыми потолками и была хорошо обставлена. Кроме старинного трюмо в рамке с резьбой комнату украшала «горка» с красивой посудой и хрусталем. Над кроватью и диваном висели ковры, у окна стоял письменный стол, а на крышке этажерки с книгами — телевизор с линзой. Видное место у стены напротив окна отвели под старинное пианино с двумя подсвечниками.

Света достала бутылку вина, бокалы, сыр и начатый батон.

— Как-то нехорошо получается, — заметил Юрка с неловкой улыбкой. — Мы в гостях у милых дам и без цветов, без конфет, да еще нас и вином угощают. Может быть где-то близко есть какое-нибудь заведение, где можно купить вина и, если не цветы, то хотя бы коробочку конфет?

— Да что вы, время — шести нет. Раннее утро. Теперь если только днем, — засмеялась Света.

— Ну, ладно. Я надеюсь, что эта наша встреча не последняя, — Юрку понесло. В кругу женщин он становился сам не свой и мог наговорить кучу комплиментов и наобещать всё, что угодно.

Мы выпили вина, закусили. Все проголодались и хотели есть, но неловко было признаться в этом, и мы неторопливо жевали бутерброды с сыром, всем своим видом разыгрывая сытость.

— Света, — спросил я. — А когда у вас случился пожар?

— Совсем недавно, весной. Только ремонт сделали. А откуда ты про пожар знаешь?

— Да я не знаю, — соврал я. — Просто, говорят, что в коммуналках часто дома горят.

— Это алкаш один, дядя Петя, из квартиры напротив. Жена домой с бутылкой не пустила, так он в три часа ночи дверь поджог на лестничной площадке. Все спали. Пока пожарные приехали, всё уже полыхало. Больше двух часов пять пожарных расчетов тушили.

Юрка внимательно посмотрел на меня и ничего не сказал. Он хорошо знал, что со мной часто случаются подобные штуки вроде озарения.

— Света, а вы нам не сыграете что-нибудь? — попросил Юрка.

— Я бы с удовольствием, но время раннее, соседей разбудим, — объяснила Света. — Как-нибудь в следующий раз.

Она искоса посмотрела на меня, наверно, ища во мне согласие на ее «следующий раз».

Заспешила домой Алла.

— Я провожу, — торопливо сказал я, вставая с места.

Алла удивленно посмотрела на меня, а Света как-то растерянно на Аллу.

Юрка, не поняв моего идиотского решения нарушить отношения, которые сложилось естественно, то есть, я — со Светой, а Юрка — с Аллой, не подал виду и сидел спокойно, ожидая, что будет дальше. А дальше, Света напустила на себя безразличный вид, а Алла, поколебавшись, и тоже не ожидая такой развязки, пожала плечами и молча пошла к двери.

— А почему ты не остался со Светой? — спросила Алла, когда мы вышли на улицу.

— Я не хочу ее обнадеживать. У нас с ней все равно ничего не получится, — прямо ответил я.

— А со мной получится? — Алла игриво посмотрела на меня.

— И с тобой не получится, — как можно мягче обозначил я наши отношения, которых, тем более, не было.

— А я на серьезные отношения и не рассчитываю, — вдруг откровенно призналась Алла.

Ее дом был в двух шагах от Светиного. Когла подошли к дому, Алла спросила:

— Зайдешь?

Я молча пошел за Аллой.

Жила Алла тоже в коммуналке, только в семикомнатной. Снова я продирался, как у бывшей своей хозяйки Варвары Степановны, по темному коридору, натыкаясь на какие-то предметы, попадающиеся под ноги и, задевая плотно заполненные одеждой вешалки. Алла вела меня за руку и тихо смеялась, как фыркала, когда я спотыкался обо что-то на полу.

— Опять лампочка перегорела, — объяснила Алла. — Вроде недавно новую вкрутили.

— А чего двери не закрываются? — спросил я, когда Алла без стука открыла дверь в свою комнату.

— А у нас никто не закрывает, — беспечно махнула Алла рукой.

В комнате нас встретила мать Аллы, женщина в халате и с заспанным лицом. Она видно только что встала, но успела выпить, потому что на столе стояла чуть начатая бутылка водки и граненый стакан.

— Чего с утра-то? — спросила просто, без всякой злобы Алла.

— А вчера у директрисы день рождения был. Столовую закрыли и отмечали, — ответила мать. — А это твой новый хахаль что ли?

Она говорила обо мне так, будто меня не было. Я глупо улыбался и молчал.

— Ага, — сказала Алла. — Новый. Ты на работу не опоздаешь?

— Успеешь, — с усмешкой огрызнулась мать. — Не спроваживай.

— Как зовут? — спросила меня мать Аллы.

— Володя, — ответил я.

— А я Валентина Сергеевна, мать этой дурочки.

Алла фыркнула и ничего не сказала. Я видел, что их отношения совершенно лишены какой-либо сентиментальности, но вполне дружелюбны. Валентина Сергеевна не спросила, где всю ночь гуляла ее дочь, будто это так и нужно.

— Ал, приготовь чего-нибудь поесть. Небось оба голодные? — она повернулась ко мне. Я пожал плечами, и она сама ответила: — Ну, конечно, целую ночь по городу лазить где-то.

— Алла безропотно пошла на кухню, а мы с Валентиной Сергеевной остались вдвоем. Она подошла к шифоньеру, без всякого стеснения сбросила халат и стала одеваться. Я отвернулся, чтобы не смотреть на нее, а когда она подошла к столу и села, я увидел модно одетую привлекательную женщину и отметил, что Алла очень похожа на мать: такие же черные глаза и красивый изгиб бровей, полные губы и матовая кожа лица. Это был другой тип красоты, который не напоминал Милу. Мила тоже отличалась красотой, не яркой и не броской, но классической русской красотой: ее прекрасный овал чистого лица обрамляли густые темно-русые волосы, сине-васильковые глаза закрывали длинные пушистые ресницы, а полные губы, будто натертые морковным соком, открывали ровные жемчужные зубы.

— Тебе моя Алка нравится? — спросила вдруг в лоб Валентина Сергеевна.

— Нравится, — честно ответил я.

— Тогда женился бы на ней что-ли, — как-то устало то ли попросила, то ли сама с собой проговорила желание увидеть дочь определившейся в семейном плане.

— Да где мне? — растерялся я. — Я студент. Ни кола, ни двора, ни работы.

— Так вот квартира. А я в любое время уйти могу. Мне есть куда. Слава Богу, черт бы вас подрал, от мужиков еще отбоя нет, — она выпрямила грудь и провела руками по бокам. — Девку жалко: оставишь одну — задурит, совсем по рукам пойдет… Был бы жив отец!

Валентина Сергеевна тяжело вздохнула.

— А что с отцом? — спросил я, довольный тем, что разговор переменился.

— А как у многих — погиб на войне, будь она проклята. Был бы жив, разве бы мы так жили? Он капитаном на фронт ушел.

Она замолчала. Я тоже молчал. Мне все более становилось неловко: я чувствовал себя врагом-завоевателем, вторгшимся в чужие земли, чтобы учинить погром.

Вошла Алла. Она несла сковороду с яичницей и колбасой. Поставив на металлическую проволочную подставку сковороду, она снова ушла на кухню и принесла две фаянсовые миски с помидорами и огурцами, из буфета достала хлеб, тарелки, стаканы, ножи и вилки. Сходила на кухню еще раз и принесла эмалированный чайник с кипятком.

— Водку пить будешь? — спросила меня Валентина Павловна. На дочь она даже не взглянула.

— Ну, и ладно. Мне тоже хватит, — она встала, и сама убрала бутылку в буфет.

Мы поели, выпили чаю с бубликами, и Валентина Павловна, оглядев себя в трельяж и поправив прическу, ушла, наказав:

— Потом застели кровать, никогда не застилаешь.

Алла унесла на кухню грязную посуду, долго возилась там, пришла и сказала буднично, будто мы живем с ней не один год:

— Если тебе нужно помыться, у нас есть душ. Последняя дверь направо, там на двери моющаяся в ванне девочка нарисована, хотя никакой ванны у нас нет. Я тебе свое полотенце оставила.

Когда я вернулся в комнату, Алла лежала в кровати, натянув легкое пикейное одеяло до подбородка…

Юрка набросился на меня с упреками. Он ждал меня у общежития больше часа, замерз, потому что на Васильевском острове особенно ощутимо дуют ветры, а по утрам особенно. Я извинялся, он ворчал, но быстро успокоился, предвкушая сон в тепле, который отодвигал на задний план желание съесть хоть черта, если он на вертеле. Умереть голодной смертью я ему не дал: у меня в тумбочке оставался термос с горячим чаем, кусок копченой колбасы и немного зачерствевшие пирожки с ливером.

Спали мы не долго, днем сходили в Эрмитаж и прошлись по городу, а ночью уже ехали поездом в Москву.

В голове под стук колес звучали слова Аллы: «Ты еще зайдешь?», и мое безнадежное: «Не знаю, как получится», а Юрка раздраженно рассказывал:

— Светку, мегеру, как только ты с Алкой ушел, будто подменили. Что ни скажу, молчит или что-нибудь едкое старается вставить, а потом, как с цепи сорвалась, стала хамить. Я с час посидел еще, вижу — ловить нечего, «ноги в руки» и ходу… А что у тебя с ней было?

— Да так, ничего, — сказал я в ответ, потому что действительно было «ничего».

В Москве Юрка поехал к своему дядьке Николаю Дмитриевичу, а я взял билет на первый отправляющийся домой поезд. Юрка обещал приехать через пару дней.

Глава 21

Мать и отчим КП. В квартире на Советской. Воспоминания. Велосипедная прогулка и первый невинный поцелуй. В новой квартире матери. Отчим. Окрошка с конинкой у Аликпера Мухомеджана. Ванька Козлов.

Мать жила у отчима в трехкомнатной квартире пятиэтажного кирпичного дома в центре города недалеко от здания обкома. Дом строили для обкомовских работников, и поэтому место выбрали для него знатное. Стоял он на горе, которая называлась Пролетарской, в парковой зоне, с видом на реку и на весь железнодорожный район до самого вокзала. Город во время войны разрушили основательно: уцелело всего несколько больших домов и среди них пятиэтажное здание, на пожарной башне которого водрузили красное знамя в честь освобождения города, да пара-тройка других трех-четырехэтажных строений. Когда мы приехали сюда после эвакуации, город лежал в руинах, но его включили в число городов, подлежащих восстановлению в первую очередь, и он рос на глазах. К чести власти нужно сказать, что обкомовский дом стали возводить только через десять лет после войны, когда город уже более-менее расстроился и следы войны как-то стерлись.

Наша квартира на Советской улице оставалась за нами с матерью, потому что она не спешила выписываться, и в этом доме я провел свое детство и отсюда мы проводили отца в его последний путь.

Отчим, Константин Петрович, с матерью регулярно наведывались в нашу квартиру. Мать наводила порядок, мыла полы и вытряхивала дерюжки. Иногда они даже оставались ночевать, а, уходя, ключ прятали в условном месте под дверью кладовой в общем коридоре.

В квартире почти ничего не изменилось. Мать взяла лишь малое из необходимого, но все оставалось на своих местах, и я со сладким замиранием сердца обходил все наши небольшие комнаты, которые сейчас мне показались ещё меньше, чем они виделись в день моего отъезда, проводил рукой по корешкам книг на этажерке и на полках; садился на диван и какое-то время сидел в блаженстве; вставал и, открыв окно, смотрел в палисадник, где разросшиеся кусты сирени плотно закрывали двор. И мне становилось грустно. Грустно от того, что никогда не вернется детство, и никогда я не увижу больше тех своих пацанов, которые остались в детстве, никогда отец не войдет в эту комнату, чтобы поговорить со мной, а потом полными любви глазами посмотреть на меня и ласково взъерошить волосы. Все это ушло безвозвратно. Но таковы суровые законы жизни, и нужно жить дальше, чтобы потом с такой же тоской вспоминать и эти мои юношеские годы и жалеть уже о других потерях.

Я засунул ключ от квартиры под дверь кладовой и пошел по нашей узкой улочке в сторону пустыря. Каждый дом, мимо которого я проходил, вызывал воспоминания. Вот окна Голощаповых. Интересно, офицер запаса Виктор Голощапов, который был безнадежно влюблен в красавицу, прокурорскую дочь Елену, женился? А где теперь Элла, которая училась играть на пианино и пыталась петь? Вот дом Михеевых, Витьки и Володьки. Витька, старший, заболел психическим расстройством, а Володька вместе с Семеном теперь заводилы среди подросших малышей и верховодят на улице. Армен уже, наверно, заканчивает школу, только уже в другом районе, куда они переехали. Самуил и Изя Каплунский никуда не делись: живут и работают здесь. Вот как раз дом, где жили бабка Пирожкова и Зойка, а в полуподвале — Каплунские, Изя с Лизой и их мать.

Я стоял на пустыре. Здесь все осталось по-прежнему. Разве чуть покосились стойки ворот, да буйно зарос густой травой холм в стороне от футбольного поля, где мы с пацанами любили сидеть и смотреть на тренировки чемпиона Алексеева с его молотом. Сейчас гоняли мяч пацаны, одетые в настоящую форму со щитками и в бутсах. Это, наверно, ребята из футбольного клуба, которого не было при нас.

Я споткнулся о кочку. Господи, не из-за этой ли кочки мы с Полей, внучкой бабушки Хархардиной, которая жила у нее с матерью и училась в нашей школе в девятом параллельном классе, упали на велосипеде. Поля попросилась прокатить ее, я посадил Полю на раму, и мы поехали по вечерней, уже сумеречной улице к пустырю. Поля, прекрасное существо с зелеными глазами, яркими пухлыми губами, вся налитая, словно спелое яблоко, и готовая к пламенной любви, сидела передо мной между моими руками, которые держали руль и при легком повороте касались ее рук, тоже лежавших на руле. Мои коленки невольно гладили ее бедра, и я чувствовал, как замирает при этом мое сердце. Поля что-то говорила, но вдруг затихла, и на пустырь мы вкатились молча. На кочке переднее колесо моего велосипеда подпрыгнуло, выбив руль из рук, и мы с Полей упали на молодую весеннюю траву. Мы не расшиблись, но Поля не поднималась и молча лежала подо мной, и я поймал ожидание в ее открытых синих глазах. Наши губы сами по себе встретились, и я неловко поцеловал Полю в ее открытые губы. И испугался. Неловко встал, а она продолжала лежать в каком-то оцепенении и ожидании чего-то, и не понимала, почему я встал.

— Пойдем, — хрипло сказал я, поднял велосипед и пошел сам, не оглядываясь. Она шла за мной, и мы оба молчали. Ее дом стоял почти напротив нашего, рядом с прокурорским домом.

— Пока, — буркнул я, и она, не ответив и не глядя на меня, юркнула в калитку своего дома.

После этой встречи Поля как-то избегала меня. Мы здоровались, но, опустив глаза, расходились. Тайна этого невинного, волнующего и запретного поцелуя связывала нас и в то же время стала препятствием для сближения. Нам было всего по пятнадцать лет.

На обратном пути я встретил Аликпера Мухомеджана.

— Володька! — бросился ко мне Алик. — Ты?

Он искренне по-детски обрадовался встрече и стал тискать меня в объятиях.

— Я, кто ж еще! — смеялся я.

— Это надо отметить, — решил Алик. — Идем ко мне. У меня мясная окрошка приготовлена, будто тебя ждала, и к окрошке тоже есть.

— С конинкой? — улыбнулся я, вспомнив давнюю историю, когда Алик угостил нас: Монгола, Витьку Мотю и меня картошкой с жареным мясом. «Говядинка?» — спросил Витька, за обе щеки уплетая не частое в то время для нас мясное лакомство. «Конина», — простодушно ответил Алик, после чего Мишка Монгол опрометью выскочил из-за стола и побежал во двор, а Алик с недоумением смотрел на нас и никак не мог взять в толк, а в чем, собственно, дело.

— А что конинка? Мясо как мясо. Ты же ел? — Алик смотрел на меня наивным детским взглядом.

— Нет, Алик, дело не в этом. Я еще не виделся с матерью. Сейчас побегу к ней, а вечером увидимся.

— Ну, ладно, Вовец, смотри, ты сказал, — Алик явно остался недоволен моим решением.

— Да, — остановил меня Алик. — Монгол в прошлом месяце приезжал на своей машине. Тебя вспоминали.

— У него машина? — удивился я.

— Так он же после смерти матери дом продал. Вот и купил. Мы вспомнили старые времена и махнули в совхозный сад за яблоками. Набились в машину: я, Самуил, Изя Ваткин, да еще Вовку Мотю прихватили, чтоб на шухере стоял.

— Ну, дурные, — засмеялся я.

— Конечно, дурные. На обратном пути нас постовой остановил на перекрестке, как поворачивать на Герцена, за нарушение правил. Мишка штраф заплатил больше, чем стоили яблоки, которые мы набрали…

Мать встретила меня тепло и со слезами и попеняла:

— С поезда, небось, сначала к друзьям пошел? Приехал-то утром, а сейчас обеденное время. Ну, хорошо хоть к обеду как раз поспел. Голодный? Сейчас Константин Петрович придёт. Он на обед домой ходит, работа рядом.

Мне не хотелось говорить, что я был не у друзей, а на старой квартире. Я промолчал.

Пришел КП, и мы уселись за стол. Мать достала графинчик с водкой. Мы выпили с отчимом по рюмке, а мать стала потчевать меня вкусной домашней едой, от которой я уже отвык. Мы ели окрошку, густую от изобилия в ней ингредиентов, включая мясо, яйца, и обильно заправленную сметаной, селедку с круглыми колечками лука и политую подсолнечным маслом, домашние котлеты пополам из говядины и свинины и картошку, а также салат из помидоров и огурцов. Съесть это все оказалось совершенно невозможным, и я удовлетворился салатом, тарелкой окрошки и котлетой. Мать, как ей положено, стала сокрушаться по поводу того, что я потому худой, что ничего не ем. Отчим заступился:

— Зря ты, Шур, парень совершенно нормально упитанный. Что ж ему с животом ходить? — и он двумя руками потряс свой заметно свисающий животик.

За столом КП расспрашивал меня об учебе, спросил, хватает ли денег, которые они с матерью присылают. Мать упрекнула, что я не пишу писем. На все это я отвечал скупо и неохотно, понимал, что это обижает и мать, и отчима, но не мог переломить себя. С тех пор, как умер отец, и мать вышла замуж, хотя и за достойного человека, которого мы хорошо знали, более того, друга отца — между мной матерью словно выросла невидимая стена. Она разделила нас и похоронила возможность доверительных отношений. Во мне как-то сразу и стойко утвердилось чувство, что это теперь не моя, но чужая семья.

Денег мне хватало. Я мог бы отказаться от помощи отчима, но этим я бы обидел и мать, и отчима, а они этого не заслуживали. Константин Петрович относился ко мне хорошо и, похоже, искренне любил. Помимо того, что я учился на повышенную стипендию, мне иногда удавалось подрабатывать на разгрузках вагонов или на временной работе с укороченным рабочим днем. В журнале «Нева» вышел второй мой рассказ, за который мне прилично заплатили, как, впрочем, и за первый. Кроме того, в криминальном отделе милиции мне два раза выписывали премии в размере офицерского оклада, а отец Лены, начальник угрозыска полковник Ильин, обещал поднять вопрос о прикреплении меня к штату отдела в качестве консультанта…

Вечером мы встретились с Мухомеджаном. Окрошки у него не осталось, и Алик виновато объяснил, что все успели сами слопать, но бутылка стоит полная.

— Да ладно, Алик, — сказал я, выставляя на стол бутылку перцовой, плавленые сырки и полколяски ливерной колбасы в жесткой оберточной бумаге, которую не жалели в Гастрономе, потому что она сама весила не меньше колбасы.

Только мы устроились за столом, прибежал Каплунский.

— А я смотрю из окна — то ли ты, то ли нет, — затараторил Изя. — Вижу, к Мухомеджану пошел… Ну, как ты?

— Живу, учусь, — сказал я. — Серые будни. Вы как? Почти год не виделись.

— Алик, — повернулся я к Мухомеджану, — ты говорил про Монгола. Хотел спросить: он, вроде, собирался в Москву перебраться или все еще в Гжатске?

— В Москве. Также директор музыкальной школы, но сложности с квартирой. Пока снимает. В Гжатске-то квартира хоть и ведомственная, но была, а в Москве особо не разгонишься — своих желающих полно.

— Про Изю я все знаю, а ты, Алик, так и не пошел дальше учиться? — упрекнул я.

— Да что мне эта учеба? Я все лето на природе. Грибы, рыбалка. Сезон отработаю на двух ставках и свободен. И на работе никто в душу не лезет: я да котел, который грею. Знай уголек подбрасывай. Денег, что зимой заработаю, хватает, а мне много и не нужно.

— Что еще новенького за мое отсутствие произошло?

— Да все по-прежнему. Вот разве что старик Никольский умер, — сообщил Мухомеджан.

— А где Ванька Коза? Работает? — вспомнил я.

— Работал, а теперь опять сидит.

— Он же прилично устроился. Я знаю, что по машинам, вроде, слесарем в автоколонне, где начальник Клейн.

— Работал, а сам с дружками планы, как кого-то ограбить вынашивал, — в голосе Изи чувствовалось злое неприятие. — А работа — это скорее всего, для прикрытия. В общем, ограбили кассу фабрики елочных игрушек, когда там должны были зарплату выдавать.

— Теперь сел надолго, — добавил к рассказу Изи Мухомеджан.

— Да-а, правду говорят: как волка ни корми, он всё в лес смотрит, — мрачно сказал я, вспомнив, как в прошлом году встретил Ваньку Козлова, когда он шел с работы. В его уверенной твердой походке чувствовалась сила, а в том, как он поздоровался, и неторопливо говорил, когда мы с ним остановились на минуту, мне показалось, и определенное достоинство. А, может быть, это было от презрения ко всем нам, по его определению, обычным фраерам.

Мы сидели недолго. Поговорили, повспоминали и разошлись как-то обыденно, без сантиментов и слез, потому что жизнь продолжалась и шла своим чередом: Мухомеджан до зари отправится на рыбалку, Каплунский встанет рано на работу, а я встречусь с институтскими товарищами, и мы заведем какой-нибудь спор на какую-нибудь обыденную тему.

Глава 22

У Алика и Маши Есаковых. Мила вышла замуж. Книжный бум и зарубежная литература. О моем рассказе в журнале и о стихах Алика. Суббота у Лерана. Снова вино и «Guadeamus igitur». «Дженни Герхардт» Драйзера». Разговор о пустяках. Настороженное отношение ко мне.

У Есаковых за год ничего не изменилось, и мне даже показалось, что я никуда не уезжал и прошел не год, а словно приходил сюда вчера. Бабульки сидели на табуретках и резали мелкие дички, которые насобирали под какой-нибудь дикорастущей грушей. Рядом стоял мешок с яблоками, а может быть с картошкой, а на покрытом клеенкой столе выстроились стеклянные банки. Маша с порога бросилась мне на шею, будто роднее меня никого у неё нет на свете; Алик сидел на кровати и читал недавно вышедший роман Кронина «Замок Броуди». Мы обнялись. Алик тут же объявил, что по поводу встречи нужно выпить.

— Вы всегда повод найдете, лишь бы выпить, — недовольно сказала Маша, наверно, имея ввиду всю знакомую мне компанию.

Я достал четвертной и протянул Алику, но предупредил, что зашел ненадолго. Алик с готовностью отправился в гастроном, который находился в двух шагах от их дома.

— Ты уже, конечно, знаешь, что Мила вышла замуж? — спросила Маша, когда Алик вышел.

— Знаю, но не хочу об этом говорить, — твердо сказал я.

— А ты знаешь, что она только тебя любила?

— Если бы любила, замуж не вышла бы.

— Так ты же за год не написал ей ни строчки.

— Это ничего не значит. Я никому не писал… Маш, не трави душу. И давай закончим этот разговор.

— Дурак ты, Володя! — это прозвучало в устах Марии откровенно. — И тебе не интересно, за кого она вышла?

— Не интересно! — отрезал я.

— А она и сейчас спрашивает про тебя, думает, что мы что-то знаем… Кстати, все радовались, когда в «Неве» нашел твой рассказ.

— Верх легкомыслия спрашивать про меня, когда муж рядом, — усмехнулся я, пропуская мимо ушей упоминание о рассказе.

Уловив сарказм в моих словах, Маша замолчала. Я взял в руки книгу, которую читал Алик, и стал листать. «Все читают Кронина и Ремарка. Бум какой-то, — подумал я. — Кто-то, потому что любит литературу, другие, — потому что модно».

Но мы читали, читали все значительное, что появлялось в журналах, читали, вдруг начавших выходить огромными тиражами Уилки Коллинза, Цвейга, Драйзера, Марти Ларни, не говоря уже о Ремарке и Хемингуэе. Так осуществлялась наша встреча с Западом. А если герои Ремарка много пьют, то не нужно забывать, что это «потерянное поколение». Они пили ром, абсент и кальвадос, а мы пили дешевое вино, но, как кто-то сказал, «выпивка служила мостом, соединяющим вычитанное с пережитым».

— Ты изменился, — сказала Маша. — Одет по столичной моде. Ты стал совсем другим.

— Это плохо?

— Нет, почему? Просто ты вообще сильно изменился.

— Маша, латиняне говорили: Omnia mutantur, nihil interit. Все меняется, ничего не исчезает. По одежке встречают человека, когда в первый раз его видят. А вы меня знаете давно. Уверяю тебя, я, может быть, повзрослел и стал серьезнее, но по сути не изменился.

Алик поставил на стол две бутылки яблочного вина. Маша принесла из кухни три бокала вместо вечных спутников наших незатейливых застолий — граненых стаканов — и яблоки. Я пить не хотел, рассчитывая еще успеть уладить кое-какие свои дела, и только пригубил из своего бокала, когда стали пить за встречу.

— Мы читали твой рассказ, — оживился Алик. — Молодец. Здесь все как бы свое. Конфликт родственников, но нет правых и виноватых. Все люди, все достойны сочувствия. И самое главное, что ты не опускаешься до морали. То есть, есть какой-то подтекст, но нет обязательного в таких случаях вывода. Все сдержано и лаконично.

— Спасибо, — я от души поблагодарил Алика.

Меня приятно удивило, что его оценка совпадала с тем, что сказал о рассказе Юрка, который глубже знал литературу и мог довольно точно судить о достоинствах того или иного произведения. Но мне почему-то неловко стало говорить, что в последнем номере журнала появился ещё один мой рассказ.

А мои стихи напечатали в областной молодежной газете, — похвалился Алик и попросил: — Маш, дай газету. В тумбочке.

Маша нехотя поднялась с табуретки, взяла из тумбочки газету и передала мне. На четвертой странице были помещены стихи Алика Есакова, посвященные кубинской революции и Фиделю Кастро. Я с интересом прочитал. Это были действительно хорошие стихи, и я искренне похвалил Алика.

— Из тебя получится хороший поэт… Если, конечно, не бросишь писать… Знаешь, я часто размышляю на эту тему, писательства, — сказал я.

Алик повернулся ко мне с готовностью слушать.

— Может быть это и прописные истины, но всё же истины. Как, например, не согласиться с тем, что «без труда — не вытащишь рыбку из пруда»… Талант талантом, но чего-то достичь можно, если то, что ты делаешь, становится не хобби, а призванием… Ждать призрачного вдохновения, чтобы написать пару строк? Это не серьезно. Если бы Пушкин или Есенин писали только по вдохновению, они бы ничего не написали. Вдохновение приходит — или не приходит — во время работы. И тогда появляются гениальные стихи. Но поэзия, как и проза не состоит только из гениальных произведений, и никто не ждет этого от авторов, мы чаще читаем не гениальную, а просто хорошую литературу. А писать хорошо — это довольно тяжелая и часто рутинная работа. Все просто и… сложно. Согласен?.. А у нас с тобой, в общем-то, пока ещё ничего и нет. У тебя пара десятков, может быть, немного больше, стихов, у меня, сколько-то рассказов…

— Наверно, ты прав, — немного помолчав, просто сказал Алик. — Но, скорее всего, я не дозрел до того, чтобы это стало моей работой. А, в общем, как получится. Может быть, это само придет. Вот у тебя уже на лбу написано, что ты станешь писателем.

Он беззаботно засмеялся, взял бутылку и стал разливать вино в бокалы. Я пожал плечами и заметил: «А это как сложится!»

Мы выпили, немного посидели, и я попрощался, с ребятами, пообещав ребятам зайти в субботу к Лерану, где соберутся все.

— Обязательно приходи, — попросил вдогонку Алик. — С тобой все хотят увидеться…

В субботу у Лерана собралась почти вся компания, кроме Олега Гончарова — он уехал на родину в свой Курган, и еще не было Милы. Я принес три бутылки портвейна, как оказалось, кстати, потому что у ребят на столе, которым по-прежнему служил рояль, стояло всего две бутылки яблочного вина на пятерых, и они сидели с постными физиономиями.

— Теперь бухнём, а то дожили, бухла и то не на что купить, — весело заключил Вовка Забелин, потирая руки.

— Конечно, — не удержалась Маша, — если каждый день пить! Как будто, без вина поговорить не о чем.

— Поговорить всегда есть о чем, — не согласился Леран. — Только с вином как-то веселее. Студенты мы или нет? Даже в гимне поется «Гаудеамус игитур, ювенес дум сумус», что значит «Давайте веселится, пока мы молоды». Алик Есаков запел: «Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus! И все подхватили:

Post jugundam juventutem,

Post molestam senectutem

Nos habebit humus.

Гимн дружно допели до конца, и стало весело без вина. Тем не менее, вино пили, и поговорить нашлось о чем.

— Гимну кто научил? — спросил я.

— Морозов. Он, кстати, на инязе вместо Зыцеря языкознание ведет, — сказал Валерка Покровский.

— Животик не подобрал?

— Да ты что? Еще больше раздобрел. Даже щечки зарумянились, как у младенца, — засмеялась Маша.

— Но мужик хороший, — заметил Валерка.

— По крайней мере, не вредный, студента понимает, — согласился Леран.

— Вовка нос так и не выправил? — тихо спросил я у Маши. Нос у Вовки Забелина вызывающе смотрел вправо.

— А мне он как-то не мешает, — беспечно бросил Вовка, уловив каким-то кошачьим слухом мои слова. Мне стало неловко, но Вовку это совершенно не смутило.

— Его девки и с таким носом любят, — сказала Маша. — Настоящего мужчину, как известно, шрамы украшают. Правда, Вов?

— Истинная правда, — не стал отказываться Вовка.

— На кота он блудливого похож, — сказал Леран Еремин.

— Могу и обидеться, — серьезно ответил Вовка.

— Мальчики, не ссорьтесь. А ты, Леран, говори, да не заговаривайся. Одно дело — шутка, и совсем другое — хамство.

— Ну, извините, перегнул. А ты, Вов, не обижайся, что-то я сегодня не в форме, — признался Леран.

— Ладно, — согласился Вовка. — Сейчас поправим.

И он, открыв очередную бутылку, стал разливать вино по гладким стаканам с золотыми каемками. «Эра граненых стаканов закончилась», — пожалел я, подумав о том, что выпивки из граненых стаканов в прежние времена проходили веселее и демократичнее.

— Леран, убери книгу, а то ненароком вином зальем, — сказал Валерка Покровский.

На краю крышки рояля рядом с бутылками, яблоками, сырками и шоколадными конфетами «Василек» как-то некстати лежала книга. Я взял томик в руки, чтобы передать Лерану, и отметил название: «Дженни Герхардт».

— Ты, что-ли, читаешь? — спросил я Лерана.

— Да ну, это маман. Я до женских романов неохочь.

— Да что ты понимаешь? — обиделась за Драйзера Маша. — Книга и интересная, и поучительная. И о многом заставляет задуматься. А вам, мужикам, тем более полезно прочитать.

— Потому что Дженни родила без мужа? — насмешливо сказал Вовка Забелин.

— Потому что предрассудки, — пылко ответила Маша. — Дженни пожертвовала свою жизнь ради любимых мужчин, а Лестер оказался слишком слабым человеком, чтобы переступить условности своего круга. Он просто бросил Дженни.

— Так он за это и поплатился, потому что женился на девушке, которую не любил, — сказал я, чтобы поддержать Машу, близко принявшую к сердцу историю, рассказанную писателем.

— Я и говорю, что это не роман, а одни слезы, сантименты, которые так любят женщины, — сказал Вовка Забелин.

Я видел, что никому больше не интересна Дженни Герхардт, также, как и ее автор, и оставил эту тему.

Говорили потом о новых фильмах, которые шли на экранах кинотеатров. Восторгались недавно вышедшей в прокат «Судьбой человека» с Бондарчуком, смеялись, вспоминая кадры недавно появившегося на экранах фильма «В джазе только девушки» с Мэрелин Монро. Меня расспрашивали про Ленинград, про институт, вспомнили и мои рассказы в «Неве».

— Не зря ты уехал в Питер, — сказал Валерка Покровский. — Тебе же Зыцерь письма в универ, вроде, давал?

— Письма мне не пригодились. И без писем приняли, — ответил я спокойно, но меня задел его тон.

И вообще я отметил, что ко мне стали относиться хотя и с некоторым пиететом, но настороженно. От этого я чувствовал себя неловко, понимая, что для всех я уже, если не чужой, то и не свой.

Когда выпили все вино и стали соображать, где достать еще денег на выпивку, я положил на рояль двадцать пять рублей. Вовка Забелин полез целоваться, а я, сославшись на то, что обещал быть пораньше дома, со всеми попрощался и пошел к двери.

— Володя, подожди, мы с тобой, — окликнула меня Маша, которая тащила за руку Алика. Он не упирался, но лимоннокислое лицо его выражало недовольство.

— Пижон! — услышал я тихо сказанное вслед то ли Валеркой Покровским, то ли Лераном Евсеевым.

Глава 23

Петр Дмитриевич, Наталья Дмитриевна и Юрка. О Драйзере и его книгах. «Как пойдешь по Болховской…» Встреча с Милой. Запутанные отношения. Идем, «куда глаза глядят». Травяное ложе на склоне у монастыря. Приблудный щенок. Прощание без слез с душевной раной.

— Петр Дмитрич. Иди. Кто к нам пришел! Володя пришел. — Наталья Дмитриевна сияла, словно царский золотой червонец. Петр Дмитриевич вышел из спальни, днем служившей ему кабинетом, строгий и взъерошенный, словно с кем-то только что подрался.

— Кто? Володя? Здравствуй, Володя. В Ленинграде учишься? В ЛГУ? Ну да, в Герценовском. Юрка говорил. Да. А наш охламон туда-сюда прыгает, не определится никак. Говорят, что-то пишешь. Слыхал, слыхал. Вот, на Юрку тоже повлияй, может остепенится.

Все это Петр Дмитриевич проговорил без пауз одним махом и ушел, прежде чем я успел возразить, что у Юрки все в порядке и беспокоиться за него нечего. А повлиять, он сам на кого угодно повлияет. Эти слова слушала уже Наталья Дмитриевна, и я видел, что она проникается от этого ко мне еще большим расположением. Открылась дверь, и Юрка, недовольно бросив в сторону матери слова, предназначенные больше отцу: «Не надоело одно и то же долдонить?», увел меня в свою комнату. На кровати лежал томик с романом «Стоик» Драйзера. Юрка до моего прихода лежал на кровати и читал последний том трилогии.

Я вспомнил разговор у Лерана, и спросил:

— А «Дженни Герхардт» читал?.

— Мораль скучна, сюжет банален, — категорично высказался Юрка. — К тому же много событий, на которые отвлекаешься, а они по-настоящему не раскрываются с нужным драматизмом.

— Сюжет, может быть, и банален, но читается с интересом, и образ Дженни Герхардт выписан мастерски, — возразил я.

— А я и не спорю, что Драйзер мастер. Недаром его выдвигали на Нобелевскую премию. Я выражаю свое мнение по поводу именно романа «Дженни Герхардт», а поэтому и читаю «Финансиста», «Титана» и «Стоика».

— Ну, в конце концов, я тоже с «большим удовольствием читал «Американскую трагедию», — признался я. — Хотя соглашусь с теми, кто считает «Дженни Герхардт» одним из лучших американских романов.

— «Американская трагедия» — вне критики, — сказал Юрка. — Гениальная вещь. Как можно это сравнивать с «Дженни Герхардт»!..

Мы с Юркой встречались почти каждый день. По вечерам жизнь на нашем Бродвее, то есть Ленинской улице, по-прежнему бурлила, оставаясь центром притяжения молодежи, которая фланировала в обе стороны, но шли больше в сторону парка, к незатейливым развлечениям в виде летней эстрады с выступлениями редких гастролеров из Москвы или местной филармонии, бильярда, да танцплощадки.

До революции, и даже чуть позже, Ленинская улица называлась Болховской, а еще раньше и Большой Болховской, и Большой Дворянской, пока не утвердилось ее официальное название Болховская, потому что вела в сторону старинного города Болхова. Более ста лет назад на повороте к городскому саду проложили бульвар из двух аллей, а чуть дальше, на высоком берегу Оки, заложили сад и назвали «Публичным — для увеселения и отдыха народа». Эта часть с аллеями и «Публичным садом» до самой Монастырской слободы стала называться Садовой, что укоротило Болховскую улицу, но она по праву оставалась «красивейшей улицей города».

Может быть из-за того, что я немного знаю историю улицы, мне как-то не хотелось называть ее Ленинской, и на ум приходили стихи поэта Петра Потемкина:

Как пойдешь по Болховской

И свернешь направо,

Будет садик небольшой,

А за ним канава…

Прошло более полвека, название улицы Болховская сменилось на Ленинскую, но она так и осталась любимым местом для прогулок и отдыха молодых и не очень молодых жителей города.

Мы с Юркой шли вниз по улице и разговаривали о чем-то, как вдруг я почувствовал волнение, которое появилось неожиданно и стало раздражать. Бессознательно, инстинктивно подчиняясь внутреннему голосу, я ускорил шаг и почти бежал. Юрка, так и не привыкший к моим странностям, еле поспевал за мной, недоумевая и пытаясь понять, что случилось, потому что я отстраненно слышал за собой эхо его слов: «Володь, ты куда? Что случилось? Да постой же ты!». Когда мы поравнялись с домом Маши, я остановился, будто наткнулся на каменную стену.

— Какая муха тебя укусила? — недовольно проговорил Юрка, догнав меня, и осекся. Из подъезда Машиного дома выходила Мила. Мое сердце сначала замерло, потом забилось, словно несчастная птица, попавшая в силки. Мила увидела меня и остановилась в нерешительности, не зная, как ей быть: подойти или пройти мимо. Ведь она теперь мужняя жена. Мила стояла, такая родная и близкая, но чужая и недоступная как запретный плод. И мелкая обида, если она и шевелилась во мне змеино, растворилась в нежности, которая заполнила меня и лишила разума.

Я подошел и обнял её. Она не оттолкнула меня, словно ждала этого, уткнулась в мое плечо и заплакала тихо, содрогаясь всем своим хрупким девичьим телом.

— Ладно, я пойду, — сказал обалдело Юрка, но я его не слышал.

Мы с Милой шли вниз по улице, через мост, сидели в скверике возле банка, потом шли дальше и снова где-то сидели. Время для нас остановилось. Мы говорили и не могли наговориться.

— Тебе нужно домой, тебя ждет муж, — спохватился я.

— Он во Мценске. Я приехала одна. У меня хвост по истмату. Сегодня сдавала. Остановилась в своем общежитии.

— Кто он? — наконец я решился задать этот вопрос.

— Учитель в школе. Физик. Наши семьи дружили. Мы учились в одной школе, но он на пять лет старше.

— Юрка Богданов говорил, что за тобой ухаживал какой-то Эдик Платонов с пятого курса.

— Мало кто за мной ухаживал! — безразлично сказала Мила.

— Любишь?

— Нет, — слезы снова появились на её глазах.

— Зачем же выходила? — жестко спросил я.

— Мне было все равно. Ты мне за год не написал ни одной строчки. Ты меня бросил, — с упреком сказала Мила.

Я молчал. Что я мог сказать? Я был виноват. А мои нелепые доводы о том, что я человек не совсем нормальный, а поэтому ненадежный для семейной жизни, теперь мне и самому казались нелепыми. Юрка оказался умнее, когда возразил, что все люди разные, а мои способности не мешают мне оставаться нормальным человеком. Действительно, может быть, я человек и с каким-то особым психическим складом, но ненормальным меня вроде никто не называл.

Мы шли с Милой куда глаза глядят, но инстинктивно я, сам того не ожидая, вышел на свою улицу. Как всегда, здесь стояла темень, и лишь одна лампочка освещала небольшой пятачок вокруг фонарного столба. Вечером свет из окон падал на условные тротуары, заросшие травой, но теперь окна спали. Луна пряталась за облаками, но вдруг выплывала из-за них, рассеивая сумрак ночи, тускло и неясно высвечивая дома и деревья, а в тени их оставляя тьму.

— Есть хочешь? — спросил я Милу.

— Хочу, — просто сказала она.

Пригласить её в дом я не решился. Я и так переступил негласное моральное право, по которому должен был оставить Милу в покое, но это оказалось выше моих сил. Ее образ жил во мне, и память постоянно возвращала меня к ней.

Я принес хлеб и яблоки — все, что нашел дома. Мы сидели на скамейке во дворе и ели, а потом шли дальше. Уже забрезжил рассвет, когда мы перешли по деревянному настилу понтонного моста на другой берег Оки. За мостом дорога, мощенная булыжником еще во времена писателя Лескова, шла в гору, справа ютились невзрачные домики Монастырской слободы или просто Монастырки, дальше дорога вела к загородным просторам с ипподромом, где проходили лошадиные бега, а слева кирпичные выбеленные стены прятали Свято-Успенский монастырь. Мы устали и свернули на холмы у стен монастыря. Густые заросли кустов, липы с роскошными кронами и березы, свесившие свои кудрявые ветки почти до земли, укрывали нас. Мы сели на мой пиджак и наши губы сами потянулись и нашли друг друга. И не осталось ощущения стыда в наших объятьях, потому что мы имели право принадлежать друг другу и никому больше…

Я проснулся от холодного носа щенка дворняги, который тыкался в мое лицо, и тоненько скулил. Щенок искал хозяина и решил пристать к мирно почивающим на травке. Собаки хорошо чувствуют тех, кто им не причинит зла. Мила открыла глаза и села. Щенок подбежал к ней. Она погладила его, и он опять заскулил, то ли жаловался, то ли хотел есть. Солнце уже поднялось значительно над горизонтом, и мы пошли назад, приманив щенка свистом. Щенок послушно шел за нами. Мила неожиданно остановилась и заговорила торопливо:

— Я уйду от него. Я больше так не смогу. Я буду ждать тебя. Я буду ждать тебя, сколько бы ни прошло времени, я буду ждать даже, если ты не захочешь вернуться…

В глазах ее не было слез, но слова выражали решимость. Я молчал. Я не знал, что ответить, но понимал, что сейчас ей руководило просто слепое чувство, разбавленное женской сентиментальностью…

Щенка мы сдали с рук на руки Мухомеджану.

— Вы чего в такую рань? — удивился Алик, но щенка взял в руки и тот лизнул его в щеку.

— Куда он мне? — он поставил щенка на пол.

— Будешь с ним на рыбалку и в лес ходить, — сказал я. — Не хочешь, пристрой его к кому-нибудь из пацанов. Я бы взял, да мне некуда.

Я проводил Милу. Чем ближе мы подходили к ее общежитию, тем большее смятение от неминуемого расставания испытывал я, а она шла молча, понурив голову, и я чувствовал, как ее охватывает нервная дрожь.

— Мы вечером увидимся? — как-то робко спросила Мила.

— Нет. Сегодня я уеду. Так будет правильно, — твердо сказал я.

Я обнял Милу, поцеловал и, не оглядываясь, пошел назад.

«Do not cut the cat's tail in parts» — подумал я. И прямиком отправился к Юрке, заявив, что вечером мы уезжаем. Юрка поворчал и согласился.

Глава 24

Сталинская высотка на площади Восстания. Ученый дядя Юрки. Квартира на зависть обывателя. У Ляксы в общежитии. Американская выставка. Компьютер на транзисторах. Автомобили с космическими формами. Абстрактное искусство. Джексон Поллак и Гастон Лашез. Пепси-кола, которая понравилась Хрущеву. Мы и Космос или Америка и сытый мещанский быт. «Не надо идеализировать Америку».

С вокзала мы поехали к Юркиному дядьке Николаю Дмитриевичу, у которого остановился Юрка. Николай Дмитриевич жил в сталинской высотке на площади Восстания. Мы вышли на станции метро «Баррикадная», и я увидел эту высотку в двадцать четыре этажа, увенчанную шпилем с пятиконечной звездой, и с двумя крылами с башенками. Фасад украшали скульптуры. Сразу в голову пришли строчки из «Дяди Степы Михалкова»:

Шли ребята мимо зданья,

Что на площади Восстанья.

Мы вошли в вестибюль здания. Московские высотки я видел только снаружи, но ни разу не был внутри их, и меня поразила роскошь. Огромный вестибюль украшали зеркала и роскошные люстры. Наверх вела мраморная лестница с ковровой дорожкой.

Скоростной лифт мгновенно доставил нас на шестнадцатый этаж, и Юрка позвонил в квартиру. Нам открыла немолодая миловидная женщина с гладкой прической тронутых сединой волос, собранных на затылке в пучок — домработница Поля, которая занимается хозяйством.

Поля дала нам комнатные тапочки. Мы толкались в просторной прихожей, когда к нам вышел Николай Дмитриевич в домашней пижаме. Юрка говорил, что у его дядьки детская травма позвоночника, но сказал он это как-то вскользь, и я пропустил его слова мимо ушей, не придавая им особого значения. Теперь я увидел низкорослого человека с заметным горбом и большой головой, вдавленной в плечи. На приятном смуглом лице сидели большие карие добрые и печальные глаза, настолько выразительные, что, казалось, живут сами по себе.

Юрка представил меня как своего друга и сказал, что мы немного отдохнем с дороги и поедем в Сокольники смотреть американскую выставку.

— Наслышан, наслышан, — сказал Николай Дмитриевич, с любопытством оглядывая меня, и решил:

— Давайте-ка, примите с дороги ванну, да позавтракайте, потом поедете.

Я укоризненно посмотрел на Юрку. Бог весть, что он мог наговорить про меня.

Мы приняли душ и устроились на диване в ожидании Николая Дмитриевича, чтобы сесть за стол, который накрывала домработница.

Николай Дмитриевич вышел парадно одетый. Пиджак украшали два знака лауреата Сталинской премии. Эти премии Николаю Дмитриевичу присуждали явно не за политические пристрастия. И я понял, почему он получил квартиру в высотке, мечте и зависти многих москвичей. В высотке жили преимущественно заслуженные работники авиационной промышленности и недаром она называлась «домом авиаторов». Квартиры здесь получали и другие заслуженные люди: высокие чиновники и ученые. А Николай Дмитриевич был доктором физических наук и работал в Академии наук. Юрка рассказывал, что в квартире дядьки имелся диковинный пылесос: шланг вставлялся в отверстие на стене каждой комнаты и мощная установка в подвале вытягивала всю пыль. В этом я мог теперь убедиться лично, а, кроме того, увидеть машину мойки посуды и даже мусоропровод. Удивительно, дома мы выносили мусор на помойку, которая располагалась, как и туалет, метрах в ста от жилища, а чтобы посуду в доме мыла машина, я даже представить не мог. Оказывается, такие машины уже выпускал рижский завод.

За столом Николай Дмитриевич расспрашивал меня об учебе, о Ленинграде. Я скупо отвечал на его вопросы, не вдаваясь в детали. В конце разговора он спросил, есть ли мне где ночевать.

— Переночую у нашего общего друга в общежитии. Сейчас это не сложно, потому что до учебного года еще целая неделя, — сказал я.

— Ну, если не получиться — милости просим к нам. Места хватит, — пригласил Николай Дмитриевич.

После завтрака Николай Дмитриевич отправился на службу, а мы с Юркой поехали на Стромынку искать Ляксу.

Комната общежития, где жил Алик, почти не отличалась от моей ленинградской. Разве что здесь разместились не шесть, а пять кроватей. На одной лежал с книгой в руках студент со всклокоченными волосами.

— Чувак, а где Алик Тарас? — спросил Юрка.

— В магазин пошел за пельменями. Ща придет, — лениво ответил студент, снова было уткнулся в книгу, но запоздало спросил:

— А вы ему кто?

— Друзья, — коротко ответил Юрка.

— А-а, — сказал студент и полностью отключился от процесса общения.

Лякса пришел скоро. Увидев нас, заулыбался. Мы обнялись.

— Есть будете? — Лякса открыл свою тумбочку и достал небольшую алюминиевую кастрюлю. При этом его сосед с видимым неудовольствием покосился в нашу сторону.

— Ели уже, — успокоил студента Юрка.

— Тогда мы с Федькой сами… Это мои кореша: Юрка и Володька. А это Федор, третий курс истфака, — представил нас Лякса.

Лякса сварил пельмени, и они с Федором быстро умолотили всю пачку, которую принес Лякса, — причем ели пельмени с батоном. После этого Федор снова завалился на свою кровать, но книгу, отложенную в сторону, обратно не взял и лежал так, неподвижно, как сытый питон. только что проглотивший что-нибудь вроде бородавочника. У Ляксы глаза приобрели маслянистый оттенок, и он тоже готов был лечь, но мы категорически не дали ему сделать это и сказали, что все идем сейчас на американскую выставку.

— Я у вас сегодня переночую… — забил заранее я свой ночлег.

— Да живи хоть неделю, — успокоил Алик.

— С пропиской, — подал голос Федор.

— Вечером отметим, — согласился я.

В Сокольниках, где проходила американская выставка, кажется, собралась вся Москва. Мы не меньше часа простояли в очереди за билетами, прошли на выставку и словно попали в другой мир. Все поражало, начиная с круглого павильона под решетчатым перекрытием золотистого цвета. Похоже было, что купол сложен из множества кристаллов в виде ромбов. Здесь мы не задержались и остановились только у компьютера, в котором использовались транзисторы, а не лампы. Компьютер представлял собой компактное устройство не больше человеческого роста, и мог бы уместиться в небольшом кабинете. Оператор сидел перед пультом как за письменным столом. Компьютер отвечал на вопросы об Америке и о жизни рядовых американцев вплоть до стоимости пачки сигарет, которые они курят.

— А какая у нее скорость? — спросил Юрка у чернокожего стендиста.

— Более 229 тысяч операций в секунду, — стендист заулыбался, обнажая белосахарные зубы, готовый дать любую информацию по вверенной ему ЭВМ, но мы уже шли дальше. Чуть постояли у семи огромных экранов, которые показывали со всех сторон один день жизни Америки.

Масса народу толпилось у стеклянного павильона, где выставлялись товары повседневного спроса и бытовой техники вроде посудомоечных, стиральных машин, пылесосов, всяких соковыжималок и кофеварок. Привлекали внимание и павильоны с женской косметикой, которую раздавали налево и направо на зависть тем, кому она не досталась. Магазин самообслуживания поражал разнообразием товаров, многие из которых нам не могли и присниться. Всё выглядело, как какое-то сказочное изобилие.

У подиумов на показах моды в основном толпились женщины. Мы тоже остановились, когда динамики взорвались запрещенным у нас рок-н-роллом. У публики это вызвало восторг. На подиум выскочили две пары: парни и девушки, и стали весело выделывать энергичные па в бешеном темпе. Это невольно заводило, и мы в такт хлопали в ладоши.

Но всё затмила выставка автомобилей. Это показалось нам чем-то космическим, совершенно отличным от того, что мы привыкли видеть на наших дорогах. Американские машины отличались от наших и размерами, и роскошными формами. Непривычно широкие автомобили имели низкую посадку и навороты в виде крыльев-плавников сзади и ракетных форм сопла, что придавало машине намек на скорость летательного аппарата.

— Во всех автомобилях электрические стеклоподъём- ники и кондиционеры, — сказал какой-то возбужденный автолюбитель. — У нас это есть только в ЗИЛах и «Чайках».

Он ходил вокруг зеркально отполированной машины черного цвета, вытянутой, словно гусь в полете, с крыльями по бокам багажника, приседал, чтобы лучше разглядеть колеса с необычными дисками-спицами и восхищенно качал головой.

«Кадиллак» окружали мужчины, и мы подошли поближе. Экскурсовод показывал, как поворачивается сидение водителя для удобства выхода из машины и как закрывается верх нажатием кнопки.

В семиметровый, меблированный дом-трейлер для путешествий мы не только заглянули, но даже попробовали краны, из которых побежала вода, чего мы не ожидали: это все же был экспонат.

Мы смотрели на серию цветных телевизоров, о которых знали только понаслышке, на циркораму и гадали, как показывают действие, которое идет на экранах циркорамы.

— Очень просто, — объяснил нам один посетитель, стоявший рядом. — Позади по кругу циркорамы располагаются операторы, которые проецируют изображения киноаппаратами. Но задумка интересная.

В галерее искусств «яблоку не было куда упасть». Народ толкался здесь, пытаясь постичь смысл абстрактного искусства, популярного на Западе, но закрытого для нас. Кто-то недоумевал, кто-то откровенно говорил, что это «мазня». Мы относились к большинству, которое молча разглядывало картины, но никто не рисковал давать им оценку.

— Как вам? — спросил я Юрку с Ляксой, когда вышли из павильона.

— Я ничего в этом не смыслю, — признался Юрка.

— А кто смыслит? — усмехнулся я. — У нас абстрактная живопись в подполье. Мы не знаем даже своих Кандинского и Малевича, не говоря уже о французах.

— Проще всего в непонятное бросить камень, для этого большого ума не надо, — сказал Лякса. — Сложнее попытаться понять. Как можно судить, если не знаешь сути предмета! Но лично для меня выставка стала толчком, чтобы познать суть предмета… Здесь важны цвет и форма. И здесь нет никаких образов. То есть искусство беспредметное. Экскурсовод говорил, что Джексон Поллак, картину «Собор» которого мы видели, не пользуется кистью, а разбрызгивает краску по холсту. У них — главное достичь эффекта игры красок.

— Ну, правильно, можно рисовать и носом. У Ильфа в «Двенадцати стульях» художник рисовал овсом, — засмеялся Юрка.

— Да это все крайности, но искусство-то есть.

«Стоящая женщина» Гастона Лашеза на аллее перед выставкой у многих вызывала недоумение и неприятие. В газетах фигуру женщины назвали «гротеск и насмехательство». Но позже я как-то в разговоре с одним художником вспомнил эту скульптуру, и он мне объяснил, что прообразом ее была любимая женщина скульптора и он изваял ее, когда они находились в разлуке, вложив в работу всю силу своего неутоленного желания и всю преданность ей. Она вышла у него крутобедрая, с большими грудями как древняя богиня плодородия и стала самой известной в мире работой Лашеза.

— А, кстати, — сказал Юрка. — кустодиевские дородные купчихи не вызывают у нас неприятие, а рубенсовские женщины, такие же толстые, как и «стоящая женщина», считаются гениальными произведениями искусства.

Многие посетители ходили с полиэтиленовыми пакетами в руках, но мы не нашли, где эти пакеты раздают, зато набрали буклетов и проспектов, которые свободно лежали в павильонах, и раздобыли значки, которые тут же прикрепили к рубашкам. Но вот чего мы не попробовали — это пепси-колы, которую раздавали из автоматов бесплатно, но народ давился в очередях за этим заморским напитком, а американские девушки снисходительно, а мне показалось с иронией, улыбались. И мы молча согласились с Ляксой, когда он сказал:

— Чуваки, не будем унижаться!

На выходе из парка нас остановил человек в штатском и отобрал две книги, которые «затырил» Лякса. На это смущенный Лякса сказал:

— Да все брали, я что-ли один. И экскурсовод не возражал.

По дороге в общежитие Лякса заметил:

— Американцы все всё время жуют, причем везде, во всех павильонах.

— Chewing gum! — сказал я. — Жевательная резинка. Мне давали в Питере пробовать англичане.

— Это я потом понял. На что похожа?

— Резинка и есть, только со вкусом мяты или чего-то еще. Ты что, не слышал про жвачку? — удивился я.

— Почему, слышал, — сказал Лякса, — Только не понимаю, в чем смысл?

— Говорят, чистит зубы.

— Чушь какая-то! — сделал вывод Лякса.

Мы зашли в магазин, купили три бутылки портвейна, кило колбасы, два батона, два плавленых сырка и две банки килек в томате и пошли к Ляксе в общежитие.

Федор при виде вина и колбасы оживился. Мы капитально устроились на сдвинутых кроватях, составив две тумбочки, на которые и разложили снедь. Нас не оставляло впечатление от выставки, и мы, выпив немного вина, продолжали делиться своими впечатления.

— Пепси-колу пили? — спросил Федор.

— Не пили, — коротко ответил Лякса.

— А я пил. Дрянь. Попробовал и вылил. Горелой резиной пахнет. Квас лучше.

— А Хрущеву понравилось. Говорят, он целых два стакана выдул, — вспомнил Лякса.

— В бытовом отношении американцы, чего говорить, живут лучше, — сказал Юрка.

— Что ты имеешь ввиду? — Лякса насмешливо посмотрел на Юрку. — Пепси-колу, джинсы, жвачку?

— Я имею ввиду автомашины, промышленные товары, изобилие продуктов, одежду. И джинсы в том числе. А до» ма с кухнями, которые оборудованы всем необходимым?

— Это все напоказ. Не все хорошо у нас, но и там показухи достаточно. Кстати, большинство этих вещей простые американцы тоже не могут себе позволить.

— Могут, — сказал Фёдор. — Для этого у них широко используются кредиты, хотя это кабала.

— Читал, что Хрущев сказал в разговоре с Никсоном?

Наша промышленность ориентирована на производство не предметов роскоши, а на производство действительно значимых товаров. Потому мы и впереди в освоении космоса, — сказал Юрка.

— Космос космосом, но жрать человеку тоже нужно, — угрюмо вставил свое слово Федор. — В общем, как ни крути, а в сравнении с нашей скудостью американский уровень благосостояния выше нашего в разы. А что до жвачки или джинсов, то желание иметь это естественно для нормального человека с точки зрения развития цивилизации. Человек, может, и живет ради комфорта.

— Ну, Федя, это уж совсем по-мещански, — засмеялся Юрка.

— А мещанство — слово не ругательное. Девяносто процентов народа, и нашего тоже, как ни странно — мещане, обыватели. Мы как-то высокие слова мимо ушей пропускаем, и ушки навостряем при слове хлеб, колбаса, комфорт и быт. Кстати, значения слов «обыватель» и «мешанин» приобрели иронический оттенок с подачи Горького и Маяковского, который «изобрел» словосочетание «мурло мещанина».

— Это верно, — согласился с Федором Лякса. — Пушкин в стихотворении «Моя родословная» с гордостью отмечал: «Я просто русский мещанин!», и Андрей Платонов утверждал, что историю вывезет не герой, а мещанин.

За разговорами, которым не бывает конца, мы не заметили, как пробежало время, и спать мы легли далеко за полночь. Когда куранты пробили по радио двенадцать часов и зазвучал гимн, Юрка спохватился, и они с Ляксой пошли вниз в вахтерскую звонить Николаю Дмитриевичу, что Юрка заночует в обжаге.

На следующий день вечером, перед отъездом в Питер, я зашел, чтобы попрощаться с Юркой и с его гостеприимным дядькой. Николай Дмитриевич усадил нас за стол и даже достал графинчик с водкой. Мы выпили по рюмочке, и разговор снова зашел о выставке. Мы стали восторженно описывать то, что нас особенно поразило. Николай Дмитриевич слушал, улыбался, как бы соглашаясь с нами, но потом выразил свое отношение к американцам:

— Не надо идеализировать Америку. Американцы показали нам только внешнюю сторону своей жизни. Но ведь многие из нас понятия не имеют, что такое капитализм со всеми его кризисами, социальным расслоением, коррупцией и другими неприглядными вещами. У нас, в отличии от Америки, прежде всего нет эксплуатации человека человеком. У нас образование, включая высшее, бесплатно, а его уровень один из самых высоких в мире. И вообще, во многом пример СССР для Запада стал заразительным. Взять хотя бы социальный вопрос. Ведь именно на примере «советского социализма», Западная Европа, да и США тоже, задумались над вопросом социального обеспечения, и у них появились государственные пособия, пенсии, льготы и прочее подобное… Выставка — это в какой-то степени миф, который соблазняет наши умы… Да, в бытовом отношении мы живет хуже, но не надо забывать, что после тотальной разрухи в ходе изнурительной войны, прошло всего пятнадцать лет, и прав Никита Сергеевич, когда сказал, что нам важнее было нацелить промышленность не на предметы роскоши, а на действительно значимые товары и, прежде всего, нужно было думать о том, чтобы поднять страну из руин. Как говорится, «не до жиру, быть бы живу». Так что, если говорить о преимуществах американского образа жизни, то это вопрос спорный.

Крыть нам с Юркой было нечем, потому что доводы советского ученого Николая Дмитриевича Богданова казались разумными. Тем не менее, как сказал один остроумный человек, «госплан хорош при производстве ракет и самолетов, но ни один госплан не может спланировать производство лифчиков для дам нужного фасона и цвета. А дама в самосшитым и неудобном лифчике — это гораздо большая проблема для государства, чем вся военно-морская мощь Соединенных штатов, то бишь, Америки».

Глава 25

Перемены в общежитии. Тусовка в квартире Народного артиста. Будущие Каратыгины Волковы и Жемчуговы. Больной зуб Алисы. Скептик Стас. Откровенная скука. Подводные камни профессии. Сын Нострадамуса, который мечтал об известности. Я теряю выдержку. Издержки дара экстрасенса.

В нашей комнате кроме меня к третьему курсу остались немцы Генрих и Яков, да Жора Дроздов. Леня Котов поступил в Академию художеств, а Вася Сечкин женился на ленинградке и переехал к ней куда-то на Петроградскую сторону вместе со всем своим имуществом, которое умещалось в чемодане.

— Видел я его бабу, — простодушно выразился Жора. — Ну совершенно невзрачная особа. Как говорится, «ни рожи, ни кожи».

— Liebe des Bösen, und Sie lieben die Ziege.

— Скажешь тоже, любовь, — недоверчиво сказал Жора. — Пунктик у него такой был — хоть тресни, жениться на местной. Вот и вся любовь.

Леня Котов изредка заходил в наше общежитие к своим ребятам с худграфа, благо Академия художеств находилась недалеко на том же Васильевском острове, а Васю Сечкина мы видели только в учебном корпусе.

Поступил в консерваторию Саша Виноградов, но время от времени тоже заходил к нам, скорее к Боре Ваткину, но непременно заглядывал ко мне, и мы могли немного поболтать. Я как-то спросил у него, куда делся его земляк и одногруппник Ваня Силин, хотя знал, что Силин собирался поступать в физкультурный институт.

— А ты не знаешь? — удивился Саша и подтвердил, что Иван действительно ушел в институт им. Лесгафта:

— А что ему у нас делать? — сказал Саша. — Он спортсмен по всей своей природе. Еще когда мы с ним вместе в пед поступали, у него первый разряд по лыжам был. Вот его наш физрук и сосватал в Лесгафта.

Однажды, когда Боря Ваткин приболел и лежал в изоляторе, Саша после того как мы навестили больного, совершенно неожиданно предложил:

— Не хочешь сходить со мной в одну компанию?

— Что за компания? — поинтересовался я.

— Артисты, студенты из Академии театральных искусств.

— А ты каким боком к ним?

— Да к нам ходит заниматься вокалом один их студент. Случайно познакомились.

Я не очень любил артистов. Слишком специфический народ. Часто ловил себя на мысли, что они, зная десятки ролей напамять, потом не только цитируют их, но и живут в личинах своих героев, а потому в искренность их не верил. В общем, в их фанаты я не годился. Уважая за искусство, я их не обожествлял. Актерская среда мне была чужда, но любопытство взяло верх, и я согласился. До новых впечатлений я был охоч.

Квартира находилась на Невском, в доме недалеко от Елисеевского магазина. Мы поднялись на старом лифте, времен еще прошлого века, на четвертый этаж. Нам открыл хозяин, высокий развязный молодой человек без пиджака, в белой нейлоновой рубашке и с красной бабочкой. В большой хорошо обставленной комнате с персидским ковром во всю стену и с белым кабинетным роялем в углу, в мягких креслах и на широком диване с полочкой, на которой стояли фарфоровые статуэтки, сидели гости: юноша и две девушки. Они сидели в вальяжных, эффектных, но неестественных позах и, казалось, что позы эти отрепетированы заранее. Все с любопытством смотрели на нас.

— Это будущая знаменитость, лирический баритон Александр Виноградов, — театрально представил хозяин Сашу. — А это… Это кто?

— А это мой друг Владимир. Мы вместе учились на ИнЯзе. Кстати, писатель.

— И что же ты написал, писатель? — лениво и с иронией спросил молодой человек. На нём идеально сидел модный узкий пиджак, вместо галстука с узкого воротника рубашки свисал модный шнурок с зажимом.

— Он печатается в «Неве». Готовит к изданию книгу.

На это молодой человек ничего не сказал, а у одной девушки, полулежавшей-полусидевшей в кресле, вырвалось удовлетворительное «О!». Кроме этих двух гостей в комнате расположилась в другом кресле еще одна девушка. Все модно одетые, с аккуратными прическами по новой, недавно пришедшей моде. Одеждой я не отличался от молодого человека, как я отличался от молодых ленинградцев, когда только что приехал в северную столицу. Я носил хороший однобортный костюм с узкими брюками и тонкий галстук, тоже по моде. Я даже не заметил, как стал некоторые слова произносить как ленинградцы. Например, я произносил не мягко «крем», а «крэм» с твердым «эр». «Дайте мне, пожалуйста «крэм-брюлле». Над этим смеялись Маша с Аликом Есаковым.

Хозяин представил присутствующих.

Все они носили значительные фамилии своих народных и заслуженных родителей, состоявшихся как актеры. У молодого человека, Стаса, отец служил — непременно «служил» — в театре Комиссаржевской; у девушки, Киры, которая сказала «О!» в знак одобрения моим занятиям литературой, матушка выступала солисткой в театре «Музыкальной комедии». Хозяин, Владислав, вообще оказался сыном известного киноартиста М.

Саша вынул из портфеля бутылку коньяка — мы купили его в Елисеевском магазине. Это вызвало одобрение:

— Пойло в тему! — выразился ироничный молодой человек Стас.

— Думаю, пэренты не обидятся, если я немного их потрясу, — сказал Владислав, доставая из бара шикарной резной «горки» еще одну бутылку коньяка.

— Класс! — восторженно произнесла девушка в кресле, Кира.

Ее подруга, которую Владислав представил как Алису, все это время сидела с кислым видом, и мне даже показалось, что у нее как-то вырвалось что-то похожее на стон. Когда Владислав достал коньячные латунные стаканчики и стал разливать в них коньяк, она встала, подошла к хозяину, тихо что-то сказала ему и пошла в прихожую.

— Подождите! — остановил я девушку. — Вячеслав, можно я пройду с ней в другую комнату на пять-десять минут?

— А что происходит-то? — недоуменно спросил Стас.

— У Алисы зуб болит, — объяснила ее подруга. — Говорила утром, чтобы к зубному шла. Побоялась, говорит, пройдет. Вроде, правда прошел, а теперь опять.

— А куда это писатель повел ее? — возмутился молодой человек, по всему видно, имевший на нее виды, и встал, намереваясь тоже идти за мной.

— Сядь! — грубо остановил его Саша. — Он экстрасенс. Может снять боль.

Все притихли и молчали, как пришибленные.

Алиса не поняла, чего я от нее хочу, но покорно проследовала за мной в другую комнату.

Минут через пять мы вышли к компании. Алиса улыбалась и все никак не могла поверить, что ее зубная боль прошла.

— И что, правда, не болит? — не поверила подруга Алисы.

— Даже опухоль пропала, — нерешительно сказала Алиса, потрогав щеку.

На меня смотрели насторожённо, и я чувствовал, что должен что-то объяснить. Но за меня это сделал Саша.

— У Володи особый дар. Он может снять боль энергией рук. Сейчас все знают про экстрасенсорику, — сказал Саша.

— Что-то вроде колдовства или знахарства, — мромямлил равнодушно Стас. — Дожили.

— Фигня! — поддержал Стаса Владислав. Я читал и про всяких там телепатов, и про целителей. Наполовину вранье.

— Но зубы-то у меня не болят, — возразила Алиса.

— Значит, сами прошли от испуга, — заметил Стас. — Он же тебя чуть не силой потащил в другую комнату.

Слова Стаса задели меня основательно. На меня всегда неприятно действовали разговоры про то, что паранормальные явления объяснимы, что все целители — жулики; телекинез невозможен, да и гипноз — дело темное.

— Стас, ты уже выпил коньяк? — спросил я.

— Нет, а что? — насторожился Стас и застыл вдруг в той позе, в которой полувозлежал на диване. Потом он сполз на пол, на четвереньках подбежал к Кире и попытался лизнуть ей руку. Кира отдернула руку и забралась с ногами на диван. Стас гавкнул по собачьи и остался стоять на четвереньках.

Все замерли в изумлении, а Саша расхохотался.

— Володь, хватит, — сказал Саша. — Ну его.

Я вернул Стаса на его место, и он как ни в чем не бывало занял свою надуманную позу. Увидев, что все на него уставились как на прокаженного, он растерянно захлопал глазами, пытаясь понять, что не так.

— Вы чего вылупились на меня? — спросил Стас.

— Да ты Кирку до смерти напугал. Лаять на нее ни с того ни с сего начал. Я думала — взбесился, — проговорила Алиса.

— Это ты? — догадался Стас. — Подумаешь, какой маг и чародей нашелся. В собаку-то зачем?

— Помолчи, — засмеялась Кира. — А то он тебя еще во что-нибудь превратит.

— Извини, Стас, — сказал я примирительно. — Ничего я делать больше не собираюсь. Это, чтобы закончить ненужные разговоры про экстрасенсов. В отличие от той чепухи, которую иногда пишут в журналах, экстрасенсу не требуется проводить какие-то ритуалы и обращения к потусторонним силам. Это тоже наука и ее приёмы основаны только на силе нашего сознания. Официальная наука не признаёт экстрасенсорику, хотя с помощью экстрасенсов и парапсихологов много раз раскрывались преступления и вылечивались тяжёлые заболевания. И часто те, кто не верит в экстрасенсорику, сами пользуются услугами экстрасенсов и парапсихологов, когда не может помочь официальная медицина. Я знаю такие случаи и сам помогал не раз раскрывать преступления, о чем у меня есть официальные подтверждения. Вот так.

Все молчали. Видно я произвел впечатление своей речью. Потом Владислав попросил:

— Володь, а еще ты что можешь? Покажешь?

— Кое-что могу, но пользуюсь редко, — неохотно отозвался я не просьбу.

— Покажешь?

— Нет. Я стараюсь пользоваться этим только при необходимости, в крайних случаях, а потом, это всегда требует затрат энергии, — категорически отказался я от представления на публику.

Меня стала тяготить эта занудная тусовка. Я тихо сказал Саше, что хочу уйти, но он попросил остаться еще ненадолго и уйти вместе. Он тоже откровенно скучал. Пили коньяк, «артисты» танцевали твист и вели ленивый разговор о своих актерских делах. Кого-то из второкурсников пригласили сниматься в кино, кому-то после окончания посчастливилось устроиться в драматический театр Товстоногова, а кого-то взяли в Михайловский.

— Для меня сцена — кайф, так бы и стояла под светом софитов, — восторженно сказала Кира.

— Слава, красота, деньги и почитатели, а также сплошные красные дорожки, наряды, фуршеты и праздники, — с иронией продолжил я.

— А не надо иронии, — обиделся Владислав. — Да, слава, почитатели твоего таланта и фуршеты, и красные дорожки. А если нет самолюбия, не стоит и в профессию идти.

— Плохого я тоже ничего не вижу, но есть реальность. В актёры стремятся многие — об этом говорят огромные конкурсы, — но немногие понимают, что могут остаться невостребованными или прозябать до пенсии на третьих ролях. А экранный блеск — это только верхушка айсберга.

Я говорил это и понимал, что мною движет раздражение. Очень хотелось сбить спесь и умерить снобизм, которые я ощущал в поведении будущих актеров.

— А мы не многие, — самоуверенно с усмешкой сказал Стас. — Мы как раз из тех, кто будет востребован. Правда, Кира?

Судя по ответной улыбке, Кира не возражала.

— Слава — вещь небезопасная, — я поймал себя на мысли, что превращаюсь в моралиста, но продолжал, вытащив из глубины памяти проходную история про Нострадамуса:

— Младший сын Нострадамуса тоже мечтал об известности, которая бы затмила славу отца. Он предсказал гибель города Пузена в огне. Но для того чтобы пророчество сбылось, сынок совершил поджог лично. Только славы так и не снискал: его на месте преступления растерзали разъяренные жители города.

— Это ты к чему? — осторожно спросила Кира.

— К тому, что на детях природа отдыхает. Чтобы не стать тенью своих известных родителей, нужно не только иметь талант, но и пахать в поте лица, как пашет лошадь в поле.

— А без таланта, мы бы не учились в ГУКИ Там конкурс был сто восемьдесят человек на место, — обиделся Стас, и я почувствовал, что мои слова задевают его, и он начинает тихо ненавидеть меня.

— Ладно, — сказал я примирительно. — Может быть, я ошибаюсь: если есть династии шахтеров или свинарок, то почему не может быть династии актеров.

Стас зло сопел, девушки молчали, Владислав по статусу хозяина нейтрально не вмешивался в разговор, вовремя доливал коньяк в стаканчики и делал вид, что вечеринка удалась; а я встал, чтобы откланяться. Саша последовал моему примеру и произнёс: «Пора и честь знать». Алиса разочарованно сказала:

— А я думала, вы, Саша, споете с Владиславом, а я бы саккомпанировала на рояле.

Саша пообещал спеть в следующий раз, и мы покинули компанию, вполне возможно, будущих Каратыгиных, Волковых, Жемчуговых или Асенковых.

— Ты чего накинулся на них аки пёс? — засмеялся Саша, когда мы шли по Невскому, направляясь на свой Васильевский остров.

— Сам не знаю, — ответил я. Почему-то зло взяло: уж очень они не по делу успешные.

— А как ты сделал этот фокус со Стасом? Ты же ни слова не сказал, а он вдруг залаял. Со стороны зрелище не для слабонервных. Я поначалу тоже, как Алиска, решил, что он спятил.

— Это мысленное внушение. Мне не надо произносить в этом случае какие-то слова или применять некие действия для концентрации внимания. Во-первых, я всегда прекрасно знаю, с кем имею дело. Во-вторых, я знаю, когда этому намеренно не сопротивляются. Намеренное сопротивление мешает гипнотизёру. И потом, для успешного проведения внушения нужно учитывать некоторые особенности. Стас, как и обе девушки, сидели в расслабленных позах, их одолевала скука, да и сама профессия актера формирует особый тип человека, слабовольного с низким уровнем развития мышления. Мне стало достаточно детально представить то, чего я желаю добиться от Стаса и в какое состояние я хочу его ввести.

— Что-то очень у тебя все просто.

— Да нет, не просто, — усмехнулся я. — Мне приходится тратить свою биологическую энергию, а это не проходит бесследно для организма. После любого такого сеанса, хоть лечения руками, хоть гипноза, а особенно после особого состояния, в которое я погружаюсь и вижу вещи, недоступные при обычном восприятии, мне нужна подзарядка что-ли, и я замыкаюсь в себе, становлюсь раздражительным и подолгу молчу, потому что мне трудно вести какие-то разговоры.

— Ну вот, а я языком молол, — сказал виновато Саша.

— Да то, что я снял боль у Алисы и глупо пошутил со Стасом, меня не особенно утомило. Я говорю о более сложных манипуляциях. Вот, например, когда моя помощь требуется в течение длительного времени, это изматывает прилично…

Мы перешли Дворцовый мост и расстались.

Глава 26

Курс за три года. Испанский язык и пари. Артисты кино Вадим Медведев и Павел Кадочников. Свободный диплом учителя английского и немецкого. Решение «идти в народ».

Языки мне давались легко. Тексты на английском и немецком укладывались в памяти также свободно, как и русские, и надежно закреплялись. На третьем курсе наш куратор, преподаватель английского, Екатерина Сергеевна, доверяла мне проверять контрольные работы моих одногруппников, а бывало, что я за нее продолжал вести занятия, если она отлучалась. А как-то Екатерина Сергеевна сказала:

— Володя, за три года учебы в вузе вы в принципе усвоили всю программу. Ну, по крайней мере, мне вас учить нечему. Не понимаю, что вы будете делать здесь еще два года.

И я загорелся завершить учёбу экстерном. Пошел к декану факультета.

Александр Борисович поколебался, но одобрил мое решение.

— Возражать не имею права, так как все преподаватели без исключения оценивают ваши способности, как исключительные. Языки вы усваиваете поразительно легко. Я слышал, что с одним из старших студентов вы даже заключали какое-то пари. Вы, вроде, взялись выучить испанский за три месяца. Выиграли?

— Выиграл, — подтвердил я. — Только я обещал не выучить, а заговорить на испанском, имея ввиду бытовой уровень, что сделать действительно не сложно.

— Ну, это кому как, — засмеялся Александр Борисович.

Я коротко рассказал, что в течение трех месяцев оставался после лекций, шел в лингвистический кабинет и слушал пластинки с уроками испанского, которые мне дал наш преподаватель Марк Сигал, чтобы освоить произношение.

Принимал экзамен он же. Беседовали по-испански десять минут, и Сигал безоговорочно признал, что я пари выиграл.

Вообще с языковой практикой в Ленинграде проблем не возникало. Во-первых, сам институт приглашал иностранную молодежь, и у нас проходили вечера встреч в институтском клубе, во-вторых, в город приезжала масса иностранных туристов, которые охотно шли на сближение с молодыми людьми, которые говорили или пытались говорить на их языке. Соответствующие органы не чинили препятствий в этом случае, хотя зорко следили и пресекали фарцовку.

Часто клуб устраивал встречи с известными артистами, учеными, писателями. Я с любопытством смотрел на этих людей, жадно вглядывался в их лица и искал в них ту исключительность, которая выдает кумиров, собирает толпы поклонников и поклонниц и заставляет сходить с ума. Иногда я подмечал в них то, что остается за кадром телепередач или кино: эти мелочи давали совершенно иное представление о человеке, иногда развенчивая миф, который вольно или невольно создают фанатичные почитатели их таланта. Вот, например, замечательный актер Вадим Медведев, который стал знаменит после того, как сыграл Телегина в «Хождении по мукам» и только что вышедшего «Хмурого утра». Он въехал во двор института и вальяжно вышел из «Волги», оставив машину почти у самого подъезда здания. Ему аплодировали все, кто вышел встречать.

А вот не менее, а, может быть, более знаменитый Павел Кадочников, которого мы полюбили за роли в фильмах «Иван Грозный», «Подвиг разведчика» и «Повесть о настоящем человеке», пришел пешком, оставив свою машину где-то на далеких подступах к главному корпусу. И этим как бы уравнял себя с нами.

Дни летели как листки с отрывного календаря. Мы ходили на лекции, посещали музеи и театры, спорили, устраивали шумные вечеринки с вином и простой закуской, влюблялись и дружили. Мы были студентами, и наша жизнь была беспечна и насыщена.

Так прошла зима, пролетела весна, а с ней и конец учебного года.

Мои товарищи перешли на следующий курс, а я вышел из института со свободным дипломом учителя английского и немецкого языков. Наш декан Александр Борисович предложил остаться в аспирантуре, но я уже решил для себя твердо походить по городам и весям, набраться впечатлений, а с ними и жизненного опыта, может быть, издать книгу рассказов, которых накопилось достаточное количество, поработать в школе, а там, как сложится и что Бог даст.

Я прошел еще один этап своей жизни и мог на какой-то миг остановиться и с удовлетворением и лёгким сердцем сказать:

— Я свободен.

Француз Вольтер утверждает, что «быть свободным обозначает делать то, что доставляет удовольствие». Но я знаю, что даже работа, которую я смогу делать с удовольствие, не освободит меня от каких-то обязанностей и упорного труда, и я знаю, что на своем пути встречу препятствия, которые нужно будет преодолевать, и сделаю ошибки, которые нужно будет исправлять, и ждут меня не только счастливые, но и горькие дни. Я к этому готов. Главное — я внутренне свободен.

Content

Валерий Анишкин
Студент

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ЧАСТЬ II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26