Плацдарм

Глава 1. ПРОРЫВ

Пистолет, направленный на Вальтера, лишал его воли. Механически делая то, что ему велели, Вальтер представлял себе пулю, разрывающую внутренности, болезненную агонию на каменном полу этой огромной пещеры. Кто бы мог подумать, что Отто Штирнер, штандартенфюрер СС и начальник лаборатории научного оккультизма, под конец войны слетит с катушек. Хотя, глядя сквозь призму случившегося, этого можно было ожидать — учитывая то, чем они занимались последние месяцы…

И все же, прежде чем замкнуть последний рубильник, Вальтер собрал все свое мужество и сказал дрожащим голосом:

— Отто, прошу тебя, подумай… ты не сможешь это остановить.

— Я и не собираюсь, — усмехнулся Штирнер, — хватит болтать, включай. Ну, живее.

Не чувствуя рук, Вальтер взялся за черный набалдашник и потянул его вниз. Раздалось нарастающее гудение, запахло озоном. Электрический ток потек по огромным электромагнитам, установленным по периметру пещеры. Под ее потолком появилось мягкое свечение, посыпалась пыль и мелкие камешки.

— Превосходно! — воскликнул Штирнер. — Молодец, Вальтер, ты настоящий профессионал. Я, пожалуй, закрою глаза на твою слабость. Знаешь, что… — штандартенфюрер подошел ближе, его глаза безумно сверкали, — ты будешь мне благодарен. Когда-нибудь ты расскажешь детям и внукам, как изменил ход войны. Да, да, в тот самый момент, когда предатели и трусы решили, что все уже кончено, когда фюрер отрекся от власти в пользу этого ничтожества…

Раздался страшный грохот, пол ушел из-под ног. Сверху полетели камни, все потонуло в клубах пыли. Вальтер рванулся к выходу из пещеры, карабкаясь по наклонному полу, цепляясь за кабель, ведущий к дизель-генераторам наверху. «Выбрался, выбрался!» — билась в голове мысль, но он не давал себе в это поверить, пока не увидел солнце над головой. Грузовики, на которых привезли оборудование, стояли недалеко от входа в пещеру; рядом лежали два эсэсовца, убитых Штирнером: они хотели сбежать. Только когда двигатель грузовика завелся, Вальтер бросил взгляд в зеркало заднего вида: над пещерой — вернее, над тем, что от нее осталось — вырастала темная воронка. Он почувствовал страх: да, сам-то ты спасся, но ничего еще не кончилось. На мгновение Вальтер пожалел, что послушался Штирнера — надо было сломать генератор, пусть даже ценой своей жизни! Но тут же он вспомнил дуло пистолета, направленное ему в лицо, животный ужас: не обманывай себя, ты бы не смог.

Дорога пошла сквозь лес, воронка скрылась за деревьями. Стоял чудесный майский день, приятный ветерок задувал в кабину. Вальтер постепенно успокоился. Он притормозил, из сумки достал карту. С этой дороги надо сворачивать: она вела на юг, а ему надо на запад. Главное сейчас — избежать встречи с русскими.

Вальтер полагал, что ему это удастся.

Больше всего генерала Джексона донимал сейчас этот майор из ОСС — даже больше, чем смерч, появившийся вчера на востоке и с тех пор висевший над лесом, как приклеенный. Джексон давно бы послал майора куда подальше со всеми его идиотскими требованиями, да только вот указания из штаба дивизии были вполне однозначными — максимальное содействие. «Этот парень чуть ли не каждый день обедает с Айком, так что постарайся не ссориться с ним», — неофициально предупредили его. Видит Бог, он пытался; но теперь, по мнению генерала, майор перегнул палку.

— Роту «Шерманов»? — переспросил Джексон. — Знаете, Стоун, это будет непросто. Война еще не окончена, как многие думают, и у нас много работы. Может, для наблюдения за этим, — он кивнул на смерч в окне, — будет достаточно послать машину? Я готов дать сопровождение.

— Недостаточно, — возразил Стоун, — мне нужны танки.

— Зачем?

Стоун поднялся со стула и подошел к окну.

— Вы сказали, что война не окончена, и это правда, — полковник, не отрываясь, смотрел на смерч, — кто наш противник, как вы думаете?

— Это шутка? — Джексон уже не скрывал раздражения. — Если так, то весьма неуместная.

Стоун выдержал паузу.

— Знаете, чем занимаются русские? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Сейчас, пока мы с вами теряем время в пустой болтовне, они эшелонами вывозят все ценное на восток. Новейшее оружие, технологии, оборудование, специалистов, ученых — все, что позволит им стать сильнее. Мы занимаемся тем же самым, генерал, и в этой гонке нам нужно опередить русских.

— Этот смерч имеет отношения к оружию?

— Именно.

— В это сложно поверить, — усмехнулся Джексон.

— И не надо, — жестко сказал полковник, — я и так сказал слишком много. Сейчас ваше дело — обеспечить меня и моих людей всем необходимым. Вы получили указания от командования?

Генерал, ненадолго задумавшийся — а так ли уж дорога ему армейская карьера? — все же решил, что все же не стоит подвергать ее риску, ссорясь со штабным придурком. Взяв себя в руки, Джексон поднял трубку телефона.

— Свяжите меня с первым батальоном.

— Дает? — спросил Форест у Стоуна, когда тот садился в машину.

— Разумеется, — бросил он. — А что с немцем?

— Похоже, не врет. Действительно, в СС существовало такое подразделение, и его возглавлял штандартенфюрер Отто Штирнер.

— И ты веришь ему? — усмехнулся Стоун, — В эту болтовню про параллельный мир, в котором немцы одержали победу в войне, про дверь туда, которую они якобы открыли?

— Бьюсь об заклад, сам он верит в то, что говорит, — сказал Форест, — либо этот Вальтер — гениальный актер.

— Может, последнее?

— Я показал его бумаги одному физику из трофейной команды. Он сказал, что в принципе это возможно — если перенести вероятностный подход из микромира в макромир. Знаешь, он прямо-таки загорелся…

— Форест, короче…

— Если короче, то мой знакомый не считает это бредом.

Стоун вставил ключ зажигания, завел двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида: там, как и раньше, неподвижно висел гигантский смерч.

— Оглянись, — сказал майор, — Видишь?

— Ну, да, — буркнул Форест.

— Вот в это я верю, — усмехнулся майор.

— Послушай, Джек, мне кажется…

— Все, хватит, — оборвал его Стоун, — Через полчаса будут танки, мы едем туда, чего еще? Разберемся на месте. Немца возьмем с собой, если ты не считаешь его пустышкой.

Автомобиль резко тронулся с места: Стоун торопился, он хотел управиться до темноты. Да, и вот еще что: утром к воронке послали машину, посмотреть, что да как, и с тех пор о ней не слуху, не духу. Надо еще и с этим разобраться… Стоун почувствовал досаду — в то время, как другие занимаются настоящим делом — например, немецкими наработками по урановому проекту, он должен тратить время и силы на какую-то ерунду. В глубине души Стоун, так же как и генерал Джексон, считал это свое задание пустышкой. Но — приказ есть приказ, его не обсуждают, а выполняют.

Доведенные до автоматизма навыки сработали прежде, чем командир «Шермана» успел удивиться. Через тридцать секунд после визуального контакта головной американский так уже сделал выстрел по «Пантере» — не очень меткий, но, тем не менее, оказавшийся удачным: один из немцев, спешно залезавших в башню, упал. «Пантера» ответила лишь спустя пару минут, когда у нее уже подбили гусеницу; в нескольких метрах от шоссе взорвалась земля. Этот выстрел оказался единственным — один из бронебойных снарядов ударил в борт немецкого танка и он задымился.

— Готов! — закричал Сандерс, наводчик головного «Шермана». Из подбитой машины никто не появлялся — похоже, его экипаж погиб, или не мог самостоятельно выбраться.

«Пантера» выглядела немного странно — словно ее покрасили белой гуашью, сквозь которую просвечивало серым. Только вблизи стало ясно — корпус был покрыт слоем инея. «Ничего себе, — пробормотал Форест, — вот это номер!» Откинув крышку люка, он взглянул внутрь, и, на секунду замявшись, спрыгнул внутрь.

— Что скажете? — спросил Стоун у Вальтера.

— Воронка, — ответил тот, кивнув на конус, неподвижно висящий впереди на дороге, — этот танк прошел через нее, вот откуда иней. Все правильно — в зоне перехода могут появляться температурные скачки. Теперь вы мне верите?

Стоун уже собирался ответить, как из люка показался Форест:

— Джек, — он размахивал какой-то папкой, — взгляни, тебе понравится!

— Что это?

— Карта, — запыхавшийся Форест развернул папку, — ты посмотри, какие мерзавцы, а?

От Атлантики до Урала вся суша была залита ровным серым цветом, и с запада на восток тянулась торжественная надпись «Tausendjähriges Reich» с девизом «Ein Volk, ein Reich, ein Führer». Наверху и посередине карты красовался герб третьего рейха: стилизованный орел со свастикой в круге под ним.

— Уберите, — распорядился Стоун, — чтобы никто этого не видел.

— Да, да, конечно, — Форест понизил голос, — Джек, послушай…

— Это может быть чем угодно, — оборвал его Стоун, — например, нацисткой пропагандой.

— А иней на танке?

Стоун, не ответив, обратился к Вальтеру.

— Допустим, вы правы, — сказал он и показал на воронку, — если так, что нас ждет там?

Вальтер ответил не сразу.

— Я не знаю, — проговорил он, — и никто не знает. Этот танк, — он кивнул на «Пантеру», — прошел сквозь границу миров. Возможно, получится и у нас. Возможно, мы все погибнем.

Голос немца дрожал.

Танки Стоуна двигались к воронке.

— Каждое событие в мировой истории имеет несколько вариантов развития. Мы привыкли, что реализуется только один их них, но это не так. Вернее, не совсем так.

Вальтер торопился, пользуясь вниманием Стоуна — впервые тот воспринял его всерьез. Во всяком случае, согласился выслушать.

— Иногда реализуются одновременно два или даже больше вариантов. В этом случае возникают параллельные миры, история в которых идет по разным сценариям.

— И между ними возможны контакты, — вставил Стоун. Его лицо оставалось непроницаемым, так что невозможно было понять — насмехается он или нет.

— Именно, — подтвердил Вальтер. — Штирнер утверждал, что ему удалось установить контакт с миром, в котором Германия победила. Чтобы попасть в него, нужно был найти место, где граница между мирами тоньше всего, и пробить ее.

— И вы нашли такое место?

— Да. Самое интересное, что местные остерегались его — там иногда пропадали домашние животные, или даже люди. Штирнер собрал генератор, я помогал ему…

Вальтер запнулся, словно поняв, что сболтнул лишнее, но потом продолжил.

— Это как дрель, которой сверлят стену. Возможно, с другой стороны занимаются тем же самым.

Стоун молчал

— Это не фантастика, — сказал Вальтер, — прямо сейчас мы движемся в сердце победившей Германии. Сейчас коридор еще узкий и не очень стабильный, но, если там завершат работу, ничто не помешает вермахту развернуть боевые действия прямо здесь.

Он немного помолчал и добавил:

— Вероятно, с той стороны их аналог Штирненр сейчас убеждает армейское руководство в том, что русские и американские танки могут ворваться в мирные германские города. Вопрос в том, — Вальтер впервые посмотрел на Стоуна в упор, — кто убедит свое начальство первым.

Тяжелый отдельный гвардейский танковый полк прорыва двигался маршем в сторону Рабенберга. Новенькие ИС-3, так не успевшие понюхать пороху, вызывали интерес у всех, кто их видел — особенно обтекаемая форма башни. Нельзя было не радоваться тому, что война закончилась, но иногда полковник Селезнев ловил себя на мысли о том, что хотел бы посмотреть, как его танки будут биться с «Тиграми» — противником, достойным новых ИСов.

Полк Селезнева должен был принять участие в параде, который планировалось провести в Берлине. Что ж, весьма правильное решение: с одной стороны, парад продемонстрирует единство союзников, а с другой … с другой, нет сомнений в том, что новые советские танки произведут впечатление на тех, кто, может быть, уже начал вынашивать агрессивные планы в отношении Советского Союза. Именно об этом Селезневу сказали в политуправлении, подчеркнув тем самым важность задачи. Именно поэтому на подготовку дали так много: больше месяца. То есть, это в политуправлении считали, что месяц — много, у полковника на этот счет было иное мнение.

Колонна двигалась в походном порядке — памятуя о предстоящем параде, Селезнев накрутил перед маршем комбатов, чтобы они строго следили за выполнением всех правил движения: еще одна тренировка не помешает. Первая рота, выполнявшая еще и функции разведывательной группы, шла несколько впереди остальных: не то, чтобы спустя две недели после капитуляции Германии кто-то опасался немцев, но — порядок есть порядок.

— Сереж, что это за хрень такая? — услышал в шлемофоне лейтенант Крутов голос дяди Вовы, механика-водителя, — ты видишь?

— Вижу, вижу, — ответил он, — не знаю, никогда такого не встречал. Но, — усмехнулся Крутов, — на немецкий танк не похоже.

— Ничего, командир, еще постреляем, — обернулся к нему наводчик Сема; его рот расплылся в улыбке: — Вон, с Японией надо разбираться.

— Постреляем, как же, — буркнул лейтенант, — на полигоне по щитам.

Он посмотрел на «эту хрень»: темную воронку, нависающую над землей — словно гигантский, поставленный на вершину конус. Похоже на смерч, только очень большой — гораздо больше тех, что маленький Сережа Крутов видел в степях придонья, где он вырос. Ладно, решил лейтенант, мое дело сейчас — дорога, а об этом чуде пусть думают другие.

Один за другим на кромке леса — совсем недалеко от воронки, появились три дымка. Лейтенант пригляделся — под ними серые силуэты. «Не может быть!» — промелькнула мысль, но один взгляд в прицел все прояснил: это были «Пантеры».

— Правее воронки, три «пантеры» у кромки леса! Саша, бронебойный! — скомандовал Сергей.

Он передал сообщение в другие машины — там тоже заметили противника. Рота ИСов перестроилась в боевой порядок и устремилась навстречу врагу.

Пушки «Пантер» с дальней дистанции не могли пробить мощную лобовую броню ИСов. Несмотря на всю точность и скорострельность немецких танков, они были обречены. В то время как снаряды «Пантер», оставляя «засосы» на броне, отскакивали один за другим, пушки ИСов поражали противника с одного — двух попаданий.

Бой закончился меньше, чем через четверть часа.

«Провести операцию по обнаружению и уничтожению разрозненных групп противника».

Приказ поступил из штаба армии вскоре после того, как Селезнев доложил о столкновении с немцами. Он был готов к такому приказу, его танкисты тоже. Боевое крещение ИСов прошло удачно: «Пантеры» уничтожены, потерь нет, повреждения минимальны. Полковник не сомневался, что ни одно из формирований вермахта, пытающихся пробиться на запад, не сможет выдержать столкновения с полностью укомплектованным полком новейших тяжелых танков. Так что главная задача — обнаружить противника и не дать ему уйти. С направлением поиска проблем не возникло: немцы появились со стороны воронки. Вполне вероятно, они прошли сквозь или около нее — судя по влаге и следах инея на корпусах подбитых танков.

Что ж, «Пантера» — это не иголка в стоге сена, спрятать ее довольно сложно. Полковник был уверен, что враг от него не уйдет.

Они двигались сквозь воронку уже больше четверти часа — гораздо дольше, чем казалось вначале. «Надо было ее обойти», — подумал Крутов, но дорога вела сквозь нее, и Селезнев приказал не сворачивать.

Машина Крутова возглавляла колонну. Видимость упала до ста метров, ветер резко усилился. Пыль с дороги забивалась в башню, песок заскрипел на зубах. Сквозь оптику ничего нельзя было разобрать, так что лейтенант открыл люк и высунулся: хоть что-то видно. Крутов оглянулся: следующий ИС, идущий метрах в двадцати сзади, выглядел сплошной темной массой с торчащей наверх пушкой. «Не дай бог заглохнуть», — промелькнула мысль. Впереди по-прежнему — ни единого просвета. «Ничего, ничего: немцы ведь как-то прошли сквозь нее, значит, сможем и мы».

Дохнуло холодом, с новым порывом ветра прилетел мелкий колючий снег — вот тебе и середина мая! Корпус танка мгновенно покрылся пляшущими белыми точками, под внешними баками тут же намело. Заряд кончился так же внезапно, как и начался, резко потеплело; потом это чередование морозного и теплого ветра повторилось несколько раз; оставалось надеяться, что ходовая часть выдержит такое испытание.

— Ну, как, видно что-нибудь? — раздался в наушниках голос дяди Вовы.

— Не особо, — ответил Крутов.

Дядя Вова сдержанно ругнулся; в таких условиях именно на него ложилась основная нагрузка. Танк еще новый, мало ли, как себя поведет, а тут — то в жар, то в холод бросает, да еще видимость почти на нуле…

Представляя себя на месте водителя, Крутов на секунду отвлекся от дороги, и это едва не стоило жизни экипажу. Мгновенно прямо по курсу вырос знакомый угластый силуэт: «Тигр»!

Крутов нырнул вниз, к орудию.

— Короткая! — скомандовал он.

Танк, дернувшись, остановился.

— Саша, кулак! — приказал лейтенант.

«Если заметили, — мелькнула мысль, — то хана». Пока Саша заряжал бронебойный, Крутов с напряжением ждал страшного, смертельного удара по башне: даже если и наклонная броня отразит выстрел, мало не покажется.

Но немцы не стреляли.

Крутов сунулся в прицел и сразу все понял: он запотел, а по краям покрылся изморозью — частая смена холодного и теплового воздуха сделала свое дело. Наверное, в «Тигре» то же самое, а это значит, что враг просто ослеп!

— Готово! — рявкнул Саша.

Сергей опять на мгновение выглянул из башни — теперь «Тигр» был уже метрах в тридцати, не больше, но его пушка по-прежнему смотрела прямо, на дорогу. Крутов скользнул вниз, нажал кнопку поворота башни и, когда та достигла нужного положения, нажал электропуск.

Башня вздрогнула.

«Попали!» — понял лейтенант: страшный грохот от взрыва проник даже сквозь шлем. Выстрел в упор снес башню «Тигра», которая отлетела метров на десять, вывернутый ствол торчал в небо под нелепым углом; сам же танк сдвинулся к обочине и накренился. Из рваного отверстия на месте башни валил дым, тут же уносимый сильным ветром. Не было и речи о том, что там кто-то выжил.

— Готов! — заорал Крутов. — Башню снесло!

Его переполнял восторг, сердце бешено колотилось: смерть в очередной раз прошла мимо. И этот «Тигр», подбитый им, увидят все, весь полк…

ИС двинулся вперед.

— Командир, — раздался голос дяди Вовы, — ничего не замечаешь?

Лейтенант очнулся — и тут же забыл о недавнем бое. Тучи ненадолго разошлись, в просвете глянуло небо. Он оказалось необычно темным — не светло- голубым, как должно было быть, исходя из времени суток, а скорее, синим, даже фиолетовым. И на этом фоне разгоралось переливчатое сияние, похожее на гигантские разноцветные шторы, спускавшиеся из бесконечной высоты почти до земли. Если бы Крутов за свою недолгую жизнь успел побывать на севере, то он бы знал, что там эту фантастическую картину называют северным сиянием.

— Охренеть, — пробормотал он, — что это, а?

— Не знаю.

Рваные края туч вновь смыкались, опять потемнело. Ветер усилился, снег вперемешку с пылью летели в лицо. Крутов наблюдал за дорогой из люка: там, где есть один «Тигр», могут быть и другие — и, если случится встретиться с врагом снова, лейтенант хотел заметить его первым.

— Сереж, — опять дядя Вова, — как думаешь, где мы?

«А ведь и правда, — промелькнула мысль, — долго уже едем».

— Сколько проехали? — спросил он.

— По спидометру — километров тридцать, не меньше!

— Семен, возьми у меня в планшете карту, — распорядился Крутов: сам он не хотел отрываться от наблюдения за дорогой, — посмотри по ней.

Тот откликнулся спустя пару минут, и в его голосе слышалось смущение:

— Мнэ — э–э… командир, похоже, мы едем по кругу, или вообще назад.

— Назад?

— Ну, да. Если бы мы все время двигались на запад, то давно бы вышли к реке.

— Что за бред, — пробормотал Крутов. Доложить Селезневу? Он уже собрался сделать это, как вдруг впереди увидел длинное приземистое здание, недалеко от которого стояли три «Шермана» — они легко узнавались по характерным силуэтам.

— Саша, передай: впереди, двести метров, слева от дороги, три американских танка, «Шерманы».

— Понял, командир.

«Что они делают здесь, в советской зоне? — подумал Крутов. — Ну, вот сейчас и выясним. Заодно узнаем, куда это мы попали».

***

Группа Стоуна двигалась по дороге уже час, не меньше. Видимость была отвратительной — пыль, снег, да еще и порывистый ветер. В одном месте показалось, что они едут по тоннелю — по сторонам дороги словно выросла темная стена: странно, но сквозь нее как будто просвечивали звезды. Стоун бросил взгляд на Вальтера — он был единственным, кто не удивлялся; им владело другое, гораздо более сильное чувство: страх. И причина этого страха явно была за бортом «Шермана».

— Это то, что вы ожидали? — спросил майор.

— Возможно, — пробормотал немец, — хорошо, если все обойдется так.

— А что еще может быть?

— Что еще? — Вальтер казалось, все время прислушивается к тому, что снаружи, ели лицо было бледным, на лбу выступила испарина, — Да что угодно! Абсолютный вакуум, холод, от которого замерзает воздух — или наоборот, огонь, в котором мы все сгорим! — его голос сорвался на крик. — Это граница между мирами, понимаете? Вы, конечно, можете в это не верить…

— Полковник, — прервал его наводчик, наблюдающий за дорогой, — впереди слева длинное здание, рядом сгоревшая машина.

— Дай-ка, — Стоун взглянул в ….

Это был «Виллис» разведгруппы, искореженный корпус еще дымился. Такое могло случиться от прямого попадания снаряда, решил Стоун, например, снаряда из танка. Возможно, его выпустили из пушки той самой «Пантеры», которую они недавно уничтожили.

Хотелось бы так думать.

Разбитая машина стояла недалеко от длинного приземистого здания, на одном из концов которого возвышалась странная ажурная конструкция. Воздух возле нее как будто светился синим.

Стоун приказал остановиться.

— Вальтер, взгляните, — предложил он.

— Да, — сказал немец севшим голосом, взглянув в окуляр, — это их установка, с той стороны… Мы пересекли границу, Джек, мы уже по ту сторону…

— Там кто-нибудь есть? Персонал, охрана?

— Я не знаю, — пробормотал тот, — нас-то было немного, вместе с охраной — человек десять, не больше. Понимаете, когда русские танки стоят под Берлином, всем уже наплевать на мифическое оружие возмездия… А здесь все по-другому — если верить той карте, помните? Здесь Германия разгромила и Англию, и Советский Союз…

— Значит, не знаете…

— Какая разница, Джек? — горячо заговорил Вальтер, — Какая разница, сколько там фрицев? У вас есть танки, обстреляйте эту чертову вышку, уничтожьте ее — это единственный шанс закрыть коридор! Не надо думать, просто сделайте это, Джек! Иначе война продолжится, немцы пойдут на нас снова, неужели вы не понимаете?! Вам мало четырех лет кошмара?

— Хватит, Вальтер, — оборвал его Стоун, — прекратите истерику! Мы демонтируем оборудование и вывезем его, и вы нам в этом поможете, ясно? Не забывайте, Вальтер, вы — военнопленный и вы служили в СС! Понимаете, что это значит? Не поможете мне — и я не помогу вам!

Немец погас.

— Да, — пробормотал он, — хорошо, я согласен, давайте хотя бы так. Но, ради всего святого — сделайте это быстрее, до того, как коридор стабилизируется!

Стоун открыл люк, вылез на броню. Ветер тут же бросил в лицо песок.

Сзади послышался гул двигателей: Стоун обернулся и увидел странные силуэты, принадлежащие, без сомнения, танкам: только вот таких он никогда раньше не видел. Темно-зеленая громадина с приземистой, похожей на шляпку гриба башней, из середины которой торчал длинный ствол, двигалась по дороге, а за ней уже угадывалась следующая.

«Русские, черт бы их побрал, — промелькнула мысль, — да еще с новыми танками!»

Развить ее он не успел: со стороны здания послышалась дробная очередь, по бронезастучали пули. Стоун юркнул назад, в «Шерман».

— Передайте всем: стрелять только из пулеметов, — заорал он радисту, — никаких снарядов, только из пулеметов!

Пока исполняли его приказ, он скомандовал водителю: — Давай, двигай к зданию. Подойдем поближе, и расстреляем фрицев, как в тире. Противотанковых пушек у них нет, не бойся.

Стоун не был полностью уверен в своих словах, но — кто не рискует, тот не выигрывает. Вот в этом он был уверен точно.

Бой закончился быстро — головной советский танк, ничего не ведавший о тревогах Стоуна, пару раз долбанул осколочным по зданию, причем Стоун каждый раз содрогался, словно стреляли по нему. Слава богу, снаряды ложились далеко от вышки. Третьего выстрела не потребовалось: немцы все поняли правильно, и вышли с поднятыми руками.

— Разберитесь с ними, — приказал Стоун командиру «Шермана», и обратился к Вальтеру: — Идите за мной.

Он бросил взгляд на площадку перед зданием: на нее один за другим выкатывались ИСы. Что ж, подумал Стоун, — с позиции силы разговор не получится, придется действовать дипломатическими методами.

— Не уверен, что вы правы, господин полковник, — сказал Селезнев, — мы находимся в зоне ответственности советских войск, поэтому решение принимать нам.

Селезнев не сомневался в том, что американцы оказались здесь неспроста. Их интерес к подвальной лаборатории с громадными электромагнитами, питающимися от дизеля, сложно было не заметить. Персонал вместе с обезоруженной охраной заперли в одном из помещений, у которого Стоун поставил своих людей, а в самой лаборатории уже хозяйничал прибывший вместе с американцами «специалист» — очевидно, немецкий офицер: может быть, даже эсэсовец, предусмотрительно сдавшийся западным союзникам. Селезнев, однако, в категорической форме заявил, что без согласия советской стороны — которую он сейчас представлял — ни одно важное решение не может быть принято. Чтобы подкрепить эту позицию весомыми аргументами, полковник снял экипажи двух ИСов — оставив в них только водителей — и выставил собственные посты у помещения с пленными и возле лаборатории. Полицейские функции явно не нравились танкистам, но виду те не подавали. Плохо было еще и то, что радиостанции здесь не работали, поэтому Селезнев не мог послать сообщение в штаб корпуса, и решения приходилось принимать на свой страх и риск.

Стоун подавил раздражение: столько усилий, и вот теперь…

— Иван Сергеевич, — русское отчество давалось ему с трудом, но он старался, — вы ошибаетесь, это место находится под юрисдикцией американского командования. Можете убедиться сами…

Стоун развернул карту

— Вы двигались по этой дороге не менее часа, так? — спросил он.

— Допустим.

— Тогда очевидно, что ваши танки пересекли линию соприкосновения.

— Правда? — хмыкнул Селезнев, — Тогда почему не было поста?

— Не успели поставить.

Селезнев вздохнул.

— Послушайте, Джек, — проговорил он, — давайте вызовем трофейные команды, а до их прибытия сохраним все как есть, согласны?

— Нет, не согласны, — закричал Вальтер, сидевший на стуле в углу под присмотром Фореста, — Вы не понимаете, во что ввязываетесь! Вы думаете, немцы это так оставят? Вам мало было «Пантеры»? Вы в сердце Германии, не забывайте, в сердце победившей Германии!

«Вот кретин, — мысленно ругнулся Стоун, — нужно было его запереть с остальными!»

— Что это за клоун? — осведомился Селезнев, повернувшись к Форесту

— Пленный, — тот плечами, — он не в себе, перевозбудился: дорога, сами видите, была сложной…

— Товарищ полковник, — дверь распахнулась, на пороге появился запыхавшийся командир первой роты, — «Тигры», идут с запада.

— Господа, — Селезнев поднялся из-за стола, — закончим разговор позже.

Глава 2. ПЕРВЫЙ БОЙ

Бой закончился быстро — головной советский танк, ничего не ведавший о тревогах Стоуна, пару раз долбанул осколочным по зданию, причем Стоун каждый раз содрогался, словно стреляли по нему. Слава богу, снаряды ложились далеко от вышки. Третьего выстрела не потребовалось: немцы все поняли правильно, и вышли с поднятыми руками.

— Разберитесь с ними, — приказал Стоун командиру «Шермана», и обратился к Вальтеру: — Идите за мной.

Он бросил взгляд на площадку перед зданием: на нее один за другим выкатывались ИСы. Что ж, подумал Стоун, — с позиции силы разговор не получится, придется действовать дипломатическими методами.

— Не уверен, что вы правы, господин полковник, — сказал Селезнев, — мы находимся в зоне ответственности советских войск, поэтому решение принимать нам.

Селезнев не сомневался в том, что американцы оказались здесь неспроста. Их интерес к подвальной лаборатории с громадными электромагнитами, питающимися от дизеля, сложно было не заметить. Персонал вместе с обезоруженной охраной заперли в одном из помещений, у которого Стоун поставил своих людей, а в самой лаборатории уже хозяйничал прибывший вместе с американцами «специалист» — очевидно, немецкий офицер: может быть, даже эсэсовец, предусмотрительно сдавшийся западным союзникам. Селезнев, однако, в категорической форме заявил, что без согласия советской стороны — которую он сейчас представлял — ни одно важное решение не может быть принято. Чтобы подкрепить эту позицию весомыми аргументами, полковник снял экипажи двух ИСов — оставив в них только водителей — и выставил собственные посты у помещения с пленными и возле лаборатории. Полицейские функции явно не нравились танкистам, но виду те не подавали. Плохо было еще и то, что радиостанции здесь не работали, поэтому Селезнев не мог послать сообщение в штаб корпуса, и решения приходилось принимать на свой страх и риск.

Стоун подавил раздражение: столько усилий, и вот теперь…

— Иван Сергеевич, — русское отчество давалось ему с трудом, но он старался, — вы ошибаетесь, это место находится под юрисдикцией американского командования. Можете убедиться сами…

Стоун развернул карту

— Вы двигались по этой дороге не менее часа, так? — спросил он.

— Допустим.

— Тогда очевидно, что ваши танки пересекли линию соприкосновения.

— Правда? — хмыкнул Селезнев, — Тогда почему не было поста?

— Не успели поставить.

Селезнев вздохнул.

— Послушайте, Джек, — проговорил он, — давайте вызовем трофейные команды, а до их прибытия сохраним все как есть, согласны?

— Нет, не согласны, — закричал Вальтер, сидевший на стуле в углу под присмотром Фореста, — Вы не понимаете, во что ввязываетесь! Вы думаете, немцы это так оставят? Вам мало было «Пантеры»? Вы в сердце Германии, не забывайте, в сердце победившей Германии!

«Вот кретин, — мысленно ругнулся Стоун, — нужно было его запереть с остальными!»

— Что это за клоун? — осведомился Селезнев, повернувшись к Форесту

— Пленный, — тот плечами, — он не в себе, перевозбудился: дорога, сами видите, была сложной…

— Товарищ полковник, — дверь распахнулась, на пороге появился запыхавшийся командир первой роты, — «Тигры», идут с запада.

— Господа, — Селезнев поднялся из-за стола, — закончим разговор позже.

Основная масса ИСов располагалась на площадке перед зданием, в боевом порядке была только первая рота — ее огневой мощи должно было хватить, чтобы справится с любым случайным противником. Из-за плохой видимости Крутов заметил «Тигров», когда они уже находились метрах в двухстах, не больше: три танка, развернутые во фронт.

Немцы выстрелил первыми. Башня содрогнулась от прямого попадания, страшный грохот проник сквозь шлемофоны. Наклонная броня отразила удар, снаряд ушел вбок, сорвав прикрепленный в походном положении пулемет.

— Наводи на крайний левый! — приказал Крутов.

Этот «Тигр» не был ближайшим к ним, но, объезжая холм, он подставил борт. «Быстрее, быстрее!», — мысленно торопил лейтенант своих. Им повезло — тяжелый немецкий «Тигр» двигался медленно, так что они успели сделать два выстрела: первый прошел мимо, а второй попал в цель.

— Готов! — доложил наводчик.

Но порадоваться они не успели: корпус ИСа дрогнул от прямого попадания с близкой дистанции, из машинного отделения потянуло дымом.

— Володя, как ты? — спросил Крутов.

Тот ответил не сразу.

— Вроде в порядке, — глухо проговорил он.

— Огнетушитель?

— Не надо, так справлюсь.

«Слава богу, — мелькнула мысль, — а то еще возиться с противогазами…» Еще один снаряд со звоном ударил по броне, но не пробил ее. В прицел лейтенант увидел два дымящихся «Тигра», неподвижно стоящих рядом, еще три выползали из сумерек.

— Сема, кулак, — приказал Крутов.

Стоун наблюдал, как ИСы покидают площадку перед зданием и выдвигаются на боевые позиции. Вскоре у здания остались только две машины — их экипажи Селезнев задействовал для охраны пленных и лаборатории.

Подошел Форест с Вальтером.

— Вы закончили? — спросил майор.

— Да, — ответил Вальтер, — эта установка идентична той, что я собрал для Штирнера.

— Вы сможете ее восстановить, если потребуется?

— Безусловно.

— Давайте в танк, — распорядился Стоун.

— Зачем? — нервно спросил Вальтер. — Вы что, все оставите русским?

— Нет, не оставлю. И вот что: если я отдаю приказ, вы его выполняете, и ни о чем не спрашиваете, ясно? Не забывайте о своем статусе.

— Ясно, — пробормотал немец.

— Форест, пойдешь со мной — приказал Стоун, — у нас есть важное дело.

Потом он передал Вальтера танкистам и сказал, чтобы те завели моторы. «Когда мы выйдем оттуда, — Стоун кивнул на здание, — нужно будет действовать очень быстро, ясно? Возможно, от этого зависит ваша жизнь».

Майор бросил острый взгляд на Фореста и добавил:

— Дай-ка мне твой пистолет.

Они появились меньше через пять минут. «Быстрее, быстрее!» — торопил Стоун. «Шерманы» отъехали метров на триста — максимальное расстояние, с которого в условиях плохой видимости можно было вести прямой огонь по лаборатории. За минуту танки сделали с десяток выстрелов прямой наводкой. Голубое сияние над крышей погасло.

— Все, уходим!

«Шерманы» на полной скорости двинулись назад, и вскоре силуэт здания растворился во мгле.

— Сколько у нас времени? — спросил Стоун.

— Точно не знаю, — ответил Вальтер, — полчаса, час, не больше, потом коридор закроется. Мы успеем?

— Если движок не заглохнет.

— Русские будут злы, — заметил Форест.

— Они останутся там навсегда, — Стоун кивнул назад и усмехнулся: — я уважаю их тяжелые танки, но со всей немецкой армией они не справятся.

— Вы мне верите? — спросил Вальтер. — Теперь, наконец, вы мне верите?

Стоун ему не ответил. Он еще не решался сказать это вслух.

— Союзнички, мать твою, — ругнулся Селезнев. — А вы куда смотрели? — обратился он к танкистам.

— Виноваты, товарищ полковник, — за всех ответил сержант.

Убитые немцы лежали на полу. По словам сержанта, Стоун стрелял из двух пистолетов, причем действовал так неожиданно и быстро, что никто помешать ему не успел. Селезнев понимал, что вряд ли он может винить в этом своих танкистов: функции охранников были им совсем непривычны. Что ж, в каком-то смысле ситуация упростилась — теперь его бойцы займутся тем, что они знают хорошо.

— Заприте помещение, — распорядился Селезнев, — боевую задачу получите у ротных.

Бой с группой «Тигров» только что закончился: четыре танка подбили, еще три уползли назад. Это стоило Селезневу пяти поврежденных ИСов, два из которых больше не могли самостоятельно передвигаться. В личном составе пока обошлось без потерь. «Откуда же они прутся на нас?» — в который раз подумал полковник. Твердо он знал только то, что немцы идут с запада. «Что это, провокация американцев? — промелькнула мысль. — Вполне возможно, учитывая действия Стоуна. Неужели американцы позволяют недобитым частям вермахта атаковать нас? Но зачем, в чем смысл?»

— Краснов! — позвал он сержанта.

— Да, товарищ полковник!

— Вот что, бери свой танк и дуй в штаб корпуса, там доложишь обо всем. Связи нет, так что на тебя вся надежда.

— А если догоню американцев?

Селезнев на секунду задумался. Вряд ли он их догонит, все-таки «Шерманы» быстрее…

— Тогда действуй по обстоятельствам, — сказал он, — если будут по тебе стрелять, разрешаю открыть ответный огонь на поражение. Но помни, американцы — наши союзники, и отдельные ублюдки вроде Стоуна не отменяют этого, понял? Рассчитываю на твою сдержанность, Краснов.

— Понял, товарищ полковник, — лицо сержанта было серьезным, — разрешите выполнять?

— Выполняй, — отпустил его Селезнев.

Теперь надо было заняться другими делами, среди которых первое — организация обороны. Полковник полагал, что бой с «Тиграми будет иметь продолжение. А раз так, надо быть готовым ко всему.

Погода лучше не становилась: сильный, порывистый ветер, видимость не больше трехсот метров. По небу неслись темные тяжелые тучи, между ними сверкали молнии. Теперь, когда шум боя стих, слышался отдаленный гром — надвигалась гроза. На помощь авиации рассчитывать не приходилось, так что придется обойтись своими силами.

За годы войны Селезнев к этому привык.

Позиции для танков, сектора обстрела, взаимодействие рот в обороне, схемы использования резерва — все это было знакомо Селезневу еще с начала войны. В последние два года вермахт потерял стратегическую инициативу, но контратаки немцев не стали менее яростными, и умение вцепиться в каждый клочок отвоеванной у врага земли часто оказывалось совершено необходимым для успеха наступления. При допросах пленные офицеры часто удивлялись — стоило русским хотя бы ненадолго занять плацдарм, они так окапывались на нем, что выбить их оттуда стоило огромных усилий. Вспомнив об этом, Селезнев усмехнулся: секрет был прост — тяжелая упорная работа, в основном лопатой.

Его танкисты, большинство из которых воевали с полковником больше года, знали это не хуже командира. Весь вечер и первую половину ночи они вгрызались в землю, потом был короткий сон под непрерывный вой ветра. То и дело позиции накрывали снежно-пылевые заряды, и тогда находиться на улице становилось невозможно, видимость падала до нуля. Потом ветер внезапно стихал просто до сильного, немного прояснялось, и в предрассветном сумраке проступали хищные силуэты танков.

«Гости» пожаловали под утро: до десятка «Королевских тигров» атаковали позиции полка. Их подпустили на максимально близкую дистанцию — еще и потому, что боеприпасов уже не хватало, и каждый снаряд должен был поразить цель. Первые три «Тигра» попали в огневой мешок: с дистанции в двести метров их расстреляли прямой наводкой закопанные по самую башню два ИСа, поврежденные в предыдущем бою. Остальные отошли назад и попытались навязать советским танкистам артиллерийскую дуэль, от которой те благоразумно отклонились, уйдя на скрытые позиции. Так продолжалось больше часа, а потом немцы вновь вылезли.

— Сергей, крайний левый холм, пятьдесят метров правее, видишь? — раздался в шлемофоне спокойный голос дяди Вовы.

— Да, — хрипло ответил лейтенант Крутов.

Сначала лейтенант не поверил, что видит танк — наверное, это такой холм, промелькнула мысль, я просто не заметил его сразу… Но силуэт холма был слишком правильным, и он двигался: вот, качнулся на неровности поля. Идущие сзади «Королевские тигры» казались игрушечными.

— «Маус», — лейтенант прочистил горло, — это «Маус», сверхтяжелый танк. Нам показывали его пару недель назад…

— Его можно подбить из нашей пушки?

— Я не знаю, — пробормотал Крутов, — если только в упор.

«Маус», как будто услышав его, остановился. До неподвижных «ИСов», только что уничтоживших три «Тигра», было не менее трехсот метров. Возле закопанного советского танка взметнулась земля, потом еще раз, уже ближе. Третьим снарядом «Маус» снес башню. Второй ИС успел сделать два выстрела — причем один из них попал в лобовую броню корпуса, не причинив тому видимого ущерба, — но вскоре немецкий монстр покончил и с ним. Два новейших тяжелых танка вместе с их экипажами уничтожили меньше, чем за пять минут.

— Сема, кулак! — отчаянно закричал Крутов.

— Подожди, лейтенант, — голос дяди Вовы по-прежнему был спокоен, — не лезь на рожон.

Командир хотел его одернуть, но тут опять налетел снежно-пылевой заряд — стрелять в условиях полной потери видимости смысла не было. А вот сманеврировать, если помнишь местность… Лейтенант не успел отдать приказ, как танк уже рванулся вперед — водитель сообразил то же самое, и понял, что командир возражать не будет. Ближайший к «Маусу» холм находился метрах в ста от него, не больше, но всю дорогу до него ИС пройдет как на ладони — если заряд вдруг кончится.

Не кончился. Дядя Вова остановился — теперь все решала точность его расчета: если он ошибся, то ИС обречен. В прицелы наблюдения ничего не было видно, и лейтенант подавил желание открыть люк: все равно бесполезно. Заряд стихал, но светлее впереди не становилось, и стало ясно, почему: склон холма темнел перед танком. «Слава Богу, встали, как надо, — промелькнула мысль, — теперь, где немцы…» Был только один способ выяснить это без риска раскрыть позицию. Дождавшись, пока ветер еще немного стихнет, Крутов вылез из башни, прикрывая лицо и отворачиваясь от пыли с мелкой и острой снежной крупой. Он обошел холм слева: метрах в пятидесяти стоял «Королевский Тигр», а немого дальше от него и справа — «Маус», главная цель. «С двумя не справимся, — подумал Крутов, — и если один нас не пробьет, то второй уж точно».

Нельзя было терять ни секунды: в любой момент немцы могли двинуться вперед. «Бить прямой наводкой по «Маусу», — приказал лейтенант, вернувшись к своим, — в борт между башей и корпусом. Когда справимся с ним, — голос командира не дрогнул, — займемся «Тигром». И не забудьте про гранаты. Сема, — обратился он к заряжающему, — ты, пожалуйста, не копайся. Какой у тебя рекорд?» — «Три выстрела в минуту, товарищ командир!» — «Давай четыре!»

Четыре не успели, но из трех все попали в цель. Два бронебойных ударили в низ башни прямо по центру — и отскочили. «Тигр» уже нацелился на советский танк, но Крутов все же успел нажать на спуск еще раз: теперь лейтенант целился в гусеницу — хотя бы обездвижить «Маус». Результата он не увидел: башня ИСа словно бы взорвалась изнутри, все мгновенно наполнилось дымом. «Покинуть танк!» — приказал командир; он не знал, слышит ли его кто-то из экипажа, да он и сам себя не слышал.

Крутов скатился на землю, сжимая в руке гранату. Раздался еще выстрел: Тигр продолжал добивать неподвижный советский танк. Лейтенант выбрался на тыльную относительно обстрела сторону — там было хотя бы относительно безопасно. Он не думал, ранен или нет: раз ползет, значит цел. «Маус» темной громадой высился метрах в тридцати: разорванная гусеница свисала с переднего трака. «Хоть что-то!» — промелькнула мысль. Лейтенант, прижимаясь к земле, пополз к «Маусу» — стлавшийся к земле дым от подбитого «ИСа» скрывал его. Вновь поле боя накрыл снежно-пылевой заряд. Крутов стянул с головы шлем, и, прикрывая им лицо, упрямо полз дальше. Вскоре он наткнулся на горячий металл — это была гусеница «Мауса». Задержав дыхание, лейтенант ухватился за нее: если сейчас танк тронется хотя бы чуть-чуть, руки моментально окажутся в мясорубке.

«Маус» оставался неподвижным. Крутов подобрался к люку на крышке башни: он надеялся, что кто-то в танке захочет осмотреться. Когда заряд кончился, крышка люка зашевелилась и подалась вверх. «Все-таки тебе чертовски везет», — подумал лейтенант и выдернул чеку. Немец вылезал спиной к Крутову; когда тот швырнул в люк гранату, он резко обернулся и встретился с торжествующим взглядом русского. Пистолета под рукой у лейтенант не оказалось, но размахнуться как следует он успел: удар кулака сокрушил немецкую челюсть.

Боли лейтенант не почувствовал.

— Вы ошиблись, Вальтер? — резко спросил Стоун.

— Возможно, — пробормотал тот.

Они сделали короткую остановку, чтобы осмотреться. Проход между мирами стабилизировался — теперь это стало ясно. Вальтер уже готовился к бешеной гонке по сужающемуся тоннелю, в котором искажены все законы природы, и от хаоса вокруг защищает только броня танка, кажущаяся теперь такой тонкой. Да только страхи эти оказались напрасными: единственной приметой того, что они пересекают границу миров, была сухая гроза, бушующая высоко в небе от края до края.

Коридор не закрылся — несмотря на то, что они уничтожили второй генератор, а первый был погребен в пещере вместе со Штирнером. Вальтер покосился на Стоуна — американца он боялся гораздо больше, чем буйства природы. «Он убьет меня так же, как и тех, в здании», — промелькнула мысль. Вальтер почувствовал, как страх понемногу овладевает им.

— Взгляните туда, — вдруг сказал Стоун и показал вперед и направо, — знакомая картинка, не так ли?

Вальтер похолодел: километрах в двух из леса поднималось к небу голубоватое свечение.

— Штирнер! — выдохнул немец. — Он не погиб!

— Вы же говорили, что видели его смерть, — в голосе Стоуна слышалась с трудом сдерживаемая ярость, — разве не так?

— Пещера обрушилась, я сам едва выбрался, — закричал Вальтер, потеряв над собой контроль, — откуда я знал?

— Штирнер запустил генератор?

— Да, да, разве вы сами не видите? Все, этот маньяк пробил коридор, мы опоздали, Стоун, надо было раньше думать! Почему вы не верили мне с самого начала? Почему…

— Быстро в танк, — прервал его тот.

«Шерманы» рванули к лесу, из которого поднималось свечение. Стоун торопил экипаж — он надеялся, что еще есть время уничтожить генератор и перекрыть проход. «Успеем или нет?» — билась в голове единственная мысль. Вероятно, нервозность командира передалась танкистам — или сказалась усталость, или еще что-то, но только никто не заметил «Тигра», укрывшегося в засаде.

Головной «Шерман» взорвался от прямого попадания в боезапас еще до того, как экипаж успел осознать ошибку. Две драгоценные минуты ушли на то, чтобы понять, откуда «Тигр» ведет огонь, и за это время был подбит еще один «Шерман». Экипажу третьего повезло больше: он успел сделать три выстрела, два из которых попали в цель; снаряды отскочили, как от стенки горох. «Все, конец», — подумал командир последнего «Шермана». Он еще удивился тому, что «Тигр» выстрелил не по нему, а куда-то в сторону и тут же увидел, как немецкий танк вздрогнул всем корпусом, а из его борта повалил черный дым. Справа и сзади показался темно-зеленый приземистый силуэт.

— Командир, это русские! — закричал водитель. — Они подбили его!

Сержант Краснов остановил свой ИС недалеко от единственного уцелевшего «Шермана».

— Ваня, ты вроде английский знаешь, — спросил он заряжающего.

— Немного, — ответил тот.

— Пойдешь со мной, — распорядилсясержант и обратился к наводчику: — Володя, держи этого молодца под прицелом, кто знает, что им взбредет в голову.

— Не сомневайся, командир, — усмехнулся тот, — уложу одним выстрелом.

Краснов открыл люк, спрыгнул на землю. Ваня последовал за ним.

— Ну, что, — сказал сержант, — потолкуем с американцами?

«Жаль умирать, — думал Селезнев, — вроде и война кончилась — а вот, поди ж ты, попали как кур в ощип…»

К средине дня из двадцати одного ИС в строю остались двенадцать. Еще три подбитых удалось переоборудовать под неподвижные огневые точки — итого, пятнадцать. И боезапаса — по пять-шесть снарядов на танк, а то и меньше. Возможно, надо было оставить позиции и отойти, но теперь уже поздно: немцы их окружили. Как такое возможно спустя две недели после капитуляции, в центре поверженной Германии? Селезнев не знал.

Еще одна атака, и останутся только пулеметы да гранаты. Вот это полковник знал точно.

Перед позициями полка дымились подбитые танки: двадцать два «Тигра» и один «Маус». Рядом с последним стоял ИС лейтенанта Крутова: Селезнев видел начало его короткой дуэли с неравным противником. Потом все заволокло снегом и пылью, а потом, когда они рассеялись, из подбитого ИСа валил черный дым, а «Маус» стоял неподвижно, не подавая признаков жизни. Полковник не знал, что случилось там — оставалось дождаться темноты, чтобы направить туда поисковую группу.

«Если, конечно, мы еще будем живы».

В последние пару часов погода немного успокоилась — прекратились сильные порывы ветра, видимость улучшилась. Природа теперь бушевала наверху: по всему небосклону гремела сухая гроза с яркими молниями и оглушительным громом. «Теперь мы как на ладони, — подумал полковник, — они просто расстреляют нас с дальней дистанции».

— Товарищ полковник, немцы! — запыхавшийся лейтенант забежал в здание, — идут со всех сторон!

Три танковых группы двигались на позиции полка, окружив их. Десять «Маусов» и двенадцать «Тигров».

«Ну, вот и все. Через полчаса от полка не останется ничего».

Несмотря на мужество и опыт советских танкистов, шансов у них не было. В прошлом бою, потеряв три ИСа, им удалось подбить один «Маус» — да и то благодаря стечению обстоятельств. Теперь соотношение сил изменилось кардинально — немцы действовали наверняка.

Три «Мауса», идущих с запада, остановились, их башни окутались легким дымком, и тут же на позиции полка обрушились снаряды. ИСы почти не отвечали — что толку стрелять с расстояния в километр? С грохотом разрывов смешивался гром — гроза приблизились, хлынул ливень. Это немного помогло — теперь немцам стало сложнее целиться. Но ближе они пока не подходили — предпочитали, не жалея боеприпасов, накрывать огнем всю позицию.

Спустя полтора часа непрерывного обстрелаиз пятнадцати советских танков уцелели лишь девять. Немцы обошлись без потерь.

Они медленно двинулись вперед: «Маусы», а за ними, уступом — «Тигры». Когда до позиций осталось меньше пятисот метров, немцы остановились — приземистые силуэты ИСов с такой дистанции были хорошо видны, несмотря на сильную грозу. Вновь начался обстрел. Поняв, что ближе немцы не подойдут, уцелевшие советские танки открыли огонь. За десять минут боя — или, точнее, избиения, «Маусы» подбили еще три ИСа, получив лишь небольшие повреждения, самые серьезные из которых — перебитые гусеницы.

Первый «Маус» достиг линии обороны. Рота резерва, не открывавшая огня, все еще оставалась незамеченной. «Ну, давай, чего ты ждешь!» — с яростью подумал Селезнев. Вместе с командиром полка в отчаянную контратаку устремилась все уцелевшие. Немцы не ожидали такого напора от уже разбитых, казалось бы, русских. В «Маус», тяжело ворочавшийся на разрытых позициях полка, попали сразу три снаряда: один из них, угодивший в низ башни, пробил-таки броню, и немецкий танк остановился. «Есть!», — заорал наводчик, как будто бы этот успех предрешил ход боя. Но уже через секунду по броне ударил снаряд, а потом еще один, снизу пополз едкий дым. Из машинного отделения показались языки пламени. «Покинуть танк!» — приказал Селезнев и открыл люк.

Теплый дождь сразу омыл лицо и руки; гром гремел, не переставая, все небо покрылось угластым узором из молний. Полковник вылез на броню и быстро осмотрелся. Три «Мауса», натужно преодолевая небольшой подъем, готовились ворваться на позиции полка. Из трех ИСов резерва стрелял только один; пушки «Маусов» поворачивались в его сторону. Вот передний, достигнув гребня холма, остановился, изготовившись к выстрелу. Вот сейчас…

Селезнев не понял, что случилось: со страшным грохотом немецкая машина словно взорвалась изнутри. Ударная волна сбросила полковника с брони; прижимаясь к земле, он смотрел, не веря своим глазам: огромная башня, сама по размерам чуть ли не больше ИСа, перевернувшись, упала метрах в двадцати от корпуса и уперлась изогнутым дулом в землю. Селезнев посмотрел на два других «Мауса», заползших на позиции, и вдруг все понял. «Неужели так просто?» — промелькнула мысль. По стальным громадам высотой с двухэтажный дом, непрерывно били молнии; казалось, «Маусы» притягивали их. Экипажи уже сообразили, в чем дело, но ничего изменить не успевали: машины были слишком неповоротливыми. Меньше чем за минуту оба «Мауса», добравшиеся до позиций, превратились в груду металла, причем один из них тоже взорвался, а второй, на мгновение покрывшийся извивающей огненной сеткой, резко остановился и больше уже не двигался. В воздухе запахло озоном.

Селезнев поднялся и подбежал к переднему краю, от которого открывалась панорама битвы. Еще два «Мауса» и один «Королевский тигр» дымились, сраженные молниями. Остальные немецкие танки неуклюже разворачивались на размякшей от воды земле, пытаясь уйти назад, под защиту леса. После того, как поле боя опустела, гроза стихла. Тучи разошлись, проглянуло солнце. «Сейчас они вернутся, — подумал полковник, — и добьют нас». Со стороны дороги послышался низкий шум танковых моторов — но еще до того, как Селезнев их увидел, он понял: свои. Мокрые от дождя, сверкающие на солнце, с востока двигалась колонна темно-зеленых ИСов.

Полковник, волоча по грязи ноги, пошел им навстречу.

Крутов очнулся поздним вечером в больничной палате. На соседних постелях спали два раненых, незнакомых ему. Лейтенант сел, прислонился спиной к стене: голова немного кружилась, он чувствовал, что ее стягивают бинты, но боли не было, только в ушах слегка шумело. Откинул одеяло, осмотрел себя — синяки, ссадины, царапины: ничего серьезного.

Крутов, перехватываясь за спинки кроватей, побрел к выходу, открыл дверь. В тускло освещенном коридоре две медсестры обсуждали больничные дела. «Ну-ка, назад, в постель… — начала было одна из них, увидев лейтенанта, но тут Крутов заметил Сашку: тот стоял, глядя в окно с таким вниманием, словно бы там разыгрывали цирковое представление.

— Саша, — прохрипел Крутов, отмахиваясь от медсестры, — ты как?

Тот обернулся, его лицо расплылось в улыбке.

— Жив, как видишь, — сказал он, подойдя к лейтенанту. — А тебя контузило, серьезно, между прочим, так что ты бы послушал сестричку!

Они разговаривали долго, никто не мешал им. Лейтенант узнал все — и то, как он героически завалил «Маус» гранатой (повезло тебе, командир, граната твоя угодила прямиком в снаряд, когда тот заряжали), и про коварство американцев, получивших, впрочем, по заслугам. Узнал лейтенант и про последний, самый тяжелый бой, и про то, как неожиданно он закончился. Сразу после боя на позиции вышла бригада генерала Ренко, а когда небо прояснилось, в небоподнялись бомбардировщики. Больше немцы уже не атаковали.

А то, что из его экипажа больше никто не выжил, лейтенант понял сразу — по тому, как Сашка об этом молчал.

Потом, когда помянули погибших, Крутов спросил:

— Так откуда взялись немцы?

Саша пожал плечами:

— Никто не знает, ходят разные слухи. Американцы божатся, что они здесь не при чем, и всех сдавшихся им в плен сразу разоружают. А в подбитых танках нашли много чего интересного, вот смотри.

Саша достал карту, на которой победившая Германия распростерлась по всей Европе.

— Похоже, у Геббельса съехала крыша, — буркнул Крутов.

— Возможно, — согласился Саша, — но есть и другое объяснение.

— Другое? — возмутился лейтенант, — Ты что, сбрендил?

— Тише, тише, — успокоил его Саша, — пойдем, я тебе кое-что покажу.

Придерживая под руку командира, он вывел его в коридор, подвел к окну.

— Вот, смотри.

— На что?

— На небо.

— Это что еще за шуточки… — начал было лейтенант, но осекся. «Ядрена матрена», — пробормотал он растерянно.

На небосклоне сияли две луны, и одна из них была гораздо больше той, которую Крутов привык видеть с детства. И звезды светили ярче, словно бы небо промыли чистой водой.

— И давно это? — растерянно проговорил лейтенант.

— Постоянно, сам любуюсь уже третий день, — ответил Саша, — так что, командир, придется еще повоевать под двумя лунами.

Глава 3. ПРЕДПРИНИМАЕМЫЕ МЕРЫ

Генерал Говоров, назначенный командующим только что образованной оперативной группой войск особого назначения, осматривал позиции под Рабенбергом на западе Германии, которые группа должна была занять и удерживать после произошедшего там сражения. Генерал прошел всю войну, начиная с битвы под Москвой, и прекрасно понимал, насколько важно точно и вовремя исполнять приказы, даже если поначалу их смысл неясен. Но даже он не смог сдержать удивления, слушая распоряжение командующего Группой советских войск в Германии. Занять и удерживать позиции? Сейчас, когда немецкие войска полностью разгромлены? Тот, однако, пресек все вопросы и приказал незамедлительно выехать на позиции для личного ознакомления с ситуацией. «Это первое, что вы должны сделать, Александр Николаевич, — сказал командующий и добавил: — Уверен, когда вы все увидите своими глазами, многие вопросы у вас отпадут».

И вот теперь генерал увидел.

— Если бы мне сказали, я бы не поверил, — признался Говоров.

Селезнев усмехнулся.

— Я бы тоже.

С позиций, оборудованных танкистами Селезнева, открывался вид на поле боя. Только сейчас, когда туман рассеялся, ветер стих и пыль улеглась, полковник в полной мере осознал весь масштаб танковой мощи противника. Неподвижные «Маусы» возвышались на равнине подобно бронированным холмам. Одну из подбитых машин осматривали танкисты.

— Как вам удалось их подбить? — спросил Говоров.

— Никак, — ответил Селезнев. — Нам повезло. Разразилась гроза и молнии стали бить прямо в башни.

Говоров хмыкнул.

— Значит, гроза… никогда о таком не слышал. Целый батальон сверхтяжелых танков уничтожен грозой.

— Ну, один из них все же уничтожили мы, — уточнил Селезнев, умолчав о том, что и такой грозы он никогда не видел. — Лейтенанту Крутову удалось подобраться вплотную к мышонку и бросить гранату в открытый люк.

Говоров понимающе кивнул.

— Из-за большого размера у командира проблема с обзором, верно? Значит, в ближнем бою они уязвимы. Что ж, учтем.

За спиной командиров послышался пока еще отдаленной шум войсковой колонны. Генерал обернулся — это был передовой отряд пятидесятой танковой бригады третьего корпуса. Тридцатьчетверки, поднимая пыль, двигались в походном порядке, быстро приближаясь к лабораторным корпусам — вернее, к тому, что от них осталось после недавнего боя. Говоров подозвал штабного офицера и передал распоряжения о встрече прибывающих частей.

— Нам нужна будет новая тактика против таких танков, — задумчиво проговорил Селезнев. — Тридцатьчетверка не пробьет броню, даже если будет стрелять в упор.

Генерал повернулся к Селезневу и посмотрел на него в упор:

— Новая тактика? Зачем? Или вы считаете, что война еще не кончилась?

Помолчав, полковник ответил:

— Два дня назад я считал, что кончилась. Но теперь… знаете, из какой части эти махины? — спросил он, кивнул на «Маусы».

— Из какого?

— Согласно документам, это танки пятьсот десятого сверхтяжелого танкового батальон дивизии «Дас Рейх».

— Не может быть, — отрезал Говоров. — Американцы сообщали, что взяли в плен весь штаб под Веной, я лично получил подтверждение от штаба Эйзенхауэра! Что случилось? Они что, отпустили их и натравили на нас?

— Вряд ли. Товарищ генерал, если вы не против, давайте узнаем, что там еще нашли. — Селезнев показал на ближайший «Маус», застывший метрах в трехстах от них, возле которого возились солдаты. — Это командирский танк. Думаю, там много интересного.

Говоров согласился. Спустившись с наблюдательного пункта, они двинулись к немецкому танку. По мере того приближения к «Маусу» его гигантские размеры ощущались все более явственно. Как ни странно, спереди танк действительно напоминал многократно увеличенного мышонка — широкие гусеницы как лапки, корпус как туловище и башня как голова. А поднятое дуло напоминало нос.

Заметив приближение начальства, капитан скомандовал «смирно!» Говоров приказал доложить о первых результатах осмотра. Капитан довольно бодро начал рассказывать об устройстве трофея, ходовой части, организации боевого и моторного отделений, предположительной численности экипажа (шесть человек!) и прочих технических деталях, весьма впечатливших танкистов. Закончив с этим, капитан несколько замялся — как будто хотел сказать что-то еще, но не был уверен — стоит ли?

— В чем дело, товарищ капитан? — заметив это, спросил Говоров. — Не стесняйтесь, договаривайте.

Тот распорядился, чтобы ему принесли документы, захваченные на командирском месте.

— Вот, взгляните, товарищ генерал, — капитан достал из полевой сумки солидную тетрадь с кожаной корочкой и закругленными углами и протянул ее генералу. Это был журнал боевых действий батальона сверхтяжелых танков. Обложку украшала эмблема дивизии СС «Дас Рейх» — черный щит с руническим знаком Вольфсангель, напоминавшим положенную на бок букву Z с перекладиной посередине.

Генерал принялся листать журнал и почти сразу остановился.

— Что за чушь? — Говоров прочитал вслух: — «00:19 У Антверпена штурмовые группы выдвигаются на позиции. 2:55 Наше наступление начинается с огневого удара из всех орудий. Первая рота пробивается к окраинам…»

Селезнев глянул в тетрадь.

— На дату посмотрите, товарищ генерал.

— «Двадцать пятого декабря сорок четвертого года». Что это? — генерал захлопнул журнал. — Пропагандистская уловка для поднятия духа? В декабре немцы и близко не дошли до Антверпена!

— Товарищ генерал, разрешите? — Капитан вытащил из сумки пачку документов. — Там еще много такого… всякой вражеской пропаганды.

Говоров, пролистав пачку, вернул ее капитану.

— Отправьте это в штаб, — распорядился он и предложил Селезневу вернуться на наблюдательный пункт.

— Скажите прямо — вы ожидали чего-нибудь в этом духе? — спросил генерал.

Селезнев не торопился с ответом.

— Возможно, — после паузы признал он.

— Знаете, — генерал остановился. — Мне кажется, вы чего-то недоговариваете.

Секунду полковник колебался — не рассказать ли об инее на броне танков, о черной воронке, сейчас уже исчезнувшей, о коварстве американцев, которые явно знали обо все случившемся куда больше, чем говорили. И о странной грозе, так вовремя разразившейся нал полем боя. Вот только… что из этого было на самом деле, а что ему показалось в горячке боя?

— Товарищ генерал, мне сообщили, что к нам направят спецгруппу, вроде той, что собирала документы на «Фау-2», — в конце концов сказал Селезнев. — Давайте подождем, что скажут специалисты.

Генерал в упор смотрел на полковника.

— А до того, как эти специалисты разберутся, что нам делать? — спросил он.

— Готовить позиции для обороны и готовится к бою.

Говоров кивнул.

— Очень хорошо. Это именно то, что я хотел услышать.

Генерал взглянул на часы.

— Через сорок минут совещание в штабе. Будем решать, как нам удержать позиции, если эти, — он кивнул на силуэты «Маусов», — опять полезут на нас. Да, и знаете, что… не надо говорить, что эти танки из дивизии «Дас Рейх». Давайте всю эту пропаганду, что нам капитан показал, оставим специалистам. Пусть они разбираются. А мы пока проведем разведку, пусть пощупают, что вокруг нас.

С тридцатьчетверками удержать их будет ой как тяжело, подумал Селезнев, если только опять чудесная гроза не поможет. Впрочем, рассчитывать на подобное во второй раз не приходилось.

Сашу разбудил громкий стук в дверь.

Было ранее утро — тусклый свет, проникавший сквозь небольшое оконце, едва освещал скромную обстановку комнаты, съем которой Саша оплачивал ночной работой на сортировочной станции: кровать вдоль крашеной стены, у окна стол с задвинутой под него табуреткой, и сундук напротив кровати. В нем хранилось все — от одежды до учебников.

Саша поднялся, быстро, как научила армия, надел брюки, застегнул ремень и отпер дверь. За спиной бабы Вали, хозяйки комнаты, стояли двое: участковый и офицер НКВД в серо-стальном френче с пуговицами золотистого цвета, блеснувшими в тусклом свете. «Это он», — сказал участковый. Кивнув ему, офицер командным голосом спросил:

— Карелин Александр Васильевич?

— Да, — подтвердил Саша. «Рубашку надо было надеть, — мелькнула мысль, — а то неприлично как-то перед начальством».

Офицер показал красную корочку — ровно на столько, чтобы Саша убедился в ее существовании, но не успел прочитать, кто ее владелец. Баба Валя, постоянный участник и зачастую победитель коммунальных споров, незаметно отошла назад и словно бы уменьшилась в размерах. Корочка явно впечатлила ее.

— Документы предъявите, пожалуйста, — потребовал офицер.

Удостоверившись, что перед ним тот, кто нужен, он распорядился:

— Вы должны пройти со мной. На сборы пять минут.

— Пройти куда? — вырвалось у Саши. Спорить, он, конечно, не собирался.

— Вам все объяснят.

Саша привык к тому, что иногда судьба совершает резкие повороты. В шестнадцать лет он крупно поссорился с отцом и завербовался в строительную контору, работавшую в Монголии. Два года он помогал развивать в братской стране общество всеобщего равенства, а затем вернулся в Москву, вдохновленной перспективой принять участие в строительстве лучшего в мире метро. Целый год в составе комсомольского отряда Саша махал киркой, вгрызаясь в переменчивый московский грунт, накачав мышцы так, что мог легко подтянуться на перекладине раз двадцать — а то и больше, под настроение. По вечерам усталым комсомольцам читали лекции в доме культуры железнодорожника. Большинство из слушателей откровенно дремали — но только не Саша. Именно там он услышал о Циолковском и его теории межпланетных путешествий. Теория эта поразила его. Неужели это возможно — выйти за пределы атмосферы, увидеть нашу планету со стороны? И еще дальше — посетить другие миры, удаленные от нашего на такие расстояния, которые и представить-то нельзя? Зачитав до дыр брошюру «Космическая ракета: Опытная подготовка», Саша уперся в формулу Циолковского, по которой можно было вычислить предельную скорость ракеты. Он понимал, как ее использовать, но откуда она взялась? Взяв за жабры очередного лектора, Саша выяснил — чтобы понимать это, нужно изучать физику. Комсорг отряда, видя, что для метрополитена один из лучших его работников потерян навсегда, со вздохом написал ему характеристику, с которой Саша поступил на физфак МГУ. Недостаток знаний Саша компенсировал упорным трудом, так что к пятому курсу он опережал многих из тех, кто на старте выглядел куда перспективнее. Профессор Громов, читавший курс по физике космических лучей, обратил внимание на трудолюбивого студента и предложил ему сделать диплом у него, а затем, после успешной защиты, взял в аспирантуру.

А потом началась война.

Саша мог бы воспользоваться бронью, но не стал. Его призвали в войска связи, где он налаживал работу радиостанций — долгое время в армии предпочитали работать по старинке, по телеграфу, так что специалистов не хватало. Физфак тем временем увезли в эвакуацию, в Ашхабад. В 1943 Сашу неожиданно отозвали из армии и вернули в аспирантуру, к профессору Громову — для решения оборонных задач требовались квалифицированные кадры. Физфак в то время работал в Свердловске, а в Москву вернулся только в сорок пятом. Война близилась к концу, и Саша с нетерпения предвкушал то время, когда сможет заняться любимой темой — космосом и космическими путешествиями. Казалось, до Луны и Марса подать рукой — надо только постараться! Правда, профессор Громов считал иначе, но он не спешил гасить энтузиазм своего ученика.

Эти воспоминания о переломных моментах жизни промелькнули перед мысленным взором, пока Саша собирался. Что с собой взять, кроме документов? Судя по каменному лицу офицера, тот не собирался давать консультации. Открыв сундук — память о детстве в деревне, где все ценное хранили именно там, да и спали на них, — Саша вытащил «Краткий физико-технический справочник», чистую тетрадь, два простых карандаша, складной нож и сложил все эти богатства в полевую сумку, оставшуюся у него с армейских времен.

— Я готов, — сказал он.

— Документы не забыл? — спросил офицер.

— Никак нет, — по-армейски ответил Саша. Почему-то ему показалось, что нужно снова привыкать к службе.

Интуиция его не подвела.

Во дворе у подъезда стоял легковой ГАЗ с хорошо знакомым по концу тридцатых черным силуэтом. Офицер сел на место рядом с водителем, Саше приказали сесть на заднее сиденье. Поеду, как король, мелькнула мысль. Страха не было. Саша глянул в окошко — показалось, что кое-где смотрят из-за занавесок.

Офицер продиктовал адрес — это был дом, в котором жил профессор Громов. Если что, сядем вместе, подумал Саша. Ехать пришлось недолго. Становилось светлее, и первые рассветные лучи заблестели в окнах домов.

Профессору дали на сборы больше, чем Саше — минут десять. Кроме того, у него был с собой чемодан. Выйдя из машины, водитель взял чемодан у Громова и поместил его за заднее сиденье.

— Не знаете, куда мы едем, Александр Николаевич? — спросил Саша, когда автомобиль тронулся.

— На Лубянку, — буркнул тот, не моргнув глазом и невозмутимо добавил: — сам скоро все узнаешь.

Профессор не ошибся. Вскоре газик, полукругом обогнув памятник Дзержинскому, подъехал к главному входу. Все, кроме водителя, вышли. Офицер, открыв тяжелые двери, велел следовать за ним. Дежурный, взяв документы, внимательно их изучил, а затем по телефону сообщил имена прибывших. Получив ответ, дежурный вернул документы и сделал знак проходить. По широкой лестнице они поднялись на третий этаж и подошли к двери кабинета. Офицер, открыв ее, пригласил прибывших войти.

Это был кабинет с высокими, в два этажа, потолками, окна которого выходили на Лубянскую площадь. Значительную часть кабинета занимал огромный Т — образный стол. Стулья, расставленные по обеим сторонам широкой «ножки» стола, были почти все заняты. Возле каждого места на столе стояла табличка с фамилией и инициалами приглашенного, а также его должностью. Все надписи были сделаны от руки — видимо, отпечатать не успели. На Сашиной табличке значилось «помощ. проф. Громова А.Н.» Саша успел заметить, что среди приглашенных было не меньше трех академиков и два главных конструктора. Ни одного из них Саша в лицо не знал. В обществе, настолько богатом на всякие регалии, он еще никогда не был.

Кресло под портретами Сталина и Дзержинского пустовало, и Саша догадывался, кто его займет. Прошло немного времени, двери открылись, и в кабинет вошел невысокий полноватый человек в темном костюме с галстуком. Человек, поблескивая пенсне, проследовал к креслу, на ходу сдержанно здороваясь со знакомыми. Усевшись, он поздоровался теперь уже со всеми, и кратко сообщил, что это совещание вызвано чрезвычайными событиями, произошедшими в последние два дня на западе Германии. Затем он предоставил слово докладчику.

Представившись генералом Синицыным, докладчик кратко сообщил, что около Рабенберга произошло серьезное боестолкновение с группой немецких войск, включая батальон сверхтяжелых танков «Маус». До момента боестолкновения ни наша, ни американская разведка не сообщали о возможности сосредоточения сколько-нибудь значительной группировки вермахта в этом районе. Далее, во время боестолкновения наблюдались аномальные атмосферные явления с локальным понижением температуры воздуха вплоть до отрицательных значений, а также образованием устойчивого смерча. Такого рода явления никогда ранее здесь не наблюдались. И, наконец, поступили отрывочные сведения о научных экспериментах, проводившихся недалеко от района боестолкновения. Цель этих экспериментов не установлена, однако доподлинно известно, что американская сторона проявляет к ним повышенный интерес. Возможно, некоторые ученые, принимавшие участие в эксперименте, захвачены американцами.

— У вас все? — спросил главный.

Генерал Синицын подтвердил.

Главный вышел из-за стола и прошелся вдоль окон. Глядя на Дзержинского, человек в пенсне негромко, но веско сказал:

— Товарищ Синицын изложил три основных события. Это бой, погода и научные эксперименты. Думаю, эти три события связаны.

Главный сделал паузу, будто ожидая возражений, но таковых не последовало. Затем он продолжил:

— Мною создана специальная группа под руководством товарища Синицына, все присутствующие в нее включены. Цель группы — установить, как именно связаны эти события, а также сделать прогноз, как они будут развиваться дальше. Часть группы сегодня вылетит на место, в Германию, часть останется здесь.

Взглянув на часы, главный добавил:

— Товарищи, у вас есть не более двух часов, чтобы распределить роли в этой необычной и сложной работе. Пожалуйста, приступайте.

После этих слов главный, поблескивая пенсне, покинул кабинет. Присутствующие немного ожили. Генерал Синицын встал.

— Времени у нас очень мало, товарищи, — сказал он. — Не будем его терять.

Саша не думал, что сможет заснуть в самолет — пока его не потрясли за плечо, и он не обнаружил себя в салоне грузопассажирского ЛИ-2, в одном из кресел, расположенных вдоль бортов. Громов, если и спал, то уже проснулся, и разговаривал с военным в форме войск связи и с биноклем на шее. Увидев, что Саша проснулся, Громов подозвал его.

— Посмотри, — он кивнул на иллюминатор, — вот с чем нам придется разбираться.

Самолет шел по кругу на небольшой высоте, давая рассмотреть то, что внизу. Две широкие полосы клубящегося тумана, длиной с пару километров каждая, сходились, образуя нечто вроде облака. Между полосами шла дорога, исчезавшая в облаке. Из тумана исходило голубоватое свечение.

— Можешь объяснить? — спросил Громов. — Или спросонья плохо соображаешь?

Саша покачал головой.

— Не знаю.

— Вероятно, плазма или что-то подобное, — предположил профессор. — Интересно, что ее стабилизирует.

— А это вы объясните? — связист показал на машину, двигавшуюся к облаку по дороге. Вскоре машина скрылась в тумане. Судя по ее скорости, она должна была показаться через несколько секунд. Прошло полминуты, машины не было.

— Если она не заглохла, то это я объяснить не могу, — признался Громов.

— Не заглохла, — подтвердил связист, — вы сами в этом убедитесь.

Глава 4. РАЗВЕДКА И НАУКА

Когда капитан Валерий Скадов, командир разведгруппы, получил задание от генерала Говорова по выявлению дисклокации группировок противника в районе Рабенберга и установлению их боевых возможностей, то ничем не высказал своего удивления. Скадов знал, что к двадцатым числам мая последние разрозненные группы немецких войск в западной Германии либо были уничтожены, либо сдались в плен. Тогда зачем проводить разведывательные мероприятия?

Однако у генерала, похоже, была другая информация.

— Валерий, ты должен передвигаться так, будто находишься в тылу врага, — предупредил Говоров. — В населенные пункты не заходить. Ты ведь участвовал в обеспечении «Багратиона»? Помнишь, как работали тогда?

Скадов сказал, что помнит.

— Действуй так же. И вот еще что. Если захватишь языка, будет здорово.

— Какого языка? — вырвалось у капитана. Язык после того, как война закончена? Какую информацию он может дать? Вооруженных немцев надо брать в плен или уничтожать, о чем с ними разговаривать?

— Такого же, как и в сорок четвертом. Ты понял меня?

— Так точно, товарищ генерал! — Скадов вытянулся и отдал честь.

И вот теперь его группа двигалась в лесном массиве южнее Рабенберга вдоль шоссе, наблюдая за ним. Судя по карте, эту местность должны были контролировать американцы, на пока никаких следов их присутствия Скадов не обнаружил — проехали только несколько гражданских машин, немецких, причем на борту одной из них красовалась свастика: наверное, еще не успели стереть. Водитель и пассажиры сильно рискуют, мелькнула мысль.

Шоссе, огибая невысокий лесистый холм, делало поворот, из-за которого послышался еще далекий шум моторов. Приближалась колонна тяжелой боевой техники. Скадов сделал знак всем залечь.

— Вроде танки. Но на «Шерманы» не похоже, — шепнул Андрей Скворцов, залегший рядом с командиром. В разведку он пришел из танковых войск, поэтому любую машину мог определить по звуку работающего двигателя или лязгу гусениц.

— Сейчас увидим, — ответил Скадов.

Шум постепенно усиливался, однако, когда разведчики уже ожидали появления головной машины, колонна затормозила. Скворцов и Скадов переглянулись. Вместо танков из-за поворота показалась группа автоматчиков, осторожно продвигающихся вперед под командованием офицера. Они держались на обочине шоссе, но ближе к лесу. Разведгруппа оставалась далеко в лесу, так что немцы заметить ее не могли. Когда автоматчики удалились метров на сто от поворота, офицер отдал команду. Солдаты, нацелив стволы на лес, заняли позиции по сторонам шоссе.

Звук двигателей усилился. Сначала показалась разведывательная машина пехоты, а за ней, одна за другой, выдвигались «Пантеры» — всего десять машин, неполная рота. Когда колонна вышла целиком, танки остановились. Солдаты погрузились в разведывательную машину, и колонна возобновила движение.

— Вот черт! — прошептал Скворцов. — Десять «Пантер»!

— Надо предупредить наших, — сказал Скадов.

Он подозвал радиста и приказал передать в штаб Говорова о том, что на восток по шоссе идет танковая колонна. Если скорость движения не изменится, через полтора-два часа они появятся перед позициями, занятыми советскими войсками. Дождавшись подтверждения приема, Скадов приказал двигаться дальше.

— Командир, — раздался за спиной голос Скворцова. — Что им делать на востоке? Они же знают, что там наши.

— Хороший вопрос, — признал Скадов. — Поразмысли сам, может, придумаешь что.

Сам он придумать не мог. Немцы предпочитают сдаваться американцам, а не русским, тогда почему колонна идет на восток? Заблудились? Теоретически возможно — шоссе петляло довольно часто, но капитан не верил в это. И было еше кое-что — немцы не были похожи на тех, кто собирается сдаться. Скадов это чуял нутром.

А на что тогда они похожи?

На подразделение вермахта, выполняющую боевую задачу — вот на что.

Скадов, продолжая двигаться вперед и не упуская ничего из того, что происходило на шоссе и вокруг него, усмехнулся. Кто может отдать боевую задачу после капитуляции? А может, мелькнула мысль, ими командует фанатик, заразивший своим фанатизмом все подразделение? Что ж, если они из частей СС, такое можно допустить. И в чем может быть боевая задача? Перебить как можно больше русских перед тем, как погибнуть?

Возможно ли такое объяснение? Формально да. Но интуиция подсказывала капитану, что оно неверное.

Язык, мелькнула мысль, нам действительно нужен язык. Генерал был прав.

Скадов остановился и подождал, пока вся группа соберется вместе. Затем кратко объяснил им боевую задачу. Судя по карте, ближайшим населенным пунктом, к которому можно было скрытно подобраться, была деревушка Арлесберг.

— А если там не будет военных? — спросил Скворцов.

— Разберемся, — ответил капитан.

До деревушки они добрались часа через три. За это время по шоссе прошла еще одна колонна — три грузовика с пехотой и командирская машина. Скадов не стал тратить время на размышления, что им нужно на востоке. Теория о фанатичном командире, и без того хрупкая, дала трещину.

Разведчикам повезло — в деревушке квартировалась пехотная часть. Казалось, немцы были совсем не в курсе, что проиграли войну. С чего бы это? У них договоренность с американцами? Скадов, запретив задавать себе вопросы, ответить на которые он все равно не мог, организовал наблюдение. В одном из домов, стоявших с краю, разведчики заметили двоих рядовых. Лучше бы взять офицера, подумал Скадов, но на худой конец сойдет и рядовой. То, что солдат было двое, несколько осложняло операцию, но выбирать не приходилось.

Разведчики собирались дождаться темноты, но им улыбнулась удача — один из квартирантов решил прогуляться за земляникой. На солнечном пригорке между высоких сосен его и взяли — Федор Крюков, мастер спорта по самбо, уложил немца удушающим приемом и парой спокойных слов уговорил пленного молчать — если тот хочет жить. Судя по реакции, хотел.

Федор поставил пленного на колени, завел руки за спину и связал запястья. Затем несильным тычком поднял его на ноги и обыскал. Оружия у немца не оказалось.

— О! Сигареты! — Федор вытащил из кармана зеленую картонную коробочку с надписями сверху «ECKSTEIN» и снизу «CIGARETTEN» и цифрой «5» посередине. — Слабые у тебя сигареттен, фриц! То ли дело наша махорка! Пробовал самокрутки?

Немец, разглядывая разведчиков, робко заулыбался. Он все еще не мог понять, что происходит.

— Федор, хватит паясничать, — распорядился капитан. Он колебался — допросить пленного сейчас, еще тепленьким, или первым делом доставить в штаб. Издалека, с востока, донесся звук танкового выстрела, затем еще один, и после они пошли чередой. Должно быть, «Пантеры» дошли до наших позиций, подумал Скадов. Это решило дело.

— Возвращаемся, — скомандовал он. — Федор, фриц пока на тебе, следи за ним. Через час поменяешься со Скворцовым. Все ясно?

— Так точно, товарищ командир, — ответили разведчики.

— Все, пошли, — распорядился Скадов.

Обратный путь был им знаком и поэтому оказался легче, но к своим разведгруппа вышла только глубокой ночью. Немец, видимо, поначалу решивший, что произошедшее — это нечто вроде учений, проверки боеготовности, — со временем впал в уныние, постоянно спрашивал, когда будет привал, так что Федор пару раз несильно приложил его прикладом, чтобы тот осознал всю серьезность ситуации и заткнулся. Получив втык, немец и впрямь перестал заикаться о привале, но вместо этого начал бормотать себе под нос, жалуясь на жизнь. Капитан, шедший впереди и поневоле слышащий пленного, узнал о тяжкой жизни переселенца на восточных территориях, о партизанах в Карпатах и о том, как встреча нового, сорок пятого года в Киеве была испорчена терактом — взорвали здание оперы, в котором местное начальство встречало высоких гостей из Берлина. Что за бред он несет, подумал капитан сквозь накопившуюся за день усталость, совсем с катушек слетел. Ладно, в штабе разберутся.

На позициях было тихо. Ротный, встретивший разведгруппу, подтвердил, что была перестрелка с «Пантерами», но те бой не приняли и отошли. Странно, почему мы их не преследовали, недоумевал ротный, разве у нас недостаточно сил? Капитан поддакнул, не став распространяться о других странностях. Сдав пленного охране и отпустив группу на отдых, Скадов отправился в штаб, доложить о результатах разведки.

Начштаба не спал — склонившись над развернутой на столе картой, он делал на ней пометки карандашом.

— Иди сюда, капитан, — приказал он, выслушав краткий доклад. — Взгляни-ка. Ты молодец, но работала не только твоя группа.

Посмотрев на карту, Скадов не удержался от возгласа удивления. Вся она была испещрена пометками, обозначавшими дислокацию частей СС и вермахта. Мотопехотный полк «Дойчланд», второй танковый полк СС «Рейх», второй саперный батальон.

— Думаю, твой из саперного, — сказал начштаба, сделав пометку, — судя по тому, где ты его взял…

— Откуда все эти части? — пробормотал капитан.

— Не знаю, — отрезал начштаба. — Надо бы провести воздушную разведку, но мне сказали, что самолетов не будет, причем не объяснили, почему… Вот такая петрушка, капитан. Ладно, свободен, иди отдыхать.

— Есть, товарищ полковник!

Почему нет самолетов, недоумевал Скадов, направляясь к казарме, в чем дело? Бред какой-то… Ладно, утро вечера мудренее, подумал он, укладываясь на ночь, посмотрим, что будет завтра…

Никто не говорил о «параллельных мирах» или «порталах». Вместо этого в обиход вошли выражения «особый район» и «коридор». Сашу поражало, насколько практично военные относились к тому чуду, что они видели собственными глазами. Их интересовало, прежде всего, снабжение особого района и его защита от возможной атаки немцев. Возможности коридора оставались ограниченными — самолеты можно было переправлять через него только в разобранном виде, так что формирование авиационного крыла особого района шло крайне медленно, что сильно беспокоило генерала Говорова.

Местность вокруг коридора на глазах превращалась в большую стройку. Туманные полосы с внешней стороны взяли в оцепление — так, чтобы никто не мог подойти к ним ближе, чем на километр, — и теперь там спешно возводили временное ограждение из колючей проволоки. За ограждение попали жилая зона и ангар, который ударными темпами строили американцы из сборных металлоконструкций.

Советские и американские военные были обречены на сотрудничество: после первого сражения с немцами особый район контролировался советскими войсками. С другой стороны, американцы лучше понимали, что происходит. Стоуну пришлось признать, что именно он убил немецких специалистов, запустивших установку, пробившую коридор. Американец оправдывался тем, что эксперименты немцев угрожали безопасности его группы. Все понимали, что это была ложь, но ради будущего сотрудничества приняли такое объяснение.

Все, что осталось от установки Штирнера, перевезли в ангар. Сам Штирнер исчез — если он уцелел, то, скорее всего, через коридор вернулся в особый район, только к своим. По крайней мере, так считал Стоун.

Из того, что рассказали американцы, стало ясно, что ключевым элементом установки были огромные соленоиды сложной формы, создающие магнитное поле высокой напряженности. В свою очередь, внутрь соленоида помещался каскадный ускоритель заряженных частиц. В результате, как убеждал инженер Вальтер, работавший со Штирнером, внутри соленоида создавалась плазма, игравшая ключевую роль в открытии коридора. Проблема, однако, заключалась в том, что схема установки оказалась утраченной, и как именно следовало разместить ее элементы, чтобы получить плазму, было неизвестно. Вальтер в этом не мог или не хотел помочь, постоянно утверждая, что его роль в проекте всегда была чисто технической.

Эксперименты проводились в ангаре, в той его части, которую уже успели закрыть крышей. Занималась ими американская команда под руководством Стоуна и Фореста, однако они заверили, что «со всеми результатами советская сторона будет ознакомлена в полном объеме».

— Ты веришь, что они нам все расскажут? — спросил профессор Громов у Саши, глядя, как Форест раздает указания инженерам, запускающим каскадный генератор. Раздался низкий гул, пахнуло озоном.

Тот хмыкнул.

— Очень сомневаюсь.

— Я тоже.

— И что же нам делать? Такого оборудования, как у них, быстро мы не доставим.

Громов ненадолго задумался, а потом спросил:

— Я видел, ты взял краткий физико-технический справочник, верно?

— Да.

— Молодец. А таблицы Брадиса там есть?

— А как же! В приложении, в конце второго тома.

— Пользоваться умеешь?

— Обижаете, Александр Николаевич!

Тем временем Форест замкнул рубильник, запустив ток в соленоидах. Даже отсюда было слышно, как они трещат, сдавливаемые магнитным полем. В окошке вакуумной камеры, скрывавшей соленоиды, полыхнуло синим. Форест, напряженно смотревший на это сияние, не сдержал возгласа досады, когда через пару секунд оно погасло. Стабилизировать плазму снова не удалось.

— Подожди-ка здесь, — распорядился Громов, — пойду перекинусь с ним парой слов.

Подойдя к Форесту, Громов что-то спросил у него. Тот развел руками и показал в окошко. Профессор осторожно взял американца под локоток и принялся что-то ему говорить. Говорил он довольно долго. Сначала Форест слушал с отсутствующим видом, но затем понемногу увлекся и даже прерывал профессора вопросами. Расстались они, крепко пожав друг другу руки.

— Что это было? — спросил Саша, когда Громов вернулся. — Вы о чем-то договорились?

— Пойдем, — распорядился профессор, — здесь нам пока делать нечего.

Выйдя из ангара, они направились к жилой зоне, образованной двумя рядами больших армейских палаток. Неподалеку от палаток плотники собирали из досок бараки — туда на днях предстояло переселиться.

— Какие у тебя отношения с логарифмической линейкой? — спросил Громов.

— Самые тесные, — с готовностью ответил Саша.

— Может, предпочитаешь арифмометр?

— Ни в коем случае. Линейка — это мой инструмент.

— Отлично.

В палатке, где ночевали сотрудники спецгруппы, возглавляемой генералом Синицыным, была небольшая библиотека, доставленная самолетом из Москвы. Профессор, пробежавшись глазами по полкам, выудил толстенный том. Быстро его пролистав, он разложив книгу на нужной странице.

— Движение заряженных частиц в скрещенном электрическом и магнитном поле, — прочитал он. — Именно это нам и нужно.

Углубившись в уравнения, он добавил:

— Форест движется наугад, пытаясь стабилизировать плазму. Я поговорил с ним, — профессор усмехнулся, — с теоретической подготовкой у него явно слабовато. Что ж, думаю, мы сможем восполнить этот пробел.

— Как именно? — спросил Саша.

— Мог бы уже и догадаться, — буркнул Громов. Взяв карандаш, он очертил пару формул в книге и протянул ее Саше. — Движение заряженных частиц описывается этими уравнениями. Если сможем их решить, то предскажем, как именно надо поставить соленоиды, чтобы лучше стабилизировать плазму. Я подумаю над начальными условиями, а с тебя — численная схема. Ну, сам расчет, естественно. Справишься? Считай, что это твоя кандидатская. А потом, может быть, и докторская.

— Да причем тут кандидатская? — вырвалась у Саши. — Есть дела поважнее.

Профессор усмехнулся.

— Эх, молодость, молодость, — сказал он. — Ну, так как?

Саша смотрел на уравнения, уже прикидывая, какую именно схему решения использовать. Наконец, выбрал.

— Мне нужно много бумаги, листов двадцать, не меньше, — сказал он, — и хорошая линейка. Лучше всего немецкая.

— А твоя где? — спросил Громов.

— В сундуке, в Москве осталась, — виновато улыбнулся Саша. — Мне дали на сборы две минуты… извините, забыл.

— Что ж, у меня было десять минут, — сказал профессор, затем открыл свою тумбочку, и, порывшись в ней, извлек линейку. — Как ты и хотел, немецкая, фирмы нестлер. Пойдет?

— Вполне, — ответил Саша, — очень даже.

Через минуту он уже работал.

Глава 5. ПЛАНЫ СТОРОН

«Доставить секретным порядком

Совершенно секретно

Отпечатано 3 копии

Копия № 3

25 мая 1945, 12.00

Начальнику Генерального штаба сухопутных сил

Для срочной передачи фюреру

1. Проведенная авиаразведка установила, что группировка советских войск в районе Рабенберга на 19.00 24 мая насчитывает до тридцати средних танков Т34-85, до двадцати тяжелых танков ИС-3, четыре батареи 76-мм пушек ЗиС-3 общей численностью до двадцати стволов, не менее двадцати зенитных орудий среднего и малого калибра.

2. Группировка не предпринимает активных наступательных действий, ведется строительство оборонительных линий.

3. Для проведения операции «Майский гром» по уничтожению указанной группировки советских войск в настоящее время завершается сосредоточение частей второй танковой дивизии СС под командованием штандартенфюрера Карла Кройца в составе:

2-й танковый полк СС, включая пятьсот второй и пятьсот десятый тяжелые батальоны, имеющие на вооружении 8 танков «Маус», 38 танков «Королевский тигр» и 24 танка «Тигр».

моторизованный полк СС «Дойчланд»

моторизованный полк СС «Фюрер».

Сосредоточение частей будет завершено к 12.00 27 мая 1945 г.

Генерал-полковник Ритгер фон Лееб, командующий группой войск «Тюрингия»

Генерал Кейтель, начальник штаба Верховного командования вермахта, закончив чтение, положил документ на стол. В большом зале Бергхофа, резиденции фюрера в Зальцбурге, кроме Кейтеля сейчас находились только двое: генерал-полковник Ритгер фон Лееб и доктор Шарру, глава Группы изучения немецких древностей. Начав с поиска сведений об арийской расе, жившей на легендарном континенте Атлантида, в сороковые годы Группа перешла к более практическим занятиям, приняв самое активное участие в программах по разработке чудо-оружия. И вот — одна из этих программ выстрелила, да еще как! Вот только неясно, стало это достижением или провалом. По утверждению Шарру, им удалось пробить портал в параллельный мир, в котором третий рейх потерпел сокрушительное поражение в войне. Подумать только! Признаться, мало кто верил Шарру, когда с год назад тот заявил, что установил контакт с Отто Штирнером, начальником лаборатории научного оккультизма в параллельном мире. Мало кто верил, что существует еще она Германия, в войне против которой объединились — и это было самое невероятное! — Советский Союз и Великобритания с Соединенными Штатами. Утверждение Шарру, что они со Штирнером пробивают тоннель, соединяющий два мира, воспринимались как бред свихнувшегося на своей науке ученого — до тех пор, пока в центре победоносной Германии не объявились советские танки, разгромившие батальон новейших «Маусов».

Признаться, Кейтель до сих пор не мог уложить в голове новость о параллельном мире. Даже интересно, как именно министерство пропаганды под руководством Геббельса преподнесет это немецкому народу. Слава богу, подумал Кейтель, я занимаюсь знакомым делом — войной.

— Тот позор, что случился неделю назад… — начал он, и после выразительной паузы с нажимом продолжил: — Вы потеряли десять сверхтяжелых танков! Знаете, Ритгер, каких усилий мне стоило отстоять вас перед фюрером?

— Мой генерал, такого больше не повторится, — звенящим голосом ответил тот: — Я отвечаю за это головой!

— В этом можете не сомневаться, — усмехнулся генерал, — второй ошибки в таком деле вам не простят.

Кейтель знал, что фюрер еще не принял окончательного решения, как именно поступить с проходом в параллельный мир. Было два варианта — запечатать его или начать войну за установление господства, причем в независимости от того, какое решение будет принято, его надо будет подать немецкому народу в правильной идеологической обработке. Закрыть проход означало обезопасить Германию, существующую здесь, но одновременно смириться с ее поражением в другом мире. Сам факт такого поражения, пусть и не здесь, может подорвать веру в тысячелетний рейх. С другой стороны, ввязаться в войну с противником, силы которого точно неизвестны, означало пойти на большой риск, просчитать который не мог никто — даже ученые из Группы изучения древностей. Насколько Кейтель мог судить по доносившимся из ставки слухам, фюрер все же склонялся ко второму варианту. А это означало, что после первых неудач вермахт должен продемонстрировать убедительную победу над врагом. И сделать это как можно скорее. Советская группировка под Рабенбергом должна быть уничтожена.

— Прощу прощения, мой генерал, фон Лееб в трагедии батальона невиновен, — сказал доктор Шарру, — если и нужно кого-то винить, то меня. Я должен был предупредить о возможной грозе при открытии коридора. Наши храбрые танкисты просто не успели вступить в бой. Иначе они бы раздавили русских.

«Если кого-то винить, то меня», мысленно передразнил Кейтель. Где же ты раньше-то был, умник? На совещании у фюрера молчал, как мышь, а теперь, видите ли, играет в благородство.

Генерал повернулся к доктору и посмотрел на него в упор.

— Вы можете дать гарантии, что подобных помех больше не будет?

Доктор Шарру уже пожалел, что открыл рот, но делать было ничего.

— Погодные аномалии возникают при формировании коридора между мирами, — сказал он, — сейчас же коридор стабилен, так что их не будет.

— Очень хорошо. Будьте добры, доктор, изложите эти ваши соображения в рапорте на мое имя. Я приложу его к рапорту генерал-полковника.

Теперь если что-то пойдет не так, он сможет обвинить в этом меня, подумал доктор. Вот черт тебя дернул встревать в разговор, а? Тебя ведь не спрашивали!

— Господа, я предложу фюреру начать операцию «Майский гром»»двадцать седьмого мая. Думаю, он согласится.

Кейтель поднялся, двое его собеседников немедленно последовали примеру генерала.

— Уверен, мы покажем врагу всю мощь вермахта. Не сомневаюсь в нашей победе!

Нацистское приветствие завершило встречу.

— Тихо, — сказал генерал Говоров. С армейского наблюдательного пункта просматривалось все поле перед позициями, занятыми войсками. Неподвижные «Маусы» по-прежнему возвышались на нем стальными холмами. На горизонте темнел хвойный лес, а вот что было за ним… этого точно никто не знал. — Очень тихо, — повторил он, — скоро сутки, как немцев не слышно. Подозрительно.

— Они готовятся, — предположил полковник Селезнев, стоящий рядом.

— К чему?

— К наступлению.

Говоров согласно кивнул — он думал так же. А вот понимают ли это выше, в штабе Группы советских войск в Германии? Генерал сомневался. Судя по разговорам, которые до него доходили, в штабе все еще воспринимали случившееся как некий локальный инцидент. Говоров понимал такую позицию — он и сам едва верил рассказам о случившемся здесь, пока не увидел поле боя собственными глазами.

— Как думаешь, мы выстоим?

Селезнев тяжело вздохнул.

— Если они опять пустят «Маусы», то придется туго. Единственный шанс — бить по гусеницам и по оптике. Если получится — они будут стрелять вслепую. Ну, или кому-то придется высовываться из люка.

— Пусть твои люди расскажут это другим. Кто там у тебя самый лучший?

— Лейтенант Крутов.

— Точно. А я пока прикажу своим в штабе приготовить записку в Потсдам с оценкой ситуации.

А лучше я займусь этим сам, реши он, спускаясь с наблюдательного пункта. Записку надо составить аккуратно. Только факты. Но изложить их так, и в такой последовательности, чтобы в Потсдаме поняли всю серьезность ситуации. Говоров вдруг подумал, что неплохо бы к оценке ситуации приложить и мнение специалистов, прибывших из Москвы и работавших вместе с американцами.

И что, по-твоему, они там напишут?

Генерал решил, что со специалистами надо бы поговорить лично. Вернувшись в штаб, он связался с генералом Синицыным, чтобы тот предупредил своих людей о визите Говорова.

— И когда ты хочешь с ними поговорить? — спросил Синицын, знавший Говорова еще по совместной службе в Киевском военном округе.

— Прямо сейчас, — ответил тот. — От штаба до зоны минут сорок езды. Ну, считай за час доберусь.

— Что, все так серьезно? — после паузы спросил Синицын.

— Более чем, — подтвердил Говоров. — Хочу донести это до руководства. А для этого мне нужно знать мнение твоих людей. Кто там главный у тебя?

— Профессор Громов. Толковый мужик, и с военными нормально общается. Умеет доходчиво объяснять.

— Вот и отлично. Ну что, я еду?

— Договорились.

Положив трубку, Говоров немедля вызвал водителя и помощника из штабных офицеров. Спустя пару минут они уже двигались к коридору.

Навстречу им шли колонны снабжения. Группировка советских войск в особом районе постоянно росла. Это было хорошим знаком, вот только… хватит ли ее сил для отражения немецкого наступления?

Этого Говоров не знал.

Усилием воли генерал отбросил посторонние мысли и сосредоточился на предстоящем разговоре. Он точно не будет простым — даже если профессор Громов умеет, как уверял Синицын, объяснять сложные вещи простым языком.

Последние трое суток Саша спал в общей сложности не более семи часов. С логарифмической линейкой он почти не расставался. Двадцать листов чистой бумаги, запрошенных им у профессора Громова, уже на следующий день превратились в тридцать, а затем в пятьдесят — как всегда, считать и писать пришлось больше, чем он думал в начале. По распоряжению профессора, завтрак, обед и ужин Саше приносили прямо в палатку, чтобы он не тратил время на очередь в столовой. Таблицы Брадиса из приложения к «Краткому физико-техническому справочнику» уже снились Саше по ночам, а на третий день он внезапно понял, что частично уже выучил их. Это несколько ускорило процесс расчетов.

К середине третьего дня арифметический марафон закончился.

Саша встал со стула, размял затекшие ноги. Звуки внешнего мира постепенно возвращались к нему. Он заметил, что снаружи палатки стоит прекрасный майский денек, солнечный, с теплым верком, шевелившим полы палатки. Сложив в папку исписанные листы, он вышел на улицу. Яркое солнце брызнуло в глаза. Саша, приставив ко лбу ладонь козырьком, огляделся — после трех дней безумно напряженной работы приходилось вспоминать, где находится ангар. Вспомнил. Он увидел, как навстречу идет девушка в гимнастерке, перехваченной в талии широким ремнем. Девушка несла судки и почему-то смотрела на него.

— А я тебе обед несу, — весело сказала она.

— Правда? Мне? — пробормотал Саша, не привыкший, чтобы за ним ухаживали. — А почему?

— Вот тебе и раз! — девушка рассмеялась. — Ты что, меня не узнаешь? Да, совсем тебя линейка довела!

Саша смущенно молчал. Вдруг его осенило.

— Так это вы мне обед носили! — сказал он.

— Не только обед, но и завтрак, и ужин. И можно на «ты». Мы же договорились, не помнишь?

— Не помню. — Саша виновато пожал плечами.

— А как меня зовут, помнишь?

Саша напрягся, пытаясь выудить имя из колодца памяти, до краев засыпанного числами. Вроде бы Таня? Или Света? Нет, Оля.

— Оля.

— Не угадал. Маша меня зовут. Ну что, есть-то будешь? — спросила Маша, кивнув на судки. — Борщ и котлеты с гречкой.

В животе заурчало, и Саша враз почувствовал, как сильно проголодался.

— Буду, — ответил он, — большое тебе спасибо.

Накормив подопечного, Маша взялась проводить его к профессору Громову — тот вчера переселился в барак, возведенный американцами для тех, кто работает в ангаре. Маша сказала, что для Саши там тоже есть комната рядом с кабинетом профессора — совсем небольшая, но светлая, с одним окном. Ты бы уже тоже мог вчера переселиться, добавила Маша, но Громов запретил тебя беспокоить, пока не закончишь расчеты.

Барак был длинным и светлым, на фундаменте из каменных блоков. Ангар с наполовину законченной крышей возвышался за ним и казался огромным на его фоне.

— Ну вот, тебе туда, — сказал Маша, показав на одну из ряда одинаковых дверей, — не перепутай, третья справа.

— Третья справа, — повторил Саша.

— Молодец!

— А ты… а ты не зайдешь? — неожиданно для самого себя спросил Саша. Ему захотелось, чтобы она с ним еще поговорила.

Маша покачала головой.

— Мне надо идти. Да и потом — меня все равно не пустят. Туда можно только тем, у кого пропуск.

Саша почувствовал себя неловко.

— Значит, завтра ты не придешь?

Маша рассмеялась.

— Что ж, мне теперь всю жизнь тебе обеды носить?

Саша покраснел.

— Да нет, я не это имел в виду…

Маша смотрела на него. У нее были серые глаза, высокие скулы и небольшой аккуратный нос. А у меня нос картошкой, некстати подумал Саша.

— Я живу там, — она показала в сторону палаток — как раз рядом с той, все эти дни работал Саша. Лучше бы я остался там, мелькнула мысль, был бы поближе к ней.

— Можно я зайду? — вырвалось у него. — Завтра вечером.

Маша улыбнулась.

— Заходи, — сказала она и протянула ему руку. Саша осторожно пожал прохладную и узкую ладонь. Повернувшись, Маша пошла обратно. Саша смотрел ей вслед. У самого поворота в платочный городок, Маша, наконец, обернулась. Саша тут же ей помахал, и она ответила ему.

У Громова ушло около часа, чтобы разобраться в результатах расчетов Саши, и еще полчаса, чтобы нарисовать схему установки по этим расчетам. Затем они направились в ангар. Саша заметил там большие изменения: крыша увеличилась вдвое, закрывая теперь почти половину огромного помещения, появились просторные столы для работы, а установка, собранная Форестом под руководством Стоуна, обзавелась еще несколькими соленоидами. Заметив русских коллег, Форест приветственно махнул рукой и вернулся к работе. Один из инженеров повернул рубильник. Раздалось гудение трансформаторов, и в окошке вакуумной камеры вспыхнуло синее пламя.

— У него есть успехи, — сказал Громов Саше, пока они шли к установке, пересекая ангар. — Теперь он может удерживать плазму больше минуты.

— Вы думаете, мы сможем увеличить это время?

— Думаю да, — подтвердил Громов. — Если я не ошибся. И если не ошибся ты.

Саша остро ощутил груз ответственности за свою работу. Нет, конечно, абстрактно он и раньше сознавал ее значение, но это ощущение затерялось в море цифр, растворилось на бесчисленных листах бумаги, исписанных им за эти дни. А сейчас, видя установку и специалистов, обслуживающих ее, Саша снова почувствовал, насколько важно то, что все они делают.

Громов развернул на столе схему установки, нарисованную по расчетам Саши, и показал ее Форесту. Тот скептически хмыкнул, но все же подозвал своих инженеров, чтобы они взглянули. Один из них, молодой высокий парень с открытым лицом, задал Громову короткий вопрос. Профессор столь же кратко ответил и показал на Сашу. “Really? — удивился парень. — Have you calculated everything in three days?” Саша, в школе и университете изучавший немецкий, тем не менее сообразил про три дня и кивнул. “What calculator did you use?” — не унимался дотошный американец. “Slide rule”, — пришел на помощь Громов. Парень взял в руки логарифмическую линейку и повертел ее, словно видел в первый раз. “Fantastic”, — резюмировал он. Наморщив лоб и почесав в затылке, парень что-то быстро сказал своим товарищам. Слово за слово, развернулась довольно бурная дискуссия. Громов время от времени вставлял пару слов, а Форест с удивлением наблюдал за всем этим. Саша не успевал за разговором, но по общему тону понял, что американцы склоняются принять предложение Громова о расположении соленоидов и ускорителя. Так и получилось. При прощании чувствовалось, что Форест все еще пребывает в сомнениях. Громов, удерживая при пожатии руку американца, сказал ему что-то ободряющее, после чего тот, наконец улыбнулся.

— Александр Николаевич, что вы ему пообещали? — спросил Саша.

Громов усмехнулся.

— Что мы стабилизируем плазму.

— На какое время?

— На сутки.

— На сутки? — потрясенно переспросил Саша. — А это возможно?

— Пока не знаю, — беспечно ответил профессор. — Надо рискнуть. А ты думал, наука — это только формулы писать? Это, брат, дело порой очень даже рисковое. Читал Джека Лондона про золотую лихорадку?

— Читал, — пробормотал Саша.

— Советую перечитать.

Громов, задрав рукав, взглянул на часы.

— У нас сейчас еще одна встреча, — сказал он, — очень важная.

— С кем?

— С командующим группой войск в особом районе, генералом Говоровым. Он хочет знать наше мнение, что здесь произошло и чего нам ждать в ближайшем будущем. Говорить буду я, а ты слушай, согласно кивай, и рот открывай, только если тебя спросят. Понял?

— Так точно! — по-военному ответил Саша.

Профессор рассмеялся.

— Вот и отлично.

Разговаривали втроем, в кабинете профессора в только что построенном бараке. Громов вкратце изложил хронологию событий, известную еще по докладу Синицына на Лубянке. Говоров выслушал молча, а затем достал из полевой сумки карту и развернул ее на столе. Тысячелетний рейх занимал на ней всю Европу, Англию и почти все земли до Урала.

— Что вы об этом думаете?

Громов, выдержав небольшую паузу, ответил:

— Если пройти через коридор, то мы окажемся в мире, в котором это реально.

Ну вот, ты и услышал это, подумал генерал.

— Кто еще, кроме вас, думает так?

— Пока немногие, — признался профессор. — Впрочем, что на уме у американцев, сказать сложно. Они раньше нас ознакомились с феноменом. Возможно, существование параллельного мира у них уже признано.

Говоров покачал головой.

— Еще вчера от меня требовали составить план наступательных действий для уничтожения остатков немецких войск. Я хочу составить записку в штаб Группы войск с изложением реального положения дел. Вы мне поможет?

— Разумеется, — ответил Громов.

— Хорошо.

Говоров тяжело вздохнул. Здесь, в обществе двух ученых, он мог позволить себе немного расслабиться.

— Главное, чтобы в Потсдаме все поняли не слишком поздно…

Глава 6. СРАЖЕНИЕ МИРОВ. НАЧАЛО

Совершенно секретно.

Отпечатано в двух экземплярах.

Экземпляр № 2.

Для немедленной передачи Главнокомандующему группой советских войск в Германии маршалу Г.К. Жукову.

Оценка обстановки в районе дислокации

оперативной группы войск (ОГВ) особого назначения

1. Средствами наземной разведки установлено, что на расстоянии одного дневного перехода от позиций, занимаемых частями ОГВ, находятся следующие подразделения противника: второй танковый полк СС «Рейх», мотопехотный полк «Дойчланд», второй саперный батальон.

2. На основании расшифровки радиоперехватов выявлено развертывание в районе ответственности ОГВ частей второй танковой дивизии СС, включая батальоны тяжелых танков «Тигр», «Королевский тигр» и «Маус».

3. Активизация переговоров в радиоэфире в течение последних суток дает основания предполагать, что противник проводит подготовку войсковой операции с использованием перечисленных выше частей.

4. В результате совместной работы командования группы ОГВ и группы специалистов под руководством генерала Синицына удалось установить, каким образом в зоне ответственности ОГВ появились ударные формирования противника (см. Приложение 1).

5. Командование ОГВ предпринимает все необходимые меры для нейтрализации возможной войсковой операции противника и удержания занимаемых позиций. Однако, с учетом неопределенности в оценке наступательного потенциала противника, командование ОГВ считает необходимым сформировать и перебросить резервы в район ответственности ОГВ.

Генерал-полковник А. Т. Говоров, командующий оперативной группой войск особого назначения,

26 мая 1945 года, 21. 00»

— Ну, что думаешь? — спросил Говоров.

Селезнев, прочитав текст рапорта, положил его на стол.

— Я бы убрал последнюю фразу, — сказал он. — Начальство не любит, когда ему дают непрошенные советы. «Тигры», «Маусы»… если у Жукова поверят в это, то и так сообразят, что нужны подкрепления.

Говоров кивнул.

— Согласен.

Генерал черкнул карандашом по бумаге.

— Еще есть замечания?

— А это кто писал? — Селезнев взял листок, озаглавленный «Приложение № 1».

— Профессор Громов из группы генерала Синицына, — ответил Говоров, — я встречался с ним. Толковый мужик.

— Значит, профессор считает, что все серьезно, — подытожил он, закончив чтение.

Говоров хмыкнул.

— Это еще мягко сказано. Он считает, что мы можем столкнуться со всей немецкой армией. Кстати, карта третьего рейха от Атлантики до Урала его не удивила. И он не считает ее пропагандой.

Селезнев еще раз пробежался глазами по Приложению.

— Правда? Здесь про это ничего нет.

— Разумеется, нет. Думаю, в штабе Главнокомандующего еще не созрели до всей правды. Пусть переварят то, что мы уже написали.

Говоров тяжело вздохнул.

— Мы только что одержали победу, тяжелейшую в истории… столько жертв! И теперь опять воевать с немцами? Ты сможешь сказать это, глядя в глаза солдатам? Тем, кто считает дни, чтобы отправиться домой? У нас почти все мужчины в армии, с восемнадцати до пятидесяти…

— Не знаю, — признал Селезнев. — Но, если все это правда… то там, под немцами, наши люди. Ты ведь видел, что эти звери творили у нас в Белоруссии, на Украине… Разве мы можем их бросить там?

Генерал тяжело поднялся со стула и подошел к окну. Стекла мелко задрожали — мимо штаба двигался взвод ИС-3. Приземистые, с поднятой пушкой и покатой башней, танки все своим видом внушали ощущение мощи.

— Ладно, хватит лирики, — тихо сказал Говоров. — Будем биться. Пока есть силы.

Он вызвал секретаршу и дал ей рапорт для перепечатки. Девушка работала тут же, в кабинете генерала, чтобы никто случайно не увидел, что там. В тишине раздавался треск печатной машинки. Когда секретарша закончила, Говоров положил рапорт в конверт, запечатал его и вызвал дежурного офицера. Через минуту генеральский газик уже отъехал от штаба.

Часов через пять-шесть доберется до Потсдама, прикинул Говоров. Если рапорт прочитают сразу, если поймут, насколько он важен, если немедленно примут решение… что ж, тогда через пару суток прибудут подкрепления.

Генерал надеялся, что эти двое суток у него есть.

Он ошибался.

27 мая 1945 4 часа 30 минут

Наблюдательный пункт капитан Скадов оборудовал в метрах двухстах от шоссе, в густой лесополосе, доходившей почти до обочины. Разведчики посменно дежурили здесь все последние сутки. Рассвет только начался, когда Скадов услышал далекий, но мощный гул. Это были танки, двигавшиеся необычно медленно. Скоро стало ясно, почему — замыкали колонну восемь «Маусов». Один за другим огромные машины с необычно широкими гусеницами выползали из-за поворота. «Тигр» по сравнению с этими бронированными чудовищами казался танкеткой из конца тридцатых.

Из подготовленного укрытия шоссе просматривалось отлично. Когда колонна техники прошла, Скадов передал в штаб короткую радиограмму и двинулся назад, к своим. Оставаться здесь дальше было опасно — если радиограмму засекут, немцы начнут прочесывать лесополосу вдоль шоссе, и тогда придется туго.

Впрочем, Скадов считал, что свою роль наблюдательный пункт выполнил. Наступление немцев — а в том, что это оно, капитан не сомневался, — уже не будет внезапным.

Скадов, как и Говоров, ошибался.

Три батареи ракет «Вассерфаль-2», установленные на стартовых позициях полигона Пенемююнде, были готовы к запуску. Являясь глубокой модификацией первой в мире зенитной ракеты «Вассерфаль», они могли поражать наземные цели на расстоянии до пятисот километров от точки запуска, и, что самое главное, впервые использовали гиростабилизаторы в системе прицеливания, что снизило круговое вероятное отклонения ракет до пятидесяти метров. Многие считали, что именно они спасли Германию в самое тяжелое время, систематически уничтожая английские порты, аэродромы, заводы, склады вооружений и казармы. Видя всю безвыходность ситуации, в начале 1944 года клика поджигателей войны во главе с Черчиллем, не желавшим вести переговоры о мире с Германией, позорно бежала в Америку. Вермахт высадился между Дувром и Портсмутом и за три недели непрерывных боев дошел до исторической границы Римской империи — Адрианова вала. Древние форты, построенные почти две тысячи лет назад, теперь отмечали северную границу рейха, за пределами которого англичанам позволили создать марионеточное государство со столицей в Глазго.

Вальтер Дорн, глава проекта «Вассерфаль», был крайне удивлен приказом, поступившим от Кейтеля, начальника штаба Верховного командования вермахта. Кейтель приказал подготовить к боевому применению все имеющиеся ракеты «Вассерфаль-2». Но против кого их использовать, гадал Дорнбергер? С Америкой полгода назад был заключен мир, а самые опасные враги рейха — советские партизаны — пока еще оставались вне досягаемости ракет.

Однако вечером 26 мая Дорн удивился еще больше: из штаба Кейтеля пришли координаты цели — требовалось поразить район возле города Рабенберг, что на западе Германии, в Тюрингии. Потрясающе! Зачем это нужно вермахту, оставалось только гадать. Дорнбергер, решив, что произошла ошибка, потребовал личного разговора с Кейтелем. Тот, однако, подтвердил приказ, не раскрывая его смысл, но намекнув, что все делается в ведома фюрера.

Из командного пункта Дорн наблюдал, как инженеры проводят предстартовые операции. Корпус ракет уже покрылся инеем — жидкий кислород залили полчаса назад. Завершив проверки всех систем, инженеры покинули стартовую площадку. Дорн взглянул на часы — пять минут до запуска — а потом на черный телефон рядом с пультом управления. Именно по нему мог позвонить Кейтель, чтобы в последний момент отменить старт.

Но Кейтель не позвонил. В назначенное время под ракетами — одна за другой — полыхнуло пламя, и они ушли в небо, каждая неся по три тонны аммотола в боевой части. Дорн в очередной раз подумал, что это зрелище никогда не надоедает. Когда-нибудь, мелькнула мысль, мы полетим на них в космос. Полгода назад Дорн подал Шпееру проект небольшой орбитальной станции, с которой можно было бы наблюдать за Америкой, но тот даже не стал рассматривать! Ну что тут поделать — видимо, с воображением у рейхсминистра вооружений есть проблемы. Но ничего, через год подадим снова — под другим соусом.

Дорн, поблагодарив команду за прекрасную работу, снял трубку черного телефона — сообщить Кейтелю, что ракеты стартовали по плану.

Получив радиограмму Скадова, Говоров распорядился поднять все части оперативной группы войск по тревоге. Красноармейцы быстро заняли свои позиции, как отрабатывалось на учениях. На четвертый год воевать уже научились, и все знали, что промедление может дорого обойтись.

На командном пункте Говоров получал доклады командиров частей о готовности к бою. Он взглянул на часы — вражеские танки, о которых сообщил Скадов, должны были уже показаться на шоссе.

Вдруг раздались частые выстрелы зенитных орудий. Генерал, подойдя к окну, посмотрел вверх — в небе появлялись дымные облачка от разрывающихся снарядов, и среди них к земле стремительно приближались несколько десятков темных точек. Это «ФАУ», мелькнула догадка, недалекая от истины. Зенитчикам удалось сбить всего пару целей — они были маленькими и двигались слишком быстро. Спустя несколько секунд раздался нарастающий свист, а затем на позиции обрушились боевые части ракет. Генерал оглох от первого же взрыва, стены командного пункта, устроенного в двухэтажном доме, задрожали, с потолка посыпалась пыль. Сквозь шум в голове из-за двери донесся грохот рухнувшей потолочной балки и крики раненых. Следующий взрыв сбил генерала с ног, и он упал на пол. Послышался звон разбитого стекла, осколок оцарапал шеку. С трудом поднявшись, генерал подошел к разбитому окну, хрустя ботинками по разбитому стеклу. Позиции тонули среди разрывов, взметавших песок и землю на высоту пятиэтажного дома. Говоров увидел большую, метров двадцать в диаметре, воронку на месте наблюдательного пункта. Батарея противотанковых пушек — как раз та, что пристреляли к шоссе, была уничтожена, орудия, вырванные из земли взрывами ракет и детонацией снарядов, в беспорядке лежали на склонах холма. Танки, подумал Говоров, танки должны уцелеть. Он увидел, как один из ИСов двинулся вперед, уходя из перепаханной позиции на более удобную. За ним последовали еще два танка. Селезнев знает свое дело, мелькнула мысль.

Издалека донесся звук выстрела, и через пару секунд на холме, недалеко от командного пункта, разорвался снаряд — на шоссе показались немецкие танки. Маневрируя, они рассредоточивались для атаки. Немцы пока стреляли редко, экономя боезапас — мощная броня позволяла им подойти на близкую дистанцию, чтобы бить наверняка. Из-за ракетного поражения позиций начальный план был сломан: значительная часть противотанковых орудий оказалась выведена из строя, некоторые танки тоже наверняка пострадали. Говоров поднял трубку телефона — связи не было. Генерал не мог управлять своими войсками.

Оставалось надеяться на инициативу командиров.

Начало сражения застало Сашу в ангаре, где он помогал американцам собирать установку по чертежу Громова. Профессор то и дело направлял инженеров к Саше, буквально силком заставляя того практиковать английский. Ракетный удар здесь услышали как глухой и недолгий рокот. Все встрепенулись. Стоун, кратко что-то сказав Форесту, быстрым шагом направился к выходу из ангара.

— Александр Николаевич, наши выстоят? — спросил Саша.

Профессор ответил не сразу. Он пытался понять, что это был за рокот.

— Они сделают все, что смогут, я уверен, — наконец, сказал Громов. — А нам нужно быть готовым к любому развитию ситуации.

— Что вы имеете в виду?

— К тому, что немцы прорвутся, — тихо ответил профессор. — Но не надо паниковать. Мы тоже должны делать все, что можем. Наша задача здесь — стабилизировать плазму.

— Почему вы думаете, что ни могут прорваться? — с нажимом спросил Саша. — Мы ведь их уже победили!

— Потому что это другая Германия, — спокойно ответил Громов. — Потому что у них оружие, которого не было здесь. И мы не знаем, какие у них возможности.

Умом Саша понимал, что профессор прав, но согласиться он не мог.

— Правда на нашей стороне, — сказал он, — и в нашем мире, и в том. Ведь так?

— Да, — подтвердил Громов, — правда на нашей стороне. А теперь хватит болтать, давай работать. Правда любит тех, кто за нее борется. Согласен?

Саша согласно кивнул.

— Еще один момент, — добавил профессор, — мне сейчас нужно кое-что проверить, я тебя оставлю ненадолго с американцами. Попрактикуешься в английском.

— Скорее в языке жестов, — пробормотал тот.

— Тоже неплохо, — одобрил Громов, — постараюсь вернуться поскорее.

Саша не стал спрашивать, откуда вернется — если профессор сам не сказал, допытываться бесполезно.

Громов, покинув ангар под пристальным взглядом Фореста, направился к интенданту на склад, где после недолгих переговоров, смазанных бутылкой коньяка, выпросил у того прорезиненную офицерскую плащ-палатку. Минут двадцать ушло на то, чтобы научится ей пользоваться — под руководством того же интенданта. Из-за невысокого роста профессор в плащ-палатке выглядел довольно комично, ее полы волочились по земле. Интендант предложил быстренько подшить, но профессор отказался: «Так даже лучше».

Отнеся плащ-палатку в свою комнату в бараке, Громов, вооружившись кусачками, направился на строительный склад возле ангара, где в свернутых рулонах хранилась металлическая сетка для забора. Орудуя кусачками, профессор вырезал нужный ему кусок, довольно изрядный. Громов не прятался — пока что сторожа не было видно, но, если тот вдруг появится, профессор уже придумал, что сказать — сетка срочно понадобилась для опытов в ангаре.

Она оказалась довольно тяжелой, пришлось волочить. Вернувшись домой, профессор сделал из сетки колпак — вроде как защиту от радиоволн в книге «Властелин мира», только защита профессора доходила почти до земли.

Надев плащ-палатку и резиновые сапоги, Громов захватил колпак и направился в сторону тумана, подковой окаймлявшего коридор в параллельный мир. Поневоле он прислушался к звукам боя — орудийные выстрелы стали чаще, и, казалось, приблизились. Громов запретил себе думать об этом, потому что пока он не мог повлиять на исход боя. До тумана профессор добрался без помех — оцепление стояло только с внешней стороны подковы. Надев колпак из сетки, он медленно двинулся внутрь тумана. Туман понемногу густел, а синеватое свечение становилось ярче. По сеточной проволоке вниз побежали разноцветные огоньки. Громов почти не видел собственных ног, он шел осторожно, мелкими шажками. Пахло озоном. Огоньков стало больше, сеточный колпак защищал профессора от них, словно плащ от дождя. Профессор почувствовал, что волосы на голове наэлектризовались. Еще пару шагов, и все, подумал он, придется признать, что опыт не удался. Вдруг огоньки, бегущие вниз по сетке, вспыхнули ярче, так что Громов зажмурил глаза и уже начал прощаться с жизнью, но огоньки враз пропали и синеватое свечение потускнело.

Профессор открыл глаза. Вокруг было темно, туман поблизости прекратил светиться. Громов развернулся и двинулся в обратный путь. Туман понемногу редел, сквозь него пробивался дневной свет. Наконец, профессор вышел из тумана, сбросил сеточный колпак и оглянулся — темное пятно, повторяющее его силуэт, постепенно снова наполнялось свечением: плазма восстанавливалась.

— Что вы там делали, профессор? Проводили секретные опыты?

Громов резко обернулся: это был доктор Стоун. Он подошел ближе.

— А следить за вами интересно, профессор, — сказал американец. — Прорезиненный плащ, и этот колпак из сетки. Где, кстати, вы ее взяли?

Без него я не обойдусь, подумал Громов, он нужен мне.

Профессор расстегнул плащ-палатку и снял ее.

— Тяжелая, — сказал он, — поможете донести?

— Конечно. — Стоун взял у него поклажу. — Так чем вы там занимались?

Громов прислушался — судя по канонаде вдали, бой по ту сторону коридора становился ожесточеннее.

— Полагаю, вы уже признали существование параллельного мира, — сказал Громов. Так как американец молчал, он продолжил: — Думаю, мы сможем закрыть коридор в него. Но придется постараться.

Стоун враз посерьезнел.

— Я внимательно слушаю вас, — сказал он.

Глава 7. СИТУАЦИЯ ОСЛОЖНЯЕТСЯ

От кромки тумана до барака Громов со Стоуном дошли быстро. Профессор открыл дверь в свою комнату и пригласил американца войти. Стоун, с любопытством оглядывая жилище профессора, устроился на диване.

— Чай будете? — спросил Громов, сложив у входа плащ-палатку и водрузив поверх нее сеточный колпак.

— Не откажусь, — ответил Стоун.

Орудийная канонада, пока еще далекая, становилась сильнее. Единственное окно в кабинете Громова выходило на дорогу, ведущую к плацдарму, и как раз сейчас по ней проехали три грузовика с пехотой и орудиями на буксире. Спустя пару минут, лязгая гусеницами, проползли самоходные артиллерийские установки. Хоть что-то, подумал Громов, но успеют ли они?

— Думаете, ваши отбросят немцев? — спросил Стоун.

— Надеюсь, — ответил профессор, налив кипяток в заварочный чайник и накрыв его крышкой.

Стоун хмыкнул.

— Надейся на лучшее, а рассчитывай на худшее, верно?

Громов кивнул. Он бросил в кружки по небольшому куску сахара, налил на два пальца заварки и разбавил кипятком.

— Готово, — сказал он, ставя чашку перед американцем. Тот, подув, осторожно отхлебнул и с удивлением спросил:

— Что это?

— Иван-чай, — пояснил Громов, — нравится?

— Во всяком случае, необычно, — сказал Стоун.

— У нас все его пьют. Придает бодрости, укрепляет иммунитет. — Громов, взяв свою кружку, уселся за стол на против Стоуна и без долгих предисловий спросил: — У вас был немец — тот, кто работал с эсэсовцем, открывшим портал. Где он сейчас?

Стоун отставил кружку.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что он мог бы помочь. Послушайте, Джек, мы, ученые, должны доверять друг другу. Я бы вас не пригласил сюда, если бы не доверял.

— Немец далеко, — после паузы сказал Стоун.

— Но с ним можно связаться?

Американец покачал головой.

— В ближайшее время точно нет. Я знаю парня из Управления стратегических служб, который им занимается. Без указания начальства нас к нему не допустят, а пока мы все согласуем… — Стоун, задумавшись, глянул в окно, — даже если я займусь этим прямо сейчас, уйдет не меньше трех дней. Это если повезет.

— Слишком долго, — сказал Громов.

— Но для чего он вам нужен? Что вы хотите спросить?

Профессор отхлебнул чая и поставил кружку.

— Хотите знать, что я делал там, в тумане?

— Разумеется.

— У меня появилась идея как закрыть портал. На случай, если возникнет… скажем так, опасная ситуация.

Стоун удивленно вскинул брови.

— Неужели? Вы разобрались, как он работает?

— Нет, не разобрался, — признался профессор.

— Тогда как вы сможете закрыть проход?

Громов, сделав еще глоток, улыбнулся.

— У меня есть идея. Возможно, она сработает. Вы знаете, что такое симптоматическое лечение?

— Лучше напомните, — сказал Стоун, — никогда не был силен в медицине.

— Это потому, что вы еще молоды и здоровье у вас хорошее, — усмехнулся Громов. — А суть симптоматического лечения в том, что устранение симптомов позволяет избавиться от болезни. Пожалуй, самый наглядный пример — холера. Знаете, какой у нее основной симптом?

— Понос?

— И рвота, — добавил Громов. — И то и другое приводит к обезвоживанию организма. Так вот, холеру лечат прежде всего тем, что пациенту дают солевой раствор для восполнения потери жидкости и воды. А вот антибиотики, действующие на возбудителя болезни, только на втором месте. То есть первым делом убирают симптом, а уже потом дают лекарства. Кстати, часто пациент выздоравливает и без антибиотиков.

Стоун хмыкнул.

— Познавательно, конечно, но какое это имеет отношение к проходу в параллельный мир?

— Некоторое отношение имеет. Допустим, плазма — это симптом особого состояния материи, образующей проход…

— Кажется, я начинаю догадываться… — прервал профессора Стоун, — вы хотите убрать симптом, то есть плазму, и надеетесь, что материя перейдет в обычное состояние.

— Именно. Как только это произойдет, проход закроется.

Их беседу прервал грохот разрыва, случившегося гораздо ближе, чем раньше. Стекла в окне задрожали.

— И вы нашли способ, как убрать плазму? — заинтересованно спросил Стоун.

Профессор кивнул.

— Надеюсь, да. Когда я был там в этом облачении, — он кивнул на лежащие в углу плащ-палату и колпак, — в какой-то момент свечение вокруг меня прекратилось. Думаю, электрический разряд ушел в землю, напряженность поля упала и воздух перестал ионизоваться.

— И это все? Так просто?

— Не совсем, — признал Громов. — Когда я вышел из тумана, свечение потемневшей области восстановилась за счет окружающей ее плазмы.

— И что делать?

— Чтобы погасить плазму, нужно заземлить ее одновременно во многих местах. Или в одном, но значительно увеличить область заземления.

Стоун понимающе кивнул.

— Вот для чего я вам нужен.

Громов поднялся.

— Не только вы. Все это обсудить с командующим советской группой войск.

— Генерал Говоров?

— Именно.

Стекло в окне снова задрожало от недалекого разрыва.

— Идемте, — сказал профессор, — боюсь, времени у нас немного.

Ракетный обстрел экипаж ИС-3 лейтенанта Крутова перенес без потерь. Ближайшая к танку ракета взорвалась метрах в пятидесяти, осыпав башню дождем из комков земли, падавших с глухим стуком. В левый борт, обращенный к взрыву, ударилось несколько осколков.

— Дядя Вова, как видимость? — спросил лейтенант механика-водителя, когда атака закончилась и дым рассеялся.

— Видимость нормальная, — откликнулся тот, глянув в перископический прибор.

— Давай-ка проверим ходовую, — приказал лейтенант, — вдруг зацепило.

— Есть, — ответил механик. Двигатель взревел и танк, проехав вперед примерно на корпус, остановился.

— Порядок, товарищ командир, — раздался в шлемофоне голос дяди Вовы.

— Отлично.

Из радиостанции донесся треск, и лейтенант услышал голос Селезнева:

— Трешки — беглый огонь по готовности с дистанции не больше тысячи метров. Тридцатьчетверки — до команды сидим тихо, в резерве.

Трешками Селезнев называл ИС-3, а тысяча метров — это дистанция, с которой его 122-мм пушка могла пробить броню «Тигра». Вот только там могут быть не только «Тигры», подумал Крутов.

Он не ошибся. Немецкие такни выкатывались на поле перед позициями один за другим. Последними показались громады «Маусов». Да, «Тигры» можно было пробить с километра, а вот эти махины? Неизвестно. Но ничего, одного уложили, уложим и еще…

Как всегда, азарт сражения захватил лейтенанта. Оглядывая поле боя, он не испытывал страха смерти и не думал, что может погибнуть в любой момент. Крутов искал способ решить задачу — подобраться к немцам поближе, чтобы стрелять наверняка. Впереди и немного правее лейтенант заметил большую, метров двадцать в диаметре, воронку от ракеты. Если танк завести в нее, то с поля он будет незаметен, прикинул Крутов.

— Дядя Вова, воронку видишь? — спросил лейтенант.

— Вижу, — ответил тот.

— Сможем в нее заехать?

Дядя Вова помолчал пару секунд, оглядывая в перископ склоны воронки.

— Заехать-то сможем, — сказал он, наконец, — а вот выехать…

Рядом взорвался снаряд, звон от ударов осколков по броне оглушал даже через шлемофон.

— … можем и застрять, — закончил механик-водитель.

Прильнув к окуляру, лейтенант увидел, что теперь обороняющихся на передовых позициях отделяло от немецких танков не больше полутора километров. Впереди, выполняя роль ударного кулака, двигались восемь «Маусов», а за ними в боевом порядке выстроились «Тигры» обеих модификаций.

— Заезжай, дядя Вова, — скомандовал Крутов. — Давай рискнем.

В шлемофоне раздался низкий рев двигателя, и танк медленно двинулся вперед, заезжая в воронку. На ее дне он остановился — так, чтобы осталось немного места для разгона, когда придется выезжать. Молодец дядя Вова, мелькнула мысль. Теперь танк был скрыт от наступающих, но и сам ослеп — в перископы виднелась только склоны воронки. Захватив бинокль, Крутов вылез из танка и залег на краю склона, наблюдая поле боя. Немцы стреляли пока еще редко — скорее пристреливались. Трешки пока молчали, выжидая, пока вражеские танки подойдут ближе, чем на километр. Таков был приказ Селезнева, но для победы, или хотя бы успешной обороны требовалось нечто большее, чем просто подпустить немцев ближе. Если против 88 мм орудия «Тигров» лобовая броня трешек защищала на дистанции больше километра, то 128 мм орудия «Маусов» пробивали ее уже с двух километров. Единственный вариант подбить этого монстра — быстрая атака из засады.

Крутов заметил, что по его примеру в воронку от ракеты заехала еще одна трешка. Лейтенант присмотрелся — это был танк, которым командовал Селезнев. Хорошо, нас уже двое, мелькнула мысль. Крутов прикинул — если вражеские танки будут двигаться, не меняя курса и скорости, то минуты через три один «Маус» и два «Тигра» подойдут к воронке метров на двести-триста. Если атаковать его одновременно двумя трешками, то шансы на успех резко вырастут, подумал Крутов. Лейтенант засек время, вернулся в танк, и связавшись по рации с Селезневым, обсудил совместные действия. «Хорошо, Сергей, первым идешь ты, а я сразу за тобой», — подытожил Селезнев. Крутов глянул на часы.

— Дядя Вова, как только скажу, полный вперед, — распорядился лейтенант.

— Понял, — откликнулся тот.

Немного везенья, ну, пожалуйста, взмолился Крутов сам не зная кому, глядя на секундную стрелку: десять, девять, восемь, семь…

— Давай! — закричал лейтенант, когда время вышло.

Танк тут же рванул вперед и, немного разогнавшись по дну воронки, с натужным ревом пополз вверх по склону воронки. Если осыплется, не выберемся, мелькнула мысль, будет очень глупо застрять здесь с исправным танком. На мгновение оказалось, что трешка замерла и даже поползла вниз, но тут дядя Вова переключил передачу и танк снова дернулся вверх. «Давай, давай, давай, поехали…», — сквозь зубы сначала говорил, а потом уже кричал Крутов, глядя в перископный прибор. Наконец, показался край воронки, облака в синеющем небе, а потом танк выбрался, наконец, на ровную поверхность и горизонт перестал заваливаться.

Как лейтенант и рассчитывал, впереди и справа метрах в трехстах медленно двигался «Маус», а за ним два «Тигра».

— Скажу «стоп», сразу тормози! — закричал Крутов.

Краем глаза он увидел, как танк Селезнева тоже выехал из воронки. Он должен был разобраться со вторым «Тигром» — тот был дальше всего от трешки лейтенанта.

В скорости и маневренности трешка превосходила немецкие танки, и Крутов в полной мере собирался использовать это преимущество. Один из вражеских «Тигров» Селезнев возьмет на себя, а чтобы разобраться с другим, лейтенант ждал, пока тот не окажется на одной линии с «Маусом» — тогда последний не сможет стрелять.

— Стоп! — закричал Крутов, когда это случилось.

Трешка, качнувшись, замерла.

— Сема, кулак! — приказал лейтенант заряжающему.

«Тигр», поворачивая башню, нацеливался на трешку. Скорострельность немецкого танка была гораздо выше, чем у ИС-3, но он двигался, и прицелиться ему было сложнее. Дуло «Тигра» окуталось дымом, и спустя долю секунды башня трешки зазвенела от попадания — однако снаряд прошел по касательной и не пробил броню. Ответный огонь трешки перебил гусеницу «Тигра», и тот завертелся на месте. Воспользовавшись этим, Семен успел сделать еще один выстрел прямо в борт, пробив его. Из отверстия повалил густой дым.

Тем временем из-за «Тигра» выполз «Маус». Его орудие уже было направлено в сторону танка Крутова. Лейтенант едва успел открыть рот, как трешка рванула вперед — дядя Вова сам догадался, что надо остаться в тени подбитого «Тигра».

— Сема, целься по гусеницам! — скомандовал Крутов.

На руку экипажу трешки сыграл дым., густо выползавший из «Тигра» в сторону советского танка, маскируя его. «Маус», наконец, выстрелил, но промахнулся. Сема с первого раза тоже не попал по гусеницам противника. «1:1», мелькнуло в голове у Крутова, и этот счет на в нашу пользу — по боекомплекту и скорострельности ИС-3 значительно уступал «Маусу». Пока Сема заряжал следующий «кулак», немец успел выстрелить еще раз. От попадания 128-мм снаряда в башне раздался страшный, оглушающий звон — танк дернулся, двигатель взревел и тут же смолк — дядя Вова заглушил его.

— Что? — заорал Крутов, сквозь шум в ушах едва слыша себя.

— Гусеница! — ответно прокричал механик-водитель.

Все, отъездились, подумал лейтенант. Он понимал — трешка, лишенная маневренности, обречена. Семен тем временем зарядил бронебойный снаряд и выстрелил. Под широкой гусеницей «Мауса» взметнулась земля и она сползла с переднего катка. Танк тут же остановился. Семен, воодушевленный успехом, полез за следующим «кулаком».

— Отставить стрельбу! — приказал Крутов. — Всем покинуть танк.

— Но, командир, — возразил Семен, — я попал, мы можем…

— Ты слышал приказ? — заорал лейтенант. — Выполнять!

Экипаж едва успел покинуть машину, как раздался очередной выстрел «Мауса», попавший точно в цель — снаряд сорвал башню. Съехав с корпуса, она завалилась на бок. К счастью, детонации боекомплекта не произошло, и это спасло танкистов.

— Всем к воронке! — срывая голос, закричал Крутов, поднявшись. Он не знал, слышат ли его. В голове стоял оглушительный звон. Лейтенант огляделся — Семен уже поднялся, дядя Вова стоял на карачках. Крутов, пошатываясь, подошел к нему и помог подняться. «Маус», который они подбили, развернул башню и выстрелил по позициям обороняющихся, не тратя времени на танкистов из подбитой трешки. На мелочевку не разменивается, подумал лейтенант, опять нам везет.

Чрез несколько минут они добрались до воронки и свалились в нее. Отдышавшись, Крутов поднялся на кромку и огляделся. С одного взгляда он понял, что положение очень серьезное. Из восьми «Маусов» пять двигались на позиции, а три остальных, с перебитыми гусеницами, продолжали стрелять. Дымились несколько подбитых «Тигров» обеих модификаций, но большинство из них уцелело. На глазах лейтенанта взвод трешек двинулся в отчаянную фланговую атаку, стараясь задержать наступление. Им удалось подбить еще два «Тигра», но затем три «Мауса», остановившись и повернув орудия к атакующим, буквально за несколько минут уничтожили атакующих. Тридцатьчетверки, согласно команде Говорова, пока еще молчали, но скоро придет и их черед. Долго они не продержаться, мрачно подумал Крутов.

Он обернулся к своим. Нужно было принять решение.

— Движемся на командный пункт, — приказал лейтенант.

Виллис, подъехав к командному пункту группы войск, резко затормозил. Из машины вышли Громов и Стоун. Профессор остановил пробегавшего мимо лейтенанта.

— Где генерал Говоров? У нас к нему срочное сообщение.

Лейтенант на бегу махнул рукой в сторону двухэтажного здания, с одной стороны поврежденного взрывом. Внутри царила атмосфера тревожной сосредоточенности. Все двери по сторонам коридора, проходившего по всей длине здания, были распахнуты, из одной доносился голос генерала, отдающего распоряжения. Громов и Стоун вошли в просторную комнату, на стене которой висела большая карта особого района с обозначением советских позиций. Громов, глядя на карту, говорил в трубку радиостанции, а стоящий рядом офицер делал пометки на карте. Закончив разговор, командующий взглянув на прибывших.

— Товарищ генерал, прошу вас уделить нам пять минут, — сказал Громов, — у нас есть важная информация.

— Сейчас меня интересует одно, — ответил Говоров, — как остановить немцев.

Профессор кивнул.

— Именно об этом мы хотим поговорить.

Если Говоров и удивился, то виду не показал.

— Хорошо, — решил он, — пять минут ваши.

Глава 8. ОТСТУПЛЕНИЕ

Генерал Говоров жестом пригласил Стоуна и Громова отойти в сторону и повторил:

— У вас пять минут, не больше.

Совсем близко послышался короткий нарастающий свист, за ним раздался взрыв. С потолка комнаты посыпалась белая пыль.

Стоун кивнул Громову, предлагая тому начать.

— Пока мы не можем драться с немцами на равных, — сказал профессор.

Генерал остро взглянул на него.

— Правда? Почему же?

— Потому что возможности снабжать плацдарм через коридор ограничены, — ответил профессор. — Например, мы не можем оперативно перебросить авиацию.

Говоров кивнул.

— Согласен, это проблема. Что дальше?

— Если не расширить коридор, превосходство в снабжении рано или поздно позволит немцам захватить плацдарм. Нам придется отступить.

Лицо генерала застыло.

— Отступить? Вы отдает себе отчет?..

— Вполне, — спокойно ответил профессор, не повышая голоса, — а вы?

Генерал, глядя Громову прямо в лицо, тихим, но напряженным голосом спросил:

— Вы понимаете, что за такие разговоры вам грозит трибунал?

Профессор вздохнул.

— Знаете, за мою долгую жизнь мне угрожали много раз, — сказал он. — Если вы уверены, что справитесь с немцами, давайте отложим разговор. Но если нет, я бы хотел продолжить.

Генерал вытащил из портсигара сигарету, закурил, чиркнув спичкой. Выпустив дым, глянув на карту, возле которой штабные офицеры бурно обсуждали последние изменения в положении войск. Судя по тону этого обсуждения, изменения были совсем не радостные.

— Ладно, — сказал Громов. — Допустим на минуту, что вы правы. Что вы предлагаете? Расширить коридор на плацдарм, верно?

— Нет, этого мы не можем.

— А что вы можете?

— Полагаю, мы можем его закрыть.

Генерал, казалось, забыл, что у него в руке сигарета.

— Что значит закрыть? Если мы закроем коридор, то плацдарм отойдет немцам!

Профессор кивнул.

— Именно. Вывести войска, пока это еще можно сделать, и закрыть коридор. Отдать плацдарм — это меньшее из зол.

Генерал усмехнулся.

— Это невозможно. Без приказа я на это не пойду.

Громов вздохнул.

— Если вы не удержите плацдарм, немцы захватят коридор и вторгнутся сюда, в наш мир, со всем своим новейшим оружием. С танками «Маус», с баллистическими ракетами и реактивными истребителями. Германская военная промышленность там на подъеме, она почти не пострадала от бомбежек.

— Откуда у вас эти сведения? — резко спросил генерал.

— От нас. — Доктор Стоун, наконец, подключился к разговору. — Из допросов пленных. Впрочем, подозреваю, что ваши службы тоже уже информированы об этом.

Генерал задумался. В этот момент в коридоре послышались тревожные голоса, и в комнату быстро вошли двое танкистов — одним из них был лейтенант Крутов.

— Разрешите доложить, товарищ майор? — обратился он к штабному офицеру, не заметив стоящего в стороне Говорова.

— Отставить, докладывайте мне, — приказал генерал.

Крутов, подойдя ближе, вкратце доложил обстановку. Прямо он не сказал, но из его слов следовало, что немцев сдерживает последняя линия обороны, опирающаяся на тридцатьчетверки. Как бы подтверждая его слова, снова раздался близкий разрыв, за ним еще один.

— Где Селезнев? — спросил генерал.

— Я не знаю, — ответил Крутов. — Я видел, что его танк подбит.

— Как и ваш?

— Так точно.

Генерал, подойдя к столу, быстро черкнул записку и передал ее Крутову.

— Быстро к штабу батальона, принимайте командование резервным взводом тридцатьчетверок. Пройдете через коридор и займете позиции с восточного входа. Задача ясна?

— Так точно! Разрешите идти?

— Подождите. — Генерал повернулся к ученым. — Вы не против прокатиться на танке?

Стоун и Громов переглянулись.

— Если так надо… — сказал профессор.

— Надо, — подтвердил генерал и усмехнулся, — если уж вы начали рассуждать, как стратег, познакомьтесь поближе с армией. А над тем, что вы сказали, я подумаю. Обещаю.

Саша работал с американскими инженерами над удержанием плазмы, когда услышал звук танкового мотора, доносившийся снаружи. Это была тридцатьчетверка, остановившаяся у входа в ангар. В помещение зашел лейтенант, держа в руках шлем.

— Кто здесь Карелин Александр?

— Я, — отозвался Саша.

— Крутов Сергей, — представился лейтенант и тут же приказал: — пойдемте со мной.

Развернувшись, Крутов направился назад.

— One minute, please, — сказал Саша своим американским коллегам. За последний день он подтянул уровень своего английского почти до уровня немецкого, который изучал в школе, а потом и в университете. Метод погружения в языковую среду работал отлично.

Выйдя из ангара, Саша не удержался от возгласа удивления — из люка танковой башни с трудом выбирался профессор Громов собственной персоной. Видно было, что действие давалось ему с трудом.

— Александр Николаевич, вам помочь? — крикнул Саша.

Профессор, обернувшись на его голос, лишь сердито махнул рукой. Еще пара минут неловких движений, и Громов с помощью лейтенанта Крутова оказался на земле. Доктор Стоун управился быстрее — вероятно, у него было больше опыта в общении с военной техникой.

Танк, взревев мотором, рванул назад, к восточной границе коридора. В наступившей тишине ясно слышалась канонада с Запада.

— Пойдемте, — распорядился Громов, придя, наконец, в себя после необычной поездки, — у нас много работы.

— Какой именно? — спросил Саша.

— Объясню по дороге.

— По дороге куда?

— На склад.

Саша уже ничему не удивлялся.

У входа на склад, где Громов совсем недавно стащил кусок сетки, из которого сделал колпак для вылазки в туман, стояли три крытых «Студебеккера». Стоун подошел к одному из водителей и задал быстрый вопрос. Получив ответ, сообщил профессору:

— Скоро будет еще один грузовик. Этого хватит?

— Будем надеяться, — неопределенно ответил профессор, — надо начинать, времени мало.

— Хватит для чего? — осмелился спросить Саша.

Громов повернулся к нему.

— Ах, да, вы ведь еще не знаете…

Профессор на ходу кратко рассказал о своей экспедиции в туман, о том, как ему удалось ненадолго погасить свечение плазмы и как из этого родилась идея закрыть коридор.

— А зачем нам грузовики?

Громов усмехнулся.

— Мог бы и сам сообразить. Подумай немного. Нам нужно увеличить область, из которой заряд будет стекать на землю…

— Вы хотите покрыть их сеткой! — догадался Саша.

— Именно. Этим мы сейчас и займемся.

Тем временем они подошли к навесу над свернутой в рулоны сеткой для будущего забора. Похоже, он уже не понадобится, подумал Саша. Стоун на правах начальника подозвал подсобных рабочих и дал им инструкции, что делать. Сходив за инструментом, спустя пару минут те уже разворачивали рулоны.

— Я вижу, дело идет на лад, — сказал Громов, — сколько вам надо времени?

— Хотите оставить меня на хозяйстве? — откликнулся Стоун.

— У вас хорошо получается. — Громов кивнул на рабочих, уже развернувших сетку и теперь резавших ее. — Кроме того, вы здесь главный.

Стоун хмыкнул.

— Ну хорошо. Думаю, за пару часов управимся.

— Отлично. Через пару часов встретимся.

— А вы куда?

Профессор показал в сторону жилой зоны.

— Не волнуйтесь, Джек, вы все узнаете.

Громов и Саша шли к бараку.

— Надо кое-что рассчитать, причем срочно, — сказал Громов. — Логарифмическую линейку не потерял?

— Нет. А что именно рассчитать?

Громов кинул на светящийся вдалеке туман.

— Что будет, если плазма погаснет?

— Туман перестанет светиться, — пробормотал Саша после недолгого раздумья. Ничего умнее в голову не пришло.

Профессор вздохнул.

— А куда денется электромагнитное поле, создаваемое плазмой?

— Его просто не будет… а, понял! — осенило Сашу. — Если поле исчезнет, его энергия должна выделиться!

— Именно, — подтвердил профессор. Они уже подошли к бараку. Открыв дверь, профессор добавил: — будет тепловой взрыв. А вот какой мощности и где будет его эпицентр — это нам и надо рассчитать.

— Понял, — ответил Саша.

— Бери линейку и иди ко мне, — распорядился профессор, заходя в свой кабинет. — Работать будем вместе, прямо с колес, причесывать уравнения некогда.

Саша мгновение промедлил.

— Александр Николаевич, вы правда считаете, что наши отступят? — спросил он.

— Мы должны учитывать все варианты, в том числе и этот, — уклончиво ответил тот.

— Да, я понимаю… — Саша все еще стоял у дверей, — все варианты, это верно, но вы-то как думаете?

Громов пристально посмотрел на своего ученика. Он должен знать правду, мелькнула мысль, это станет стимулом к работе.

— Да, я считаю, что наши отступят, — тихо сказал профессор, — и тогда нам придется закрыть коридор.

Саша посерьезнел. Ничего не говоря, он зашел в свою комнату за логарифмической линейкой, и, не задерживаясь, вернулся в кабинет профессора.

— Я готов, — сказал он.

Они работали немногим более часа — профессор писал уравнения, задавал начальные условия, а его ученик занимался численными расчетами. Иногда одно и тоже приходилось пересчитывать по нескольку раз — точные параметры плазмы, как и занимаемый ею объем не были известны.

Наконец, получив от Саши последнюю порцию чисел, Громов решил, что достаточно. Взяв чистый лист, он нарисовал подкову, с двух сторон огибающую коридор в параллельный мир, указал положение ангара и жилых помещений и написал число — ожидаемую мощность взрыва.

— Двести тонн взрывчатки? — поразился Саша. — Не может быть! Неужели так много?

Громов кивнул.

— Я пересчитал три раза. Учтите, что это порядок величины. Может быть и сто, а может — четыреста.

Саша потрясенно молчал. Профессор сделал еще две пометки.

— В этих местах мощность взрыва будет максимальной, — пояснил он. — Нужно сообщить об этом Стоуну и Говорову, если с ним удастся связаться. Сделаешь?

Саша кивнул. Не чувствуя ног, он смотрел на одну из пометок, сделанную профессором — она была совсем рядом с палатками. Именно туда пошла Маша, когда прощалась с ним.

Самое страшное при быстром отступлении — это паника. Благодаря слаженной работе штаба, пока ее удалось избежать.

Артиллерийская дуэль гремела совсем рядом, и на один выстрел обороняющихся приходились несколько выстрелов атакующих: скорострельность немецких танков была выше, чем у советских, а боезапас больше. Мимо штаба, лязгая гусеницами, прошли три самоходные артиллерийские установки — последний резерв Говорова, призванный прикрыть отступление. Разрешение на отход с занимаемых позиций генерал получил полчаса назад, немало этому удивившись — он уже считал, что действовать придется на свой страх и риск. Видимо, его записка попала в Потсдаме куда надо. Ну, или там получили информацию об истинном положении дел на плацдарме из других источников.

Грузовики с людьми и имуществом один за другим двигались к коридору, на восток. Говоров смотрел на это с тяжелым чувством — за последний год ему ни разу не приходилось отступать в неизвестность. Да, под Будапештом временами было тяжело, но сомнений в победе не было. А сейчас… что ж, если профессор Громов прав, коридор действительно придется закрыть.

— Товарищ генерал, все, последний грузовик отбыл, — сбивчиво доложил запыхавшийся майор, — там еще трое из медсанбата, не успели вовремя…

— Моя машина исправна?

— Так точно!

— Сажай их на заднее сиденье.

У дверей штаба стояли три медсестры с поклажей в руках и, тревожно переговариваясь, с надеждой смотрели на «Виллис». Говоров открыл дверь машины и скомандовал:

— Садитесь.

Повторять не пришлось.

Генерал прислушался к канонаде — САУ из резерва вступили в дело. Задача, которую он поставил экипажам, формулировалась просто — задержать немцев на полчаса, потом можно отходить. Да только одно дело сказать, а и совсем другое — сделать. Самоходная артиллерия эффективна на дальней дистанции, а если танки противника подойдут ближе, чем на километр, то ей конец — броня слишком слабая.

Майор завел двигатель — пора было ехать. Говоров в последний раз посмотрел на запад — над оставленными позициями поднимались клубы дыма. Он подумал о судьбе Селезнева — к своим тот так и не вышел. Значит — погиб или попал в плен. А что бы там сам предпочел, мелькнула мысль. И — резануло по сердцу: если портал закроют, а полковник попал в плен, то он останется там навечно безо всякой надежды на спасение.

Говоров матюгнулся сквозь зубы, надеясь, что за шумом мотора никто не услышит. Позади раздался очередной взрыв — в зеркале заднего вида генерал увидел прямое попадание в здание штаба, которое они только что покинули. «Если ты можешь закрыть портал, то, наверное, сможешь и отрыть его, а? Так ведь, товарищ Громов?» — мысленно обратился он к профессору. Я вытрясу из него это, мрачно подумал Говоров, видит бог — вытрясу, если есть хоть малейший шанс.

Четыре грузовика, накрытые металлической сеткой, напоминали слонов, подготовленных к цирковому выступлению. Да уж, цирк будет будь здоров, подумал Саша, особенно фейерверк. Стоун отдавал последние указания, как лучше закрепить концы, чтобы сетка не соскочила, когда начнется движение. Саша передал ему записку от Громова. Прочитав ее, доктор поднял брови.

— Двести тонн взрывчатки? Да тут все разнесет!

Саша кивнул.

— Постой-ка. Если все тут взорвется, то как быть с теми, кто поведет грузовики?

— Надо обойтись без людей. Закрепить чем-нибудь педаль газа, а потом бежать как можно быстрее.

Стоун пристально посмотрел на него.

— Это ваш с профессором план?

Саша пожал плечами.

— Другого мы не придумали.

Стоун длинно и замысловато выругался.

— Хорошо, — сказал он. — Залезай в кабину, — доктор показал на ближайший студебекер.

Саша послушался.

— Знаешь, где педаль газа?

— Вот эта?

— Верно. А теперь думай, чем ее зафиксировать. Как придумаешь, расскажешь. Понял?

Саша подтвердил. Что ж кто предлагает решение, тот его и воплощает. Разумно. Он оглянулся, ища подходящий зажим. Как всегда, надо было торопиться. Громов обещал сообщить начальству о последствиях взрыва при закрытии коридора, но воспримут ли ученого всерьез? Саша не знал. Он почувствовал нарастающую тревогу за Машу. Стоп, приказал себе Саша, хватит. Сделай сначала одно дело, а потом берись за другое. Сейчас тебе надо сообразить, как зафиксировать педаль газа. Вот этим и занимайся.

Немецкий полугусеничный бронетранспортёр затормозил на позициях, оставленных советскими войсками. Из него вышел генерал-полковник Ритгер фон Лееб, командующий группой войск «Тюрингия», в сопровождении штабных офицеров. Нельзя сказать, что он пришел в восторг от увиденного — да, первая боевая задача выполнена, но потери значительно превысили ожидаемые. Из восьми «Маусов» на ходу остались только три, остальные придется ремонтировать, причем в полевых условиях это сделать не получится. Фон Лееб мысленно поморщился — опять эта морока с транспортировкой! В который уже раз он задался вопросом — а стоит ли овчинка выделки? Трехчасовой бой, а потом три недели на восстановление… Но ничего не поделаешь — «Маусы» были любимым детищем фюрера, и он требовал, чтобы эти монстры участвовали во всех важных сражениях. Впрочем, тигры тоже основательно потрепали, в строю остались немногим более половины танков.

И, тем не менее — первый этап сражения завершен, и завершен успешно — советские войска выбиты с позиций, плацдарм захвачен. Скоро начнется второй этап — битва за коридор. Подкрепления, обещанные Кейтелем, должны скоро прибыть — танковая дивизия «Дас рейх» уже на подходе. Доктор Шарру, чьи исследования позволили пробить коридор в параллельный мир, заявил, что сможет расширить коридор — надо только подобраться к нему ближе.

Что ж, это мы обеспечим, подумал Фон Лееб. Официального заявления из Берлина еще не было, но генерал-полковник все более убеждался в том, что фюрер склоняется к войне. Фон Лееб огляделся — понимают ли остальные офицеры, что сейчас происходит? Ему хотелось поделиться своими догадками, но он знал, что делать этого не стоит — не нужно бежать впереди паровоза. Надо подождать выступления фюрера.

Фон Лееб был уверен — долго ждать не придется.

Глава 9. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

Крутов вывел свои танки на позиции возле восточного выхода из коридора. Теперь оставалось только ждать. Сомневаться в том, что немцы скоро появятся, не приходилось.

А пока, в ожидании боя, Крутов наблюдал тревожное оживление на дороге, ведущей на восток — оживление, обычное для поспешного отступления, но изрядно подзабытое за последний год. Теперь, когда бешеный ритм последних десяти часов замедлился, если не сказать остановился, лейтенанту поневоле задумался о том, на что раньше не было времени: как же так получилось? Почему, выиграв войну, мы отступаем? И что будет дальше? Крутов глубоко вздохнул. Все последние недели он предвкушал, как вернется домой, в родную деревню под Вологдой, как, надев все ордена и медали, пройдет всех на глазах по главной улице… Похоже, это случится не скоро. Враг, с которым они столкнулись на плацдарм, оказался силен. Возможно, признался лейтенант самому себе, сильнее того, которого мы добили здесь, в мае сорок пятого.

Поток грузовиков, вывозивших людей и имущество, постепенно иссяк. Вскоре показалась машина Говорова. Лейтенант вылез из башни и спрыгнул на землю, чтобы доложить командующему. Тот, выслушав доклад, приказал:

— Задержи немцев, насколько сможешь. Бей по гусеницам… впрочем, это ты знаешь лучше меня.

— Есть, товарищ генерал.

— Да, и вот еще что… Ты разговаривал с профессором, когда вез его сюда?

— Нет, — признался Крутов, — он чуть не оглох с непривычки, шлемофона-то не было.

— Верно, — согласился генерал. — Так вот, группа профессора Громова выполняет специальное задание особой важности. Взгляни туда — видишь ангар?

Огромную крышу ангара в форме полуцилиндра километрах в двух от восточного края коридора было сложно не заметить. Возле ангара лейтенант заметил пару ИС-3, из тех, что уцелели в сражении на плацдарме.

— Вижу, — подтвердил лейтенант.

— Задание, о котором я сказал, группа Громова выполняет в районе ангара. Там есть боевое охранение — взвод трешек и два взвода тридцатьчетверок. Задержишь немцев здесь и присоединяйся к ним. Понял?

— Сколько нам нужно держаться там?

— Пока группа Громова не выполнит задание.

— Как я узнаю, что оно выполнено?

Генерал усмехнулся.

— Об этом ты узнаешь, не сомневайся.

Добравшись до жилого сектора, Саша увидел, как в длинных армейских палатках разворачивают полевой госпиталь. Раненых после боя на плацдарме было много, врачи и медсестры работали, не покладая рук. Машу он нашел недалеко от того места, где она с ним попрощалась. Девушка ненадолго присела на скамейку, отдыхая в перерыве между перевязками.

— Привет, — поздоровался Саша. Маша подняла голову и встретилась с ним глазами. — Это я.

— Вижу, — сказала она и устало улыбнулась. — Извини, покормить тебе не смогу, не успела приготовить.

— Да нет, я совсем не за этим… — забормотал Саша, краснея.

Она взяла его за руку.

— Да шучу я, шучу… Но что ты здесь делаешь?

Саша сел рядом.

— Здесь будет госпиталь?

— Да, раненых все время везут. Сейчас все с колес делаем, но к вечеру устроимся как следует.

Саша, волнуясь, вскочил на ноги.

— Нет, нет, так нельзя. Отсюда надо всех увезти!

Маша непонимающе посмотрел на него.

— Что значит увезти? Почему?

— Потому что… — Саша провел рукой по лицу, — когда коридор закроется, здесь все будет уничтожено. Разве вас не предупредили?

Маша, с тревогой глядя на него, тоже поднялась.

— Предупредил о чем?

— Так. — Саша растерянно огляделся. — Кто у вас начальник?

— Главный врач.

— Проведи меня к нему.

Маша смотрела на него уже с испугом.

— Саша, что случилось?

— Пожалуйста. — Его взгляд стал твердым. — Мы не можем терять ни минуты. Отведи меня к главному врачу.

Маша послушалась.

Крутов знал, что три его тридцатьчетверки, охранявшие восточный вход в коридор между мирами, смогут сделать лишь несколько выстрелов, а затем придется уходить, потому что защиты от 128 мм снарядов «Мауса» не было. Да и от выстрелов «Тигров» броня тридатьчетверок защищала слабо.

Дорога, проходящая через коридор, примерно в километре от выхода из него дела резкий поворот. На этом повороте с одной стороны дороги тянулся неглубокий овраг, а с другой начиналась череда холмов. Когда эвакуация с плацдарма закончилась, Крутов в ожидании немцев пристрелял орудия по этому повороту и теперь рассчитывал подбить головные вражеские танки и таким образом устроить хороший затор. Если повезет, немцы застрянут здесь ни на один час.

Издалека послышался пока еще тихий гул моторов. Крутов прильнул к окуляру перископа.

— Всем приготовится, — скомандовал он по рации и затем добавил в шлемофон: — Сема, заряжай кулак!

— Есть!

Спустя несколько секунд из-за поворота показался головной танк. Это был «Маус». За ним следовал «Королевский тигр».

— Я стреляю по «Маусу», остальные по «Тигру», — скомандовал Крутов в рацию, — мой выстрел первый, после меня огонь по готовности.

Это был риск, но осознанный. Конечно, можно было огонь всех трех танков сосредоточить на «Маусе», но тогда поразить «Тигр», следующий за ним, времени уже не было — тридцатьчетверки могли сделать не больше двух прицельных выстрелов, потом надо было уходить с позиций.

— Семен, стреляй, как будешь готов, — приказал Крутов. Он доверил решение наводчику, потому что именно тот пристреливал орудие.

Прошла секунда, другая. Затем башня содрогнулась от выстрела. Лейтенант прильнул к окуляру — под гусеницей «Мауса» взметнулась земля, но танк продолжал двигаться вперед. Послышались выстрелы остальных тридцатьчетверок — один из них поразил «Королевский тигр» и тот завертелся на месте. Полдела есть, мелькнула мысль, ну, Сема, давай, не подведи. По дыму от выстрелов немцы заметили, откуда велся огонь. Башни вражеских танков разворачивались в ту сторону. Крутову казалось, что дуло «Мауса» смотрит прямо в него. Оно окуталось дымом и мгновением позже Семен тоже сделал выстрел.

— Дядя Вова, двигай! — заорал в шлемофон Крутов, но тот уже и без команды рванул танк по заранее оговоренному маршруту отхода. Тут же около тридцатьчетверки взорвался снаряд «Мауса». Осколки забарабанили по броне. Лейтенант, не отрываясь, смотрел в окуляр, пытаясь по прыгающему изображению понять, достиг второй выстрел Семена цели или нет. В рации послышался треск.

— Товарищ лейтенант, вы попали! — услышал Крутов. — Я вижу, стоит на месте!

— Принято! Отходим на запасные позиции, — скомандовал лейтенант и облегченно вздохнул. Слава богу, здесь все получилось, несколько часов мы выиграли — оттащить поврежденные «Маус» и «Тигр» немцам так просто не получится. Но вот на тех самых запасных позициях возле ангара придется драться всерьез — пока Громов не выполнит то самое задания особой важности. Говоров сказал, что вы сами поймете, когда профессор закончит работу. Что ж, подумал лейтенант, будем надеяться, что так оно и есть.

Когда в очередной раз вместо урчания заработавшего двигателя из-под капота студебекера донеслось лишь прерывистое чихание, водитель не выдержал — выкатившись из кабины, он сел на ступеньку и длинно выругался.

— Не заводится, — резюмировал водитель, закончив ругательство.

Со стороны коридора в параллельный мир послышалась артиллерийская стрельба — немцы, захватив плацдарм, прорывались дальше. Как долго наши смогут их сдерживать, в который уже раз подумал Громов.

— Черт возьми, — ругнулся Стоун, — ну вот надо именно сейчас…

— А остальные три? — спросил Громов.

— Остальные в порядке. Может, чтобы погасить плазму, хватит трех грузовиков с сеткой?

Профессор покачал головой.

— Согласно расчетам, конфигурация должна быть симметричной. С тремя грузовиками такого не получится.

Стоун задумался. Помимо трех грузовиков на площадке у ангара стоял виллис — именно на нем все присутствующие должны были дать деру, чтобы не попасть в область поражения, когда операция по закрытию коридора начнется. Танкистов, охраняющих ангар, тоже предупредили. Конечно, ИСы и тридцатьчетверки уступали в скорости виллису, но их преимущество было в броне, способной защитить от взрывной волны после гашения плазмы. Но грузовиков не было.

— Не знаю, где достать еще один… — сказал он. — Может, еще не все наши эвакуировались. Постойте, — оживился он, — у вас же тоже есть студебекеры! Я сам видел, когда мы ездили в штаб, к Говорову!

— Они заняты на эвакуации госпиталя в жилом секторе, — ответил Громов. — Оказывается, их не предупредили, так что теперь все приходится делать в пожарном порядке.

Головотяпство, промелькнула мысль, вот как так можно? Саша добрался-таки до главного врача, но экспрессивная речь молодого человека не оказала должного действия — напротив, его задержали за распространение панических слухов. Слава богу, начальник охраны оказался разумным человеком и связался с Громовым — о чем Саша умолял с момента задержания. Распутать этот клубок было непросто, но все же удалось. Решение об эвакуации госпиталя было принято, а Сашу освободили.

И вот теперь все грузовики заняты на эвакуации.

— Хорошо, — сказал Стоун, — я попробую достать исправный грузовик. А вы пока думайте над другими вариантами.

— Вообще-то другой вариант есть, — осенило Сашу, когда Стоун уже ушел.

— Какой же? — спросил Громов.

Саша кивнул на боевое охранение.

— Накинуть сетку на танк.

Профессор хмыкнул.

— А что, наверное, это возможно…

Тем временем артиллерийская стрельба на западе, у выхода из коридора, стихла, и на дороге, ведущей к ангару, показался взвод тридцатьчетверок. Громов узнал танк, возглавлявший колонну — именно на него генерал Говоров посадил их со Стоуном после разговора в штабе.

— Кажется, я знаю командира этого танка, — сказал профессор. — Попробуем с ним поговорить.

Глядя на то, как его танк накрывают металлической сеткой, лейтенант Крутов испытывал двойственные чувства — с одной стороны, бронированная машина лишалась статуса боевой единицы, но с другой — принимала участие в выполнение того самого задания, ради которого они все еще оставались здесь, возле ангара.

Саша, закрепив сетку на вершине башни, слез на землю.

— Сделано, — сказал он, отряхивая руки.

Громов огляделся — для эксперимента все было готово. Для успеха операции действия следовало синхронизировать — грузовики и танк, покрытые сетками, должны войти в туман практически одновременно. Профессор уже собирался дать последние инструкции, как с запада донесся звук выстрела, и через две секунды рядом со входом в ангар разорвался снаряд. Крутов резко обернулся — немецкие танки выкатывались один за другим с дороги, ведущей из коридора и разворачивались для атаки. «Маусов» среди них не было — видимо тот, что подбили у восточного выхода из коридора, все еще загораживал дорогу, но «Тигры», тем не менее, смогли его объехать. ИСы и тридцатьчетверки открыли ответный огонь, но на пять немецких выстрелов приходился только один советский. Все понимали, что надо торопиться — долго оборона не продержится.

Водители трех студебекеров уже сидели по кабинам, готовые завести двигатели. Дядя Володя уже залезал в отделение управления, как внезапно тридцатьчетверку накрыло двумя снарядами. Прямых попаданий не было, но взрывы раздались совсем близко — в нескольких метрах от танка. На пару секунд он скрылся за взметнувшейся землей. У Саши сжалось сердце. Спрыгнув с подножки виллиса, он побежал к танку. Дядя Вова, не спевший укрыться в отделении, лежал, наполовину свесившись в люк. В спине сияла рваная рана от осколка.

— Помогите! — заорал Саша.

Два водителя с ближайших студебекеров устремились к нему. Дядя Вова был без сознания. Втроем они отнесли его к виллису и аккуратно уложили на заднее сиденье.

— Я перевяжу его. Проверь, что с танком, — распорядился Громов.

Саша кивнул. Раздался еще один близкий взрыв, но реагировать на это было некогда. Вернувшись к танку, Саша заметил, как на броне сидит Крутов и перевязывает себе ногу. На правой руке тоже была повязка.

— Помоги забраться, — приказал лейтенант Саше. Опираясь на него, Крутов кое- как устроился в командирском отделении.

— Слушай, парень, — сказал лейтенант, — в отделение управления я не залезу. Придется тебе. Давай туда, а я скажу, что делать.

Крутов был бледен и говорил с трудом. Саша кивнул. Снаружи раздался еще один взрыв и по башне загремели осколки. Дорога была каждая минута. Саша вылез из башни, поправил сетку, сдвинутую взрывом, и забрался в отделение управления через люк, открытый дядей Вовой.

— Я здесь! — крикнул он, усевшись в сидение водителя.

— Надень шлем, — приказал лейтенант слабым голосом.

Выполняя один за другим указания Крутова, сидевшего в командирском отделении, Саша завел двигатель и затем сдвинул рычаг вперед, как сказал лейтенант. Танк дернулся вперед, и проехав пару метров, остановился. При следующей попытке машина двигалась уже более плавно. Саша посмотрел в перископ — слава богу, чтобы попасть в туман, поворачивать не надо было. Он медленно повел машину вперед. Грузовики он не видел, так что оставалось надеяться, что водители подстроились. И только сейчас Саша осознал, что по начальному плану нужно было закрепить положение рычага и выбраться из танка! Но было поздно. Теперь они с Крутовым окажутся прямо там, где произойдет взрыв. Если, конечно, все получится.

— Саша, — услышал он в шлемофоне слабый голос Крутова, — профессор сказал, что будет взрыв. Сильный?

Двести тонн взрывчатки, подумал Саша, а может, и все пятьсот. Но они будут распределены по большой площади, так что шанс есть.

— У вас люк закрыт? — спросил он.

Крутов подтвердил.

— Я считаю, что у нас есть хороший шанс! — бодрым голосом сказал Саша. — Взрыв будет мощным, но сильно размазанным.

— Ладно, — ответил лейтенант, — надеюсь, что вы с профессором не ошиблись.

Я тоже надеюсь, подумал Саша. В перископ он видел, как постепенно густеет туман вокруг танка. Появилось знакомое синеватое свечение, а по сетке к земле побежали огоньки.

— Красиво! — сказал Крутов, наблюдавший за этим же в командирский перископ. — Что это?

— Плазма, — ответил Саша, — нам нужно ее погасить. Как только это случится, будет взрыв.

Он вдруг подумал — а мы-то где окажемся после взрыва, если выживем — в нашем мире или в параллельном? Если в параллельном, то лучше уж сразу погибнуть…

Он заметил, как огоньки на сетке стали ярче, побежали вниз быстрее, а свечение плазмы потускнело. Ну, вот и все, мелькнула мысль, сейчас я узнаю, получилось ли у нас или нет. Едва он успел подумать об этом, как плазма резко погасла. Раздался страшный грохот, и Саша потерял сознание.

Когда он очнулся, в голове стоял сильный звон. Он попытался подняться с сидения водителя — вроде ноги и руки целы. Потом откинул люк — тот поддался с трудом, пришлось постучать.

— Что там? — послышался голос Крутова.

— Сейчас узнаю, — откликнулся Саша.

Наконец, он вылез из люка. Пахло гарью, всюду клубился туман, смешанный с дымом. Саша, тяжело дыша, двинулся вперед, стараясь идти прямо, чтобы не заплутать, возвращаясь.

— Эй, есть кто? — попытался он крикнуть, но из горла вырвалось только неразборчивое хрипение.

Он задыхался, каждый шаг давался с трудом. В глазах потемнело, и он чуть не упал, но все же удержался на ногах — просто шел вперед, шаг за шагом: пятнадцатый, двадцатый, двадцать пятый… Внезапно он заметил, что вокруг стало светлее и поднял глаза — туман рассеялся. Саша стоял в поле, впереди виднелась дорога, а рядом с ней — двухэтажный кирпичный дом с красным флагом над козырьком.

— Выбрались, — пробормотал Саша, — товарищ лейтенант, мы выбрались.

Из последних сил он побрел вперед, к этому флагу.

Глава 10. СТРАТЕГИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ

Двухэтажное здание, к которому вышел Саша, оказалось штабом двенадцатого танкового корпуса — именно его Главнокомандующий группой советских войск в Германии послал на выручку обороняющим плацдарм. Выяснилось, что у Саши контузия, и ему предложили отправиться в госпиталь, но тот настоял, что должен помочь найти тридцатьчетверку, в которой остался лейтенант Крутов. В помощь Саше дали солдата из штаба и санитара, захватившего носилки.

Возвращаясь на поле, Саша заметил, что туман понемногу редеет: видимо, его порождала исчезнувшая плазма. Взрыв, сопровождавший закрытие коридора в параллельный мир, выжег молодую траву, успевшую подняться в майские дни. От почерневшей земли поднимался дым.

— Ты что, во время взрыва был там? — спросил санитар, показывая на выжженое поле.

— Да, — ответил Саша, — мы вместе там были с лейтенантом, в танке. А ты видел взрыв?

— Видел, — подтвердил тот.

— И как?

Тот замялся, подыскивая сравнение.

— Как будто одновременно долбанули сразу сто «Катюш». Знаешь, я с сорок третьего на фронте, но раньше такого никогда не видел.

Сзади послышался низкий шум моторов. На дорогу выдвигалась колонна танков, ИС-2 и тридцатьчетверок. Они шли на запад, навстречу немцам. Да только никаких немцев там не будет, подумал Саша, они остались там, на плацдарме.

— А ты слыхал, фашисты прорвались? — спросил солдат. Он был молод и в очках. — Говорят, у них какие-то новые танки были, громадные, вдвое больше «Тигров».

— Слыхал, — сказал Саша, — а танки эти называют «Маусы».

— Не может быть, — возразил солдат. — Откуда они взялись? Там же километрах в пятнадцати, — он махнул рукой на запад, — американская зона. Как американцы могли их прозевать?

— Я сам видел эти танки, — сказал Саша. Спорить не хотелось, голова сильно болела после контузии, а в ушах все еще стоял шум.

Солдат недоверчиво покачал головой. Сашу неприятно кольнуло — а ведь и правда, никто не верил в то, что здесь новейшие немецкие танки, пока не столкнулись с ними в упор. А что будет теперь, когда коридор закрылся? И поверит ли кто-нибудь в невероятный рассказ о параллельном мире, в котором войну выиграли немцы?

— Вот он! — санитар показал на силуэт, проступивший в редевшем тумане. Это была тридцатьчетверка. Крутов ослабел настолько, что сам уже не смог вылезти из танка. Ему помогли.

— А это зачем? — солдат показал на сетку, обрывки которой свисали с корпуса.

— Для нейтрализации плазмы, — ответил Саша, надеясь, что тот отстанет, услышав непонятное. Но солдат оказался студентом физфака Ленинградского университета, так что на обратном пути Саше пришлось все рассказать, несмотря на головную боль, которая все не проходила. Пошатываясь, он еле дошел обратно до здания штаба, и там рухнул на скамейку у входа.

— А тебе все-таки надо в санчасть, — сказал санитар. — Вот вместе с лейтенантом тебя и отправим.

У Саши не было сил спорить.

Он очнулся в небольшой палате. Был яркий солнечный день, свет из просторных окон заливал все вокруг. Саша осторожно приподнялся и сел на кровати — голова почти не болела. На соседней койке лежал лейтенант Крутов, он спал. Остальные две койки были свободны.

— Здравствуй! — услышал он за спиной голос Маши и резко обернулся. Девушка была в форме медсестры. — Как себя чувствуешь, больной?

— Привет, — смущенно ответил Саша. Одеться он не успел и чувствовал себя неловко. — А ты… ты здесь, да? — глуповато спросил он.

Маша подтвердила. Присев на кровать, она рассказала, как прошла эвакуация: все очень торопились, многое из имущества пришлось бросить, но всех раненых вывезли — буквально в последний момент. Немецкие танки были уже совсем близко, но, к счастью, госпиталь их не интересовал, они двинулись дальше, на восток. Потом оттуда слышалась артиллерийская канонада, а потом раздался сильный взрыв — тот самый, о котором ты говорил, добавила она.

— Так что ты нас спас, — завершила она свой рассказ. — Знаешь, я видела — взрывная волна снесла наши палатки за секунду! Если бы мы там остались… — она покачала головой. — Лучше не думать. Ну, а ты как? Тебя привезли из штаба корпуса, вместе с лейтенантом. Ты что, воевал вместе с ним, в танке?

— Не совсем, — ответил Саша, — воевать мне, в общем-то, не пришлось…

И он рассказал обо всем, что с ним случилось. Выслушав, Маша задумчиво произнесла:

— Значит, все это правда.

— Что именно? — не понял Саша.

— То, что говорили про параллельный мир, про коридор в него. У нас ходили всякие слухи, но, — она пожала плечами, — честно говоря, я не особо верила. Но, раз ты говоришь…

Сашу снова кольнуло — так же, как и при разговоре с солдатом.

— Маша, я все это видел, собственными глазами, и не я один. — Он показал на соседнюю койку. — А товарищ лейтенант не просто видел, но и сражался с немцами.

— Я верю тебе, верю, — поспешила сказать она. — Просто все это так необычно…

Маша замолчала. Саше стало неловко за свою резкость. Сам подумай, укорял он себя, если бы тебе стали рассказывать про параллельный мир, в котором войну выиграли немцы, что бы ты ответил?

— А ты не знаешь, где профессор Громов? — спросил он.

Маша покачала головой.

— Я не видела его уже два дня.

Саша задумался. Профессор должен был вместе с остальными уехать на вилллисе. Да, там ведь еще раненый, дядя Вова. Может, он здесь и знает что-нибудь? Саша уже собирался спросить об этом, как в палату вошел главврач в сопровождении двух офицеров в форме НКВД. Маша тут же вскочила с койки.

— Маша, выйдете, пожалуйста, — распорядился главврач. Она хотела что-то спросить, но главрач взглядом дал ей понять, что лучше не надо. С растерянным видом девушка вышла из палаты.

Главврач, глянув в обходной лист, спросил:

— Быстров Александр, верно?

Саша подтвердил.

— Как себя чувствуете?

— Да в общем, нормально, — ответил он. Хотел было добавить, что голова побаливает, но постеснялся.

Главврач, повернувшись к офицерам, кивнул и вышел из палаты. Один из них достал удостоверение и представился:

— Лейтенант Колобов, нквд, — представился он. — Одевайтесь, вам надо пройти с нами.

Саша мысленно усмехнулся — с этого началось, этим же и заканчивается. Он знал, что задавать вопросы — почему и куда? — бесполезно, надо подчиняться. Его вдруг осенило — стало ясно, где мог оказаться профессор Громов после того, как выехал из зоны поражения.

Под взглядами офицеров Саша быстро оделся. Документы были во внутреннем кармане куртки. Поднявшись, он осмотрелся напоследок — ничего не забыл? Лейтенант Крутов по-прежнему спал — неудивительно, ему сильно досталось еще во время боя, и потом еще и взрыв…

— Я готов, — сказал Саша. Он боялся увидеть Машу, когда они выдут из палаты, но ее не было. Видимо, главврач увел девушку от греха подальше.

За свою почти семидесятилетнюю жизнь профессору Громову не раз приходилось ночевать за решеткой. Во время гражданской войны его забирали и красные, и белые — первые за то, что тот не хотел доносить на коллег, не поддерживающих диктатуру пролетариата, а вторые — за пролетарское происхождение и нежелание присягать на верность Верховному Правителю России. Правда, на расстрел профессора не водили ни разу — видимо, у властей хватало более явных врагов.

Так что к очередному задержанию Громов отнесся философски. Все прошло довольно мягко, ему даже разрешили взять чемодан с вещами. На трофейном «Хорьхе» профессор с офицерами, сопровождавшими его, доехал до полевого аэродрома. Там с заведенным двигателями уже ждал «Ли-2». Такой чести — персональный самолет! — Громов еще ни разу не удостаивался. Что ж, подумал он, все на свете когда-то случается в первый раз.

В Москве их уже ждали — тоже черная машина, только не «хорьх», а «газик». Не прошло и полутора часов, как профессор получил возможность оценить удобства одиночной камеры в «Лефортово». Койка была достаточно удобной, чтобы сразу заснуть — события предыдущего дня, а потом еще и долгий перелет в самолете, в котором толком поспать не удалось из-за постоянного гула двигателей, — оказались слишком утомительными для профессора. Все же возраст давал о себе знать.

Проснулся профессор от звона ключей в замке. Громов взглянул на часы — около шести утра, в небольшом окошке под потолком было уже светло. Профессора сводили в туалет, дали время одеться и сказали приготовится к визиту важного лица. Лицо действительно было важным — генерал Синицын собственной персоной. Поздоровавшись, он любезно осведомился:

— Вы вчера ужинали?

— Как-то не пришлось, — признался профессор.

— Сейчас мы это исправим, — сказал генерал, и, подозвав конвойного, отдал распоряжение. Тот, козырнув, мгновенно удалился. Принесли два удобных стула, один из них Синицын предложил профессору.

— Расскажите, Александр Николаевич, что случилось в Германии. Сначала только факты, а потом ваши предположения и ваши действия.

К такому разговору Громов готовился давно, предполагая, правда, что он произойдет в несколько иных условиях. Но сути дела это не меняло. По ходу рассказа Синицын делал пометки в записной книжке. Когда профессор закончил, генерал спросил:

— Верно я понял, что вы действовали совместно с американцами?

Громов кивнул.

— Доктор Джек Стоун согласился с моими выводами.

Синицын хмыкнул.

— А может, было наоборот? Может, это были его выводы, а он вас подтолкнул к тому, чтобы вы их считали своими?

Профессор мысленно вздохнул. В эту игру с ним играли и красные, и белые.

— Я хорошо помню наш разговор. Мое предложение закрыть коридор было для него неожиданным. Он даже не думал об этом.

Синицын остро взглянул на него. Громов выдержал этот взгляд.

— Хорошо, — сказал генерал и пролистал свои записи. — Пожалуйста, изложите все то, что рассказали мне, в письменном виде.

— На чье имя писать?

— Можете на мое.

Генерал встал и прошелся по комнате. Затем неожиданно спросил:

— Вы понимаете, что происходит там, наверху?

— Не очень, — признался профессор, — но я понимаю, что принять новую реальность, поверить в нее очень сложно. Я надеюсь, допрашивают не только меня?

Синицын усмехнулся.

— В этом можете не сомневаться.

— Допросите тех, кто участвовал в боевых действиях. Лейтенант Крутов, например. Он видел «Маусы» — те самые, которых не могло быть, — и сражался с ними. Есть и другие, я просто не знаю всех, я не был на линии огня.

Генерал молчал.

— Полковник Селезнев выжил? — спросил профессор.

— Не знаю. Сведений о нем нет.

— А генерал Говоров?

— Он недалеко от вас. В такой же камере. Сейчас с ним беседуют.

Профессор откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — сказал он, — я рад, что он жив.

Синицын колебался. Наконец, после минутных раздумий, решился:

— То, что вы говорите, подтверждается другими. Либо это массовый психоз, какая-то галлюцинация, либо, — он на секунду запнулся, — действительно существует некий мир, в котором войну выиграла Германия.

Громов согласно кивнул.

— Я бы хотел, чтобы это был психоз. Очень хотел бы.

— Но вы так не считаете.

— К сожалению, да. Я так не считаю.

Синицын подозвал конвоиров, чтобы ты забрали стулья.

— Пока вы останетесь здесь, — сказал он и повторил: — Пожалуйста, изложите в письменном виде все, что мне рассказали. Сколько вам нужно времени?

Профессор взглянул на часы.

— К полудню успею, — сказал он, и добавил, кивнув на конвоиров: — если только мне не будут мешать.

— Не будут, — пообещал генерал.

Синицын уже выходил из камеры, когда Громов сказал:

— Товарищ генерал! — Тот обернулся.

— Коридор к плацдарму закрыт, верно? Иначе бы вы не стали говорить о психозе и галлюцинациях.

Генерал выразительно посмотрел на него и ответил:

— Пожалуйста, напишите отчет, товарищ профессор. Это очень важно.

Громов закончил отчет, как и обещал, до полудня, и передал его конвоиру. До ужина его не беспокоили, но ближе к вечеру объявился еще один желающий «побеседовать» с профессором. Разговор проходил в том же формате, в камере Громова, хотя тот предпочел бы прогуляться по «Лефортово» — просто из любопытства к знаменитому зданию. Этого визитера профессор не знал, и тот не стал представляться. Интересовало его главным образом то, что делал и говорил Джек Стоун, а также Форест. Громов довольно быстро раскусил нехитрую идею, к которой его подводили — а не были ли все случившееся провокацией англо-американской военщины с целью выявить сильные и слабые стороны нового советского танка — ИС3? Профессор решил, что все равно не сможет переубедить допрашивающего, поэтому просто отвечал на вопросы, как правило, кратко, чтобы не давать возможности развиться этой идее.

Ночь прошла без допросов, а равно утром от Синицына передали записку, в которой он благодарил за отчет и просил вкратце изложить суть совместной с американцами работы над удержанием плазмы. Вот с этого и надо было начинать, подумал Громов. Что ж, лучше поздно, чем никогда. А днем пришел конвоир распорядился приготовиться на выход с вещами. Профессора, проведя по длинным коридорам тюрьмы, вывели на площадку, где его уже ждал газик. Ехали недолго — и Громов не удивился, когда водитель затормозил у входа в здание на Лубянке. Снова та же процедуры, что и несколько дней назад — проверка документов, звонок дежурного начальству и вверх по лестнице — в самый главный кабинет, окнами выходящий на площадь.

Компания была почти в том же составе, что и в прошлый раз. Когда Громов вошел, взгляды обратились в нему. Он нашел свое место по табличке с именем и должностью — ага, значит, не сняли! — и сел на стул. Академик, сидевший рядом, внимательно читал доклад Громова. Профессор заметил, что у каждого из присутствующих был экземпляр. Вот она, слава, мелькнула мысль.

В кабинет вошел генерал Синицын, и почти сразу после него — человек в пенсне, который и был здесь главным. Поздоровавшись с присутствующими, главный тут же дал слово генералу. Его доклад представлял собой выдержку из отчета, подготовленного профессором. Громов отдал должное генералу — невероятные факты тот излагал таким спокойным тоном, как будто в этом не было ничего сверхъестественного. Даже такие термины, как «параллельный мир» и «коридор между мирами», генерал произнес без запинки. Профессор подумал, что их беседа не прошла даром.

Когда Синицын закончил, воцарилась мертвая тишина. Главный, блеснув пенсне, произнес:

— Товарищи, я знаю, что у вас много вопросов. После нашего собрания вы сможете задать их профессору Громову. Я уверен, что из всех присутствующих он лучше всех разбирается в том, что произошло.

Аудитория по-прежнему молчала.

— Причина, по которой мы здесь собрались, следующая. — Главный, глядя в документ, лежащий на столе, начал его зачитывать. — Комитет государственной обороны рассмотрел все факты, касающиеся последних событий в западной Германии, и пришел к следующему выводу: несмотря на победоносное завершение Великой отечественной войны, угроза со стороны Германии Советскому Союзу полностью не устранена…

Значит, они поверили, с удовлетворением подумал Громов, слушая чеканные формулировки. Закончив чтение, главный поднял взгляд и уже другим, спокойным и даже тихим голосом сказал:

— Товарищи, нам поручена важнейшая задача. Мы уже научились закрывать коридор между мирами. Теперь нам нужно научиться открывать такие коридоры. И, что самое важное, сделать это нужно раньше американцев. Для выполнения проекта будет создан научно-исследовательский институт с условным названием КБ-45. Его руководителем назначен профессор Громов. Александр Николаевич, — обратился к нему главный, — поднимитесь пожалуйста, пусть все на вас посмотрят.

Громов, отодвинув стул, поднялся.

— Товарищ нарком, — сказал профессор, — у меня есть талантливый ученик, Быстров Александр. В первую очередь для работы мне нужен он.

Главный кивнул.

— Сделаем.

Глава 11. НОВЫЕ ЗАДАЧИ

Саша проснулся от лязга отпираемого замка. Было ранее утро, тусклый свет из зарешеченного окошка под потолком слегка разбавлял темноту в камере. Вспыхнула лампа, внутрь вошел конвоир.

— Задержанный Алекандр Быстров, на выход с вещами! — приказал он.

С вещами, подумал Саша — значит, на свободу, или еще повезут куда-то… Последние два дня его допрашивали по десять часов в сутки, почти без перерыва, самые разные люди. Вопросы тоже задавали самые разные, и от некоторых — например, как и когда профессор Громов вступил в преступный сговор с американской разведкой? — Саша хотелось заорать прямо в лицо спрашивающему: да ты что, с ума сошел? Уже позже, остыв, он подумал — вполне возможно, таким образом они проверяли его выдержку, насколько он владеет собой. Что ж, если причина в этом, то испытание Саша прошел — по крайней мере, так хотелось думать.

Сашу привели в небольшое помещение, на двери которой было написано «комната для посетителей» и велели ждать. Кто может меня посетить, гадал он? Может быть, Маша, мелькнула мысль. Было бы здорово! Она, наверное, беспокоится о нем… Саша уже вполне уверил себя, что Маша и есть тот самый посетитель, которого он дожидается — но увы, его ждало разочарование: когда дверь открылась, в помещение вошел майор в форме НКВД. Саша, вскочив на ноги, отдал честь — как всегда поступал, если не был уверен, что именно делать, а в данном случае еще и для того, чтобы скрыть разочарование.

Майор сел за стол и жестом пригласил Сашу сделать то же самое. Затем представился:

— Сенцов Валерий Александрович, начальник отдела кадров КБ-45.

— Очень приятно, — пробормотал Саша, не зная, что еще сказать.

Майор достал из кожаного портфеля картонную папку с надписью «Дело №…», вытащил из него чистый лист бумаги и положил перед молодым человеком.

— Ручка есть? — осведомился майор.

— Нет, — сказал Саша. Мысленно он сжался, решив, что этот майор прикажет написать признание во всех смертных грехах, включая тот самое, что предъявляли Громову — работу на американскую разведку, и тут же решил, что такого он никогда не напишет, чего бы это ему не стоило…

— Вот, держи.

Майор протянул Саше ручку. Тот взял ее и тут же дрожащим голосом начал:

— Извините, но я не стану никого оговаривать…

Сенцов непонимающе уставился на него, а затем усмехнулся:

— Парень, ты что себе придумал? Пиши заявление о приеме на работу.

— На работу? — растерянно переспросил Саша. — Но куда?

— В КБ-45.

— А где это? И чем там занимаются? Я, вообще-то, в университете учусь… — недоумевал Саша.

Майор вздохнул.

— Пока я могу сказать только одно — возглавляет КБ-45 профессор Громов Александр Николаевич. Этого достаточно?

Рот Саши растянулся в непроизвольной улыбке.

— Вполне!

— Вот и хорошо. На его имя и пиши. Будешь работать в должности научного сотрудника. Устраивает?

— Конечно, — с энтузиазмом ответил Саша. Ему стало неловко за свои нелепые мысли. Но главное — если Громова назначили начальником КБ, то все подозрения с него сняты! Саша с гордостью подумал, что и он поучаствовал в защите честного имени академика.

Закончив писать, Саша протянул заявление майору. Тот, прочитав, положил его в папку и достал оттуда несколько бланков с шапкой «КБ-45». Все их надо было заполнить.

— Начни с анкеты, — посоветовал Сенцов, — дата и место рождение, сведения о родителях, и так далее. И не вздумай что-то придумывать или приукрашивать — всех будут проверять.

— Я и не собирался.

— Вот и прекрасно. И учти — работать ты будешь на секретном предприятии, так что подписываешь ответственность за разглашение.

Майор поднялся.

— Заполняй пока, я договорюсь о транспорте.

— А куда мы поедем?

Майор усмехнулся.

— На кудыкину гору. Все узнаешь в свое время. Сейчас твое дело, — он кивнул на бланки, — все заполнить без помарок и ошибок, а то будешь переписывать. Понял?

— Понял, — повторил Саша и снова улыбнулся — не смог удержаться.

Совершенно секретно

г. Москва 3.06.1945

Постановление Совета Министров СССР

«Об организации конструкторского бюро КБ-45 по изучению эффекта макроскопического туннелирования»

На основании решения Государственного Комитета Обороны СССР № ГКО-5352сс от 2.06.1945 Совет Министров СССР постановляет:

§ 1. Организовать конструкторское бюро КБ-45 при Совете Министров СССР с целью всестороннего изучения эффекта макроскопического туннелирования и возможности его практического использования в интересах обеспечения безопасности Союза ССР.

§ 2. Назначить руководителем конструкторского бюро КБ-45 при Совете Министров СССР проф. Громова А. Н.

§ 3. Обязать Президиум АН СССР в срок до 10.06.1945 отобрать из соответствующих профильных институтов АН СССР научных работников для зачисления в штат конструкторского бюро КБ-45. Список сотрудников утверждается руководителем конструкторского бюро КБ-45 проф. Громовым А.Н.

§ 4. Руководителю конструкторского бюро КБ-45 проф. Громову А.Н. организовать постоянно действующую экспедицию в западной Германии (см. Приложение 1) с участием необходимого количества специалистов различного профиля из организаций АН СССР и КБ-45. Цель экспедиции — изучение эффекта макроскопического туннелирования в составе совместной советско-американской группы.

§ 5. В срок до 10.07.1945 представить в Совет Министров СССР доклад с оценкой параметров специзделия, использующего эффект макроскопического туннелирования для транспортировки грузов. Ответственный — руководитель конструкторского бюро КБ-45 проф. Громов А.Н.

§ 6. Считать работы по изучению эффекта макроскопического туннелирования важнейшей государственной задачей и обязать все министерства и организации выполнять задания по указанной теме как первоочередные.

Председатель

Совета Министров СССР И. Сталин

Управляющий делами

Совета Министров СССР Я. Чадаев

Главный, блеснув пенсне, спросил:

— Ознакомились, Александр Николаевич?

Наедине с одним из самых могущественных деятелей СССР, да еще и в главном кабинете Лубянки, Громов ощутил напряжение, которого не испытывал давно — пожалуй, с тех самых пор, когда в разгар гражданской войны его арестовали белые — увели прямо из аудитории, где он вел занятие. Пока они шли по территории университета, один из конвойный — здоровый казак в большой белой папахе — развязно предлагал профессору выбрать, возле какой стены он хочет получить пулю.

— Да, товарищ нарком.

— Хорошо. Вопросы есть?

Громов, еще раз взглянув на постановление, ощутил на спине холодок — его имя было на одной странице с именем Сталина.

И все же он должен был сказать.

— Пятый параграф, товарищ нарком.

Тот бегло посмотрел.

— Да, и что с ним?

— Я не уверен, что упомянутое в нем устройство вообще можно создать. Не говоря уже о конкретных параметрах этого устройства.

Воцарилась тишина. Профессор с трудом удерживался от того, чтобы сглотнуть. Наконец, главный, вздохнув, сказал.

— Товарищ Громов, каждое слово, подписанное товарищем Сталиным, подкреплено самоотверженной работой советских людей, о которой вам может и не быть известно.

Главный сделал внушительную паузу. Профессор только и мог, что согласно кивнуть. Наконец, нарком смилостивился:

— По агентурным данным, американцы уже занялись разработкой прототипа такого устройства. Следовательно, они считают его изготовление возможным. Я рассчитываю, что ваши деловые и личные контакты с доктором Стоуном позволят до некоторой степени прояснить этот вопрос. Безусловно, мы будем действовать и по другим каналам.

— Ясно, товарищ нарком, — ответил Громов.

— Хорошо, Александр Николаевич. Если других вопросов нет, вы свободны. Приступайте к работе.

Профессор чуть было не ответил «Есть!».

Экспедиция КБ-45 в Германии разместилась в двухэтажном здании бышей гимназии. В кабинете директора, оказавшимся довольно просторным, каждое утро Громов проводил совещания. На карте, повешенной на стене напротив большого окна, профессор отмечал места, где после взрыва были найдены артефакты. Хранились они в подвале с массивными кирпичными стенами, сложенными два столетия назад, и не менее внушительным потолком из сосен толщиной в локоть каждая. Первый артефакт, найденный недалеко от разрушенного ангара, фонил до нескольких рентген в час — слава богу, обнаруживший камень с гладкой, как стекло, поверхностью, аспирант из ФИАНа догадался найти дозиметр и измерить уровень радиации. После этого к каждому обнаруженному артефакту прикрепляли листок с датой обнаружения и начальным уровнем радиации, и немедленно относили в подвал.

За первую неделю работы экспедиции таких артефактов набралось больше двух десятков. Несколько из них отправили в Москву самолетом для определения того, какие именно радиоактивные элементы фонят. По спектрам удалось установить, что основным источником радиации является изотоп йода. Это не было неожиданностью — большинство артефактов нашли возле старого карьера, где когда-то добывали известняк, а в него йод попал из морских организмов.

Заключительный доклад по артефактам делал один из заместителей Громова, профессор Прягин, перешедший на работу в КБ-45 с физфака МГУ. Основной вывод, сделанный Прягиным, был такой — артефакты подверглись воздействию интенсивного излучения неизвестной природы, в результате чего обычный изотоп йода, содержавшегося в известняке, стал радиоактивным. Основная дискуссия после доклада как раз и развернулась о природе этого излучения. Ученые мужи разных регалий и возрастов искрошили немало кусков мела, доказывая собственную правоту. Градус диалогов иногда повышался слишком сильно, и тогда Громов на правах начальника остужал наиболее ретивых. Наконец, когда после трех часов обсуждений, когда аргументы и возражения на них стали повторяться по второму, а то и по третьему кругу, Громов закрыл заседание, напоследок предложив всем подумать еще раз и над своими соображениями, и над теми возражениями, которые они услышали. Профессор отпустил всех, кроме Саши.

— Что ты думаешь обо все этом? — спросил Громов, закрывая дверь.

Саша пожал плечами.

— Сложно сказать. В каждой модели есть свои плюсы и минусы, и как их оценить…

— Есть только один способ, — сказал Громов, — посчитать.

Саша, взглянув на доску, исписанную формулами, хмыкнул.

— Александр Николаевич, вы же знаете, я всегда готов. Но тут такой объем… одних только матричных элементов перехода между квантовыми состояниями несколько тысяч, а в каждом из них с десяток интегралов.

Громов кивнул.

— Все верно. Но с природой излучения надо разобраться, если мы хотим понять эффект макроскопического туннелирования. Иначе мы не продвинемся.

— Я согласен, но как справиться с вычислениями?

— С помощью новых подходов.

— Каких же? — заинтересованно спросил Саша.

Громов встал с кресла, прошелся по кабинету и остановился возле доски, глядя на формулы. Затем обернулся к Саше.

— Помнишь, я тебе говорил, что должен знать настоящий ученый?

— «Знать все о чем-нибудь и что-нибудь обо всем», — процитировал Саша.

— Молодец. Ты мастерски владеешь логарифмической линейкой. А что ты слышал о табуляторах и о машиносчетных станциях?

Саша замялся.

— Боюсь, что ничего, — признался он.

Профессор покачал головой.

— А зря. Впрочем, уже по названию ты мог бы догадаться, что речь идет об автоматизации вычислений.

— Я догадался, — пробормотал Саша.

— Вот и хорошо. Основное устройство в машиносчетных станциях — это табулятор. Табуляторы многократно ускоряют арифметические действия, а так как численное взятие интеграла в конце концов сводится к умножению и сложению, они вполне могут помочь и нам. Кстати, в Академии уже есть одна такая станция, ее используют для астрономических расчетов. Думаю, что и нам такая станция тоже нужна. Я лаже уже присмотрел помещение для нее.

— Где же? — спросил Саша.

— Пойдем, покажу.

По широкой лестнице с дубовыми поручнями, отполированными до блеска ладонями гимназистов, и коваными стойками, они спустились на первый этаж и прошли по коридору с классными комнатами по его сторонам. Заканчивался коридор большой двустворчатой дверью. Саша уже понял, куда его ведут.

— Актовый зал — самое подходящее место, — объявил Громов, с усилием открывая тяжелые створки дверей. — Просторно, светло. Что думаешь?

— Вроде неплохо, — согласился Саша. У него вдруг появился вопрос — а с чего Громов с ним советуется?

Профессор неторопливо прошелся по актовому залу, прикидывая, сколько табуляторов здесь можно разместить, и повернулся к Саше:

— Предлагаю тебе возглавить вычислительный отдел.

Тот оторопел.

— Вычислительный отдел? Но я в этом ничего не смыслю…

Громов покачал головой.

— Это не так. Ты сделал важнейшие расчеты по плазме, благодаря которым мы закрыли коридор. Если бы мы не справились… впрочем, ты сам можешь представить последствия.

— Александр Николаевич, я и дальше готов этим заниматься, но это ведь совсем другое…

— Другой масштаб, а суть дела та же, — спокойно возразил Громов, — ты молод, инициативен, сообразителен. И у тебя нет этого… — профессор щелкнул пальцами, подыскивая слово, — чванства, что ли. И потом, я тебе доверяю.

Саша молчал, не зная, что сказать. Громов подошел к нему и встал рядом.

— Я думаю, эта работа на годы. Возможно, на десятилетия. Пока еще мало кто это понимает. Американцы вроде бы наши союзники, но они уже смотрят в сторону. Они знают, что Германия — та, что по ту сторону барьера — добилась гораздо большего, чем та, которую мы разгромили. Думаю, они хотят пробить коридор, чтобы получить доступ к их достижениям. И делиться с нами они не будут.

— Зачем вы мне этого говорите? — вырвалось у Саши.

— Затем, чтобы ты понял, насколько важна наша работа, — жестко ответил Громов. — Времени на раскачку нет. Я уверен, ты будешь работать хорошо, на совесть. Я знаю, ты разбираешься в вычислительных методах, то есть сможешь выбрать самые эффективные из них для реализации на табуляторах. Да, административного опыта у тебя маловато, это правда. Ну, что ж, — тут Громов смягчился, — тут я тебе помогу. Обращайся в любое время. Согласен?

Саша провел рукой по волосам.

— Похоже, в университет я вернусь не скоро, — сказал он.

— Это так, — подтвердил Громов. — Впрочем, не думаю, что тебе надо туда возвращаться. Здесь ты вырастешь куда быстрее. И как человек, и как ученый.

— Ладно, — сказал Саша. — Я согласен. С чего начать?

Громов усмехнулся.

— А ты осмотрись и подумай.

Саша осмотрелся.

— Для начал прибраться. Вынести весь мусор. Потом нужны столы, стулья…

— Хорошо, — одобрил профессор. — Дальше?

— Табуляторы — это ведь электромеханические машины, верно?

— Да.

— Нужны розетки. Сейчас их слишком мало.

— Тоже верно. Дальше.

— Сами табуляторы. Вы сказали, у Академии есть станция. Надо связаться с ними и узнать, чем они могут помочь.

— Этим я займусь сам, — сказал Громов и улыбнулся. — При всем уважении, твой административный вес еще не достиг той величины, чтобы разговаривать с академиками. Дальше.

— Персонал. Кто будет работать на табуляторах?

Профессор кивнул.

— Правильный вопрос. Знаешь, кто на них работает?

— Кто?

— Девушки.

— Почему? — спросил Саша и тут же сам сообразил: — Ах да, машинистки… работа похожая.

— Именно. Знаешь, что я тебе посоветую? Сейчас идет демобилизация, санитарные части понемногу расформировывают. Надо дать объявление — вполне возможно, бывшие медсестры согласятся поработать на нас.

— Хорошая мысль, — согласился Саша.

Громов улыбнулся.

— Кажется, я знаю, кто сможет тебе в этом помочь.

Саша почувствовал, что краснеет.

— Я тоже знаю, — ответил он.

Глава 12. ТАЙНА ТЮРИНГЕНСКОГО ЛЕСА

Когда «Виллис» в очередной раз подъехал к развилке проселочной дороги, доктор Стоун, сидевший на переднем сиденье, мысленно чертыхнулся — по его прикидкам, замок Вартбург должен был появиться на горизонте еще с полчаса назад, но вместо него — очередная загадка: куда поворачивать?

Стоун обернулся. Метрах в десяти сзади затормозил полугусеничный бронетранспортер М2, сопровождавший «Виллис». Прямо скажем, такое сопровождение не увеличивало скорость поездки, но в штабе настояли: после недавних боев с невесть откуда взявшимися немцами командование считало, что лучше не рисковать. Стоун не стал спорить и доказывать, что после закрытия коридора опасность миновала — проще было подчиниться.

— Форест, что скажете? Куда нам?

Тот на заднем сиденье возился с картой, пытаясь ее развернуть. Из ближайшего городка, Айзенаха, казалось, что до замка рукой подать, а вот поди ж ты — въехали в Тюрингенский лес и после пары поворотов полностью потеряли ориентацию.

— Доктор Стоун — это не оно? — раздался возглас с бронетранспортёра. Пехотинец, стоявший в кузове на возвышении рядом с пулеметом, указывал вперед и немного вправо. Джек, выйдя из машины, дошел до бронетранспортера, и с помощью солдат с кряхтеньем забрался на него. Посмотрев, куда ему показали, он увидел то, что искал — лесистую гору, увенчанную серо-коричневой каменной башней, вокруг которой громоздились строения пониже, окруженные крепостной стеной.

— Наконец-то, — с удовлетворением сказал Стоун и поблагодарил глазастого солдата. Вернувшись в «Виллис», он скомандовал поворачивать направо.

Минут через десять лес внезапно кончился, и они увидели древний замок во всем грозном величии — построенный на круто поднимавшейся горе, со стенами, сложенными из вытесанных каменных блоков, он казался неприступным. Оставалось только гадать, каких трудов стоило воздвигнуть массивные строения на такой высоте.

На замок этот Стоуну дали наводку парни из Управления Стратегических Служб — они разговорили-таки пленного немца, работавшего с тем свихнувшимся штандартенфюрером, открывшим коридор в параллельный мир. Немец вспомнил, что в замке могли остаться важные материалы Общества немецких древностей по проекту. Неизвестно как об этом пронюхали в штабе у Эйзенхауэра, но приказ, полученный Стоуном, был однозначным: срочно проверить информацию и доложить. И да, отдельной строкой — никаких контактов с русскими.

Машина затормозила возле каменной дороги, ведущей к открытым воротам в крепостной стене, за которой поднималась дозорная башня с конусообразной крышей из красной черепицы. Дальше надо было идти пешком. Солдаты, неторопливо поднимаясь к замку, с интересом осматривались, непроизвольно прикидывая, где следовало бы разместить огневые точки, сколько здесь можно продержаться против врага и какое оружие нужно для штурма твердыни. По общему заключению, замок был бы крепким орешком — если немцы вдруг решили бы обороняться в нем.

Стоуна с Форестом, однако, интересовало другое. Минуя ворота и пройдя под аркой надвратной башни, они оказались на внутренней площади. Замок давно утратил военное значение, поэтому здесь был постоялый двор — не особо популярный, поскольку мрачные двухэтажные дома с маленькими окнами, окружившие небольшую площадь, более подходили для обороны, чем для отдыха усталого путника. К тому же, чтобы добраться до постоялого двора, надо было преодолеть изрядный подъем.

— Смотри-ка, — Стоун показал на нацистский флаг, валявшийся у входа в один из плотно стоящих рядом домов: красное полотно с черной свастикой в белом круге, — они здесь действительно были.

— Вопрос, кто именно здесь был, — пробормотал Форест.

Велев сопровождающим солдатам остаться снаружи, они вошли в дом, возле которого валялся флаг. На первом этаже была гостиная, довольно просторная по меркам замка, с большим дубовым столом посередине, вокруг которого стояли столь же массивные стулья. Стоун подумал, что эта мебель, вероятно, ненамного моложе замка. Вошедших встретила хозяйка — настороженная пожилая женщина. На вопросы она отвечала коротко, опустив глаза — видно было, что чего-то боялась. Стоун списал это на превратности войны — мало ли что могло случиться. Хозяйка подтвердили, что немцы здесь были с начала войны.

— Эсэсовцы? — спросил Форест.

Женщина, на секунду замявшись, подтвердила. Стоун решил, что она боится ответственности за сотрудничество с СС.

— Где они работали? — спросил он.

— В зале для торжеств, — ответила хозяйка.

— Проводите нас туда, — распорядился Стоун.

Они вышли из дома и прошли по площади к дворцу. Хозяйка, открывая входную дверь, бросила настороженный взгляд куда-то в сторону. Не прячет ли она кого-нибудь здесь, подумал Стоун. Придержав дверь, он подозвал сержанта и сообщил о своих подозрениях. Тот приказал двум солдатам идти вместе с учеными, а остальным, оставшимся на площади, быть настороже.

В зал для торжеств вела парадная лестница, когда-то роскошная, но сейчас уже потерявшая былое великолепие. Зал полностью оправдывал свое название — необычайно просторный, с большими окнами и роскошным потолком из резного дуба, он сильно выигрывал в сравнении с другими помещениями замка. Однако, судя по обстановке, торжеств в этом зале не проводилось давно. Помещение напоминало большую контору, покинутую в спешке: сдвинутые столы и стулья, повсюду бумажный мусор, брошенные телефоны.

Форест поднял с пола лист бумаги и взглянул на него.

— Джек, это они! — воскликнул он, — Посмотри на подпись: «Отто Штирнер, штандартенфюрер СС, начальник лаборатории научного оккультизма»!

Стоун взял у него лист и тоже прочитал подпись. Что ж, ребята из Управления не ошиблись.

— Надо, чтобы здесь собрали все бумаги. Если Штирнер занимался созданием коридора в параллельный мир, это может нам помочь.

Форест согласно кивнул.

— Как думаешь, где он жил? — спросил Стоун. — Наверняка у него была еще и отдельная комната.

— А ведь верно, — задумчиво произнес Форест, — Нндо узнать у хозяйки.

Он обернулся, думая увидеть ее у входа, но женщины там не было.

— Где она? — спросил он у солдат.

— Ушла куда-то, — ответил тот, что постарше. — Как только вас сюда проводила, сразу и ушла.

Тот пожал плечами.

— Она что-то пробормотала по-немецки, я не разобрал, — он виновато улыбнулся. — Я только «хенде хох» и «хальт» выучил.

— Я, кажется, знаю, где может быть его комната, — осенило Фореста, — кабинет Мартина Лютера! Он довольно просторный и по статусу подходит!

— Какого Лютера? Того самого, основателя лютеранства?

— Именно!

Стоун хмыкнул. Надо было все же почитать про этот замок.

— Знаешь, где кабинет? — спросил Стоун.

— Сейчас найдем.

Форест достал из полевой сумки схему замка и разложил ее на столе.

— Нам надо спуститься на первый этаж и пройти вот здесь… — забормотал он, водя пальцем по карте. Спустя минуту Форест решил, что понял, как добраться до кабинета.

— Пойдемте, — сказал он.

— Может, лучше найти хозяйку? — предложил Стоун.

Форест махнул рукой.

— Да бог с ней. Сами разберемся.

Кабинет находился в старом здании, примыкавшем к дворцу и построенном позже него. Прямого перехода из дворца в него не было, так что пришлось спуститься и затем подняться вновь — уже до другой лестнице, темной и совсем не парадной. С узкой площадки на втором этаже коридор шел в обе стороны.

— Ну, куда? — спросил Стоун.

— Сейчас, сейчас, — забормотал Форест и вновь полез за картой. Надо было все же позвать хозяйку, подумал Стоун. В тот момент из правого рукава коридора донесся скрип петель, словно бы открывали дверь, но звука шагов не последовало. Старший из сопровождавших солдат сделал знак, чтобы все молчали и осторожно двинулся в ту сторону. Второй солдат последовал за ним. Шаг за шагом они продвигались к двери, слегка приоткрытой. Старший солдат посмотрел в щель, и затем, держа наизготовку карабин, резким движением распахнул ее. Комната была пуста, а из окна свисала веревка, привязанная к ставням. Солдат подбежал к окну — веревка доходила до самого низа стены, от которой сразу начинался лес. Тот, кто спустился по веревке, уже скрылся в нем.

— Все, ушел, — сказал солдат. — Я доложу сержанту. Передадим постам на дорогах, может, его задержат.

— Вряд ли, — мрачно сказал Стоун, — лес густой, и скоро начнет темнеть.

— Я доложу сержанту, — повторил солдат и исчез в темном коридоре за дверью.

— Это она, комната Лютера, — сказал Форест, — здесь он переводил Евангелие на немецкий, представляешь?

— А теперь здесь это. — Стоун показал на книги, занимавшие целый шкаф у стены: в основном мистика и оккультизм, происхождение арийцев, «Тайная доктрина» Блаватской, книги по расовой теории. На столе рядом со шкафом были свалены папки с бумагами. Возле окна стояли кровать и тумбочка, а в углу — небольшой платяной шкаф. Форест открыл его и присвистнул:

— Похоже, тут вещи большого начальника.

Среди прочей одежды в шкафу висел черный эсэсовский мундир, чистый и выглаженный.

— Знак отличия штандартенфюрера. — Подошедший Стоун показал на петлицы. — Вполне возможно, это форма господина Штирнера.

— А возможно, это он и удрал в окно, — предположил Форест.

Стоун задумался. Ему, как начальнику, надо было принять решение.

— Надо допросить хозяйку, — наконец, сказал он, — она должна знать, кто здесь жил.

— А если не скажет? Подозрительный у нее вид.

— Пусть этим займется сержант. Если ему покажется, что она врет, отвезет в комендатуру.

— А мы что будем делать?

— Пока останемся здесь. Проведем первичный осмотр документов, может, наткнемся на что-то важное.

Форест кивнул на стол.

— Я начну с этих папок?

— Хорошо.

Когда через час Форест нашел-таки Стоуна, тот разговаривал с сержантом. Выяснилось, что до конца апреля здесь действительно работало подразделение СС, и руководил им офицер, занявший комнату Лютера. Звали его Отто Штирнер. Первого мая, ранним утром они погрузились на три грузовика, а затем куда-то уехали. Хозяйка их больше не видела, но неделю назад в замок заявился тот самый офицер, только в гражданской одежде, и сказал, что пробудет здесь какое-то время. Чем он занимался, хозяйка не знала — ей показалось, что офицер малость не в себе, так что по возможности она его избегала. Почему вы не сказали сразу, сурово спросил сержант. Возможно, добавил он, из-за вас мы упустили преступника. В отчет хозяйка жалобно забормотала, что она боялась, и не знала, что ей делать.

— Ну, что — в комендатуру или отпустим? — спросил сержант.

Стоун, глядя на приближающегося Фореста, махнул рукой:

— Пусть даст письменное обязательство никуда не уезжать в течение двух недель. Что у тебя? — это уже Форесту.

— Взгляни, — тот протянул начальнику сложенную карту.

Раскрыв ее, Стоун удивленно поднял брови: вся Европа и территория до Уральских гор была закрашена коричневым, а от Нормандии до Печорской губы дугой шла надпись TausendjIhrige Reich [1].

— Это карта из параллельного мира, верно? — спросил Стоун.

— Как видишь.

— Откуда она у него?

Форест пожал плечами.

— Оттуда, откуда и у нас такие же. Вероятно, он имел контакты с представителями победившей Германии после открытия коридора.

Стоун выругался, не сумев сдержаться.

— Живучий тип. Ведь сначала думали, что он погиб, а получается — выжил. И, похоже, что-то замышляет. Зачем он сюда вернулся? Это же риск!

— Посмотри на обороте, — предложил Форест, — возможно, это ответ.

Стоун перевернул карту. В правом верхнем углу виднелась крупная надпись: «Moskau, 10 August 1945. Eröffnung des Korridors» [2]

— Что это значит? — спросил Стоун.

Форест усмехнулся.

— Я думаю, ты понял. Германия, победившая в параллельном мире, через пару месяцев собирается пробить коридор в наш мире. Прямо под Москвой. Неплохой план, как ты считаешь, а? Пока Советы, расслабившись после окончания войны, держат свои лучшие войска здесь, на западе, ударить по столице и захватить ее. Как думаешь, у них получится?

Стоун снова перевернул карту. Смотреть на залитую коричневым Европу было почти физически тяжело.

— Этот вывод ты сделал на основании пометки на карте? Это может быть чем угодно — ну, например, фантазиями Штирнера, уязвленного разгромом рейха. Кстати, из показаний немца известно, что его психическое состояние далеко от нормы, помнишь? И хозяйка говорит, что он не в себе.

— Ну да. Вот только нас он обвел вокруг пальца, сумев ускользнуть из-под носа. Неплохо для психа, как считаешь?

Стоун вернул карту Форесту.

— Найди еще что-нибудь. Этого недостаточно, чтобы поднять волну. Если такая операция действительно планируется, должны быть следы.

Форест в упор посмотрел на начальника.

— Даже если я тебе поверю, — продолжил Стоун, — в штабе Эйка всерьез это не воспримут. Ты ведь понимаешь, да?

— Ладно, убедил, — после паузы признал Форест, — ты прав. Пойду копать дальше.

— Хорошо. Я скоро присоединюсь к тебе, — пообещал Стоун.

Больше всего документов было в зале для торжеств, но Форест рассудил, что самые важные Штирнер скорее всего хранил у себя, в комнате Мартина Лютера. После разговора со Стоуном он вновь поднялся на второй этаж, и, пройдя по узкому коридору, вновь оказался в знаменитой комнате. В массивном столе, за которым четыре века назад работал реформатор, ящиков не было, а все, что лежало сверху, Форест уже осмотрел. Где же здесь можно спрятать самое ценное, думал он, осматривая небольшое помещение. Может, среди книг? Форест открыл книжный шкаф и пробежался взглядом по забитым полкам. Взял наугад несколько талмудов, пролистал их — пусто. Минут десять ушло на то, чтобы бегло проверить остальные. Безрезультатно.

Платяной шкаф был совсем простым — в левом отделении — пять полок, ныне пустых, в правом — штанга с одиноким мундиром. Без особой надежды Форест еще раз тщательно его осмотрел. Единственным уловом оказался аккуратно сложенный носовой платок с эмблемой общества немецких древностей.

Ему вдруг пришло в голову, что Штирнер убегал в спешке, солдат опоздал совсем немного — если бы он не стал ждать у двери, то вполне мог бы увидеть в окне эсэсовца. Вполне возможно, Штирнер, торопясь, что-нибудь выронил — когда спускался, или позже. Выглянув наружу, Форест осмотрелся — можно ли подойти к месту под окном, обойдя замок и двигаясь вдоль стены. Увы, результат осмотра оказался неутешительным — обрыв, начинающийся там, где заканчивалась стены, был слишком крутым.

Форест осмотрел узел, навязанный Штирнером на ставнях — на вид прочный. Ученый в узлах совершенно не разбирался, так что оставалось надеяться на немецкую основательность. Скинув пиджак и оставшись в рубашке, Форест вцепился обеими руками в веревку и перелез через подоконник. Не глядя вниз и поочередно перехватывая канат руками, ученый спускался, пока не почувствовал под ногами твердую поверхность. Встав на ноги, он отпустил канат. Ладони горели. Отдышавшись, Форест огляделся — снизу стена замка казалась гораздо внушительнее, чем при виде из окна. Куда побежал Штирнер? Наверняка ему хотелось как можно скорее скрыться от возможных преследователей. По каменистому склону шло русло ручья, образовавшегося от дождевой воды. По нему было спуститься проще всего. Осторожно ступая, шаг за шагом ученый двигался по пути сбежавшего — по крайней мере, он на это рассчитывал. На крутом повороте он чуть не упал — нога по влажным камням поехала вниз, еле успел ухватиться за ветку дерева. Здесь Штирнер вполне мог грохнуться, мелькнула мысль.

Отдышавшись, он внимательно огляделся. Сбоку от русла ручья, метрах в двух от него, лежала записная книжка — даже отсюда Форест разглядел на обложке анаграмму Общества древностей. Сердце забилось чаще — удача! Добравшись до книжки, он открыл ее. Это был ежедневник на 1945 год, испещренный записями, сделанными мелким аккуратным почерком. Форест открыл страницу на 10 августа. Там была та же надпись, что и на карте: «Moskau, 10 August 1945. Eröffnung des Korridors» и под ней — нарисованная от руки схема войсковой операции с указанием направлений главного удара и схематическими обозначениями частей и соединений — квадраты с номерами и литерами. Следующая страница была озаглавлена «Операция Тайфун-2», а ниже шла надпись: «Директива ОКВ № 535 от 25 мая 1945 года».

— Они уже начали планировать, — пробормотал Форест.

Углубившись в чтение, ученый не замечал ничего вокруг. Когда он услышал хруст ветки за спиной, было уже поздно — он успел только обернуться, чтобы с ужасом увидеть искаженное яростью лицо Штирнера. Сильным ударом немец вырубил Фореста.

Примечания

[1] Тысячелетний рейх.

[2] Москва, 10 августа 1945. Открытие коридора.

Глава 13. ЦЕННАЯ ДОБЫЧА

На этот раз в «Виллисе» их было трое — Стоун, Громов и Саша, — и никакого бронетранспортера сопровождения. За рулем сидел Стоун. Дорогу к замку он запомнил, поэтому карта не понадобилась. Американец в очередной раз взглянул на часы.

— Сейчас одиннадцать, — сказал он, — я вернусь за вами не позже шести после полудня. Еще раз повторяю — ни с кем не вступать в контакты. Ни с местными, ни с нашими. Это ясно?

Громов подтвердил. Он никогда еще не видел Стоуна в таком состоянии: одновременно сосредоточенным и возбужденным. Американец позвонил профессору рано утром и заявил, что им надо срочно встретиться. На вопрос, зачем именно встречаться и почему такая срочность, Стоун по телефону отвечать отказался и повторил — дело откладывать нельзя. После недолгого колебания Громов решил, что полдня КБ-45 без его руководства продержится. Оставив за главного заместителя и захватив Сашу, он поехал на встречу.

— Я не имею права не только показывать вам это место, но даже и говорить о нем! Понимаете, чем я рискую?

Профессор понимающе кивнул. Он хотел добавить, что сам недавно из кутузки, так что по части риска собаку съел, но все же решил воздержаться — аналогия могла получиться не самая удачная.

Когда до замка остался один поворот дороги, Стоун остановил машину. Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями, а затем сказал:

— Форест сейчас в больнице, ему проломили голову.

— Каков прогноз? — спросил Громов.

— Состояние стабильное. Больше ничего конкретного врачи не говорят.

— И кто это сделал?

Стоун хмыкнул.

— Знаете, я думал, первым вы зададите этот вопрос. А сделал это Отто Штирнер, наш старый знакомый. По крайней мере, так утверждает Форест.

Саша не смог удержаться от возгласа удивления.

— А вы, Джек, согласны с ним? — спросил Громов.

— Пожалуй, да, — ответил тот и рассказал, как они чуть не взяли эсэсовца в замке.

— А что он там делал? — спросил профессор.

— Хороший вопрос, — признал Стоун, — вполне возможно, вы с вашим молодым коллегой сможете его прояснить. Пока мы знаем, что в замке размещался филиал Общества немецких древностей, и Штирнер его возглавлял.

Стоун надавил педаль газа, и «Виллис», выполнив поворот, двинулся к замку.

— И вот еще что. Форест обнаружил нечто весьма интересное.

Доктор передал Громов карту из параллельного мира — с Европой от Атлантики до Урала, закрашенной коричневым, и с пометкой — 10 августа 1945.

— Что это значит? — спросил профессор.

— Форест считает, что Германия — та, что победила в параллельном мире, — собирается прорубить канал в наш мир и захватить Москву. Но, на мой взгляд, доказательств существования такого плана явно недостаточно. Форест уверяет — когда он шел по следам бегства Штирнера, то нашел записную книжку с подробностями плана, включая указания конкретных частей и их боевые задачи. План называется «Тайфун-2».

— Не очень удачное название. — Громов усмехнулся. — С учетом того, чем закончился первый «Тайфун».

— Согласен. Тем не менее я считаю, что этим стоит заняться. Но вот проблема — записная книжка пропала. Наверное, Штирнер обнаружил, что выронил ее и вернулся. Застав врасплох Фореста, он вырубил его и забрал книжку. Вот такая история. Что скажете?

— Потрясающе, — вымолвил Громов. — Вы сможете дать мне карту с Германией от Атлантики до Урала на пару дней?

— Разумеется, нет, — тут же отказал Стоун. — Я вообще не должен вам ее показывать.

Они подъехали к подъему, который следовало преодолеть пешком, и Стоун затормозил.

— Тогда зачем показали? — спросил профессор.

Американец, повернувшись, посмотрел ему в глаза.

— Потому что это может быть правдой. А еще потому, что я доверяю Форесту. Выходите, дальше пешком. Видите ворота в замок? Вам туда. Зайдете в первый дом справа, найдете хозяйку и покажете ей записку. — Он вытащил из кармана бумагу с парой строк по-немецки и своей подписью, и отдал профессору. — Хозяйка проводит вас в зал торжеств и в комнату Лютера. Да, и записку пусть вернет вам — я не хочу оставлять следов. Если вы найдете что-то важное, парни из Управления Стратегических Служб все здесь вверх дном перевернут.

— Комната Мартина Лютера? — спросил Громов.

— Именно.

— Значит, здесь он перевел Евангелие на немецкий, — задумчиво сказал профессор.

Стоун кивнул.

— Да. Я этого не знал. Впрочем, сейчас неважно.

Громов и Саша вылезли из машины.

— Вы с нами не пойдете?

Тот отрицательно мотнул головой.

— Еще не хватало, чтобы меня с вами видели.

Стоун, захлопнув дверь, сдал назад и развернулся.

— Джек, что мы, по-вашему, должны искать? — спросил Громов.

Американец пожал плечами.

— На вашем месте я бы искал доказательство того, что операция «Тайфун -2» реальна. Ну, или наоборот — что она выдумка Штирнера, свихнувшегося под конец войны. Да, и я рассчитываю, что обо все самом важном вы мне расскажете. Услуга за услугу. Идет?

Громов усмехнулся.

— В вас чувствуется дух предпринимательства, Джек.

— Да-да, я родился и вырос в Америке, капиталистическая предприимчивость и все такое. Так каков ваш ответ?

— Расскажу. Но не в оплату услуги, а потому, что мы все еще делаем общее дело. Согласны?

Стоун замялся.

— Знаете, это все разговоры. Я заеду за вами не позже шести.

С этим словами он выжал газ. «Виллис», быстро набрав скорость, скрылся за поворотом.

Громов и Саша поднялись в стене замка и прошли через ворота. Внутренний двор был пуст и неприветлив. Нацистский флаг, валявшийся еще вчера возле крыльца, уже убрали.

Он вошли в дом, как велел Стоун. На звук шагов вышла хозяйка. Громов вежливо с ней поздоровался по-немецки и протянул записку Стоуна, сопроводив это действие вежливой просьбой о помощи. Лицо пожилой женщины не выражало ничего. Осведомившись, прочитала ли она, Громов попросил вернуть записку — как и хотел американец.

Хозяйка, пригласив гостей следовать за ней, провела их в зал торжеств и оставила там, сказав, что ее можно будет найти на кухне. Саша, никогда раньше не бывавший в замках Германии, с любопытством осматривался.

— Устроились они с размахом, — сказал Громов.

— Интересно, почему именно здесь? — спросил Саша, перебирая бумаги на столе возле окна. — Неужели посовременней помещения не нашлось? Замок на горе, если что-то нужно в городе, приходится таскаться вверх-вниз…

Громов усмехнулся.

— Традиция, Саша. Общество немецких древностей с самого основания тяготело к мистике, от сюда и привязанность к замкам. Говорят, сам фюрер любил это место.

— Правда? Он бывал здесь?

— Вполне возможно. По слухам, в марте тридцать восьмого он провел здесь секретное совещание астрологов. Они должны были предсказать будущее Третьего рейха.

— И как, удалось? — с иронией спросил Саша.

— Говорят, ничего конкретного астрологи не сказали, что может быть косвенным свидетельством их проницательности.

— И трусости, — добавил Саша, — боялись расстроить начальника.

— Верно, — согласился Громов, — но это им не помогло. Гитлер был настолько разочарован, что всех участников совещания отправили в концлагеря.

— Грустная история.

— Согласен. И, если такое совещание действительно было, то, скорее всего, именно здесь, в зале торжеств.

— Александр Николаевич, все-таки: что де мы здесь ищем? — спросил Саша, просматривая бумаги, в беспорядке лежавшие на столах.

— То, что поможет нам создать коридор, — ответил профессор. — И надо проверить, действительно ли немцы собираются провести операцию под Москвой, ударив из параллельного мира. Если это так, то Ставка должна знать. Но, сам понимаешь, такая информация нуждается в серьезных подтверждениях, иначе нас даже слушать не станут. Все, Саша, хватит разговоров, давай работать.

— Есть, — по-военному ответил тот.

Всего в зале торжеств стояли восемь больших одинаковых письменных столов, увенчанных высокими навершиями со множеством полок и ящиков. Чем немцы могли здесь заниматься, думал Саша. Бумаги, лежавшие на столе, поначалу не вызывали особого интереса: отрывочные сообщения о работе немецкой архивной комиссии в Прибалтике, экспедициях общества немецких древностей на Ближний Восток и Тибет. Попадались письма из канцелярии замка Вевельсбург, где Гиммлер устроил центр новой национал-социалистической религии. Речь шла об организации в Ва́ртбурге курсов для офицеров СС по изучению эпоса «Эдда» и чтению древних рун. Саша мысленно усмехнулся — подумать только, сколько народу занималось этой ерундой, когда фронт уже трещал по швам! Неужели они не понимали, что вся эта чушь не стоит и выеденного яйца? Наверное, нет. Ну и слава богу, подумал Саша.

Бросив бумаги там, где подобрал, Саша еще раз внимательно оглядел все столы. На одном из них, в нише справа, он заметил то, что обещало надежду — арифмометр: значит, здесь проводили расчеты. Саша достал его, чувствуя в руках приятную тяжесть. Рычажки для ввода чисел блестели — видимо, арифмометром активно пользовались. Саша крутанул ручку — она шла легко. Громов обернулся на звук и подошел.

— Фирма «Brunsviga», — сказал он, указав на табличку, — хороший прибор. Умеешь пользоваться?

Саша неуверенно хмыкнул.

— Не факт. В школе у нас было несколько занятий, но на «Феликсе». К тому же это было давно. Да и не люблю я арифмометры — тяжелые, громоздкие…

Громов улыбнулся.

— Да, я знаю, ты король логарифмической линейки.

Профессор взял одну из папок, лежавших на столе, и открыл ее.

— Смотри-ка, арифмометр здесь не просто так стоит, — сказал он и протянул папку Саше. — Похоже, здесь занимались не только ведическими рунами. Думаю, это стоит посмотреть повнимательнее.

— Согласен, — ответил Саша, усаживаясь в удобное кресло-стул возле стола. В папке оказались бумаги отдела «М» — математика — Общества немецких древностей. В увесистой пачке документов упоминались самые разные ведомства — вермахт, военно-воздушные и военно-морские силы. Некоторые задания по оборонной тематике исходили от Немецкого научно-исследовательского общества. Пролистывая одну за другой подшитые в папки бумаги различного формата и цвета, Саша выхватил вдруг взглядом название: «Докладная записка о предварительном плане совместной работы Отдела «М» Общества немецких древностей и Верховного командования вермахта про проекту «Тайфун-2». О содержании проекта в записке ничего не сообщалось, однако имелся календарный план с разбивкой на этапы, сроками и ответственными за выполнение каждого этапа. Руководителем работ со стороны Общества значился штандартенфюрер СС Отто Штирнер.

— Уже что-то, — пробормотал Саша.

Следующая страница в папке содержала краткий отчет о выполнении работ по первому этапа, подписанный Штирнером. Впервые Саша почувствовал себя в родной стихии — среди обычных бюрократических формулировок проскальзывало то, в чем он разбирался: вероятность состояния, матричный элемент перехода, барьер туннелирования. Завершался отчет выводом о принципиальной возможности операции «Тайфун-2». Желающим ознакомиться с подробным обоснованием предлагалось перейти к приложению № 1, содержащемуся в папке № 3.

— Папка № 3, - пробормотал Саша, — где же ты?

— Ты что-то нашел? — поинтересовался Громов, услышав его.

— Думаю, да. Но сейчас мне нужна папка № 3, - ответил он, лихорадочно проверяя все, что лежало на столе. Нет, все не то — сплошные руны, песни из Эдды, отчеты из экспедиций…

— Ее нет, — растерянно сказал Саша, перерыв весь стол, — наверное, забрали…

— А это не оно? — спросил Громов. Он стоял у стола начальника и держал пачку бумаг. — «Оценка операции Тайфун-2. Приложение № 1».

Саша быстро подошел. С одного взгляда он понял — это именно то, что он искал: формулы, уравнения, матрицы и минимум слов.

— Как вы догадались, что она здесь? — спросил он.

— Это несложно, — ответил профессор, — дело в том, что самое важное должно быть на столе у начальника.

Саша пролистал отчет — тринадцать страниц, исписанных убористым почерком. Он посмотрел начало — исходная посылка была вполне понятна, но вот дальше… уже на второй странице автор отчета явно пропустил львиную долю выкладок, оставив ссылку на раннюю работу, в которой «читатель может найти детали математических преобразований». После примерно получаса напряженной работы Саша мог разобраться лишь в одном — автор пытался описать эффект туннелирования объектов с характерным размером порядка одного метра по аналогии с квантовым туннелированием.

— Понял что-нибудь? — спросил профессор, закончив осмотр остальных столов.

Саша вздохнул.

— Немногое. Он ищет условия, при которых вероятность подбарьерного перехода макроскопической частицы будет… скажем так, существенно отлична от нуля.

Громов хмыкнул.

— То есть, когда человек сможет пройти сквозь стену.

Саша пожал плечами.

— Наверное, можно и так сказать. Вот здесь, — он ткнул пальцем в страницу, — для меня основная сложность: переход от двадцатой формулы к двадцать первой.

Профессор взял страницу и внимательно прочитал абзац, указанный учеником.

— Хм. Ты разве не узнал эти преобразования? — Громов строго посмотрел на Сашу.

Тот виновато покачал головой.

— Он действует по аналогии с расчетом вероятности радиоактивного альфа-распада. Там тоже подбарьерное туннелирование. Да, Саш, квантовую механику тебе надо бы подучить.

С этими словами Громов вернул ему отчет.

— А мы можем взять это с собой?

— Не думаю. Стоун и так рискнул, приведя нас сюда. Если мы что-то заберем, что подставим его под удар. — Профессор взглянул на часы: половина первого. — А вот переписать можно, этого никто не запрещал. Знаешь, с чего начать?

— С формул? — спросил Саша.

Профессор усмехнулся.

— Эх, молодость. Сначала кратко перепиши выводы, а потом список литературы. А потом уже формулы.

Саша едва успел начать работу, как за дверью, ведущую в зал торжеств, послышались шаги и мужские голоса. Дверь резко открылась, и в зал вошли двое американских пехотинцев с оружием. Позади них мелькнула хозяйка, ретировавшаяся, как только открылась дверь. Один из пехотинцев остался возле входа, а второй направился к работавшим в зале.

— Кто вы и что здесь делаете? — спросил пехотинец.

— Профессор Громов, совместная союзническая экспедиция, — профессор достал из внутреннего кармана пиджака документ и протянул американцу. — А это мой помощник, Александр Быстров, он тоже в списке допущенных. Мы разбираемся с документами.

Солдат, едва взглянув на бумагу, вернул ее профессору.

— Вы не можете находиться здесь без разрешения. Мы проводим вас к выходу прямо сейчас.

Громов изобразил на лице крайнее изумление.

— Прошу прощения, мы занимаемся здесь важными исследованиями. Свяжитесь, пожалуйста, со штабом генерала Эйзенхауэра…

Имя Стоуна профессор не стал упоминать, чтобы не подставить его.

— Вы должны немедленно покинуть территорию замка. — Солдат недвусмысленно передернул затвор.

Громов, выдержав театральную паузу, ледяным тоном сказал:

— Хорошо. Александр, мы уходим. Собирай бумаги и пошли.

С этими словами профессор обернулся к солдату и сварливым тоном добавил:

— Сообщите, пожалуйста, ваши имя и звание. Я буду жаловаться на ваши действия.

Солдат усмехнулся.

— Жаловаться будете потом, а сейчас выполняйте.

— И все же я настаиваю, чтобы вы представились…

Под эту перепалку Саша сунул-таки в полевую сумку листы, что он держал. Американец либо не заметил этого, либо не придал значения.

— Как вы здесь оказались? — спросил солдат, пока они спускались к выходу.

— Это древний немецкий замок с богатой историей, — охотно ответил Громов. — Мартин Лютер, знаменитый религиозный реформатор, перевел здесь библию на немецкий. Гете тоже здесь бывал, и не один раз.

Они вышли во двор.

— И кто вас сюда проводил? — допытывался американец.

— Никто, мы сами дошли. Я был здесь еще до войны, так что дорога мне известна.

Подойдя к машине, солдат открыл дверь:

— Садитесь, вас отвезут.

— Куда?

— В город. Оттуда вы уже сами доберетесь, куда вам нужно.

Это было не предложение, а приказ. Громов с Сашей подчинились.

— Ты забрал бумаги? — тихо спросил профессор.

— Да, — ответил Саша, — но раньше вы не хотели?

Громов выдержал паузу, а потом со вздохом сказал:

— Я передумал. Видимо, пришло время переходить от сотрудничества к сделкам. Но про Стоуна — никому ни слова. И про бумаги.

Саша понимающе кивнул.

Глава 14. НЕОЖИДАННЫЕ ПОВОРОТЫ

Саша, урвав пару часов в напряженном графике, решил съездить к Маше, потому что не видел ее уже несколько дней — после того собрания, на котором он агитировал медсестер, освобождавшихся после демобилизации, перейти на работу в машиносчетную станцию при КБ-45. Надо сказать, что его агитация имела успех — штат станции уже был заполнен на две трети. «Молодец! Я же говорил, что ты справишься, — сказал Громов, подписывая очередное заявление о приеме на работу. — Завтра прилетит специалист из Москвы, он научит девушек, как обращаться с табуляторами, и можно запускать расчеты!» Саша полностью разделял удовлетворение профессора, однако его удивляло одно обстоятельство: Маша заявление до сих пор не подала. Может, что-то случилось, беспокоился он, а я об этом не знаю?

Саша увидел Машу у входа в госпиталь — она о чем-то разговаривала с другими медсестрами. Возле входа стоял «Студебекер», в который грузили медицинское оборудование. Врач распоряжался погрузкой, следя за тем, чтобы ничего не испортили. Саша затормозил возле ворот и оставил там машину — ему, как начальнику машиносчетной станции, Громов выбил газик. Маша, заметив его, приветливо помахала рукой, и, попрощавшись с подругами, пошла навстречу Саше.

— У тебя машина, — заметила она, поздоровавшись, — растешь!

Саша смутился.

— Это формальность, по штату положено, — сказал он. — Я не просил, но Громов настоял.

— Здорово, — ответила Мша и замолчала.

Возле госпиталя был небольшой зеленый сквер со скамейками, там прогуливались выздоравливающие. Из приемного покоя двое санитаров вытаскивали кровати, ставили их вдоль стены, а сверху клали тюки с одеждой.

— Госпиталь переезжает? — спросил Саша.

Маша кивнула.

— Куда же?

— Куда-то в Подмосковье. Говорят, в Воскресенск.

— А ты? — неожиданно для самого себя спросил он. Еще минуту назад Саша был уверен, что Маша останется здесь, с ним, но теперь почему-то засомневался в этом.

Девушка ответила не сразу. Оглядевшись, она предложила сесть на свободную скамейку. Нехорошее предчувствие, появившееся у Саши, еще больше укрепилось.

— Я думаю поехать с госпиталем, — наконец, сказала она.

— Но как же так… — Саша, хотя отчасти и был готов услышать это, все же растерялся. — Я думал, мы будем работать вместе. Ведь все складывается так удачно.

Маша грустно улыбнулась.

— Удачно? Ты хочешь, чтобы я работала в машиносчетном бюро?

— Ну…да, — ответил он. — Это работа как раз для девушек. Там все довольно просто, надо шаг за шагом быстро и правильно выполнять определенные действия, тебя научат за пару дней. Я уверен, что ты справишься…

Тут он осекся, сообразив, что пошел не в ту степь.

— Тебе не нравится это, да? — тихо сказал он. — Извини, я не понял.

Маша с волнением ответила:

— Понимаешь, у меня есть профессия. Я — медсестра. Я училась этому три года, и далось это мне совсем непросто. И я собираюсь учиться дальше, может быть, поступлю в институт, сейчас у фронтовиков есть льготы…

А ведь и правда — она фронтовик, мелькнуло в голове у Саши, я как-то совсем не думал об этом. Ему стало неловко — в самом деле, с чего он решил, что Маша бросит госпиталь и пойдет вставлять перфокарты в табуляторы только ради того, чтобы быть с ним рядом? Глупости какие! А еще, сколько бы он потом ни убеждал себя в обратном, Саша почувствовал разочарование и даже обиду — ему-то казалось, что он как раз хорошо все устроил.

— Значит, тебя не демобилизуют? — спросил он.

Маша покачала головой.

— Главврач предложил мне остаться. Сказал, что повысит до старшей медсестры. Он считает, что я подхожу для этой работы.

— Здорово, — сказал Саша, и, проглотив комок в горле, неискренне добавил: — я рад за тебя.

Девушка впервые за весь разговор посмотрела ему в глаза и улыбнулась:

— Спасибо. Я знаю, тебе было непросто сказать это.

— Да нет, что ты… — пробормотал он, — совсем несложно…

Она рассмеялась.

— А вот врать ты не умеешь, — сказала Маша, — и мне это очень нравится. Пойдем, — она взяла его за ладонь и слегка потянула, — проводишь меня.

Через сквер они пошли обратно, к главному входу в госпиталь. Загруженный «Студебекер» уже уехал, но на его месте стоял следующий, пока пустой. Легко раненые и выздоравливающие грузились в машину с открытым верхом.

— Куда их? — спросил Саша.

— На вокзал, — ответила Маша. — Сегодня к ночи должен подойти медицинский поезд.

— А ты?

— Я тоже поеду.

— Сегодня?

— Да. Часа через три.

— Вовремя я приехал, — вырвалось у Саши, — едва успел.

Маша взяла его за руку.

— Я очень рада, что ты приехал, — сказала она, — правда, очень рада.

— Я тоже, — пробормотал он.

Маша, встав на цыпочки, крепко поцеловала его в губы.

— Я тебе напишу, как мы приедем. Обязательно напишу.

Врач, вышедший на крыльцо, увидел Машу и спросил, где это она шляется, когда все работают. «Сергей Александрович, извините, я иду», — ответила она. В дверном проеме девушка обернулась, и Саше показалось, что у нее на глазах слезы. Он помахал рукой на прощание и еще постоял минут пять — не выйдет ли она снова? Не вышла.

Сев в машину, Саша поехал назад, в КБ-45.

— Ты что-то в расстроенных чувствах, — сказал Громов, увидев Сашу. — что-то случилось?

Тот рассказал о своей встрече с Машей. Профессор, вздохнув, почесал в затылке.

— Я тоже виноват, старый дурак, — заметил он. Саша удивленно уставился на своего учителя — такой самокритики раньше ему не приходилось слышать, — думал, ей будет интересно работать с засекреченными физиками! Но, ничего, брат Александр, — подмигнул профессор, — все наладится. Девица-то у тебя с характером, но зато интересная. Я узнаю, куда отправляют их госпиталь, спишитесь, когда они устроятся.

Громов посерьезнел.

— А теперь давай к нашим делам. — Профессор поднялся с кресла. — Пойдем, проверим, как идут расчеты.

Они спустились на первый этаж и пошли по коридору в сторону актового зала. Из открытых дверей доносилось щелканье работающих табуляторов. За процессом наблюдал полный человек лет сорока с небольшим в гражданской одежде — специалист, присланный из АН СССР.

— Как у вас продвигаются дела, Сергей Васильевич? — поинтересовался Громов.

Тот рассказал, как именно организованы расчеты, и Саша не мог не признать, что сделано это было весьма толково. Каждый из восьми установленных табуляторов приспособили под определенный тип операций, что позволило ускорить вычисления.

— Думаю, через день будут результаты по первой партии, — сказал Сергей Васильевич, — там в основном интегралы для матричных элементов.

Саша взглянул на схему расчетов.

— А что, если попробовать метод перевала? — спроси он. — В точности немного потерям, но зато в скорости значительно выиграем.

Специалист почесал залысину и хмыкнул.

— А что, можно попробовать…

Следующий час они провели, разрабатывая новую схему расчетов. Профессор, мельком просмотрев ее, одобрил.

— Так, теперь надо объяснить все это нашим девушкам, — сказал Сергей Васильевич, — вы это сделаете, или я?

— Мне кажется, лучше, если вы, — ответил Саша. — Я еще не настолько овладел техникой вычислений на этих машинах, — он кивнул на табуляторы.

— Хорошо, — специалист был явно доволен. Немного замявшись, он добавил:- А у вас тут по вечерам есть, как бы это сказать… культурные мероприятия?

Саша пожал плечами.

— Понятия не имею. А что?

Сергей Васильевич с недоумением посмотрел на него:

— Ну как же, вы тут в таком цветнике… Столько симпатичных девушек, — он кивнул в зал, где расчетчицы работали с перфокартами. Думаю, они тоже были бы рады…

Саша, усмехнувшись, закончил:

— Культурному общению?

— Именно!

— Боюсь вас огорчить, Сергей Васильевич, но культурных мероприятий мы не проводим. Некогда.

— А в частном порядке? — настаивал тот и понизил голос, заговорщицки подмигнул. — Если вы уже кого-то присмотрели, скажите, чтобы, так сказать, не конкурировать… — он хохотнул и добавил: — Против вас-то у меня шансов нет — такой видный молодой человек и уже начальник…

Саше стало противно — он вдруг представил себе, что в этом зале работает Маша, а этот… этот толстяк примеривается, как бы к ней подкатить.

— Вот что я вам скажу, Сергей Васильевич, — холодно ответил Саша — у нас, между прочим, режимное предприятие, так что всякого рода неофициальные отношения не поощряются. По соображениям секретности, разумеется. Болтун — находка для шпиона, помните?

Лицо толстяка испуганно вытянулось.

— Да что вы, в самом деле, — забормотал он, — я же так, просто поинтересовался. Нельзя, так нельзя, я понимаю.

— Ну и славно. — Лицо Саши расплылось в широкой, хотя и неискренней улыбке. Затем он добавил извиняющимся тоном: — Может, попозже, когда все наладится, займемся и культурой. Танцы там, кино. Но попозже, хорошо? Вы ведь, надеюсь, не в последний раз у нас?

— Я тоже надеюсь, — кисло проговорил толстяк.

Утром Громов собрал сотрудников, разбиравшихся с результатами расчетов, у себя в кабинете. За ночь успели сделать несколько копий с тринадцати страниц, которые Саша стащил из зала торжеств замка Ва́ртбург перед тем, как их с Громовым вывели оттуда американцы. Увидев числа, написанные аккуратным женским почерком на перфокартах, Саша с неприязнью к толстяку вспомнил вчерашний разговор. Хватит, одернул он себя, специалист он классный, а это сейчас важнее всего. А ты становишься дипломатом, мелькнула вдогонку мысль. Что ж, начальнику без этого нельзя, верно?

— Ну, что скажете, товарищи ученые? — спросил Громов. — У кого-нибудь есть идеи?

Где-то сзади, почти у самой стены, робко поднялась рука. Это был Илья, студент-старшекурсник Физического Института РАН.

— Можно? — спросил Илья.

— Да-да, давайте, — подбодрил смущающегося молодого человека Громов.

— Понимаете, у нас получается, что вероятность туннелирования макроскопического тела почти нулевая, — начал Илья, показывая перфокарты с числами, — и так и должно быть по квантовой теории.

— Верно.

— Но. Если мы ноль поделим на ноль, то получится неопределенность.

— А откуда у нас ноль в знаменателе? — хмыкнули в кабинете.

— Я думал об этом. Разрешите? — Илья, то и дело извиняясь, протиснулся к доске и взял мел. — Ноль в знаменателе, — ну, или почти ноль, поправил он самого себя, — может возникнуть в случае резонанса.

— Резонанса между чем? — спросил Громов.

— Между квантовыми состояниями по обеим сторонам барьера. Теоретически это возможно, если только выполнено одно условие.

Илья написал на доску формулу. Молчание, длившееся несколько секунд, предварило бурную дискуссию — вроде той, что уже имела место в кабинете Громова несколько дней назад. Профессор практически не принимал в ней участия, ограничиваясь увещеванием особо горячих спорщиков. Закруглив дискуссию и особо похвалив Илью, Громов отпустил всех, кроме Саши.

— Ты понял его идею? — спросил профессор.

— В общих чертах, — ответил Саша, — есть сомнительные моменты, например…

Громов остановил его.

— Подожди. Что значит его идея с практической точки зрения?

— Я об этом пока не думал, — признался тот.

— А я вот думал, — сказал профессор, — и пока тут спорили, прикинул кое-что. Если Илья прав, то коридор между мирами может быть открыт только синхронно, с обеих сторон.

— Что это значит?

— Это значит, что немцы из другого мира не смогут сами начать операцию «Тайфун-2», если им не помогут отсюда.

— Так это же замечательно! — воскликнул Саша. — Кто же им здесь поможет?

Громов усмехнулся.

— Подумай сам. Есть один человек.

— Штирнер! — догадался Саша.

Профессор кивнул.

— Именно. Кроме него, некому.

— Но как он это сделает? Ему надо незаметно пробраться в самое сердце Советского Союза. Знает ли он русский язык? А если даже и знает, все равно акцента не скрыть.

— Задача непростая, — признал Громов. — Я пока не очень понимаю, как он собирается ее решить. После победы пропускной режим ослаб, да и многие сейчас возвращаются на родину, составы один за другим идут… — профессор покачал головой. — Все равно, риск очень велик.

Громов умолк. Выдержав паузу, Саша спросил:

— Александр Николаевич, так что же нам делать?

Профессор вздохнул.

— Я напишу докладную записку с изложением всех фактов. То, что ее рассмотрят на самом верху, я могу гарантировать, но предпримут ли какие-то меры… — Громов пожал плечами. — Это уже другой вопрос. Во всяком случае, можно рассчитывать, что фотороботы Штирнера будут расклеены везде, где только можно.

Профессор встал из-за стола, Саша тоже поднялся.

— На самом деле, это только гипотеза, хотя и довольно остроумная. Я бы хотел, чтобы ты ее проверил. Поговори с Ильей, только в спокойной обстановке, он парень стеснительный. Не дави на него, он сам все скажет.

— А как же расчеты?

— Пусть ими занимается спец из Академии. Согласен?

Саша не стал возражать.

Грузопассажирский состав готовился к отправлению от вокзала Потсдама. По периметру было выставлено оцепление, охранявшее грузы на вагонах-платформах, закрытых брезентом. Что именно там перевозилось, никто не знал — только ходили слухи о новейших немецких военных разработках, попавших в руки советской разведки.

Начальник охраны лично проверял документы тех, кто сейчас заходил в пассажирский вагон. Их было два: один занимала вооруженная охрана, а второй предназначался для гражданских. Тихая очередь, состоявшая в основном из мужчин среднего возраста, тянулась к ступенькам перед открытой дверью вагона. Солдат, стоявший в тамбуре, помогал поднимать чемоданы, часто довольно тяжелые: ничего удивительного, пассажиры поезда уезжали надолго — скорее всего на годы.

К солдату, стоявшему в оцеплении недалеко от пассажирских вагонов, подошли двое: капитан в форме НКВД и штатский, державший чемодан. Капитан отдал распоряжение, и солдат, взяв под козырек, пропустил обоих внутрь оцепления. Штатский, встав в конец очереди, поставил чемодан на перрон, мокрый от недавнего дождя. Капитан подошел к начальнику составу:

— Разрешите обратиться, товарищ майор!

Тот недовольно взглянул на него — он уже понял, с чем тот заявился.

— Что у тебя, капитан?

— Товарищ полковник добавил еще одного, — он кивнул на мужчину в конце очереди.

— Ну, и кто это?

— Отто Вернер, сорок три года, работал в отделе «М» Немецкого общества древностей. Вот личное дело.

Начальник охраны открыл папку, которую ему протянул капитан. Неужели нельзя было сделать это раньше? Все, как обычно — фотография, сведения об образовании и службе, характер служебных обязанностей… Сейчас, разумеется, ничего этого уже не проверишь — не задерживать же состав! Придется положиться на то, что полковник Васнецов из отдела технической разведки, чья подпись стояла на личном деле, выполнил свою работу на совесть. Вот только вряд ли это было так: начальник охраны знал, что Васнецов появляется в своем отделе не чаще пары раз в неделю, а остальное время все еще празднует победу, причем празднования эти сопровождаются обильными возлияниями.

Очередь, а вместе с ней и капитан, ждали, какое решение примет майор. Можно было, конечно, упереться рогом и потребовать проверки, но полковник все же был старше по званию… Начальник охраны подошел к немцу, вставшему в конец очереди. Одет, как и остальные — плащ, шляпа, и чемодан такой же, как у остальных. Лицо сухое, костлявое, с выражением усталости. Тусклые невыразительные глаза, немного испуганные. Что ж, вполне понятно — эти инженеры и ученые отправлялись в СССР, в подмосковный город Королев, который на долгие годы станет для них домом.

Майор вернулся в начало очереди. Снова, как и днем, начинал накрапывать дождь. Надо было заканчивать с проверкой, и так затянули.

— Беру, — сказал начальник охраны. — Можешь идти, капитан.

Глава 15. ШПИОНСКИЕ ИГРЫ

Поезд шел на восток.

Пассажиры под стук колес понемногу устраивали вагонный быт: доставали из чемоданов вещи, нужные в дороге, переодевались, разбирались, кто где будет спать. Смотрели в окна и гадали, когда в следующий раз они увидят родную страну, да и увидят ли вообще? Далекая и незнакомая Россия пугала немцев, но деваться некуда — надо были принять свою судьбу и смириться с ней.

Из ученых и инженеров, ехавших в пассажирском вагоне, лишь один не принимал участия в общих разговорах. Отто Штирнер занял верхнюю полку, отвернулся к стене и делал вид, что спит. На самом деле он прислушивался к разговорам вокруг. Больше всего его сейчас беспокоила возможность случайной встречи с кем-нибудь из старых знакомых по Обществу немецких древностей. Штирнер знал, что хорошая легенда, используемая для прикрытия, должна быть близкой к правде — именно поэтому его имя осталось настоящим, как и место работы. Вот только должность Штирнера, конечно, изменилась — он стал скромным инженером-математиком. И, разумеется, никакого упоминания об успешной карьере в СС — во время войны Отто Венер весьма квалифицированно выполнял чисто техническую работу, и именно в этом качестве он мог пригодиться в научных шарашках, создаваемых на территории СССР.

Штирнеру повезло — за те несколько часов, что он провел на верхней полке, ни одного знакомого голоса он не услышал. Ближе к ночи, когда в вагоне стало темно — свет горел только в коридоре, и то через одну лампочку — Штирнер, наконец, решил спуститься: в конце концов, ему надо было в туалет. Обе нижние полки в купе оказались заняты, двое его попутчиков спали, утомленные тревогами прошедшего дня. Сходив в туалет, Штирнер аккуратно закрыл за собой в дверь. Из тамбура доносились негромкие голоса. Он прислушался — разговаривали два инженера. Вероятно, это были настоящие фанаты своего дела — учитывая, в какое время и в каком месте шел разговор. После секундного колебания Штирнер рискнул — для дела, которое он задумал, понадобятся помощники. В одиночку собрать установку все равно не получится.

— О, давайте к нам! — бодро поприветствовал Штирнера один из спорщиков, выдохнув крепкий сигаретный дым. — Мы вот с Карлом рассуждаем — а что там, на этих платформах? Как, кстати, вас зовут?

Штирнер представился. Его тут же угостили сигаретой. Прямо скажем, это было не то, что привык курить штандартенфюрер СС, но отказываться он не стал. Вилли — так звали инженера, первого заговорившего со Штирнером — стал горячо доказывать, что под брезентом уцелевшие экземпляры ФАУ-2 и оборудование для их производства. Карл, снисходительно посмеиваясь над горячностью своего оппонента, объяснил ему, что из тех, кто садился в поезд, не было ни одного спеца по ракетам.

— Откуда ты знаешь? — спросил Штирнер — они сразу, как предложил Вилли, перешли на «ты».

— Потому что здесь много ребят из Йены, — ответил Карл. — Троих парней из «Цейса» я лично знаю, работал с ними пару лет назад, и еще одного из «Сименса». А вот из Пенемю́нде никого нет — можешь сам спросить. Так что, дорогой Вилли, — Карл кивнул назад, на грузовые платформы за вагоном, — никаких «Фау» там нет!

Тот разочарованно вздохнул и развел руками.

— Очень жаль. Я, знаете ли, в детстве прочитал «Ракета для межпланетного пространства» Оберта и с тех пор бредил полетами в космос.

— Ну-ну, Вилли, ты ведь уже не ребенок! — засмеялся Карл. — Пора расстаться с детскими грезами.

— А если я не хочу? — упрямился тот.

— Если не «Фау», то что тогда? — спросил Штирнер, затянувшись.

Карл пожал плечами.

— Точно не знаю. Если здесь работники «Цейса», то, скорее всего, точная оптика какая-нибудь — микрометры, например. А если «Сименс» — то наверняка что-то связанное с электрикой.

Штирнер кивнул.

— А ты сам где работал? — спросил Карл.

— Занимался математикой.

— Где же?

— В Обществе немецких древностей.

Вилли скептически хмыкнул.

— А, это те самые, что с рунами да с Вальгаллой носились, да? Надо же! Не знал, что им были нужны математики. И что ты им считал? Сколько лет простоит третий рейх?

Штирнер подавил мгновенно вспыхнувшую злость и плавно перевел разговор в другое русло. Спустя пару минут он распрощался с новыми знакомыми. Надо было уложить в голове все услышанное. Надо же, вспомнил он, укладываясь на ночь на своей полке, инженеры «Сименса»… Это было бы весьма кстати. Ладно, решил Штирнер, пора спасть, завтра будет день знакомств. Посмотрим, кто из этих инженеров и ученых пригодится для общего дела.

Штирнер прочно прописался в голове Саши.

С одной стороны, он убеждал себя в правоте Громова — немец не сможет пробраться в Подмосковье незамеченным. С другой стороны, Саша уже много раз имел возможность убедиться в изобретательности Штирнера. А еще в том, что ему способствует удача — начиная с открытия коридора в Тюрингии и заканчивая побегом из замка практически на глазах у американцев. Еще и записную книжку с планом операции «Тайфун-2» сумел вернуть! Мысли о том, что сейчас делает Штирнер, донимали, словно назойливые мухи в летний день.

И на следующий день после разговора с Громовым, Саша, наконец, понял, в чем тут дело. После ежедневного совещания, когда все разошлись, он попросил уделить ему пять минут.

— Да, конечно, — согласился профессор, — в чем дело?

— Вы говорили, что Штирнеру будет сложно добраться до Москвы.

— Разумеется. Ты не согласен?

— Согласен. Более того, его задача на самом деле гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Громов явно заинтересовался.

— Что ты имеешь в виду?

— Ему надо не просто добраться до Москвы. Это еще полдела. Дальше ему надо собрать установку, которая обеспечит открытие коридора в параллельный мир с нашей стороны. Для этого требуются генераторы высокочастотного поля, трансформаторы, аккумуляторы, магниты, бесперебойный источник электричества. Как он достанет все это, постоянно прячась ото всех?

— Никак, — признал Громов.

— Вот именно!

— То есть мы можем спать спокойно? — спросил профессор. — Нам не угрожает немецкое вторжение под Москвой?

— Хотел бы я, чтобы это было так, — признался Саша, — но, знаете, иногда минус на минус дает плюс.

— А подробнее?

— Его могут вывезти с другими немецкими учеными в Советский Союз. Вы же знаете, что такая программа есть.

Громов встал с кресла и прошелся по кабинету.

— Да такая программа есть, — сказал он после паузы, — ею занимается управление специальных институтов НКВД. Но я тебе об этом не говорил, понял?

Саша кивнул.

— Ты считаешь, что Штирнер сможет представить свою работу как имеющую оборонное значение для СССР и таким образом получить необходимые ресурсы?

— Да.

Громов провел рукой по волосам.

— Думаю, ты прав. Разумеется, он использует другое имя, наверняка у него есть документы на такой случай…

Профессор задумался.

— Его нужно найти, — сказал Саша, — думаю, это реально.

Громов кивнул.

— Я займусь этим. — Он строго посмотрел на своего ученика. — Никому ни слова, понял?

Дважды повторять не пришлось.

Состав, резко дернувшись, остановился.

В наступившей тишине стали слышны звуки вагонной жизни: негромкий разговор в соседнем купе, звон чайной ложки о стакан. Где-то рядом поехала и стукнулась о косяк дверь. Штирнер выглянул в окно. Несмотря на ранний час уже рассвело, косые лучи летнего солнца заглядывали в окно купе.

Штирнер аккуратно, чтобы не потревожить еще спящих товарищей, спустился на пол, обулся и вышел в коридор. В окне виднелась длинная пустая платформа — только вдалеке стоял одинокий солдат с винтовкой. Справа Штирнер разглядел небольшой станционный павильон с названием на фронтоне — «Монино». Сердце забилось сильнее — это была удача: совсем рядом от того места, где он должен был сделать свою часть работы по сооружению прохода между мирами. Поедем дальше или это конечный пункт?

В такой неопределенности прошло примерно полчаса, и тем дольше они стояли, тем вероятнее было, что их путешествие окончено. Наконец, снаружи вагона послышались голоса, скрипнула входная дверь, и в тамбур вошел комендант поезда в сопровождении начальника охраны.

— Всем собираться, — распорядился комендант зычным голосом, — даю десять минут.

Мне везет, подумал Штирнер, мысленно ликуя, как же мне везет! Невероятно смелый план, согласованный с теми, кто по ту сторону барьера, шаг за шагом выполнялся. Однако самый сложный этап — сборка установки — еще впереди. За те четыре дня, пока поезд тащился из пригорода Берлина в Подмосковье, Штирнер уже перезнакомился почти со всеми попутчиками. Слава богу, раньше он ни с кем из них не сталкивался, так что о его прошлой жизни никто не знал. Дилемма была теперь такая: использовать инженеров втемную, или найти одного — максимум двух — истинных арийцев, которым можно довериться. В первом случае работа займет больше времени, но во втором есть риск предательства. Штирнер пока не решил, какой именно вариант выберет: сначала надо присмотреться к товарищам по работе получше. Есть ли те, кто откликнется, если их позовут на борьбу? Те, кто готов рискнуть своей жизнью — и жизнями товарищей — во имя великой идеи? Или же все, кто ехал в этом поезде, уже утратили боевой дух и превратились в ремесленников, готовых безропотно работать на любого хозяина, даже на вчерашнего врага? Пока что Штирнер этого не знал.

Но он не сомневался, что скоро узнает.

Генерал Грачев, начальник управления специальных институтов НКВД, открыл досье, которое ему только что принесли. На обложке папки стоял штамп «Совершенно секретно». За свою долгую карьеру генерал привык к тому, что зачастую под этим грифом скрывается всякая ерунда, но на этот раз, похоже, все было всерьез. С возрастающим интересом он прочитал краткую — меньше страницы печатного текста — справку о деятельности Отто Штирнера, и почему его скорейшее задержание имеет исключительную важность для безопасности государства. Генерал усмехнулся про себя — ожесточенные бои в Тюрингии с неизвестно откуда взявшейся там крупной армейской группой вермахта, о которых ходили самые разнообразные слухи, — теперь получили объяснение. Потрясающе! Интересно, сколько вообще человек во всем Советском Союзе знает об этом? Ну что ж, теперь и он относится к кругу посвященных.

Грачев понимал, что такое доверие надо оправдывать, и как можно скорее. Раскрепив страницы в папке, он вытащил фотографию Штирнера. Ее следовало размножить и направить во все отделения милиции Москвы и области. Имя, разумеется, будет вымышленное. А вот тем, кто занимается организацией институтов, можно сообщить и настоящее.

Грачев закрыл папку, вызвал секретаршу и приказал отнести фото в типографию — пусть там размножат. Затем вызвал двух заместителей, занимавшихся перемещением людей и материальных ценностей из Германии на территорию Советского Союза. Генерал считал, что дело не должно быть сложным — если этот немец здесь, то его вычислят довольно скоро.

Днем Маша вся была в делах, которых у старшей медсестры в санитарном поезде всегда хватает, но вот перед сном, когда заботы прошедшего дня отступали, ее одолевали сомнения: а верно ли она поступила? Может, надо было остаться в Германии и устроиться в ту самую машиносчетную станцию? Как там сказал Саша? «Хорошая работа для девушек, тебя всему научат». Но как только Маша в своих мыслях доходила до этого места, ее разбирала обида: что значит работа для девушек? Почему не для юношей, например? Предполагается, что девушки больше подходят для простой механической работы, где требуется только внимание и аккуратность?

Маша чувствовала, что ее это обижает, и тут же думала — а может, надо было задавить обиду? Все ведь так поступают, упрекала она себя, вспоминая подруг. Лежа на верхней полке санитарного вагона с открытыми глазами, Маша прислушивалась к себе в поисках ответа, и не находила, пока сон не одолевал ее. А потом начинался новый день, полный забот, и на размышления о собственной судьбе просто не оставалось времени.

Состав тащился медленно, со многими остановками. Легко раненых и выздоровевших выписывали, так что поезд, изначально битком набитый, понемногу пустел. Наконец, добрались до Москвы. Маша думала, что это конечный пункт их путешествия, но оказалось не так. Поезд стоял на Белорусском вокзале почти неделю, и многие пациенты, не дожидаясь официальной выписки, ушли в самоволку — в самом деле, когда еще придется погулять по столице? Главврач со дня на день ожидал приказа о расформировании состава, но так и не дождался, а вместо этого пришло распоряжение — двигаться дальше, в подмосковный поселок Монино. Именно там на базе местной поликлиники следовало организовать Госпиталь № 3 министерства обороны СССР для демобилизованных военнослужащих. Маша, узнав об этом, испытала облегчение — хотя какая-то определенность. По крайней мере, у них появится адрес, и она сможет написать Саше.

В первый раз за многие дни она заснула сразу, как только закрыла глаза.

Саша разбирался с результатами расчетов, полученных за прошедший день с помощью табуляторов, когда его вызвал к себе Громов.

— Закрой дверь, — распорядился профессор, когда Саша зашел. Тот с удивлением заметил, что Громов имел встревоженный вид, что с ним случалось довольно редко.

— Что случилось, Александр Николаевич? — спросил Саша.

— Его нашли.

— Кого?

— Штирнера. Действительно, как ты и предполагал, его вывезли в Союз с группой немецких ученых, их около тридцати человек. Сейчас он в Монино, под Москвой. Пока всех поселили в деревянных бараках на территории гарнизона. Там хорошая охрана, сбежать он не сможет.

— В каком смысле «сбежать»? — недоуменно спросил Саша. — Если его уже нашли, почему не задерживают?

Громов вздохнул.

— В этом и проблема. Наверху решили начать с ним игру.

— Какую?

— Ему позволят сделать то, что он хочет.

— Открыть коридор в параллельный мир? — поразился Саша. — Мы что, начинаем новую войну?

Профессор покачал головой.

— Нет, до этого пока не дошло. Ему дадут сделать установку, а потом вмешаются в последний момент и остановят эксперимент. Если все выйдет, как задумано, у нас будет работающий экземпляр, и мы опередим американцев.

Саша, не в силах сдержать волнение, вскочил на ноги и принялся расхаживать по кабинету.

— Но как определить этот момент? Как понять, что он уже закончил подготовку? И потом, за ним придется все время следить. Как это сделать незаметно? А если он догадается?

Громов поднял руки.

— Саша, ты задаешь верные вопросы, но решение уже принято на самом верху, и обсуждению оно не подлежит. Нам остается только выполнить его.

— В каком смысле выполнить?

— В прямом. Никто лучше нас не знает, как может работать установка, прорубающая коридор. То есть мы, конечно, тоже не знаем, но остальные понимают в этом еще меньше. Не считая Форест и Стоуна, но их, боюсь нам не разрешат привлечь.

Саша растерянно молчал.

— И что именно надо делать? — наконец, спросил он.

— Мне видится это так, — сказал Громов. — Сейчас группа немецких ученых, в которую внедрился Штирнер, начнет разрабатывать приборы радиоуправления летательными аппаратами. Это неплохое прикрытие, в Монино как раз изучают новую авиатехнику, а вывезенные ученые работали в «Сименс», так что все по профилю. Думаю, Штирнер решит, что может получить доступ к нужному оборудованию, не вызывая подозрений.

— А наша роль в чем?

— В том, чтобы быть рядом. Ты будешь работать вместе с немцами. Официально — перенимать их опыт, а на самом деле — следить за Штирнером.

— Вот это поворот, — вырвалось у Саши.

— Да, неожиданно, — согласился Громов, — но я уверен, ты справишься.

— И когда начинать?

— Прямо сейчас. — Громов взглянул на часы. — Машина уже ждет, у тебя есть десять минут, чтобы собраться. Сегодня же летишь в Москву. Там недельная подготовка в НВКД — тебя там научат всяким шпионским приемам — а потом уже в Монино.

— Шпионским приемам? — пробормотал Саша. — Вот это да!

Профессор подошел к нему и тихо сказал:

— Я сильно за тебя тревожусь. Штирнер очень опытен и он настоящий фанатик. Никто не знает, что он сделает, если раскусит тебя. Будь очень осторожен, прошу тебя!

Саша пообещал. Громов, уже открывая дверь, сообщил еще одну новость.

— Я обещал узнать, куда отправится госпиталь, где работает Маша. Так вот, ее госпиталь тоже в Монино. Где точно, пока не знаю.

— Здорово, — только и мог ответить Саша. — Знаете… мне все это надо как-то утрясти в голове.

Профессор улыбнулся.

— Утрясешь в самолете. Там атмосфера такая… очень утрясающая.

На прощание он крепко пожал Саше руку.

Глава 16. РАЗВЕДШКОЛА

Из Германии до Москвы летели восемь часов, без промежуточной посадки. Поспать в полете не получилось — кресло было неудобным, какое-то металлическое ребро давило в поясницу, да еще и мелкая дрожь от работы моторов и постоянный гул. В общем, уложить в голове все последние новости толком не удалось, и на землю Саша спустился в разбитом состоянии и с головной болью.

На аэродроме его уже ждали. Усаживаясь в газик со шторками на окнах, Саша почувствовал себя важной персоной — подумать только, персональная машина, да еще с водителем! Ехали не очень долго, но куда именно, Саша не понял, полностью потерявшись после нескольких поворотов. Наконец, с шоссе съехали на неприметную грунтовую дорогу, петлявшую среди высоких сосен. Вскоре машина затормозила перед закрытыми воротами, от которых в обе стороны отходил высокий забор, сверху обрамленный колючей проволокой.

— Подождите здесь, — распорядился водитель.

Выйдя из машины, он подошел к двери в одной из створок ворот, и позвонил. Дверь открылась, и, впустив его, тут же закрылось, так что Саша не успел разглядеть, что за ней. Отодвинув шторки, он посмотрел по сторонам, но не увидел ничего, кроме соснового леса за обочиной дороги. Забор, начинавший от ворот, виднелся насколько хватало глаз, так что огороженная им территория представлялась довольно большой.

Водитель появился через пару минут, и, пока он дошел до машины, створки ворот медленно разъехались, пропуская их. Затормозив на стоянке возле КПП, водитель сообщил, что дальше они пойдут пешком. Выйдя из машины, Саша с удовольствием вдохнул полной грудью свежий лесной воздух. Издалека доносились редкие звуки выстрелов. Саша подумал, что его привезли в военный городок, где и будут обучать всяким «шпионским штучкам», выражаясь словами профессора Громова. Как вскоре выяснилось, эта догадка оказалась не совсем верной. Асфальтовая дорожка, по которой они двинулись с водителем, привела их к ряду небольших одинаковых деревянных домиков.

— Запоминайте, ваш — номер двенадцать, — объявил водитель.

Поднявшись на крыльцо, он отпер дверь и пригласил Сашу войти. Помещение было совсем небольшим, на одного человека. Вдоль стены, противоположной двери, стояла заправленная кровать с тумбочкой у изголовья, возле окна — небольшой стол с задвинутыми под него двумя стульями. Довершал скромное убранство комнаты одностворчатый платяной шкаф под потолок.

— Присаживайтесь, — пригласил Сашу водитель, выдвигая стулья. Усевшись сам, он вытащил из полевой сумки бумагу и положил перед Сашей. — Вот здесь, пожалуйста, распишитесь.

Это была подписка о неразглашении. Саша, не читая, подмахнул.

— А может, вы все-таки представитесь? — спросил он водителя. Однако тот проигнорировал предложение.

— Вы пробудете здесь четыре дня, — сообщил он. — Подъем в шесть утра, отбой в десять вечера.

Водитель положил перед Сашей схему с указанием зданий и проходов к ним.

— Туалет и душ — вот здесь. Завтрак, обед и ужин в корпусе номер пять. Завтрак в семь утра, время обеда и ужина вам сообщат. Занятия начинаются в восемь утра в корпусе номер девять. В другие помещения вам заходить запрещено. Разговаривать только с преподавателями. Отвечать, только если к вам обращается старший по званию, но сообщать свое имя и звание нельзя. Вам все ясно?

— Не все. Например, откуда я знаю, что вы старше меня по званию?

Водитель усмехнулся.

— Александр, как думаете, где вы сейчас?

Саша пожал плечами.

— Не знаю. Похоже на военный городок.

— Не совсем. Вы в разведывательной школе первого управления народного комиссариата государственной безопасности СССР.

— Ого! — вырвалось у Саши.

— Вот именно, ого. И поэтому режим здесь особый. Так что отнеситесь к моим словам со всей серьезностью.

Водитель встал и, взглянув на часы, добавил:

— Сейчас семь вечера. Ужин сегодня в восемь. После ужина можете отдохнуть, а завтра все по расписанию, как я сказал.

Попрощавшись, он ушел. Разобрав чемодан и переодевшись, Саша достал свои записи, которые он прихватил из Германии — надо было разобраться в результатах расчетов по модели Ильи. Спустя некоторое время мысли закрутились вокруг Штирнера — в самом деле, если удастся заполучить установку, которую он соберет, мы тут же окажемся в дамках, и все эти расчеты, скорее всего, пойдут в урну… Интересно, а как продвигаются дела у Стоуна и Фореста? С тех пор, как американцы выставили русских из замка, где свил себе логово Штирнер, они не общались. Интересно, узнал ли кто-нибудь у союзников, что именно Стоун навел Громова на замок, и, если да, какие последствия это имело для него?..

Саша взглянул на часы — пора ужинать. Сложив бумаги, он убрал их в ящик стола и запер его. Тут же кольнуло — не надо было их вообще брать с собой, ведь все, что Саша пишет, тут же становится секретным. И что теперь — порвать и выкинуть? А вдруг здесь проверяют содержимое мусорных корзин? Мысленно обругав себя на безалаберность, Саша плюнул на это дело — будь что будет.

Столовую он нашел быстро. Зайдя внутрь, он удивленно остановился — ожидал, как обычно, увидеть очередь, в конец которой нужно встать, но в помещении почти никого не было — только за одним из столиков сидел мужчина лет за сорок в штатском. Саша подошел к окну выдачи — там стояли тарелки с первым и вторым, и несколько стаканов с компотом на подносе.

— Извините, я могу это взять? — спросил Саша.

— Бери, бери. Это для таких, как ты, опоздавших.

Саша обернулся — мужчина с доброжелательной улыбкой смотрел на него. Видя, что Саша колеблется, он выдвинул стул, приглашая присоединиться.

— Только что приехал? — поинтересовался мужчина и представился: — Алексей Иванович, майор нквд. А ты в каком звании? Лейтенант или уже капитана дали?

Саша вдруг почувствовал, сам не зная как, что дружелюбие майора — лишь внешняя оболочка, а что под ней — непонятно. И все же он уже открыл рот, чтобы представиться — иначе ведь было бы невежливо, так ведь? — как вдруг вспомнил наставление «водителя» — свое имя и звание никому не сообщать. Ничего не сказав, Саша закрыл рот. Выглядело это довольно глупо.

— Извините, товарищ майор, — сказал он, — но мне нельзя говорить об этом.

Тот понимающе кивнул и отодвинул пустые тарелки.

— Разговаривать только с преподавателями, верно, товарищ Быстров?

Тот недоуменно уставился на майора.

— Со мной можно. Я твой преподаватель.

Саша с облегчением воздохнул.

— Ясно. Извините, товарищ майор.

— Не извиняйся. Ты чуть не проболтался, но в последний момент удержался. Для начала неплохо.

Майор поднялся.

— Завтра в восемь утра в корпусе номер девять.

— Я помню, — ответил Саша. Что ж, первую проверку прошел, мелькнула мысль. Еле-еле, но проскочил. Проводив майора взглядом до двери, Саша, наконец, принялся за еду, тут только поняв, насколько проголодался.

На следующее утро, позавтракав — в этот раз в столовой народу оказалось больше, но с расспросами никто не приставал, — Саша без десяти восемь уже был у дверей корпуса номер десять — ничем не примечательного двухэтажного кирпичного здания с загадочной надписью над входом «Кафедра № 2. Подразделение № 3».

— Вам в комнату номер 14, это первый этаж, — сообщил дежурный, проверив пропуск и сверившись со списком.

В комнате номер 14 сидел вчерашний майор. Обстановка была совершенно обычной, ничего такого шпионского, так что Саша даже почувствовал легкое разочарование, которое сменилось недоумением, когда Алексей Иванович достал из ящика стола запечатанную колоду карт, открыл ее, протянул Саше и предложил загадать карту.

— Загадать карту? — переспросил тот, не поверив ушам.

— У тебя плохо со слухом? — в свою очередь поинтересовался майор.

— Нет, нет, извините. — Его взгляд упал на семерку треф. — Готово, — сказал он, возвращаю колоду.

— Теперь делаем вот что, — распорядился майор, — я буду показывать карту, спрашивать: «Эта?», а ты каждый раз будешь говорить: «Нет». Понял?

— Даже когда увижу ту, что загадал?

— Да.

— Понял, — ответил Саша, подумав про себя: «Что за бред?»

Показав карту за картой всю колоду, Алексей Иванович спросил:

— Семерка треф?

Саша удивился.

— Да. Здорово. Это что, разминка перед занятием?

Майор усмехнулся.

— Занятие уже началось. Хочешь понять, как я узнал?

— Ну, да, наверное… — пробормотал Саша, все еще не веря в серьезность происходящего.

— Ты мне сказал.

— Как?

— Ложь требует усилий, и человек с опытом легко это заметит. Поэтому, если Штирнер посмотрит на тебя в упор и спросит: «Ты шпионишь за мной?», а ты ответишь: «Нет» примерно так, как сейчас, он сразу распознает ложь.

— Понятно, — сказал Саша и растерянно добавил: — Значит, вы научите меня лгать?

Алексей Иванович рассмеялся.

— За один день? Это вряд ли. Но кое-чему я тебя научу. Выбери карту еще раз.

Саша выбрал.

— А теперь мысленно положи ее в сейф и закрой. Теперь забудь, что это за карта. Ты помнишь только, что она лежит в сейфе, а ключ от него у тебя в кармане.

— Сделано.

— Поехали. Все то же самое, каждый раз говоришь: «Нет». И держи этот сейф перед мысленным взором.

На этот раз Саша тоже попался. И на другой. Алексей Иванович объяснял раз за разом технику, как прятать глубоко в памяти важную информацию — но так, чтобы в нужный момент моментально ее извлечь. Саша сбился со счета, сколько раз повторялся этот фокус с картами, прежде чем он торжествующе ответил: «Нет!»

Майор досадливо крякнул:

— Тогда бубновый валет.

— Верно, — разочарованно сказал Саша, — со второго раза…

— Для новичка неплохо, — подбодрил его учитель и, взглянув на часы, добавил: — Знаешь, сколько времени?

Саша посмотрел на свои.

— Ого! Уже половина первого!

Майор поднялся.

— Пойдем в столовую.

— А не рано?

— А мы прогуляемся для аппетита. Кроме того, надо чередовать умственную и физическую нагрузку.

По дороге майор рассказал, что именно выдает ложь: подергивание ног, если человек сидит, обездвиживание (это досталось нам от черепахи, втягивающей голову под панцирь в минуту опасности), нарочито честный, прямой взгляд вам в глаза, слишком эмоциональная реакция… обеденный перерыв пролетел незаметно, и они снова оказались в комнате номер 14.

— А теперь более сложная задача, — объявил товарищ майор. — Ты выбираешь две карты: одну из них загадываешь «на самом деле», но должен внушить мне, что загадал вторую.

— То есть мне надо сымитировать ложь, — догадался Саша, — на второй карте.

— Именно. Давай, начинаем…

Домой Саша вернулся вымотанным донельзя. Голова гудела, перед глазами постоянно мелькали карты, которые надо было скрыть — или, наоборот, выставить вперед… И все же он был доволен, потому что чувствовал, что многому научился — прежде всего, мгновенно ставить мысленный барьер перед тем, кто хочет узнать у него важное. Он представлял себе проницательное лицо Штирнера, его неожиданные вопросы — и больше не боялся их. «Вы шпионите за мной?» Правдивый ответ спрятан в сейфе, ключ от которого в надежном месте, так что в ответ Саша демонстрирует недоумение и раздражение человека, задетого нелепым подозрением.

Что ж, по этому предмету у меня зачет, решил Саша, проваливаясь в глубокий сон.

На следующее утро его отправили в комнату номер 7.

Оказалось, что это раздевалка, предваряющая спортивный зал. Саша в недоумении остановился — формы для занятия физкультурой у него не было, и одет он был как обычно: рубашка и брюки. Из зала доносились звуки занятий — топот, шлепки от бросков на маты, короткие энергичные возгласы. Делать было нечего — Саша зашел в зал. Там занимались борьбой: разбившись по парам, спортсмены отрабатывали захваты и броски. Тренер ходил между ними, наблюдая, и время от времени указывая, как делать правильно. Прошло пару минут, прежде чем он заметил вошедшего. Саше показалось, что на лице тренера отразилось недовольство — словно его отвлекали от важного дела ради ерунды.

Еще минут через десять тренер объявил построение и кратко подвел итог занятия. На дилетантский взгляд Саши работа спортсменов выглядела безупречно — сам бы он и близко не смог сделать ничего подобного — но тренер, похоже, был не слишком доволен: каждому досталось на орехи. Наконец, он всех отпустил, заявив, что завтра тренировка начнется на полчаса раньше.

Когда все вышли, тренер уселся за стол, и принялся заполнять какие-то бумаги. Подойдя к нему, Саша поздоровался. Бросив на него недовольный взгляд, тренер продолжил бумажную работу. За его столом, возле стены, в застекленном шкафу стояла целая батарея разнообразных кубков. Саша не сомневался, что эта коллекция в скором времени пополнится.

Наконец, сложив заполненные бумаги, тренер посмотрел на него.

— Ну, и что мне с тобой делать?

Тот недоуменно пожал плечами.

— Видел этих? Они занимаются уже полгода по четыре часа в день. Еще через год я смогу сказать, что чему-то их научил. А теперь мне говорят… — послюнявив пальцы, от открыл папку, взял первый лист сверху, — говорят, что я должен преподать тебе курс рукопашного боя за шесть часов. Понимаешь, что это значит?

— Не очень, — признался Саша.

Видимо, смиренный ответ несколько смягчил тренера.

— Рубашку снимай, — скомандовал он.

Саша послушался.

Тренер подошел ближе.

— Сколько раз подтягиваешься?

— Не знаю, — честно сказал Саша. — В универе раз семь мог подтянуться, но это давно было.

— «Раз семь»… — передразнил тренер. — Ладно, вот что я тебе скажу. Ты легкий, лишнего веса у тебя нет, поэтому твое преимущество в ближнем бою — это подвижность и скорость. О бросках забудь, тренируй резкий удар. Поскольку ты не профессионал, твой единственный шанс — внезапность. Всю силу надо вкладывать в первый удар, потому что второго может не быть. Знаешь, куда надо бить?

— В челюсть? — спросил Саша, вспомнив фильмы про боксеров.

— Твой противник — скорее всего мужчина. Если это не рыцарский поединок, и ничего другого ты не умеешь, бей по яйцам. Иди сюда.

Тренер подвел его к низко висящей груше.

— Для этого удара особой растяжки не нужно, требуется сила и скорость. Попробуй. Туфли только сними.

Саша послушался.

— Бей, — скомандовал тренер.

Саша ударил.

— Сильнее и резче. Будем тренировать два удара: прямой разгибом голени и коленом в пах. Начни со второго, он проще. Давай, начинай.

Тренер уселся за стол и снова углубился в бумаги, изредка бросая взгляды на подопечного. Его указания сводились к двум — «сильнее» и «резче». Эти два слова он повторял время от времени, иногда не поднимая глаз от стола. Наконец, после часа непрерывной работы он остановил Сашу и подозвал его к себе.

— Ударь меня, — приказал тренер.

— Э-э-э… прямо сейчас? — замялся Саша.

— Не мямли. Просто бей. Только смотри мне в глаза.

Саша ударил так быстро, как только мог, но тренер успел поставить блок. Еще удар — снова блок. Так повторилось несколько раз.

— А ведь ты моложе и быстрее меня, — сказал тренер, — Хочешь знать, в чем секрет?

— Хочу.

— Твое лицо. Когда ты решаешь ударить, оно застывает. Опытному человеку этого достаточно, чтобы подготовиться.

— И как это исправить?

— Скрывать свои мысли. Ты должен одновременно вести разговор и выбирать время для удара.

В это раз тренер едва успел поставить блок.

— Примерно так, — одобрил он. — Что ж, может из тебя и выйдет толк…

Сашу предупредили, что на следующий день будет стрельба — сначала в тире, а потом в полевых условиях. Пистолет ТТ был ему неплохо знаком, поэтому Саша о завтрашнем дне не особо беспокоился.

Но вышло по-другому.

Глубокой ночью раздался стук в дверь. Саша открыл — на пороге стояли двое — лейтенант НКВД и профессор Громов собственной персоной.

— Александр Николаевич? — удивился Саша, — что вы здесь делаете?

— И тебе здравствуй, — ответил профессор. — Собирайся, учеба закончена.

Саша быстро оделся и собрал чемодан. На все ушло не больше пяти минут. Громов улаживал формальности, так что снова Саша увидел его уже в машине. Как только они сели, машина тронулась.

— Что случилось? — спросил Саша.

— Американцы опередили нас, — ответил Громов, — по разведданным, они готовы на днях запустить установку. Так что планы меняются. Операция со Штирнером начинается сегодня.

Профессор взглянул на часы.

— Ехать нам довольно долго, так что поспи. Вопросы задашь потом.

Саша послушался совета.

Глава 17. ИНСТРУКТАЖ ПЕРЕД ОПЕРАЦИЕЙ

Саша проснулся оттого, что его тронули за плечо. В первое мгновение он не понимал почему он в машине, и что здесь делает Громов, а потом вспомнил: из-за американцев операцию со Штирнером придется начать раньше срока.

— Приехали, — сказал водитель.

Машина остановилась возле длинного двухэтажного здания. В предрассветных сумерках Саша разглядел надпись над широким крыльцом с бетонным козырьком «Военная академия командно-штурманского состава ВВС Красной Армии». Он сообразил, что они приехали в Монино. У входа их встретил капитан в форме НКВД и провел через контрольно-пропускной пункт. Майор, сопровождавший их от разведшколы, распрощался.

— Сюда, пожалуйста, — распорядился капитан, открывая дверь с надписью «Первый отдел». Он вошли в просторную комнату с портретом Дзержинского на стене и длинным столом с задвинутыми под него стульями. Оставив посетителей одних, капитан вышел.

— Твоя легенда максимально близка к реальности, — не теряя времени, начал Громов, когда они уселись за стол. — Ты аспирант первого года физфака МГУ, тема твоей диссертации ориентировочно звучит так: «Взаимодействие электромагнитных волн различного частотного диапазона с ионосферой Земли». Понял?

— Неплохо, — одобрил Саша, — через ионосферу мы выходим на плазму, так? И по легенде я жду помощи от Штирнера в ее изучении, верно?

Громов, кивнув, взглянул на часы и прислушался — не идет ли кто? В коридоре пока было тихо.

— Вопросы?

Саша представил, как он разговаривает со Штирнером и рассказывает о себе.

— А кто мой научный руководитель? — спросил он.

— Молодец, правильный вопрос, — одобрил профессор. — Видно, чему-то тебя успели научить. Твой руководитель — доцент Кругликов Владимир Сергеевич. Он действительно работает на физфаке, звезд с неба не хватает и поэтому мало кому известен за пределами физфака. В разговорах можешь вскользь заметить, что его научный уровень, на твой взгляд, не очень высок, поэтому тебе и нужна помощь со стороны.

— Ясно. — Саша кивнул. — А он в курсе, что у него появился такой аспирант?

Громов пожал плечами.

— Не знаю. Детали операции мне не докладывают. Не думаю, что ты в ближайшее время увидишься c Кругликовым.

Саше показалось, что профессор хочет еще что-то добавить, но колеблется. Наконец, после короткой паузы он сказал:

— Думаю, тебе надо знать, хотя я не должен этого говорить. Американцы уже запустили прототип, позволяющий передавать в параллельный мир небольшие предметы.

— Потрясающе, — только и мог сказать Саша и тут же сообразил: — Как они установили связь без помощи с той стороны? Это противоречит нашей модели!

Громов пожал плечами.

— Тем хуже для модели. Нам известно, что испытательной камере был предмет. После проведения эксперимента предмета в камере не оказалось.

— И это все? — удивился Саша. — Ну, мало ли что с ним случилось? Почему американцы решили, что им удалось установить связь именно с победившей Германией?

— Потому что был еще один эксперимент. Сначала камера была пустой, а потом в ней оказалась та самая карта, закрашенная коричневым от Европы до Урала.

— А как же расчеты Ильи? Они ошибочны?

— Скорее, область их применения ограничена. Возможно, если речь идет о большом коридоре, через который могут проходить войска, требуются усилия с обеих сторон. Но, если надо передать небольшой предмет, этого не нужно.

— Насколько небольшой? — спросил Саша.

— Один килограмм, или сто? Или тысяча? Неизвестно. Не забывай, это не наши исследования, а разведданные, так что полной информации у нас нет.

В это время дверь открылась, и в комнату вошли двое — поджарый, коротко стриженный мужчина с резкими чертами лица, одетый в брюки и свитер, а за ним — видимо, его помощник, напоминающий пожилого сантехника из домоуправления, вечно недовольного тем, как жильцы обращаются с кранами и трубами. Стриженый отрекомендовался Владимиром, а помощника представил Василием Васильевичем.

— Товарищ профессор, вы закончили? — спросил Владимир.

Громов подтвердил.

— Александр, будь осторожен, — сказал он на прощанье. — Помни, где служил Штирнер.

— Садитесь, — пригласил Владимир Сашу, когда дверь за профессором закрылась. Из полевой сумки он достал папку, и, открыв ее, пробежался взглядом по первой странице. Закончив, он внезапно спросил:

— Почему сбежал от отца?

— Что? — ошарашенно спросил Саша. — При чем тут это?

— Ответь на вопрос, — приказал Владимир тоном, не оставляющим сомнений, что приказ будет исполнен.

— Поссорился, — глухо сказал Саша.

— Из-за чего?

Саша уже открыл рот, чтобы рассказать о своеволии отца, его самодурстве, постоянных нравоучениях, о требовании работать в лавке и подчиняться ему во всем… но вместо этого сказал то, о чем меньше всего думал еще секунду назад:

— Был таким же, как и он. Захотелось показать ему свою волю.

Владимир молча ждал продолжения. Саша тоже молчал — еще месяц назад он бы не выдержал, и стал бы оправдываться, но за это время много чего случилось. Как сказал Громов: «Здесь ты вырастешь быстрее и как ученый, и как человек». Я ответил, подумал Саша, если тебе нужно что-то еще, спрашивай дальше. Взглядом в упор и короткой стрижкой меня не прошибешь.

Владимир достал из папки листок и положил перед Сашей. Это была схематическая карта военного городка.

— Немцы живут здесь, в барках, — показал он. — Работают они в мастерских, с восьми утра до семи вечера, с часовым перерывом на обед. Советские граждане заканчивают работу на час раньше. Запомнил?

Саша кивнул.

— Узнаешь кого-нибудь? — Владимир разложил перед ним несколько фотографий.

Саша, вглядевшись, отрицательно мотнул головой.

— Кто это?

— Научные сотрудники из академии, они будут тоже работать с немцами. Если кто-то из них проявит настойчивый интерес к Штирнеру, сообщи мне, примем меры.

— Как сообщить?

— Запоминай адрес: улица Советская, дом 27. Это рядом с проходной, там ты снимаешь комнату у местных жителей. После работы сразу идешь туда, там мы с тобой и беседуем. Василий Васильевич, — обратился он к помощнику, — покажите ему, как обращаться с техникой.

Василий Васильевич, смахивающий на сантехника, открыл свой портфель, покопался в нем, вытащил небольшой круглый медальон с сердечком на крышке и протянул Саше.

— Это мне? — недоуменно спросил он. — Зачем?

— Открой, — приказал Владимир.

Саша нажал на кнопку, и крышка откинулась. Под ней оказалась фотография Маши.

— Это как понимать? — вскинулся Саша.

Владимир забрал медальон и повертел в руках.

— Немецкая вещица, да, Василий?

Тот кивнул.

— Немцы сентиментальны, и многие эсэсовцы тоже. Человек, совершающий преступление, хочет убедить себя в том, что он хороший и по-прежнему может испытывать светлые чувства. Мы сыграем в том числе и на этом.

— Не смейте ее сюда вмешивать, — тихо, но твердо сказал Саша.

— Спокойно, Александр. — Владимир усмехнулся. — Она не участвует в операции. Ты нормальный советский парень, немного простоватый, хотя и вроде как ученый. Купил на барахолке симпатичную немецкую вещицу — сейчас много всего трофейного продают — и вставил фото своей девушки. Одна из твоих слабостей, которые мы предъявим Штирнеру, чтобы он не скушал тебя в первый же день. — Владимир отдал медальон Саше. — А теперь отодвинь сердечко вправо и сразу отпусти.

Саша так и сделал. Послышался очень слабый щелчок, и сердечко тут же встало на место.

— Что это было? — спросил он.

Вместо ответа Василий Васильевич забрал медальон у Саши и, подковырнув острым лезвием заднюю крышку, открыл ее. Затем, взяв пинцет, осторожно вытащил тонкий блестящий серый прямоугольник.

— Догадался? — спросил Владимир.

— Это фотоаппарат?

— Каждый день у тебя будет только один кадр, — сказал «сантехник» сварливым тоном, будто считая, что Саша недостоин пользоваться таким чудом техники, — так что думай, что снимать. И ни в коем случае сам не открывай крышку. Это надо делать в темноте, а то засветишь кадр.

— Обижаете, — ответил Саша, — я ФЭДом немало поснимал в свое время…

— Это точно, — подтвердил Владимир, — фотографии у тебя неплохие, видел. Возвращаясь к теме, — он указал пальцем на медальон, — если Штирнер проявит интерес — а он наверняка проявит — ты расскажешь трогательную историю знакомства медсестры и аспиранта, оправленного в западную Германию в составе группы ученых для оценки немецких перспективных разработок в области вооружения. Однако аспирант случайно попал под обстрел, был ранен и поэтому в работе группы практически не участвовал. Зато познакомился со своей будущей невестой.

Саша усмехнулся.

— С невестой? Вы уже все за нас решили?

Владимир ударил кулаком по столу. От неожиданности Саша вздрогнул. Лицо Василия Васильевича осталось невозмутимым — вероятно, он привык к резкости начальника.

— Ты так и не понял? Если он не будет тебе доверять, ничего не выйдет! В лучшем случае, он попытается обойтись без твоей помощи, а в худшем, — Владимир сделал эффектную паузу, — впрочем, об этом ты можешь догадаться сам, учитывая, где служил Штирнер. Ты должен создать образ, в который он поверит. И, учитывая, что опыта актерской игры у тебя нет, единственный твой шанс — это сыграть самого себя! Теперь тебе ясно?

Воцарилось молчание. Саша вспомнил, как в разведшколе его обучали фокусу с колодой — надо внушить сдающему, что на самом деле ты загадал другую карту. А для этого надо немного поверить в свою ложь самому. Он снова представил себе, как встретится со Штирнером лицом к лицу и скажет ему… скажет что?

— Что я могу ему рассказывать? — спросил Саша.

На мгновение на лице Владимира появилось удовлетворенное выражение.

— Обо всем, кроме своей работы с Громовым. Можешь напирать на твое увлечение космосом. Можешь намекнуть, что тебе интересны ракеты ФАУ-2, вывезенные в Советский Союз, но тебя не допускают к работе с ними. Можно посетовать на это, только аккуратно, не перегибая палку.

— Логично, — согласился Саша. — Тема моей диссертации имеет отношение к ионосфере Земли, то есть интерес к высотным ракетам вполне объясним.

Владимир кивнул. Он снова открыл папку, вытащил из нее карточку и положил перед Сашей.

— А вот то, что ты можешь знать о нем.

Сведений было немного — Отто Штирнер, 47 лет, работал в отделе «М» — математика — немецкого общества древностей, отправлен в составе эшелона № 5 в формируемый институт № 24 девятого управления НКВД СССР…

— Постойте, — сказал Саша, — это же его легенда! Вы знаете что-нибудь о том, кто он на самом деле?

— Знаем, — ответил Владимир, — вот только тебе о нем знать ничего не нужно, кроме того, что написано в этой карточке. И советую забыть о том, что случилось в замке в Германии.

— Почему? — недоуменно спросил Саша.

— А ты сумеешь достоверно удивиться, когда он сообщит с себе что-то такое, что ты знать не мог?

— Не уверен, — признался он.

— То-то и оно. Информация — это обоюдоострое оружие, им легко пораниться, — сказал Владимир, — если бы ты был опытным разведчиком, я бы рассказал тебе больше. Еще есть вопросы?

Поколебавшись, Саша все же спросил:

— Оружие у меня будет?

Владимир недоуменно поднял брови.

— Оружие? — переспросил он таким тоном, словно впервые услышал это слово. — Мне сказали, что тебя обучили рукопашному бою. Другого оружия тебе пока что не надо.

Саша хмыкнул.

— Ну, можно сказать, что обучали…

Оставшись один, Владимир некоторое вновь достал фотографии тех, кого он назвал научными сотрудниками, которым предстоит работать вместе с немцами. Это была правда, за одним небольшим исключением. Олин из тех, чьи фото лежали на столе, не имел к науке никакого отношения — по крайней мере, к гражданской.

Владимир достал портсигар, щелчком выбил сигарету и закурил. Ему не нравилась эта операция. Сляпанная на скорую руку, где волею обстоятельств главная роль отводится любителю, она казалась слишком непредсказуемой. Да, парень неплох и быстро обучается, но в деле его никто не видел, а этот Штирнер, судя по досье — настоящему, а не тому, которое показали Саше — калач весьма тертый. И в обществе немецких древностей он занимался совсем не математикой. Ушел из-под носа у американцев, а потом еще имел наглость вернутся и размозжить голову одному из них из-за записной книжки с секретными сведениями. Дерзкий, решительный, инициативный, готовый в любой момент пойти ва-банк.

Опасный противник. Все же здесь нужна страховка. Да, вероятность провала операции растет с числом людей, вовлеченных в нее, но ничего не поделаешь.

Владимир взял одну из лежащих перед ним фотографий, еще раз внимательно на нее посмотрел. Потом снял трубку телефона и набрал номер.

— Вызовите ко мне капитана Крутова, — приказал он.

А вот у него оружие будет, подумал Владимир. И разрешение применить его, если придется — и против Штирнера, и против Саши, если вдруг до такого дойдет. Владимир надеялся, что этого не случится, но… в конце концов, парень сбежал в Монголию, чтобы показать свою волю. Судя по богатой биографии, он вряд ли стал более смирным. Кто знает, что придет ему в голову после нескольких дней общения с немцем? Например, он может решить, что научные исследования важнее приказа, а такого полковник допустить не мог.

Дверь открылась.

— Товарищ полковник, капитан Крутов прибыл.

Владимир указал недокуренной сигаретой на стул.

— Садись, капитан, и слушай внимательно. Это самое важное задание за всю твою службу.

Весь этот день Сашей занимались самые разные люди, помимо полковника, и отпустили только поздним вечером. Василий сопроводил его до нового жилища. Начальник Василия — стриженый, как его с некоторой неприязнью называл про себя Саша, — не обманул: дом 27 по Советской улице был совсем рядом с проходной на территорию военного городка. Изба, сложенная из толстых бревен и увенчанная треугольной крышей из теса, тремя маленькими окнами выходила на улицу. Василий отпер дверь, и сделал Саше знак проходить вперед. Небольшие сени предваряли просторную комнату с печкой посередине. Вдоль глухих стен стояли три одинаково заправленные кровати.

— Выбирай любую, — распорядился Василий, щелкнув выключателем. Лампочка тускло засветилась.

Василий, нагнувшись, дернул за кольцо квадратный люк возле печки. Со второй попытки тот поддался. Согнувшись, Василий с кряхтением спустился по лестнице в подпол. Саша из любопытства подошел ближе. Люк вдруг осветился красным, и из него пахнуло знакомыми химикатами. Там у него фотолаборатория, догадался Саша. Присев на корточки, он заглянув в подпол. Василий устроился там вполне неплохо: полная темнота, никто не беспокоит и места много. Единственное неудобство — разогнуться в полный рост там не получалось, но основную часть работы Василий делал сидя, разместив все необходимое на расстоянии протянутой руки, так что это было небольшое беспокойство.

— Здорово, — оценил Саша, — настоящая лаборатория! Я вот в ванной проявлял, в коммунальной квартире. Больше десяти минут мне никогда не давали…

Василий, однако, никак не реагировал на эти откровения: разговорчивость явно не относилась к его отличительным чертам. Что ж, это и понятно, сообразил Саша: болтун — находка для шпиона.

Он лег на кровать, сцепив руки в замок и подложив под затылок. Завтра я увижу Штирнера, подумал он. Так или иначе, скоро все должно решится. Времени, чтобы собрать установку и пробить коридор в параллельный мир, у немца не так уж и много.

Он достал из кармана медальон и открыл его. В тусклом свете лампочки черты Маши едва виднелись, но Саша и так хорошо их помнил. Могу ли я навестить ее? Со вздохом он прогнал эту мысль — пока идет операция, никто ему не позволит отвлекаться. Спрятав медальон назад, Саша закрыл глаза и представил себе, как они с Машей гуляют в Парке Горького, по набережной Москвы. А можно еще прокатиться на речном трамвайчике… с этой мыслью сам не заметив как, он и уснул.

Глава 18. ИГРОКИ ЗА СТОЛОМ

То, что сейчас происходило в доме офицеров Военной академии командно-штурманского состава ВВС в Монино, больше всего напоминало Штирнеру научную конференцию — одну из тех, которые Общество немецких древностей устраивало в мирные времена. Перед сценой актового зала дома офицеров поместили плакаты с краткой информацией о теме научной разработки, ее цели и решаемых задачах. Возле каждого плаката стоял представитель, любезно отвечающий на вопросы. Все как в родной Германии — если бы не полковник Федоров, комендант общежития, в котором разместили привезенных немцев. Каждый из них должен был отметиться, по какой из тем, обозначенных на плакатах, будет работать. Выбор свободный — но, если ты окажешься бесполезным, пеняй только на себя. Это Федоров дал понять предельно четко — прямо перед тем, как немцев запустили в актовый зал.

— Вот дерьмо, — тихо сказал Вилли, посмотрев на плакаты, — мы будем пахать на них, а они собирать сливки. Отто, как тебе это?

Штирнер усмехнулся. Карл и Вилли, с которыми он познакомился еще в поезде, явно были удивлены, только по-разному: Карл ожидал, что их привезут чуть ли не в концлагерь наподобие немецких, и теперь радовался тому, что опасения не оправдались, а Вилли напротив — почему-то думал, что будет работать примерно так же, как и приглашенные в СССР иностранные специалисты на рубеже двадцатых-тридцатых годов — ну, может, чуть хуже, без спецпайков и отдельных магазинов. После речи Федорова ему пришлось несколько приземлить ожидания.

— Будь доволен, что тебе позволяют выбрать хозяина, — отозвался Штирнер, — могло быть и хуже. Сейчас ты должен думать о другом: надо показать, что в своем деле ты профессионал, иначе тебя отправят в места куда более далекие, чем Монино. Например, на Колыму. Или в Норильск — слыхал о таком городе? Гордость советской индустриализации.

Вилли, не отвечая, сердито сопел. Его недовольство Штирнер взял на заметку — возможно, со временем оно перерастет в нечто более значительное. Но это на потом. Сейчас надо выбрать тему, работая по которой, можно собрать установку, чтобы пробить тоннель в параллельный мир. И держать при себе Вилли — он пригодится на завершающем этапе.

— Нет, ты смотри, какой шустрый! — Вилли показал на Карла, с довольным видом переходящего от одного плаката к другому. — Похоже, ему все нравится.

— Похоже, что так, — поддакнул Штирнер осуждающим тоном. Самое время разбить эту парочку. Двое сообщников для задуманного дела ему не нужно, а вот один — в самый раз. Штирнер предпочел бы, чтобы это был Карл — по разговорам в поезде он производил впечатление более знающего инженера — но тут уж ничего не поделаешь. Надо брать то, что дают.

— Думаю, нам лучше держаться вместе, — сказал Штирнер, — и помогать друг другу. Так больше шансов попасть в хорошее место. Что скажешь?

— Скажу, что согласен, — ответил тот, и, наконец, отвел взгляд от Карла. — Ну, и что ты думаешь обо все этом? — Он обвел жестом плакаты.

— Думаю, что надо подойти и посмотреть, что они предлагают, — сказал Штирнер и двинулся к сцене. Вилли чуть помедлил, но, скорчив недовольную физиономию, последовал за ним, к плакатам.

Саша заметил Штирнера, как только тот вошел в актовый зал. Заметил — и тут же забыл, положил в сейф, как учили в разведшколе. Теперь этот высокий худощавый немец с резкими, и от этого не очень приятными, чертами лица — такой же соискатель, как и все остальные, не хуже и не лучше.

В следующий раз Саша заметил Штирнера, когда тот оказался прямо перед ним. Саша только что закончил беседу с очередным немцем, пожелавшим принять участие в изучении ионосферы Земли. Поставив галочку напротив фамилии Купервассер, Саша поднял глаза и увидел нового соискателя.

— Имя, фамилия? — спросил он в точности, как инструктировал полковник Федоров: «Держитесь с ними официально, строго. Они должны понимать, кто здесь хозяин».

— Отто Штирнер.

— Так, Штирнер… — Саша провел пальцем по списку — он ведь впервые слышит эту фамилию, не так ли? Нашел, наконец. Прочитал вслух: — Немецкое общество древностей, отдел «Математика»…

Саша вздохнул и сказал:

— К сожалению, герр Штирнер, нам не нужны математики. Нам нужны физики и инженеры. А вы кто? — он переключился на Вилли.

— Одну минутку, герр Быстров, — Штирнер говорил уважительно, но твердо, тоном человека, уверенного в себе, — отдел «Математика» занимался самыми разными вопросами. Мы выполняли работы по заказам вермахта, разведки… — Штирнер чуть запнулся, потому что едва не сказал «…и ведомства рейхсфюрера СС», но, к счастью, удержался, — поэтому у меня большой опыт практических расчетов. Я работал и с физиками, и с инженерами.

Саша одарил немца скептическим взглядом.

— Ну, хорошо. К ракетам вы имели отношение? Работали на полигоне в Пенемюнде?

— Нет, — честно признался Штирнер, — но, если позволите… вы изучаете ионосферу, поэтому вам нужны ракеты, я прав?

— Именно, — подтвердил Саша.

— Ракеты — это дорого и ненадежно. Каждый полет надо тщательно готовить. Можно сделать по-другому.

— Что сделать по-другому? — наблюдая за собой как бы со стороны, Саша с удовлетворением чувствовал, что все больше входит в роль, отведенную ему в операции со Штирнером. Он разговаривал с немцем немного нехотя, словно давая тому еще один шанс заинтересовать — не особо, впрочем, рассчитывая на результат.

— Мы можем воспроизвести ионосферу здесь, на земле.

Саша недоверчиво хмыкнул.

— Да? И каким же образом?

— Ионосфера — это разновидность плазмы. Мы можем получить ее в вакуумной камере. Правда, камера должна быть большой.

— Интересно, — проговорил Саша снисходительным тоном, — а давайте-ка поподробней.

Штирнер начал было рассказывать, но Саша его прервал.

— Я должен буду доложить своему научном руководителю — сказал он. — Решение вопроса зависит от него. Чтобы у нас не получился испорченный телефон, изложите письменно вашу идею. Только кратко, одна — две страницы. Больше мой шеф читать не будет, — хохотнул Саша.

Он заметил, как на лице Штирнера на мгновение появилось выражение удовлетворения — немец решил, что аспирант недостаточно разбирается в вопросе, боится напортачить и поэтому хочет получить бумагу. Что ж, если так, манипулировать им будет легче.

Подсунув этот вывод Штирнеру, чтобы еще глубже зацепить его на крючок, Саша решил, что на сегодня игра закончена. Спустя час немец передал ему два аккуратно исписанных листа с примерной схемой установки и ее приблизительными параметрами. На прощание Штирнер сказал, что Вилли, работавший в «Сименс», хорошо разбирается в радиоаппаратуре, так что он тоже пригодится в проекте. Вилли, стоявший рядом, тут же подтвердил слова старшего товарища.

— Хорошо, — подытожил Саша, — я передам своему научному руководителю, и мы примем решение. Завтра я вас извещу.

Штирнер, кивнув в знак согласия, слегка поклонился, словно показывая, что знает свое место. Оставив этот жест без внимания, Саша с важным видом удалился.

— Кто такой это Вилли? — спросил Владимир.

Они разговаривали в том самом доме 27 по Советской улице, где Саша ночевал. По инструкции, он вернулся домой сразу после окончания собрания в доме офицеров. Владимир заставил рассказать все, как было — причем диалог со Штирнером пришлось пересказывать раза три. По суровому лицу Владимира было невозможно понять, доволен ли он. На мгновение Саша ощутил себя между Штирнером и Владимиром как между молотом и наковальней.

И вот теперь добрались до Вилли.

Саша пожал плечами.

— Я не знаю, кто он такой, — ответил он, — они были вместе, когда я впервые увидел Отто. Наверное, подружились в пути.

— Подружились, — повторил Владимир таким тоном, что Саша сразу понял — сморозил глупость.

— Наверное, он ему зачем-то нужен? — предположил Саша.

Владимир хмыкнул.

— Уже лучше. А зачем?

— Вилли вроде бы спец по радио. Мы же должны исследовать прохождение радиоволн через ионосферу — так у нас на плакате написано. Так что все логично.

Владимир, помолчав, ответил:

— Ладно, пусть будет логично. Займемся матчастью. Что он тебе нарисовал?

Саша протянул схему установки.

— Разобрался? — спросил Владимир.

— Пока нет, — признался тот.

— Тогда пойдем посмотрим на железо, которое тебе приготовили…

Мастерскую, где Штирнер будет делать установку, решили оборудовать в одном из цехов авиаремонтного предприятия рядом со взлетной полосой. Директор предприятия явно был не во восторге, всячески выказывал свое недовольство вмешательством в свое царство, так что в конце концов Владимир отозвал его в сторонку и крепко поговорил с глазу на глаз. После этого директор несколько присмирел.

Вызванный директором наряд быстро очистил место в цеху от всякого железного хлама, после чего оно оказалось неожиданно просторным. Пахло маслом и металлической стружкой.

— Что тебе нужно прежде всего? — спросил Владимир.

— Источники высоковольтного напряжения, — ответил Саша. — Трансформаторы, катушки индуктивности, насосы для откачки воздуха. — Он еще раз взглянул на схему, нарисованную Штирнером. — И, конечно, вакуумная камера.

— Сколько все это будет весить?

— Весить? — переспросил Саша, не ожидавший такого вопроса. — Не знаю, сложно сказать… несколько сот килограмм точно. Может, больше тонны.

— Больше тонны… — задумчиво повторил Владимир.

Саша в который раз склонился над схемой, нарисованной Штирнером — никак не получалось в ней разобраться, все время что-то отвлекало…

— Ты понял, как это работает? — спросил Владимир.

Саша не смог сдержать раздражение.

— Пока нет. И, если ко мне все время будут приставать, то вряд ли пойму.

Владимир взглянул на часы.

— Уже почти десять вечера. Надо отдохнуть, завтра будет тяжелый день.

— Некогда отдыхать, — буркнул Саша, — когда Штирнер с Вилли начнут собирать установку, я должен знать, что к чему. Иначе как я пойму, что дело движется к концу, и они готовы открыть проход?

Владимир, на секунду о чем-то задумавшись, ответил:

— Да, это верно, ты должен понимать… ладно, поработай пока, поговорим позже.

Саша, погруженный в проблему, едва ли услышал эти слова. Глядя на четкие схемы Штирнера, на поясняющие формулы, он чувствовал с возрастающей тревогой, что не может угнаться за мыслью немца. Их всех пояснений Саша понимал едва ли половину, и дело здесь было вовсе не в чужом языке — в конце концов, язык математики универсален. Путь, которым следовал Штирнер, кардинально отличался от избранного когда-то Громовым. Саша остро почувствовал, как ему не хватает помощи профессора. Где он сейчас? Саша спросил у Владимира, но тот уклонился от ответа, сказав только, что у Громова сейчас важные дела далеко от Москвы.

Надеясь, что от смены обстановки появится новая мысль, Саша решил закончить работу в цеху и отправиться домой, на Советскую улицу. Несмотря на поздний час, было тепло, в летнем воздухе угадывались ароматы цветения. Редкие фонари выхватывали из темноты кроны лип и тополей. Парочки прогуливались по недавно отремонтированному тротуару. Саша представил, как гуляет по этой улице с Машей. Было бы здорово встретить ее сейчас — совершенно случайно, конечно. Против воли он начал выглядывать — не мелькнет ли знакомая фигура? — и тут же себя обругал: ты ведь собирался думать о деле!

Он дошел до дома, так ничего и не решив. Внутри Василий возился в своей импровизированный фотомастерской, устроенной в подполе. Из открытого люка шел красный свет, так что порою казалось, что там затопили печь.

— Кто там? — как всегда, сварливым тоном спросил Василий. Саша отозвался.

— Свет не включай, — распорядился фотомастер, — я работаю.

А я как будто нет, подумал Саша, но возражать не стал. Впрочем, свет ему был не нужен — схему Штирнера он уже выучил наизусть. Саша лег на кровать и попытался еще раз понять, каким образом немец хочет получить плазму и как собирается управлять ею. Лечь — это была ошибка: Саша сам не заметил, как заснул.

Проснулся Саша от того, что его тронули за плечо. Это был Владимир. Часы показывали половину шестого. На соседней кровати без задних ног дрых Василий, большую часть ночи провозившийся в «подпольной» лаборатории.

— Вставай, надо поговорить, — распорядился Владимир. — Приводи себя в порядок, через пять минут жду на кухне.

— Ты решил проблему? — без обиняков начал Владимир, когда Саша пришел.

Тот покачал головой.

— Пока нет, хотя у меня есть еще пара идей…

Владимир прервал его.

— У нас нет времени. Надо, чтобы Штирнер начал работать с тобой напрямую, как с напарником.

— У него есть для этого Вилли, — напомнил Саша.

— Вилли мы уберем.

— Уберете? То есть как, расстреляете, что ли?

Владимир хмыкнул.

— Ну что за глупости, Александр! Просто сегодня утром, когда вы вместе вновь встретитесь в доме офицеров, внезапно выяснится, что Вилли позарез нужен в одном из первоочередных проектов, так что его заберут.

Владимир встал и прошелся по кухне.

— Я тебя предупредил, — сказал он. — Готовься. Ты не смог разгадать замысел Штирнера, то есть он явно превосходит тебя и как ученый, и как инженер.

— Это обидно, — пробормотал Саша.

— Зато правда. Советую тебе относиться к нему, как к Громову.

— Вы шутите? — вскинулся Саша.

— Нисколько. Модель отношений ученик-учитель тебе хорошо знакома по работе с Громовым, так что попробуй ее воспроизвести. Думаю, у Штирнера не возникнет подозрений, если ты будешь проявлять любопытство.

Саша признал, что в этом есть смысл.

— Хорошо, — сказал он.

— Ты аспирант, который ухватился за подвернувшуюся возможность продвинуть работу над диссертацией. Не забывай о легенде. Кстати, — усмехнулся Владимир, — легенда легендой, а материала на диссертацию у тебя и впрямь может быть достаточно. Разумеется, для закрытого диссертационного совета.

— Я об этом сейчас не думаю, — пробормотал Саша.

— Напрасно. О будущем надо думать всегда, — наставительно произнес Владимир. — Ну, все, я пошел. — Он взглянул на часы. — А у тебя еще есть полчаса. Рекомендую прогуляться, утро великолепное.

Саша сказал, что так и сделает.

Штирнер тоже поднялся пораньше. Вчера он заметил, что в коридоре, возле входа, висит подробная карта Подмосковья.

Это было то, что ему нужно.

За долгие годы работы одним из руководителей Общества немецкий древностей, Штирнер хорошо усвоил, что грамотное планирование — основа успеха любой операции. Разумеется, главное сейчас — это собрать установку, но надо думать и о том, куда и как ее доставить.

Первый вопрос — куда?

Если все идет по плану, то с той стороны Барьера, разделяющего миры, уже собирается армия вторжения, готовая взять реванш за провал операции «Тайфун» почти четыре года назад. И этой армии понадобятся дороги, по которым будет двигаться стальной кулак танковых дивизий. Значит, проход нужно открыть недалеко от шоссе. Но при этом — как можно ближе к военному городку, чтобы снизить риски дальней поездки. И еще один момент — надо будет убедить «герра Быстрова» в необходимости полевых испытаний. Как именно — Штирнер пока еще не придумал, но он был уверен, что обязательно придумает.

Немец не собирался долго стоять у карты — ни к чему привлекать внимание. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы запомнить нужный район. От военного городка по Авиационной улице совсем недалеко до Горьковского шоссе — а там уже прямая дорога до Москвы, причем с направления, откуда никто не ждет — с юго-востока. Что ж, далеко ехать не придется.

И еще — нужно оружие. В решающий момент «герр Быстров» не должен сорвать операцию. Штирнер не сомневался, что у него будет возможность сделать острый нож, когда он получит доступ к станкам — разумеется, для того, чтобы изготовить необходимые для установки детали.

Немец почувствовал удовлетворение — похоже, все складывается, как надо. Остается лишь пожелать, чтобы так и продолжалось.

Глава 19. ПО ОБЕ СТОРОНЫ БАРЬЕРА

Генерал-фельдмаршал Хайнц Гудериан, получив указания из Берлина, мысленно поморщился: он привык планировать операцию, когда ее цель и задачи полностью известны. Сейчас же от него требовалось работать втемную: верховное командование сухопутных войск, ничего не объяснив, потребовало привести в полную боевую готовность все войска, дислоцированные в инспекторате Москва, для проведения широкомасштабной военной операции.

Гудериан, получив этот приказ, пребывал в полном недоумении: что за операцию замыслили в командовании? Разговор с Берлином ничего не прояснил. Единственное, что Хайнцу удалось узнать от друзей в генеральном штабе — возможно, эта активность связана с недавними боевыми действиями в Тюрингии, о которых ходило множество слухов. Для Гудериана, любившего определенность, какой бы она ни была, это сведения мало что значили, поскольку одну загадку замещали другой.

Но, так или иначе, приказ следовало выполнять.

Генерал-фельдмаршал подошел к карте инспектората, занимавшей почти всю стену его просторного кабинета. Он вспомнил, как фюрер вначале планировал затопить Москву, стереть столицу мирового большевизма с лица земли. Однако здравый смысл все же взял верх — в этом городе сходились все дороги, пересекавшие необъятные просторы от полярного круга на севере до субтропических широт на юге, что имело колоссальное стратегическое значение. В конце концов, после бурных обсуждений в имперской канцелярии, фюрера удалось убедить, что первоначальный план нужно если не отменить, то, по крайней мере повременить с его воплощением.

На карте были обозначены пункты дислокации основных боевых частей инспектората — в основном пехотных соединений, с переменным успехом занимавшихся борьбой с партизанами. Хайнц вспомнил, как в прошлой осенью под Можайском был почти полностью уничтожен батальон резервистов, отправленных из Германии в далекую и холодную Россию. Партизаны устроили засаду на шоссе, подорвали первый и последний грузовики, и хладнокровно расстреливали пехотинцев, пока те вываливались из машины в октябрьскую грязь. Вся бойня продолжалась не больше пяти минут. Потом партизаны исчезли в лесу — не менее густом, чем тропические джунгли где-нибудь в дельте Амазонки. Карательная экспедиция, проведенная по приказу Берлина, мало что дала: местные в лесах чувствовали себя как дома, немцы же легко терялись и попадали под вражеский огонь. Гудериан потихоньку ее свернул, отрапортовав об успешном завершении.

В дверь постучали, и в кабинет вошел помощник генерал-фельдмаршала. Отдав нацистское приветствие, офицер положил перед Гудерианом только что расшифрованную телеграмму. Прочитав ее, Хайнц не смог удержаться от ругательства.

— Они что, с ума там все сошли? Требуют подготовить районы для дислокации дивизий «Дас рейх» и «Мертвая голова»! Они что, собрались воевать новейшими танками с местными партизанами? Или двинут их дальше, чтобы погубить в уральских горах?

— Не могу знать, мой генерал, — осторожно ответил офицер. Больше всего он хотел сейчас убраться из кабинета: гнев Хайнц для окружающих был грозен так же, как и его танковые клинья для врага.

— Черт знает что! — проговорил Гудериан. Он был зол, потому что не мог относиться равнодушно ко всему, что касается танковых войск — в отличие от верховного главнокомандования, где готовы бездумно исполнять любые приказы, исходящие из рейхсканцелярии.

Генералу-фельдмаршалу вспомнился обросший легендами ультиматум, который он предъявил фюреру в июле сорок первого. От него потребовали повернуть танковые части группы армий «Центр» на юг, чтобы разгромить войска советского юго-западного военного округа: план по молниеносному захвату Киева провалился, и южному флангу требовалась помощь. Гудериан категорически отказался менять первоначальный план кампании. Гитлер пригрозил трибуналом. Хайнц ответил: «Я готов». На минуту в рейхсканцелярии воцарилась тишина, а затем фюрер, резко развернувшись, покинул совещание, не сказав больше ни слова.

Гудериан продолжил наступление, увенчавшееся успехом к сентябрю. Да, фланговый удар советских войск с юга в тыл группы армий «Центр» чуть не привел к катастрофе в середине ноября, но ведь не привел! А с Киевом пришлось возиться аж до января сорок второго.

Фюрер так и не простил Гудериану того совещания, и в апреле сорок второго назначил строптивого генерал-фельдмаршала губернатором инспектората Москва. Все прекрасно понимали, что это почетная ссылка. Гудериан не жаловался — он считал, что был прав, а за правоту часто приходится расплачиваться карьерой. Что ж, во всем есть свои плюсы — он мог действовать, не боясь за свое положение: нынешняя должность отнюдь не была пределом мечтаний.

Генерал-фельдмаршал, подойдя к телефону, поднял трубку. На это раз он был полон решимости выяснить, зачем в глубоком тылу понадобились элитные танковые дивизии.

Последние два дня профессор Громов чувствовал, что не поспевает за событиями. Во-первых, ему срочно приказали вернуться из Москвы в Германию, в КБ-45. Почему — непонятно. Громов считал, что работа, которая сейчас начинается в Монино, как минимум, не менее важна, чем то, что они делали в лаборатории в Тюрингии. Однако приказ есть приказ. Во-вторых, как только профессор вернулся в лабораторию и провел заседание ученого совета, ему позвонили из Москвы и предупредили о скором визите генерала Синицына, возглавлявшего всю работу по проекту «Коридор».

К зданию бывшей гимназии, где располагалось немецкое отделение КБ-45, генерал Синицын приехал сразу из аэродрома, и поэтому вид у него был утомленный. Сдержанно поздоровавшись с Громовым, он осведомился, где они могут поговорить с глазу на глаз. Профессор предложил для этого свой кабинет. Пригласив генерала войти, Громов попросил секретаршу приготовить чаю.

— У меня мало времени, — без обиняков начала генерал. — То, что я вам сейчас сообщу, никто не должен знать, ни один из ваших людей. Даже этот, как его… — Синицын недовольно поморщился, — ну, ваш помощник.

— Александр Быстров, — подсказал профессор.

— Да-да, верно. Извините, долгий перелет, в самолете плохо спал.

— Я вас понимаю, — вставил Громов, — тоже не могу спать в самолете.

Синицын положил папку на стол и начал просматривать бумаги, словно решая, что именно можно показать Громову. Вошла секретарша с двумя стаканами чая. Генерал с видимым удовольствием отхлебнул, не отрываясь от папки. Наконец, отобрав несколько листов, он протянул их

— Взгляните, Александр Николаевич.

Это была краткая, на полстраницы, записка об испытании в США взрывного устройства сверхбольшой мощности. Быстро просмотрев, профессор вернул ее генералу.

— Что думаете? Не напутала наша разведка?

— Если заявленная мощность верна, то я вижу лишь один вариант — американцы осуществили цепную реакцию деления тяжелых ядер. Скорее всего, урана.

Генерал остро взглянул на профессора.

— Наши говорят то же самое. Вы понимаете значение этого события?

Громов ответил после короткой паузы.

— Американцы получили мощное оружие, это факт. Но многое зависит от того, смогут ли они наладить серийное производство этих устройств и сделать их более компактными.

Синицын удовлетворенно кивнул. Анализ профессора был краток и точен. Отчет на двадцать страниц, подготовленный управлением специальных институтов НКВД, по сути, утверждал то же самое — только более многословно.

— Знаете, зачем я вам это показал? — спросил он.

— Хотите перевести меня на другую тему? — предположил Громов.

Генерал хмыкнул.

— Была такая идея. Не сомневайтесь, у нас тоже занимаются цепными реакциями. И ученые, и разведка… Но нет, вы остаетесь работать в КБ-45. Дело в другом.

Профессор, с вниманием глядя на генерала, ждал продолжения.

— Вы сказали, что многое зависит от того, смогут ли американцы уменьшить размеры устройства.

Громов кивнул.

— Они утверждают, что уже сделали это.

— Утверждают? — не понял Громов. — они что, сообщили нам о своих успехах?

Генерал хмыкнул.

— Странно, да? Более того, мы получили от них предложение, которое касается непосредственно вас. Имя доктора Стоуна вам хорошо знакомо, на так ли?

Профессор подтвердил.

— Американцы хотят, чтобы вы присоединились к его команде.

Громов удивленно уставился на генерала, не зная, чему удивляться больше: такому неожиданному предложению или тому, что советская сторона его рассматривает.

— Зачем? — спросил он.

— С помощью немца, работавшего со Штирнером, они смогли сделать установку, передающую небольшие предметы через барьер в параллельный мир. Вы ведь в курсе?

— Да.

— Так вот, в американских высших кругах родился гениальный план — взорвать атомную бомбу в центре Берлина, прямо в рейхстаге.

— Немыслимо, — пробормотал пораженный Громов. Не обращая внимания на эту реплику, генерал продолжил:

— Не знаю как, но они могут получать информацию о предстоящих мероприятиях с участием высшего руководства рейха. Двадцать восьмого июня в рейхстаге будет торжественное заседание, посвященное второй годовщине операции «Морской лев». Там будет все руководство Германии — фюрер, рейхсфюрер, высшие партийные, военные и правительственные чины. Если удастся взорвать бомбу, Германия окажется обезглавлена.

— И погибнут десятки тысяч гражданских, — тихо добавил Громов.

Лицо генерала посуровело.

— Да, десятки тысяч погибнут. Но эта операция может спасти миллионы. Такая вот арифметика войны.

Профессор, недолго помолчав, спросил:

— А что им нужно от меня?

— Увеличить диаметр прохода в параллельный мир. Пока он невелик, пара десятков дюймов, не больше. Урановую бомбу через такой коридор не просунешь.

— Потрясающе, — пробормотал Громов, — неужели они готовы допустить меня в святая святых?

Генерал усмехнулся.

— Не думаю, что вам покажут бомбу, — сказал он, — но о ее размерах вам расскажут.

— Кого еще они хотят привлечь?

— Быстрова. Но я сразу сказал, что это невозможно, операцию со Штирнером мы прекращать не будем.

— Значит, я буду работать у них один.

Генерал кивнул.

— Сейчас американцы заканчивают строительство объекта. Догадываетесь, где?

— На развалинах рейхстага?

— Именно. Для прикрытия придумали легенду, что в его подвалах якобы велись разработки химического оружия, которое немцы собирались применить в последний момент. Вы отправляетесь туда завтра рано утром, за вами пришлют машину. Сегодня решите все оргвопросы по КБ-45.

Генерал поднялся.

— Вопросы есть? — по-военному спросил он.

Есть, и довольно много, подумал Громов, но, они, наверное, не к вам.

Вслух он эту мысль не стал озвучивать.

Громова везли по разрушенному Берлину.

Ближе к центру целых домов почти не осталось. Дороги уже очистили от мусора, по тротуарам шли редкие прохожие, некоторые вели велосипеды или ехали на них — общественный транспорт в городе еще не работал. Отчетливо слышался запах штукатурной пыли, покрывавшей все вокруг, отчего все здания казались на одно лицо. Проехали полевую кухню, от которой вилась длинная очередь, загибавшаяся за угол. На перекрестках военные регулировщики, ловко орудуя флажками, управляли движением.

Проехав по Шайдеманштрассе, свернули к рейхстагу. Над поврежденным куполом понимался красный флаг, еще несколько флагов, поменьше, виднелись из окон на разных этажах. Красный цвет резко контрастировал с темной мрачной фактурой полуразрушенного здания.

Рейхстаг и прилегающая к нему территория были обнесены забором, а возле КПП стоял совместный советско-американский патруль. Громов вдруг понял, почему американцы рассказали о планируемой операции — как бы иначе они смогли получить доступ в здание, находящееся под контролем советских войск?

Проехав КПП, машина остановилась. Громова встретил офицер американских ВВС, взял у него чемодан и повел к одноэтажному деревянному строению, протянувшемуся вдоль ограды и напоминавшему советские бараки, только более светлые и просторные. Офицер отпер дверь с номером «11», отдал Громову ключ и сообщил, что скоро за ним придут.

Оставшись один, Громов осмотрелся. Его комната была такой же, как и в Тюрингии, где они пытались разобраться в физике коридора между мирами. Профессор сделал вывод, что строительство временного жилья у американцев стандартизовано и поставлено на поток. Он едва успел разложить вещи, как снаружи послышались приближающиеся шаги, дверь открылась и на пороге появился улыбающийся Стоун.

— Дорогой профессор, приветствую вас в сердце поверженного доблестными советскими войсками Берлина! — несколько напыщенно заявил американец.

— Джек, рад вас видеть, — ответил Громов, пожимая ему руку, — надеюсь, поработаем вместе.

— Даже не сомневайтесь, — заверил Стоун, — как устроились?

Профессор обвел рукой комнату и улыбнулся:

— Все это мне уже знакомо.

— Вот и прекрасно! Давайте я введу вас в курс дела. Я, кстати, живу совсем рядом, в комнате номер «13».

Громов усмехнулся.

— Несчастливое число?

— Да! Никто не хотел в нее заселяться, пришлось взять самому… Бремя руководителя.

Бараки выстроили напротив главного входа в рейхстаг, метрах в пятидесяти от него, так что далеко идти не пришлось. Громов был здесь впервые после окончания войны. Массивные стены здания, испещренные следами пуль и осколков, производили мрачное впечатление. Но гораздо сильнее профессора поразили надписи, оставленные красноармейцами — казалось, здесь представлена вся страна: имена, фамилии, названия боевых частей, города, из которых начинался тяжелый путь до Берлина. Живая история смотрела на них прямо со стен.

— Впечатляет, да? — сказал Стоун, — думаю, мы все это сохраним при ремонте. — Но купол, боюсь, в аварийном состоянии, придется его разобрать.

Внутри было множество рабочих — выносили мусор, тянули электрические кабели от генераторов, тарахтевших снаружи, из многочисленных комнат доносился стук молотков и визг пил.

— Работа у вас кипит, — заметил Громов.

— Времени мало, — откликнулся Стоун, — мы не можем терять ни одного часа.

Через пока еще темный коридор, на потолке которого уже монтировали освещение, они прошли к залу заседаний. Запах гари полностью еще не выветрился, но сгоревшее в боях убранство зала и рухнувшие обломки конструкций уже убрали. По проекту огромное помещение освещалось дневным светом через почти прозрачный купол. Сейчас под куполом, частично обрушившимся, стало еще светлее. «Во всем есть свои плюсы и минусы», — заметил Стоун по этому поводу.

— А вот и она, полюбуйтесь. — Стоун показал на установку, собранную возле массивных колонн на том месте, где раньше заседал президиум.

Подойдя ближе, профессор почувствовал себя в своей стихии. Компоненты установки были ему знакомы еще по работе в Тюрингии: трансформаторы, соленоиды, линейный ускоритель, источники высоковольтного напряжения. За пультом управления сидели двое инженеров.

— Внимание, обратный отсчет, — объявил один из них.

— Установка уже работает? — спросил Громов.

Тот усмехнулся.

— В этом есть определенная сложность, как легко догадаться. Если мы пробьем коридор прямо здесь, то, боюсь, в параллельном мире это заметят. Так что здесь мы просто проверяем работу всех систем.

— А если запустить ночью, когда в зале заседаний никого нет?

Стоун кивнул.

— Риск все равно остается — дежурные, охранники, мало ли кто там может быть. Но вы правы — хотя бы один раз мы должны это сделать, чтобы проверить работу установки.

Громов повернулся и в упор посмотрел на Стоуна.

— Так у вас есть работающая установка, или нет?

Тот усмехнулся.

— Есть. В тихом месте, где можно протыкать пространство не боясь, что вас заметят. Там мы отработаем схему. А потом применим ее здесь.

— Тогда почему мы сразу не поехали туда?

— Потому что я хочу вам показать еще кое-что. Идемте.

Они вышли из зала заседаний. Проведя профессора по коридору, Стоун привел его в одну из комнат, примыкавшую к залу, показал темный полукруг на стене.

— Что это? — спросил Громов.

— Это след с той стороны. Мы насчитали их уже не меньше десятка. А один из охранников утверждает, что видел, как в воздухе ненадолго появилось отверстие, за которым был человек. А потом и отверстие, и человек исчезли. Представляете, какие чудеса? — с иронией добавил он.

— Мы глядим на них, а они на нас, — тихо сказал Громов.

— Именно так, — ответил Стоун.

— Вы сказали, не меньше десятка? Но зачем им это?

— Думаю, они не могут поверить, что проиграли войну. Они смотрят на разрушенный рейхстаг в разных местах. Они надеются — может, просто в одной из комнат случился пожар. Может, даже в зале для заседаний — ведь однажды это уже случилось, не так ли? Но, думаю, им придется признать горькую правду.

Громов кивнул.

— А теперь поедем в Большой Тиргартен, — сказал Стоун.

— В парк? — уточнил профессор. — Зачем?

— Потому что именно там у нас работающая установка. Вы все увидите собственными глазами.

Через пять минут они уже были в машине.

Глава 20.КРУГ СУЖАЕТСЯ

Спустя примерно неделю после их совместной со Штирнером работы в Монино Саша почувствовал, что она входит в решающую стадию. Установка по генерации плазмы, собираемая на выделенной площадке ремонтного цеха, постепенно обретала рабочий вид. Штирнер уже провел пробную откачку воздуха вакуумной камеры, по результатам которой заявил, что еще немного, и они достигнут нужного давления, чтобы подать разряд и зажечь плазму. Пока же, заявил Штирнер, с поверхности внутренних стенок испаряется слишком много грязи, так что надо подождать, пока вся она уйдет.

Саша сильно вымотался за эту неделю, потому что он работал гораздо больше официально положенного времени. Как и все остальные советские работники, он уходил из ремонтного цеха за час до того, как заканчивали работу немцы. Однако потом приходилось возвращаться, чтобы помочь специалистам из Физического института Академии Наук разобраться в том, что именно делает Штирнер, и о чем он умалчивает. Саша выслушивал вопросы коллег, на некоторые он мог ответить, а другие запоминал, чтобы на следующий день между делом спросить у Штирнера. Причем спрашивать надо было так, чтобы не вызвать подозрений. Перед сном Саша штудировал статьи и монографии по физике плазмы, пытаясь понять, какое именно ее свойство нужно Штирнеру, чтобы пробить барьер между мирами.

В понедельник Штирнер заявил Саше, что ему нужен токарный станок, чтобы сделать несколько важных деталей для вакуумной камеры. На вопрос, какие именно, немец ответил, что для генерации разряда потребуется катод нестандартной формы. «А почему нельзя обойтись стандартным?» — спросил Саша. Штирнер пустился в многословные объяснения, нарисовал схему распределения потенциала. Саша, однако, почувствовал — немец явно что-то недоговаривает. Чтобы не вызвать подозрений, Саша не стал настаивать и пообещал поговорить насчет станка.

— Хочу тебя предупредить, — сказал Владимир, когда Саша доложил о просьбе немца, — думаю, кроме деталей для камеры он хочет сделать и оружие. Нож или заточку.

— Для чего? — спросил Саша.

Владимир хмыкнул.

— Чтобы пустить в дело в нужный момент — перед тем, как пробить барьер между мирами, например.

Саша кивнул.

— Да, такая опасность есть.

Владимир, размышляя о ситуации, прошелся по комнате.

— Стрелять умеешь? — спросил он.

— Смотря из чего.

— Из пистолета, конечно. Не из пулемета же.

— Из тэтэ приходилось, — сказал Саша и тут же признался, — правда, довольно давно. Практики не было. А из разведшколы меня забрали накануне занятий на стрельбище.

— Придется поупражняться.

Владимир взглянул на часы.

— Давай-ка перед сном заглянем в твой цех еще разок.

На улице стояла теплая июньская ночь. Спустя десять минут они были на месте. Ученые из ФИАНа уже закончили колдовать над установкой, и ушли. Саша щелкнул выключателем, и под потолком загорелась тусклая лампочка.

— Есть тут место, куда Штирнер не заглядывает? — спросил Владимир.

Саша осмотрелся. Как и любой немец, Штирнер тяготел к порядку. Все нужное для работы он собрал в несколько небольших ящиков, поставленных вдоль стены, подписал их содержимое, а весь остальной бардак, оставшийся в цеху после прежних хозяев, его особо не интересовал.

— Ну, например, вот сюда.

Саша указал на стоявшую в углу обшарпанную тумбу, на которой громоздились заржавевшие тиски. Владимир подошел к тумбе, открыл скрипнувшую дверцу и пошарил внутри.

— Годится, — сказал он, — здесь будет пистолет. Завтра вечером после работы поедем на стрельбище, освежишь навыки.

— Хорошо, — согласился Саша.

Они уже собрались уходить, когда его взгляд упал на установку. Из-за необычного освещения или ракурса ему показалось, что в ней что-то изменилось. Саша подошел ближе и поглядел сквозь окно внутрь вакуумной камеры.

— Что там? — спросил Владимир.

— Пока не знаю.

Саша открыл тяжелую дверь в камеру. Внутри виднелись трубы насосов, закрепленные на стенах металлические сетки, и острые окончания испаряемых катодов — именно последние Штирнер хотел заменить на другие, собственной конструкции.

— Знаете, что? — неожиданно для самого себя сказал Саша. — Мне кажется, перед уходом он кое-что меняет в последний момент. Вот эти два катода… думаю, они стояли не совсем там. Впрочем, может я ошибаюсь.

— Зачем ему это? — спросил Владимир.

— Возможно, он догадывается, что по вечерам с установкой работают. Или он просто перестраховывается на всякий случай. Ведь официально мы занимаемся ионосферой, а ему для прорыва через барьер нужна совсем другая плазма.

Владимир на минуту задумался.

— У тебя ведь есть фотоаппарат, — вдруг сказал он.

— Фотоаппарат? — удивленно спросил Саша и тут же вспомнил. — Ах, да, медальон.

— Вот именно. Попробуй завтра сфотографировать эту штуку, — Владимир показал на вакуумную камеру, — незадолго до конца рабочего дня. Посмотрим, прав ты или нет.

— Попробую, — согласился Саша.

— Ну, все, пойдем, — распорядился Владимир, — на сегодня хватит.

Саша нащупал в кармане медальон. Захотелось открыть его и увидеть фотографию Маши, но он сдержался — не стоит лишний раз показывать чувства Владимиру. Впрочем, судя по взгляду, который тот бросил на Сашу, Владимир и так все понял.

— Как думаешь, он заметил? — спросил Владимир.

Саша только что отдал медальон Василию, который тут же исчез с ним в подполе дома. Свет в комнате выключили, только из люка, ведущего в подпол, виднелся красный свет. Саша услышал, как щелкнула крышка медальона — Василий достал тот самый единственный кадр. Оставалось надеяться, что он не засвечен.

Заметил ли Штирнер, как Саша сфотографировал вакуумную камеру? Вроде бы не должен. Все выглядело довольно естественно — немец за четверть часа до окончания рабочей смены объявил, что работа закончена, и завтра, после откачки воздуха из камеры, можно будет зажечь плазму. Саша сказал, что это здорово, что их совместная работа продвинет вперед науку. Можно сказать, расчувствовался на глазах у немца. Поинтересовался, женат ли он, есть ли у него семья. Лицо Штирнера не отразило никаких чувств, но он рассказал, что так и не женился, потому что все время работал, но у брата есть семья, и он, Штирнер, принимает участие в воспитании племянников. В ответ на это Саша, подпустив сентиментальности в голос, с плохо скрываемой гордостью сообщил, что у него есть невеста, и они скоро поженятся. Щелкнув крышкой, он показал фотографию Маши. Штирнер, посмотрев на нее ровно столько, чтобы не показаться невежливым, вернул фото. Красивая девушка, сказал он без выражения, желаю вам счастья. Саша поблагодарил. Штирнер вылез из вакуумной камеры, а за ним и Саша — посидев несколько секунд внутри с раскрытым медальоном с выражением влюбленного жениха и не забыв оттянуть и отпустить сердечко на крышке.

— Думаю, что нет, — ответил Саша.

— Хорошо. Василий, долго тебе? — спросил Владимир, повысив голос.

— Еще пять минут, — после паузы ответил тот — как обычно, недовольным тоном, словно напоминая: вы отвлекаете меня от важной работы.

Надо отдать ему должное — что касается времени, Василий был точен. Ровно через пять минут из люка показалась его голова — освещенная снизу красным, она выглядела весьма впечатляюще. Владимир осведомился, можно ли включить свет, но что Василий, выкарабкавшись из люка, дал согласие. Фотомастер держал пинцет, в котором была зажата еще мокрая фотокарточка. Постелив на стол чистый лист, Василий положил фотокарточку на него.

— А по-моему, неплохо, — сказал Владимир. — вроде все видно. Как считаешь, Василий, получилось?

Тот, поморщившись, молвил:

— На троечку.

— Вот! Поздравляю, Саша, троечка от Василия — считай, отлично!

Саша смотрел на фотографию. Самым важным было расположение и форма системы катодов. Вроде бы они получились четко — просто удивительно, учитывая низкий уровень освещения, да и вообще обстоятельства съемки. Прямо скажем, возможности выбрать нужный ракурс у Саши не было.

Владимир осторожно взял фотокарточку и положил ее в папку.

— А теперь обсудим со специалистами.

Официально рабочий день давно уже закончился и для советских ученых и для немцев, так что авиаремонтный цех опустел, и только возле установки Штирнера, как всегда в это время, собрались специалисты из Физического института, пытаясь разобраться, что там наворотил немец. Судя по озадаченным лицам, процесс шел непросто. Владимир, подойдя к ним, хлопнул в ладоши, привлекая внимание к себе.

— Ну-ка ребята, взгляните на это. — он достал из папки фото и положил перед учеными.

— Что это? — спросил Сергей Кутов, только что защитившийся кандидат наук, лучший специалист института по плазме.

— Александр вам все скажет, — ответил Владимир, выдвигая вперед Сашу.

— Фотография камеры за пятнадцать минут до окончания рабочего дня.

— И зачем нам это? — недоуменно спросил Кутов. — Вот же она, камера, зачем нам ее фото? Да еще и качество неважнец.

— Может, и не нужна, — согласился Саша. — Но вы все-таки сравните положение катодов на фото и то, которое сейчас.

Кутов недоверчиво взглянул на Сашу, но все же последовал совету.

— Посвети-ка, — скомандовал он студенту и снова полез в камеру. Луч от фонаря ходил внутри. Спустя минуту Кутов вылез с удивленным видом.

— Вы уверены, что снимок сделан сегодня? — спросил он.

— На сто процентов, — заверил его Саша, — я сам держал в руках фотоаппарат.

Владимир бросил на него предупреждающий взгляд — а вот этого говорить не следовало! Осторожность никогда не бывает лишней.

— Отличия действительно есть, — сказал Кутов, — вот эти два катода стоят немного не так. Надо подумать, почему…

Он быстро набросал схему, и тут же началась дискуссия. Мнения разделились и градус дискуссии резко вырос. Владимир, наблюдая за этим, подозвал Сашу и тихо сказал:

— Не хотите поучаствовать в обсуждении?

Саша взглянул на ребят, на установку, и со вздохом сказал:

— Они все правы, каждый со своей точки зрения.

Владимир усмехнулся.

— И это все, что вы можете сказать?

Поколебавшись, Саша ответил:

— Ну, один способ выяснить, кто прав, я знаю.

— И какой же?

— Поставить электроды в то положение, которое на фотографии, и запустить установку.

Владимир остро взглянул на него.

— И почему мы этого еще не сделали?

— Потому что Штирнер узнает, что мы ее включали. Если в камере образуется плазма, на стенках останутся следы. Убрать их мы не сможем.

Владимир ненадолго задумался, а потом сказал:

— Хорошо. Запускайте установку.

Саша удивленно уставился на него.

— А как же Штирнер? Он же поймет, что мы здесь без него шуруем!

— Об этом не беспокойтесь. Будет операция прикрытия.

Владимир подошел к спорящим ребятам и объявил им свое решение. Главным он назначил Сашу. Кутов, если и был недоволен таким решением, виду не подал.

Подойдя к установке, Саша сказал:

— Итак, нам надо переставить эти два электрода. Предлагаю использовать временные разъемы, они вон в том ящике…

Через пару минут работа уже кипела.

Было далеко за полночь, когда физики завершили эксперименты. Кутов признал, что за эти несколько часов он узнал о плазме больше, чем последние несколько месяцев. Некоторое напряжение, вызванное тем, что руководить экспериментами Владимир поставил Сашу, быстро спало — оба молодых ученых мгновенно признали друг в друге отличных специалистов, так что вопрос руководства стал формальным.

— Я вот что не понимаю, — задумчиво сказал Кутов, глядя на схему, — почему он использует два катода? Казалось, бы замени их одним — и получишь плазму с более высокой температурой.

— А ведь верно, — согласился Саша, — есть мысли на этот счет?

— Вообще-то есть. Такое впечатление, что он почему-то хочет раскачать плазму между двумя электродами. Возникнет дополнительная частота в колебательном спектре. Но я не понимаю, зачем это делать? Часть энергии плазмы уйдет в эту частоту, и она будет охлаждаться быстрее. Если только… — Кутов замолчал.

— Что?

— Да нет, ерунда, — смущенно хмыкнул тот. — Я подумал, что все это имеет смысл, если плазма войдет в резонанс с каким-то источником энергии с такой же частотой. Вот только сходу я не соображу, что это может быть за источник…

У Саши перехватило дыхание. Черт возьми, он давно должен был сообразить это сам, как только увидел схему с двумя электродами! Внешний источник, очевидно, находится там, за барьером между мирами, и колебания плазмы нужны для установления связи с ним.

— Ты кому-нибудь говорил об этом? — тихо спросил Саша.

— Да нет, — удивленно ответил тот, — мне это самому только пришло в голову. А что такое?

— Ни с кем это не обсуждай, пожалуйста. Завтра все объясню. А сейчас заканчивайте без меня, мне надо срочно поговорить кое с кем.

Попрощавшись, Саша быстрым шагом направился домой, на Советскую улицу. Ему надо было обсудить с Владимиром допуск Кутова к секретной информации. Саша мысленно усмехнулся — он представил выражение лица молодого физика, когда тот узнает, для чего предназначена установка Штирнера. Поверит ли он? Ну, придется поверить…

Владимир, выслушав Сашу, достал из кармана портсигар, щелчком выбил сигарету и закурил.

— Что, с допуском Кутова будут проблемы? — спросил Саша, считая, что пауза слишком затянулась.

Владимир махнул сигаретой.

— Нет, с этим проблем не будет. Вы в самом деле считает, что смогли разгадать, как работает установка?

Еще минуту назад Саша был уверен, что так оно и есть. Но теперь, услышав вопрос, поставленный в упор, засомневался.

— Идея Кутова очень правдоподобна, — ответил он, — другого объяснения тому, что сделал Штирнер, я не вижу. Эта конструкция предназначена, чтобы войти в резонанс с чем-то, находящимся по ту сторону барьера…

— Стоп. Ты не отвечаешь на вопрос.

— Разве? Именно это я и делаю…

Владимир, затянувшись, выпустил в дым в пол.

— Ты уходишь от ответа. Маскируешь собственную неуверенность многословием.

Саша уже открыл рот, чтобы возразить, но… но понял, что его начальник прав. Проведя рукой по волосам, он сказал:

— Как же не хватает Громова… Вы уверены, что с ним нельзя связаться?

В глазах Владимира появился стальной блеск.

— Учись принимать решение сам. Сколько можно тебя за штаны держать? Ты уже взрослый мальчик.

Пропустив мимо ушей обидное про штаны и мальчика, Саша задумался — действительно ли они сегодня разгадали, как работает установка? Он был почти уверен, что Кутов прав, но в том-то и дело, что почти. Саша вспомнил, как делал диплом, а потом начал работу над диссертацией — случаев, когда первая догадка оказывалась верной, можно было пересчитать по пальцам одной руки. А ведь каждый раз был готов отдать голову на отсечение, что все будет так, как предсказывали…

— Нет, — ответил, наконец, Саша, — я не могу гарантировать, что мы знаем, как работает установка. Но я уверен, что мы сделали шаг в правильном направлении.

Владимир, загасив окурок в пепельнице, удовлетворенно кивнул.

— Вот речь не мальчика, а мужа. Значит, Штирнер нам все еще нужен, так?

Саша кивнул.

— Хорошо. Тогда начинаем операцию прикрытия. Надо как-то объяснить Штирнеру, почему мы влезли в его установку.

— Вы уже придумали?

Владимир усмехнулся.

— Еще нет. — Он взглянул на часы. — Но у меня есть еще девять часов.

— Вы расскажете мне?

— Зачем? Твое удивление должно быть естественным, так что тебе лучше ничего не знать. И вот еще что — завтра после десяти утра можешь рассказать Кутову, чем мы тут занимаемся.

— Почему после десяти?

— По кочану. Слишком много вопросов задаешь.

Владимир поднялся и направился к двери.

— А теперь спать. Завтра будет интересный день.

Дважды повторять не пришлось. Саша заснул сразу, как только улегся.

Глава 21. ДЕРЗКИЙ ПЛАН

Громада «Мауса» возвышалась на полигоне, словно холм на равнине.

Капитан Крутов наблюдал в бинокль, как ИС-3 атакует немецкого монстра. По условию задания, дистанция выстрела не должна быть меньше одного километра. Советский танк на полной скорости приближался к зоне, из которой можно было открыть огонь. «Трешка» дернулась, дуло окуталось дымом, и спустя три секунды до наблюдательного пункта донесся звук выстрела.

— Есть попадание, товарищ капитан! — доложил сержант, не отрываясь от окуляров.

— Вижу, — ответил Крутов. — Предполагаемые повреждения?

— Темный след на бортовой броне, прямо под башней… трещин не фиксирую.

«Еще один поцелуй, — подумал Крутов, — будь это реальный бой, «Маус» даже не заметил бы попадания»

Советский танк, имитируя уход от ответного огня, сделал резкий поворот. Башня вращалась, удерживая направление ствола на противника. Послышался еще один выстрел. В этот раз командир выбрал более реалистичную цель — одну из двух гусениц. Однако нужной точности в движении добиться не удалось — снаряд, ударив в передний наклонный броневой щит, ушел наверх.

Крутов прикинул: следующий выстрел примерно еще через минуту. За это время в реальном бое «Маус» успеет сделать не менее четырех. И каков будет его исход, задал капитан себе вопрос. Ответ очевиден и не слишком утешителен.

Крутов соединился по рации с командиром танка:

— Уменьши дистанцию до полукилометра.

— Но в задании… — начал было возражать командир, но капитан прервал его.

— Я знаю, что в задании. Попробуй пробить с пятисот метров.

— Есть! — ответил тот.

Танк рванул вперед. Выстрел с более близкой дистанции дал результат — прямое попадание снаряда 122-миллиметровой пушки разнесло гусеницу. По крайней мере, танк не сможет маневрировать, подумал Крутов. Неподвижную цель поразить проще.

Трешка остановилась.

— Товарищ капитан, — послышался в шлемофоне голос командира, — что дальше? Продолжать обстрел?

Крутов ненадолго задумался. Никто из тех, кто присутствовал на полигоне, не знал, что это не просто испытания немецкого танка на прочность, а подготовка к реальному сражению, которое может начаться в ближайшее время. В других условиях этот «Маус», доставленный на полигон с таким трудом, следовало поберечь, но сейчас… вполне возможно, этих «мышей» скоро здесь будет довольно много, так что не стоит трястись над ним. Начальник полигона, конечно, будет ругаться — возможно, даже напишет рапорт наверх. Ну и пусть — на самом верху знают, что стоит на кону.

— А теперь посмотрим, с какой дистанции ты сможешь пробить бортовую броню. Подъезжай ближе.

Генерал-фельдмаршал Хайнц Гудериан наблюдал за прибытием и выгрузкой подразделений дивизий «Дас рейх». Первым на станцию вблизи поселка «Железнодорожный» прибыли эшелоны с 503 и 510 тяжелыми танковыми батальонами — всего шестьдесят «Тигров» и двадцать «Королевских тигров». Как обычно, перевозка тяжелых танков, а особенно их погрузка и выгрузка, сопровождались проблемами. Вот и сейчас — под тяжестью «Тигра» один из тросов крана оборвался, и танк опасно накренился, грозя рухнуть через наполовину раздавленный борт платформы прямо на железнодорожные пути. Если это произойдет, отставания от графика развертывания частей не избежать.

К станции подъехал черный «хорьх», из него вышел командир дивизии, штандартенфюрер Карл Кройц в сопровождении еще одного офицера. Командир инженерной роты, руководивший разгрузкой танков, подбежал с докладом. Судя по доносившемся до Гудериана обрывкам разговора, командиру роты приходилось несладко.

Генерал-фельдмаршал окликнул Кройца. Тот, заметив Гудериана, направился к нему, оставив в покое командира роты. Подойдя, Кройц отдал воинское приветствие и замер в ожидании приказа.

— Вольно, Карл. — Гудериан хорошо знал Кройца, высоко ценил и был доволен тем, что судьба вновь свела его с боевым командиром. — Как добрались?

Штандартенфюрер обвел рукой эшелон.

— Прибыла первая рота пятьсот третьего батальона, четырнадцать «Тигров». Сейчас ликвидируем эту помеху, — он показал на накренившийся танк, у которого возилась группа солдат, — и продолжим выгрузку.

— Когда закончите?

Кройц, подняв рукав, взглянул на часы с символикой частей СС — подарок за отважные действия при отражении контрнаступления советских войск под Сталинградом. Тогда пришлось туго — Советам почти удалось замкнуть кольцо окружения вокруг армии Паулюса. Если бы это случилось, восточный фронт, растянутый на сотни километров по заснеженным степям, мог бы рухнуть. Танковый батальон Кройца был главной ударной силой армейского соединения, спешно собранного для отражения угрозы окружения. И с этой задачей соединение справилось.

— К девятнадцати ноль-ноль, — по-военному четко ответил он.

— Хорошо. Пойдемте, дорогой Карл, мне нужно сообщить вам важную информацию. Вы в курсе, зачем вашу дивизию перебросили в центр России?

Они двинулись к зданию вокзала, расположенному в центре платформы — именно там Гудериан устроил временный штаб, занимавшийся всеми вопросами, связанными с размещением и обеспечением прибывающих частей. Там же была и небольшая комната для совещаний, в том числе и секретных.

— Никак нет, мой генерал, — ответил Кройц.

Гудериан удовлетворенно кивнул.

— Так и должно быть. Операция совершенно секретная — по крайней мере, до ее начала.

Пройдя через помещения вокзала, в которых кипела обычная штабная суета, вызванная перемещением войск, офицеры вошли в комнату для совещаний. Там их ждал доктор Шарру — глава Группы изучения немецких древностей. Больше в комнате никого не было.

— Дорогой доктор, давайте начнем, — без обиняков предложил Гудериан. — У штандартенфюрера сегодня непростой день, как вы понимаете.

Шарру кивнул.

— Господа, информация, которую я вам сейчас сообщу, носит совершенно секретный характер. Я расскажу в общих чертах о задаче, которую фюрер поставил перед вермахтом в конце мая, и о которой он объявит в ближайшее время в публичном обращении к нации. Но до этого обращения, повторюсь, информация носит совершенно секретный характер.

Доктор сделал небольшую паузу.

— Мы поняли, — сказал Гудериан, — продолжайте, пожалуйста.

На самом деле в общих чертах он уже знал, что скажет Шарру, но информация эта была настолько невероятной, что генералу-фельдмаршалу хотелось услышать подтверждение из независимого источника.

— Если вы слышали о недавних боях в Тюрингии, самом сердце Германии, то у вас наверняка появились вопросы, — начал Шарру, — и генеральный штаб совсем не спешит на них ответить…

Далее Глава группы изучения древностей пересказал невероятную хронику тех событий. Гудериан слушал с каменным лицом — поразительно, но доктор подтвердил отрывочные сведения, с трудом добытые от знакомых, а Кройца от того, чтобы немедленно прервать доктора, удерживала лишь субординация — генерал-фельдмаршал молчал, а штандартенфюрер не считал возможным задавать вопросы вперед начальства.

— Я понимаю, это кажется невероятным, но прошу мне поверить, — закончил Шарру. — Как только завершится развертывание войск, в барьере между мирами будет пробит тоннель, и начнется операция «Тайфун-2». Я не сомневаюсь, что доблестных немецких солдат ждет успех.

Воцарилось молчание.

— Господин Шарру, — сказал, наконец, Гудериан, — а вы уверены, что по ту сторону барьера не знают о ваших планах?

Вопрос в самую точку, мелькнуло в голове у доктора, если Штирнера раскроют, то все будет совсем не так, как мы планировали. И все же Штирнер — настоящий патриот рейха, истинный ариец и нечего никому не скажет, Шарру знал это точно.

— Господин фельдмаршал, мы полагаем, что эффект внезапности будет достигнут.

Гудериан выдержал паузу в ожидании, не раскроет ли доктор свою мысль, но тот, похоже, не собирался этого делать. Фельдмаршал поднялся, дав понять, что совещание закончено.

Когда они вышли из вокзала, накренившийся «Тигр» уже сняли с платформы, и выгрузка танков возобновилась.

— Кройц, вы свободны, — сказал Гудериан. — Вечером доложите, как разместились.

— Есть! — ответил тот. Оба они почувствовали удовлетворение, вернувшись к привычному армейскому порядку из того фантастического мира, в который их погрузил Шарру. Пусть об этих делах думает доктор, у них и так полно забот — когда поступит приказ, его надо выполнить. И неважно, в каком мире — в этом или параллельном.

После работы Громов возвращался в свою комнату под номером «11» — одну из длинного ряда таких же комнат, выстроенных напротив Рейхстага. Комнату через одну, под номером «13», занимал Стоун, и довольно часто после окончания рабочего дня в парке Большой Тиргартен они обсуждали, что удалось сделать за день, а что нет. Для экспериментов в парке выстроили ангар, замечательно похожий на тот, что американцы соорудили вот уже почти месяц назад в тылу плацдарма. Вероятно, ангары эти они лепили, как пирожки, думал Громов. Внутри него была техника, знакомая профессору — источники высоковольтного напряжения, трансформаторы, соленоиды. Все это требовалось, чтобы пробить коридор в барьере между мирами и доставить атомную бомбу в самое сердце победившей Германии. Макет бомбы в натуральную величину стоял тут же, так что сложность решаемой задачи становилась ясной с одного взгляда — пока что диаметр коридора был меньше требуемого как минимум в пять раз.

В один из вечеров, когда Стоун с Громовым возвращались к своему жилью, американец сказал:

— Я вижу, ты чем-то озадачен, Александр. Я прав?

Громов усмехнулся.

— Ты наблюдателен.

— И в чем дело?

— У меня появилась идея, как нам справится с проблемой. Давай-ка зайдем ко мне.

Открыв дверь комнаты номер 11, профессор на правах хозяина пропустил гостя вперед и указал ему на кресло, которое обычно занимал сам. Предложив американцу чаю, от которого тот не отказался, Громов налил в банку воды и сунул в нее кипятильник.

— А вы умеете устроиться, — заметил Стоун, — я вот горячий чай пью только в столовой.

— Большой опыт, — заверил его Громов, — пожили бы с мое по общежитиям и коммунальным квартирам, тоже научились бы.

— Буду иметь в виду, — ответил американец. — Так что у вас за идея?

Громов, усевшись на табуретку, посмотрел на Стоуна.

— Почему диаметр коридора мал, когда установка находится только с одной стороны барьера?

Джек хмыкнул.

— Ну, потому что электромагнитное поле быстро затухает. Ты нашел способ справиться с этим?

— Не совсем.

Стоун разочарованно вздохнул.

— Жаль. Тогда что ты предлагаешь?

— Разместить еще одну установку с той стороны. Тогда за счет резонанса поле будет спадать медленнее, и диаметр коридора вырастет.

— Гениально! — саркастически воскликнул американец. — Разместить с той стороны еще одну установку! И кого же мы попросим об этом? Коменданта Рейхстага? Ты его уже завербовал?

Громов, однако, не реагировал на сарказм коллеги.

— Мы доставим ее туда сами.

— Как это?

— Сейчас диаметр коридора достигает пяти метров. Этого достаточно, чтобы переправить по ту сторону барьера элементы установки, и, скажем, двух человек. Они соберут установку, подключает ее к источнику питания и запустят.

Стоун ошарашенно молчал. В голове роились тысячи вопросов.

— Ну, ладно, — сказал он, наконец. — Допустим, мы переправим туда части установки и пару специалистов. Допустим, они быстро соберут ее. Но нам нужен источник энергии, где его взять? Трансформаторы слишком велики, мы не сможем их доставить туда!

— Протянем провода через коридор.

Стоун открыл было рот, чтобы возразить, но… возражать не стал.

— Пойдем посмотрим, — вместо этого предложил он, — покажешь все наглядно. Кроме того, на ходу я лучше соображаю. Может, больше не буду задавать таких идиотских вопросов.

Громов поднялся с табуретки.

— А как же чай? — спросил он. — Вода почти закипела.

Профессор с сожалением выдернул кипятильник из розетки.

— Могли бы и остаться, — пробурчал он, — ладно уж, пойдем…

Пока они шли к зданию Рейхстага, Громов кратко развил идею: разумеется, операцию надо проводить ночью, чтобы по ту сторону барьера в здании было как можно меньше людей, способных ей помешать. Это должен быть чердак, или, напротив, подвал, подхватил Стоун.

— Лучше подвал, — сказал Громов, — пол на чердаке может быть не очень прочным.

— Пожалуй, — согласился американец. Они спустились по лестнице в подвальные помещения. Очистить от мусора их еще не успели, повсюду валялись куски бетона, стреляные гильзы, ящики от боеприпасов. Свет сюда до сих пор не провели.

— Вряд ли мы тут что-то увидим, — сказал Громов, — кстати, здесь могут быть мины.

Американец согласился.

— Ладно, думаю, подходящее место мы найдем, — сказал он, поднимаясь назад, на первый этаж. — Сомневаюсь, что ночью во всех пятистах комнатах здания будут охранники. Ответь вот на какой вопрос — как мы переправим по коридору людей? Электромагнитное поле там будь здоров.

— Есть идея, — ответил профессор, — нам нужно нечто вроде скафандра для погружения в воду. Металл будет изолировать поля.

— А что, неплохо, — пробормотал Стоун.

— Может, вернемся в комнату, обсудим за стаканом чая? — предложил профессор.

— Пойдем, — согласился Джек, — я вижу, ты большой любитель чая. Может, мне тоже понравится…

Комендант Рейхстага штандартенфюрер Карл Штольц обходил свои владения. В последние дни у него было немало поводов для беспокойства — близилось двадцать восьмое июня, а вместе с ним и торжественное заседание, посвященное второй годовщине операции «Морской лев». В заседании примет участие все руководство рейха, так что меры безопасности будут беспрецедентными. Командир «отряда сопровождения фюрера» здесь уже побывал и высказал столько замечаний, что на их устранение уйдет целый год! А где взять людей? Где взять время и средства на все это? Штат Штольцу увеличили только на половину от запрошенного, да и то пришлось выбивать, бегая по кабинетам.

Все это Штольц высказывал своему заместителю по хозяйственной части, Гансу Бремеру — пожилому толстяку, мастеру на все руки. Еще одно ценное достоинство Бремера заключалось в умении молчать, так что собеседнику Ганса всегда казалось, что он ему сочувствует.

Двое мужчин, пройдя через массивную дверь, спустились по едва освещенной лестнице в подвальный этаж. Ганс щелкнул выключателем. Длинный коридор тускло осветился рядом лампочек под потолком. Примерно треть из них перегорела. На полу кое-где блестела вода.

— Что у нас тут? — недовольно спросил Штольц. — Ганс, у тебя есть план подвала?

Бремеру не нужен был план, в здании он ориентировался как рыба в воде, потому что работал здесь еще с того времени, когда только заливали фундамент.

— Это технический этаж, господин Штольц. — Ганс показал на двери по сторонам коридора, местами заржавевшие, — там складские помещения, тридцать шесть комнат. Хотите посмотреть?

Штольц колебался. Таскаться по полутемному коридору совершенно не хотелось. С другой стороны, этот выскочка из «отряда сопровождения» высказался недвусмысленно — все помещения должны быть осмотрены и приведены в порядок! Подумать только — в здании больше пятисот комнат, во многие из которых не заходили годами, и вот на тебе — «привести в порядок», да еще за три дня!

— Сюда есть другой вход? — спросил Штольц.

— Нет, только этот, — ответил Бремер.

— Вот и отлично. Пойдем-ка отсюда.

Поднявшись по лестнице на первый этаж, Штольц закрыл массивную дверь, ведущую вниз. Она запиралась на два замка фирмы Abus. Массивные ключи со множеством зубчиков внушали ощущение надежности и защищенности.

— У кого еще есть ключи от этой двери? — спросил Штольц.

— В моем личном кабинете и на охране.

Штандартенфюрер на секунду задумался.

— Возьми ключи на охране и принеси в мой кабинет, — распорядился Штольц, — и свой экземпляр тоже. До двадцать девятого июня ни одна живая душа в этот чертов подвал не спустится.

— Да, господин комендант, — ответил Бремер.

Приняв решение, Штольц почувствовал себя лучше — минус тридцать шесть комнат. Ели двигаться такими темпами, то, может быть, они и успеют все сделать в срок.

— Пошли дальше, Ганс, — сказал Штольц, — это только начало…

Глава 22.КРАСНЫЕ ФЛАЖКИ ПО ПЕРИМЕТРУ

— Поздравляю, товарищ майор, с присвоением очередного воинского звания! — торжественно произнес генерал Савин, протягивая новенькие погоны.

— Служу Советскому Союзу! — ответил новоиспеченный майор Крутов.

Генерал Савин, командующий гвардейской танковой бригадой прорыва, пожал руку подчиненному. Обычно генерал держал дистанцию между собой и офицерами бригады, подчеркивая свой статус, но иногда позволял себе нарушать ее. Сегодняшний случай как раз был из таких.

— Ну, вот что, Сергей, — генерал сел за стол и указал Крутову на стул напротив. — У меня есть для тебя должность, достойная нового звания.

— Слушаю, товарищ генерал.

— Принимай командование первым батальоном тяжелых танков. — Генерал протянул Крутову приказ. — Сегодня заканчивай дела на полигоне, а завтра выезжай в расположение батальона.

— Есть принять командование батальоном! — ответил он и пробежался глазами по приказу.

Генерал встал и прошелся по кабинету.

— Батальон полностью укомплектован новыми танками ИС-3, прямо с завода. В этом есть и минусы, и плюсы, понимаешь?

Крутов кивнул. Плюс заключался в том, что ресурс танков еще не был израсходован, а минус — в том, что могли появиться неприятные сюрпризы, не замеченные на испытаниях.

— А что с экипажами? — спросил он.

Савин вздохнул.

— С экипажами на троечку. Две недели подготовки на полигоне Челябинского завода — вот, собственно, и все. Примерно половина экипажей имеет боевой опыт, но на ИС-2 и тридцатьчетверках.

Генерал остро взглянул на новоиспеченного майора.

— Будешь тренировать?

— Если можно, товарищ генерал… мне нужно время на полигоне для боевого слаживания.

Савин кивнул.

— Время у тебя будет. Но ты вот что скажи. Война закончена, враг разбит, а ты тут говоришь о боевом слаживании. Зачем?

— Так еще с Японией воевать, товарищ генерал! — нашелся Крутов.

— С Японией… — генерал усмехнулся, — очень сомневаюсь, что туда отправят тяжелые танки. Зачем? С кем им там сражаться? У японцев нет таких машин, как «Тигр».

Крутов замялся под пристальным взглядом генерала.

— Я знаю, ты недавно приехал из Германии, и там была изрядная заварушка. Вроде бы обнаружились немецкие боевые части, да еще с тяжелой бронетехникой. Прямо чудеса. Слышал об этом? Говорят, бои были весьма тяжелые.

— Товарищ генерал, я не могу рассказывать…

— И не надо, — заверил Савин, — я не прошу тебя нарушать приказы. Но, сдается мне, те бои еще не закончены, — генерал выдержал паузу, которую Крутов прерывать не стал. — Если так, моя бригада должна быть готова к любым неожиданностям. Верно, товарищ майор?

— Так точно! — с облегчением согласился Крутов.

— И боевую подготовку надо поддерживать на самом высоком уровне, так что время на полигоне ты получишь, — резюмировал командир бригады. — Вопросы есть, товарищ майор?

— Никак нет.

— Свободны! Можете приступать к исполнению обязанностей.

Крутов, отдав честь, вышел из кабинета. Что ж, генерал подозревает, то сражение близко. Это хорошо — порох надо держать сухим…

Генерал Хромов, командующий четвертой гвардейской танковой Кантемировской дивизией, как и его штабные офицеры, почти не спал вторые сутки подряд. После окончания войны дивизия неспешно направлялась к новому месту постоянной дислокации, в Наро-Фоминске, на западе Московской области. Однако двое суток назад поступил приказ — в течение сорока восьми часов передислоцировать части дивизии, в первую очередь танковые, к поселку Монино. Тоже Московская область, но, увы, почти с противоположной стороны. Генерал Хромов, недолго думая, приказал поднять дивизию по тревоге.

Одним из первых на Киевское шоссе вывел свой взвод тридцатьчетверок капитан Алехин. Капитану было за тридцать, боевое крещение он получил в сталинградской битве, и уже тогда понял, что одно из преимуществ тридцатьчетверки перед тяжелыми немецкими танками — это быстрота и маневренность. В штурме Берлина капитану не довелось участвовать, но в Висло-Одерской операции взвод под командованием капитана проявил себя в полной мере, наводя панику в немецких тылах. Не вступая в прямой бой с «Тиграми», танки Алехина делали больше ста километров в день, сбивая с толку немецких штабистов, не успевающих за ними. Казалось — русские везде, проскакивают деревушки, с ходу сбивая гарнизоны, и, сделав дугу, возвращаются к своим тылам — пополнить боекомплект и запасы топлива. А на следующий день все начиналась заново.

Так Алехин приучил своих танкистов все делать быстро и слаженно. Выкатив свои тридцатьчетверки на обочину шоссе, Алехин сообщил об этом по рации командиру роты. Тот передал приказ командира батальона — двигаться своим ходом в район поселка Монино. Повторять приказ дважды не потребовалось — Алехин тут же дал команду на движение вперед. По правилам танковую колонну должны были сопровождать военные регулировщики, но они явно не успевали за прыткими танкистами. В этих условиях батальонное начальство, получив приказ на выдвижение по тревоге, решило обойтись без формальностей, понадеявшись на опыт взводного.

И оно не прогадало. Спустя два часа тридцатьчетверки Алехина уже двигались по Советской улице поселка Монино. Выбрав удобное место для остановки, капитан доложил ротному о выполнении приказа, и послал своего заместителя, лейтенанта Федорченко, налаживать связь с местными властями на предмет жилья и питания. За три года армейской службы капитан как следует усвоил — на тыловые службы надейся, а сам не плошай.

Видимо, началось, подумал Саша, глядя на взвод тридцатьчетверок, выстроившихся вдоль обочины Советской улицы, рядом с тенистым сквером. Танки появились буквально несколько минут назад — собираясь на работу, Саша слышал звук танковых моторов. Нет сомнений, что это только авангард, скоро прибудут и другие части. Вот только… Штирнер тоже наверняка узнает об этом. Что тогда он предпримет? Не поймет ли, что его игра раскрыта?

Похоже, Владимира беспокоила та же проблема. Весь день его не было видно, на Советскую, 27 он вернулся затемно, часам к десяти. Саша давно уже был дома. Слухи о прибывающих в Монино советских танках еще не успели распространиться среди немецких ученых, так как весь день они провели на работе, а за пределы военного городка выходить не могли. Но это был лишь вопрос времени — завтра вольнонаемные расскажут своим коллегам, что видели на улице.

Саша штудировал монографии по физике плазмы, Василий колдовал у себя в «подпольной» фотолаборатории, когда дверь открылась и на пороге появился Владимир. Вид у него был сосредоточенный. Без лишних слов Владимир уселся за стол, за которым занимался Саша и распорядился:

— Прерви-ка занятия. Есть срочный разговор.

Саша закрыл учебник и тетрадь и отложил их в сторону.

— Видел, что делается на улице? — спросил Владимир.

— Танки, — лаконично ответил Саша.

Владимир кивнул.

— Вот именно. Наверняка Штирнер узнает, что улицы Монино забиты «исами» и тридцатьчетверками. Я думаю, он сложит два и два и догадается, в чем дело.

— Операция начинается? — спросил Саша.

Владимир усмехнулся.

— Как видишь.

— Но когда именно? И как можно заранее запланировать операцию, если ее начало зависит от Штирнера? Мы же не знаем, когда точно он собирается открыть коридор в тот мир!

— Это уже не совсем так, — ответил Владимир, — наверху приняли кое-какие решения на этот счет. И нам их нужно выполнять.

Саша удивленно посмотрел на начальника.

— Какие именно решения?

Владимир встал со стула и прошелся по комнате, поскрипывая досками. Из открытого люка донеслось недовольное бурчание Василия — видимо, сверху из-под досок сыпалась пыль. Владимир был слишком занят другим, чтобы обращать на это внимание.

— Центр затеял игру, довольно рискованную, но с шансом на успех. Мы подтолкнем Штирнера к тому, чтобы открыть коридор в нужном нам месте и в нужный момент.

— Как именно?

— Ему надо придумать, как вывезти собранную установку в то место, где удобно пробить коридор, вблизи какого-нибудь шоссе, чтобы немецкие танки прямиком покатились на Москву, верно?

— Да.

— Вот в этом мы и поможем. Завтра в ремонтный цех заявится делегация с физического факультета МГУ и заявит свои права на установку — якобы вакуумная камера является уникальным оборудованием, переданным Физическому институту под конкретный проект, а теперь пришло время это оборудование вернуть настоящему владельцу. В ходе открытой и бурной дискуссии, которая произойдет на глазах у Штирнера, ученых из института припрут к стенке, так что они с понурым видом будут вынуждены признать свою неправоту. От тебя активного участия в дискуссии не требуется, надо только поддакивать время от времени на стороне физфака.

— Интересно, — пробормотал Саша, — такая ситуация открывает новые возможности…

— Вот именно, — подтвердил Владимир. — Будет принято промежуточное решение, что установку отправят на временный лабораторный пункт физфака МГУ, который, по счастливому стечению обстоятельств, окажется в здании у выезда на Горьковское шоссе. Будет также сказано, что у господина Штирнера будет два дня, чтобы вернуть вакуумную камеру в надлежащее состояние, а потом ее передадут владельцу.

— Гениально, — воскликнул Саша.

— Таким образом, у него будет два дня на то, чтобы открыть коридор. И откроет его он там, где будет удобно нам, где мы будем готовы.

— Блестящий план, — сказал Саша.

— Несомненные плюсы у него есть, — сдержанно согласился Владимир. — Но есть и риски.

— Какие?

— Штирнер может догадаться, — предположил Владимир, — и как он поведет себя в этом случае, предсказать сложно.

— А какие есть варианты?

Владимир усмехнулся.

— Основных варианта два: открыть коридор или не открывать коридор.

Саша задумался. Он вспомнил свою работу со Штирнером, как тот методично и сосредоточенно доводил до ума установку по генерации плазмы. Немец обладал удивительным хладнокровием — даже когда случались неудачи, он никогда не выказывал досады, просто принимая очередное препятствие как нечто должное, как то, что следует преодолеть и стать сильнее и умнее, чем раньше. Так ведет себя человек, полностью подчинивший свою жизнь идее. Штирнер был именно таким человеком — фанатиком до мозга костей.

— Он не отступится.

— Правда? Почему ты так думаешь?

Пока Саша высказывал свои соображения, Владимир достал портсигар, выбил сигарету и закурил, откинувшись на спинку стула. Когда Саша закончил, он некоторое время молчал, а затем произнес:

— Я согласен с тобой. Штирнер пойдет до конца. Если мы предложим поиграть, то он согласится.

— Он согласится на все, чтобы запустить установку.

Владимир кивнул.

— Хорошо. Мы решили, что коридор в параллельный мир будет открыт, если дать Штирнеру возможность действовать, и откроется он там, где мы поместим установку. Теперь вопрос — а когда нам выгодно, чтобы он это сделал?

Саша пожал плечами.

— Наверное, когда мы будем готовы. Когда неподалеку от коридора соберут танковый кулак, способный сокрушить немцев. Я так понимаю, именно это сейчас и происходит.

— Да, примерно это и происходит… — сказал Владимир задумчиво. — Ладно, вот еще один важный вопрос. Пожалуй, самый важный. По крайней мере, для тебя.

— Какой же?

— Ты должен быть вместе с ним. Все время.

Саша удивленно посмотрел на Владимира.

— Ну да, я так и думал. Мы же так и договаривались. Почему вы сейчас говорите об этом, как о чем-то особенном?

— Он узнает, что мы собираем танковый кулак. Значит, мы догадываемся, что здесь немцы могут нанести удар. Значит, мы догадываемся и о его роли в этом. Понял?

— Он решит, что в последний момент я ему помешаю.

— Именно, — подтвердил Владимир. — И он может попытаться тебя устранить. Как раз в последний момент.

Саша усмехнулся.

— Ну, я все же взял уроки стрельбы, как вы велели, помните?

— И как успехи?

— На троечку. Но с десяти шагов я не промахнусь.

— Если тебе дадут выстрелить. А, скорее всего, нет.

Владимир взял табуретку, подошел к Саше и сел напротив.

— Там будет еще один еще один человек — в помещении, где мы поставим установку. Он будет за ширмой, его задача — твоя безопасность. Оружие будет у него. А с твоей стороны никакой самодеятельности быть не должно, ты понял? Это приказ.

— Есть, — машинально ответил Саша.

— На этом все. Ложись спать, надо как следует отдохнуть. Спектакль прямо завтра с утра.

Попрощавшись, Владимир ушел. Саша еще долго лежал с закрытыми глазами, но без сна. «Его задача — твоя безопасность», вертелись в голове слова, сказанные Владимиром. Да только как человек за ширмой определит, когда Штирнер решит убрать своего двуликого помощника? Он же не видит выражение его лица, он никогда не говорил с ним, не знает его повадок. И не убьет ли он Штирнера слишком рано, так что мы не сможем сами открыть коридор, когда понадобится? Вопросы, вопросы… Пожалуй, это был первый раз, когда Саша был настолько не согласен с приказом. Но делать нечего, надо выполнять. Надо доверить свою жизнь чужому человеку. Да, но с другой стороны — он профессионал, не как ты — любитель, настрелявший пару-тройку обойм за всю жизнь, оружие в его руках надежнее, чем в твоих…

С такими мыслями Саша постепенно провалился в беспокойный сон.

Утром следующего дня в ремонтном цеху все случилось так, как и предсказывал Владимир. Придя, как обычно, в восемь часов на работу, Штирнер и Саша обнаружили, как их установку обступили незнакомые люди. Один из них безцеремонно открыл дверь вакуумной камеры и громко возмущался тем, что там наделали. Двое других осматривали камеру по периметру — видимо, прикидывая, как наиболее безопасным образом отсоединить окутавшие ее провода. Возглавлял всю эту команду импозантный толстяк лет пятидесяти в парусиновых туфлях, рубашке навыпуск с короткими рукавами, и светлых отлично выглаженных брюках. Толстяк, завидя вошедших, тут же повернулся к ним и скрестил руки на груди, давая понять, что готов к бою за свою собственность.

Бой, собственно, был довольно коротким. Саша, следуя полученной от Владимира инструкции, предложил толстяку пройти в управление, где был телефон. Там и разыгралась основная сцена комедии — в основном для секретарш и случайных людей, оказавшихся рядом — именно они и должны были разнести слухи об очередном скандале между университетскими и академическими физиками. По телефону Саша связался со своим «научным руководителем», которого ни разу в жизни не видел, и передал трубочку толстяку. После пятнадцатиминутного разговора в довольно открытой манере толстяк молча передал трубку Саше, и его научный руководитель, скрипя сердце, признал правоту оппонента. Детали договоренности сообщит Аркадий Петрович — так, оказывается звали толстяка.

Принял ли Штирнер всю эту комедию за чистую монету? Его лицо, как обычно, ничего не выражало. Впрочем, по собственной легенде немца оно и не должно было ничего выражать — ведь он просто наемный рабочий, честно и профессионально выполняющий свою работу, и если начальники между собой что-то не поделили, то это никак его не касается. Так все и было — до момента погрузки установки на полуторку с открытым кузовом, которую толстяк нашел для перевозки в условленное место. Саша стоял наверху, в кузове и следил, чтобы ребра камеры не бились о борта, а Штирнер наблюдал за тем же самым, только снизу. Когда вакуумная камера уже почти встала на заготовленное место, Саша посмотрел на немца, собираясь сказать, что все в порядке, и встретил ответный взгляд — жесткий и пронзительный. Взгляд этот длился мгновение, не больше, но Саше хватило, чтобы догадаться — Штирнер все понял.

Саша спрыгнул вниз и сказал, как ни в чем не бывало:

— Все в порядке, Отто, можем ехать.

Тот согласно кивнул.

Саша, как начальник, сел в кабине рядом с водителем, а немец полез в кузов. В зеркале было видно, как Штирнер сидит рядом со своим детищем, о чем-то крепко задумавшись.

Впрочем, Саша подозревал, о чем именно немец думает.

Глава 23. ДЕМАРШ ПРОФЕССОРА

Эксперименты в парке Большой Тиргартен проводили с полуночи до половины четвертого утра — самое темное время. На третий день схему отработали окончательно — сначала пробивается барьер в параллельный мир, и в него через тоннель забрасываются двое специалистов и компоненты установки, необходимой для расширения коридора. Затем специалисты собирают установку и подключают ее к источнику энергии. Коридор резко расширяется. После замера расширения все возвращается назад, чтобы в параллельном мире не осталось никаких следов временного вторжения.

После завершения очередного эксперимента Стоун подошел к Громову. Тот наблюдал за тем, как вернувшиеся из фантастического путешествия специалисты избавлялись от снаряжения — скафандры для глубоководного погружения были, пожалуй, излишне тяжелыми. Как выяснилось, для изоляции электромагнитного поля не требовалась столь массивная оболочка, мелкая сетка вполне могла дать нужный результат. К завтрашнему эксперименту в мастерской обещали изготовить сеточные костюмы, так что нужда в громоздких скафандрах наконец-то отпадет.

— Поздравляю, — сказал Стоун, — твоя идея работает на сто процентов. Даже на двести. Диаметр коридора уже достаточен для транспортировки атомной бомбы. Завтра я доложу об этом в штаб Айка.

Громов, погруженный в свои мысли, только кивнул.

— Ты что-то задумчив, друг мой, — заметил Стоун, — в чем дело? Наша работа завершается, дальше за дело возьмутся военные.

Профессор по-прежнему смотрел на специалистов.

— Какой у нас максимальный диаметр коридора? — спросил он.

— Пять с половиной метров, — ответил Стоун, — даже больше, чем в техническом задании. А что?

— Думаю, мы можем увеличить его раза в четыре, если увеличим передаваемую на ту сторону мощность. Я тут прикинул…

— Стоп-стоп-стоп, — прервал его Стоун, — ты о чем это, а? Мы сделали то, что от нас требовали, зачем прыгать выше головы?

— Затем, что мы можем сделать коридор для движения войск.

Стоун фыркнул.

— Для движения войск, значит… ответь, тебя кто-то просил этим заниматься?

— Двадцать метров в диаметре будут достаточно для провода любой бронетехники, — сказал Громов, — у нас уже сейчас достаточно оборудования, чтобы открыть два коридора. Если все пройдет гладко, за полчаса мы сможет переправить в центр Берлина сотню единиц бронетехники. Ты понимаешь, что это значит?

— Так, давай-ка начистоту, — в голосе Стоуна послышались стальные нотки, — ты предлагаешь отказаться от плана с атомной бомбой?

Профессор пострел на американца в упор.

— Да. Теперь в нем нет нужды.

Стоун усмехнулся.

— Ты хоть понимаешь, что это значит? Тысячи людей работают на этот план, все уже согласовано, бомба уже пересекла Атлантический океан, а теперь ты предлагаешь дать задний ход?

Громов виновато развел руками.

— Джек, что поделать. Ты ведь сам видишь, наша схема работает куда лучше, чем мы думали. Не пора ли подстроить план под новую ситуацию? Представь, одновременный удар по немцам в Берлине и под Москвой. Я не военный, но мне кажется, это довольно эффектно. И эффективно. Рейх может посыпаться.

Стоун открыл было рот, чтобы возразить, десятки аргументов вертелись на языке, и он никак не мог выбрать с какого начать, и в результате… в результате он вспомнил своего преподавателя в Гарварде, сказавшего как-то после очередной дискуссии на семинаре: «если вам кажется, что у вас слишком много доводов, то вполне может быть, что у вас нет ни одного».

— Мы можем подать докладную, — сказал Громов, — советскому и американскому командованию. Скажем, что команда проекта под твоим руководством добилась значительного превышения плановых показателей, и это открывает новые возможности, которые мы и опишем вкратце. Хочешь, я напишу, а ты посмотришь?

Второй специалист, наконец, выбрался из тяжелого скафандра, уронив его на землю. Ничего страшного, подумал Стоун, завтра это железо уже не понадобится. Громов прав, с сеточными костюмами работа пойдет гораздо быстрее, и мы сможем передать больше энергии…

— Напиши, — сказал, наконец, Стоун, — я посмотрю, обсудим.

Полуторка с плазменной установкой подъехала к одноэтажному кирпичному зданию, выезд из которого вел прямо на Горьковское шоссе. На фронтоне была свежая надпись «Филиал МГУ им. М. В. Ломоносова», и Саша, увидев это, мысленно выругался — вот уж правда, заставь дурака богу молиться…

Пока ехали из Монино, водитель трижды сворачивал на обочину, пропуская войсковые колонны — тридцатьчетверки, ИСы, буксируемая артиллерия, грузовики с пехотой. Штирнер, разумеется, все это видел и наверняка сделал выводы.

— Ну, все, приехали. — Водитель, затормозив у входа в здание, вышел из машины. Установку, перегрузив на тележку, закатили внутрь здания. Из прихожей две двери вели в отдельные комнаты, разделенные тонкой дощатой стеной. Саша подумал, что именно за ней будут скрываться человек, который должен будет нейтрализовать Штирнера. И как он будет наблюдать за немцем? Наверняка в стене есть отверстие, с виду незаметное.

И вот что интересно — это человек уже там? Саша надеялся, что да.

— Какие будут распоряжения, Александр? — спросил Штирнер.

Включить установку и пробить коридор, мелькнула у Саши мысль, какие же еще? Но вслух он сказал, разумеется, другое:

— Завтра должны подключить электричество, тогда и продолжим. Глупо получилось, да? — добавил он извиняющимся тоном. — Мы столько работали над этим, и вот на тебе — приходится разбирать.

— Бывает, — откликнулся Штирнер после небольшой паузы. Тон его был бесстрастным, он просто констатировал факт. — Ваша диссертация пострадает?

Саша хмыкнул.

— Да уж, планы придется урезать. Но мне, Отто, понравилось работать с вами, я многому научился. Надеюсь, мы продолжим сотрудничество, когда все это утрясется.

Завершив фразу широкой улыбкой, Саша посмотрел на Штирнера.

— Вы хороший ученик, — откликнулся немец. Лицо его, однако, не выказывало ответного радушия, — я доволен работой с вами.

В Монино они возвращались на том же грузовике. Военные колонны по-прежнему двигались по шоссе, и регулировщики то и дело указывали гражданскому транспорту уступить дорогу. Штирнер сидел молча, внешне никак не реагируя на танки с красными звездами. Повлияет ли увиденное на его решения в ближайшие дни? Оставалось только гадать. Впрочем, подумал Саша, скоро все так или иначе решиться.

Может быть, даже завтра.

Генерал Хромов, командующий четвертой гвардейской танковой Кантемировской дивизией, выслушав доклад подчиненных, поднял трубку и попросил соединить с начальником Генерального Штаба — именно оттуда поступил приказ о передислокации частей дивизии в Монино. Услышав знакомый голос, генерал внутренне подобрался и четко доложил о выполнении приказа. Ему приказали ждать дальнейших распоряжений, не уточнив их характер.

Вскоре все прояснилось. К штабу дивизии подъехал «виллис», из которого вышел генерал Говоров в сопровождении двух помощников. Поздоровавшись с Хромовым, Говоров предъявил конверт с надписью «Совершенно секретно. Отпечатано в двух экземплярах. Экземпляр № 2». В качестве адресата значился генерал-майор Хромов Борис Ильич, командующий Кантемировской дивизии.

Генерал Хромов осмотрел пакет, затем вскрыл. Внимательно прочитав, он молча положил пакет вместе с его содержимым в сейф и запер его.

— Значит, создается оперативная группа войск «Монино» и вы, товарищ генерал, назначены ее командующим.

— Именно так. Ваша дивизия включена в состав оперативной группы, и я попросил бы вас стать моим заместителем.

Хромов мысленно усмехнулся — очевидно, что это приказ, а не просьба.

— Разумеется, я согласен, товарищ генерал.

— Можно просто Валерий Георгиевич. По крайней мере, пока одни.

Говоров прошелся по кабинету, размышляя.

— Ситуация у нас, Борис Ильич, интересная, — начал Говоров. — Мы должны быть готовы вступить в бой с противником в течение ближайших одного-двух дней.

— О каком противнике идет речь? — спросил Хромов, сдерживая удивление.

— О немцах.

— Немцах? — тут уж Хромов не сдержался. — Но, позвольте, товарищ генерал, откуда здесь возьмутся немцы? Да еще в течение двух дней. Может быть, это учения, максимально приближенные к боевой обстановке?

Говоров выдержал небольшую паузу, ожидая, не появятся ли у его собеседника еще какие-нибудь идеи. Не появились — или Борис Ильич предпочел оставить их при себе.

Говоров вздохнул.

— Если бы речь шла об учениях, мы бы здесь сейчас не сидели, Борис Ильич. Вы что-то слышал о недавних боях в Тюрингии?

— Только краем уха, — осторожно ответил генерал. Знакомый полковник из штаба группы советских войск в Германии, приехав неделю назад в отпуск, после пары рюмок разоткровенничался и рассказал совершенно немыслимую историю о тяжелых боях между бригадой новейших советских танков ИС-3 и немецкими «Маусами». «Маусами», подумать только! Наверное, предположил полковник, это была какая-то секретная военная группировка, последний резерв фюрера. Может, она должна была охранять знаменитый Альпийский редут? Почему же ее не обнаружили раньше, спросил Борис Ильич, ведь американцы полностью контролировали небо? Полковник только пожал плечами: «Загадка, загадка…» Но бой точно был, добавил он, я сам видел ИСы со снесенными напрочь башнями.

Говоров усмехнулся.

— Да, трудно найти человека, которой об этом не слышал краем уха.

— Так это правда?

— Что именно? То, что был бой? Да, это правда. И такой же бой состоится со дня на день прямо здесь, под Москвой. И он будет тяжелым.

Борис Ильич, помолчав, сказал:

— Товарищ генерал, я не имею правда подвергать ваши слова сомнению, но мне надо как-то объяснить моим офицерам, а офицеры должны донести до солдат. Если это сражение так важно, то они имеют право знать, что происходит.

— Имеют. Вы все узнаете из обращения Верховного главнокомандующего. А пока наша с вами задача — максимальная боеготовность вверенных нам войск. Вот этим и нужно заняться. Давайте пройдемся по дислокации частей вашей дивизии.

— Давайте, — с облегчением согласился Хромов — это дело ему было знакомо, — пойдемте в мой штаб, там есть все нужные карты…

После разговора со Стоуном профессор Громов вернулся в свою комнату, и весь следующий час потратил на записку с кратким описанием прогресса в области создания коридора в параллельный мир. Громов привел конкретные расчеты, доказывающие возможность переброски в короткие сроки больших воинских формирований с тяжелой бронетехникой. В заключение профессор предлагал пересмотреть план с подрывом атомной бомбы в центре Берлина в пользу проведения союзнической операции с использованием обычных вооружений.

Закончив записку, Громов запечатал ее в конверт и написал на нем «Джеку Стоуну лично в руки». Потом поднялся и оглядел свою комнату. Ему предстояло новое дело, весьма непростое, и, если задуманное удастся, больше профессор в нее не вернется.

Громов мысленно вздохнул — задуманное им, неизбежно повлечет неприятности для Стоуна, с которым у него наладились отличные профессиональные, и даже отчасти дружеские отношения. Но делать нечего — на счету каждый час, а если действовать по официальным каналам, время будет упущено. Когда Стоун все узнает, то поймет — другого выхода не было.

Профессор покинул свою комнату, и, заперев ее, направился к выходу из огороженной вокруг Рейхстага территории. В комнате Стоуна под номером 13 было темно. Стоял уже поздний вечер, и постепенно смеркалось, но фонари по периметру ограждения еще не включили. Больше всего профессор сейчас опасался случайной встречи со Стоуном, и, направляюсь к КПП он прислушивался — не раздастся ли поблизости зычный голос Джека? Но, видимо, доктор был где-то в другом месте.

На КПП Громов предъявил пропуск. Профессору позволили выйти — в последние дни эксперименты в парке Большой Тиргартен проводились ночью, так что подготовка к очередному эксперименту в качестве причины для выхода за периметр не вызвала подозрений.

Однако в парк профессор совершенно не собирался идти. Он держал путь в советскую комендатуру Берлина. Конечно, лучше было бы добраться до штаба группы советских войск в Германии, но она располагалась в Потсдаме, и Громов не был уверен, что сможет добраться до нее прежде, чем его арестуют.

Профессор шел по улицам разрушенного города, стараясь ничем не выделяться среди жителей Берлина, спешащих по своим делам. Скоро должен был наступить комендантский час. Впереди показался пеший патруль — двое рядовых и сержант, все с оружием наизготовку. Видно было, что ребята опытные — хотя и разговаривали друг с другом, но бдительности не теряли. У Громова мелькнула мысль — может, проще обратиться к ним, они доставят куда надо? Недолго поколебавшись, профессор отверг эту мысль — вряд ли его послушают, скорее всего задержат для разбирательства. Да, в конце концов все выяснится, но драгоценное время будет упущено.

Громов увидел указатель «Bezirkskommandantur. Районная комендатура» и указатель — совсем рядом. Однако профессор решил двигаться к центральной — там был штаб генерала генерал-полковника Берзарина.

До войны профессор несколько раз был в довоенном Берлине, и неплохо его знал. Конечно, за годы войны город сильно изменился. Громову надо было добраться в район узловой станции электрички Lichtenberg. К счастью, вскоре у него появился отличный ориентир — железнодорожные пути. Стараясь не терять их из вида, Громов двигался в нужном направлении. Комендантский час приближался, так что надо было поторапливаться.

Наконец, после сорокаминутного путешествия быстрым шагом профессор увидел трехэтажное здание красного кирпича с вывеской над входом «Zentrale Kommandantur. Центральная комендатура». Профессору повезло — он успел дойти за пару минут до наступления комендантского часа. Несмотря на приближающуюся ночь, внутри комендатуры было много народу — по существу, в первые месяцы советские военные заменили собой все органы местной власти, так что им приходилось решать самые разные вопросы, зачастую не имеющие никакого отношения к военной сфере.

Громов предъявил дежурному документ, удостоверяющий его принадлежность к совместной советско-американской миссии по изучению достижений немецких ученых, и заявил, что ему надо срочно связаться с Москвой, с центральным аппаратом НКВД. Произнесенная профессором аббревиатура и его внешность ученого произвели должное впечатление, так что дежурный любезно сообщил, что нужно обратиться в канцелярию, располагавшейся на третьем этаже. В канцелярии профессор снова показал свое удостоверение, которое в этот раз изучили более внимательно. Майор, вернув его Громову, осведомился, каков характер сообщения и не может ли оно подождать до утра. Профессор рискнув повысить ставки, заявил, что по заведенному с некоторых пор в народном комиссариате внутренних дел обыкновению, работа там затягивается до позднего вечера, а дело срочное. Я уверен, нажимал Громов, что генерал Синицын все еще на рабочем месте. На самом деле никакой уверенности у профессора не было, он рассчитывал на удачу.

Майор, велев подождать, ушел — видимо, посовещаться на предмет того, кто такой генерал Синицын. Видимо, ему объяснили. Вернувшись, майор пригласил Громова в кабинет и указал на черный телефон.

— У вас десять минут, — сказал он, — и я буду присутствовать при разговоре. Таково мое условие.

Профессор кивнул. Он набрал номер, который выучил наизусть, и стал ждать. После четвертого гудка трубку подняли.

— Синицын.

— Это профессор Громов. — Он сделал паузу: вспомнит ли?

— Слушаю. — Значит, вспомнил.

— Штирнера надо остановить, — сказал Громов, — и как можно быстрее. Нам больше не нужны его услуги, потому что я знаю, как сделать установку.

На том конце трубки воцарилось молчание.

— Вы уверены? — спросил генерал.

— Уверен, — ответил Громов.

— Где вы сейчас?

Профессор ответил.

— Оставайтесь там, за вами приедут, — распорядился генерал и положил трубку.

.

Глава 24. ОТКРЫВАЯ КАРТЫ

Сашу спасло только то, что в эту ночь он спал очень плохо — назревающие события тревожили, в голове вертелись мысли о завтрашнем дне, о том, как поведет себя Штирнер, и как надо с ним обращаться. И, конечно, о человеке за дощатой стеной, в чьих руках завтра будут их жизни.

Была уже глубокая ночь, когда Саша услышал шаги снаружи — кто-то пробирался к дому со стороны улицы. Человек шел крадучись, явно не желая быть обнаруженным. Свет уличного фонаря, стоявшего метрах в пятидесяти от дома, косо падал на пол комнаты, и Саша заметил, как в тусклом свете на секунду показалась тень. Стараясь не скрипеть, он тихонько поднялся с постели и подошел к окну, став у стены сбоку от окна. На минуту воцарилась напряженная тишина, а затем послышался еще один осторожный шаг — если бы Саша не ждал его, то не услышал бы. Он затаил дыхание. На световом пятне на полу появился темный силуэт — человек встал возле окна снаружи. Незнакомец смотрел в темноту комнаты, стараясь что-то или кого-то в ней разглядеть. Саша решил чуть сдвинуться ближе к окну, чтобы сбоку, из темноты, взглянуть на человека, но половица под его ногой предательски скрипнула. Незнакомец тут же повернулся на звук и немного отошел от окна, чтобы посмотреть наискосок, кто там — и тут Саша встретился с ним взглядом, и они оба мгновенно узнали друг друга — снаружи стоял Штирнер, и в руках у него был пистолет.

Саша бросился на пол и мгновением позже раздался выстрел. Сверху на Сашу посыпалось битое стекло. Полезет ли немец внутрь? Ответ тут же стал ясен — Штирнер ухватился за оконную раму. Послышалось сдавленное ругательство — немец порезался о стекло. Саша поднялся как раз в тот момент, когда Штирнер уже наполовину залез в окно, подтянувшись на руках, еще секунда — и он сможет выстрелить. Немец, увидев противника, уже поднимал пистолет, когда Саша без замаха нанес удар в подбородок — этому в разведшколе его не учили, действие подсказал инстинкт. Пистолет дернулся, и выстрел прошел мимо. За окном уже слышались тревожные голоса, к дому бежали солдаты из боевого охранения тридцатьчетверок, стоявших недалеко на обочине улицы. Саша ударил Штирнера еще раз, уже в грудь. Немец, выронив пистолет, упал за окно. Послышалось ругательство, сменившееся стоном. Саша, взяв пистолет, выглянул в окно — Штирнер, держась за сломанную руку, с трудом поднялся с земли и оглянулся. Бежать было некуда — его окружали со всех сторон.

— Стоять! — скомандовал подбежавший танкист, наведя пистолет на Штирнера. Тот гордо выпрямился. Оглянувшись, он с выражением посмотрел на Сашу и выругался:

— Der Habenichts! [1] — и затем добавил уже по-русски: — Без меня ты ничто, сопляк! Думаешь, я не понял, что тебе нужно? У тебя ничего не выйдет!

Подбежал еще один танкист, и, заметив Сашу с пистолетом в руках, приказал бросить оружие. Тот без раздумий выполнил приказ.

— Имя, фамилия! — танкист потребовал у Штирнера назваться. Немец, опустив голову и морщась от боли в сломанной руке, молчал.

— Я его знаю, — вмешался Саша, — это Отто Штирнер, вывезен из Германии и работает в военном городке. Он ученый.

— А как он тут оказался, да еще с оружием? Чего он хотел?

Убить меня, подумал Саша, но решил не озвучивать эту версию, потому что после такого ответа возникнет множество других вопросов.

— Я не знаю. Сбежал, наверное. Я сообщу в охрану военного городка, его заберут.

— Хорошо, — согласился танкист, — а пока пусть посидит у нас. Пошли, — повысив голос, приказал он Штирнеру, — Шнеля! Ферштейн?

Тот, пытаясь сохранить гордый вид, двинулся в указанном направлении. Танкисты ушли, и теперь, когда азарт схватки прошел, Саша осознал, насколько близко был к тому, чтобы погибнуть. Перед глазами пронеслась сцена — Штирнер почти перелез в комнату и уже наводит на него пистолет. Еще мгновение и громыхнет роковой выстрел…

За дверь послышались шаги — громки и уверенные, ни от кого не скрывающиеся. Дверь распахнулась — это был Владимир. Щелкнул выключатель, комнату залил свет, и Саша сощурился.

— Ты в порядке? — спросил Владимир.

— Да, — ответил тот.

Начальник подошел к окну, стекло хрустнуло под ногами.

— Штирнер? — догадался он.

— Да.

— Где он теперь?

— Забрали танкисты из боевого охранения.

Саша показал, в каком направлении они ушли.

— Я с этим разберусь, — сказал Владимир, — тебя сейчас заберет машина, поедете к установке. Не натворил ли он и там чего-нибудь?

С этими словами Владимир вышел из комнаты.

Минут через пять подъехала полуторка — та самая, на которой перевозили генератор плазмы в якобы филиал МГУ. В этот ночной час на шоссе почти никого не было — лишь темные силуэты танков, стоявших на обочине, проплывали время от времени по сторонам. Навстречу на полной скорости прогромыхала рота тридцать четверок. Фары у танков горели, освещая дорогу.

— Неспроста все это, — пробормотал водитель, — столько танков согнали…

— Неспроста, — поддакнул Саша, но тему развивать не стал. Не сегодня, так завтра все прояснится.

Через полчаса они добрались до здания. На первый взгляд, все окна были целы. Был ли у Штирнера ключ? Своего ему не полагалось, но достал же он где-то пистолет! Выскочив из кабины, Саша отпер замок, повозившись с ним в темноте, и толкнул дверь. Пройдя по коридору, зашел в комнату и включил свет.

Генератор плазмы был цел. Значит, основной целью Штирнера все же был он, Саша. По спине пробежал холодок при воспоминании о схватке — немцу чуть не удалось исполнить задуманное!

Ну, и что теперь делать? Сможет ли Саша сам запустить генератор, пробить коридор в параллельный мир без помощи немца? Ему вспомнились последние слова Штирнера: «без меня ты не сможешь ничего!» Это неправда, подумал Саша, кое-что мы все-таки можем. Например, мы закрыли коридор в Тюрингии, в самый разгар сражения. Правда, идею подал Громов, а ты занимался только расчетами. А сейчас профессора здесь нет, так что придется соображать самому. Но есть и плюсы — Штирнера тоже нет, так что весь это маскарад с борьбой между учеными МГУ и Физического института за вакуумную камеру теперь не нужен.

Да, и вот еще — теперь мы можем попытаться пробить барьер между мирами там, где нам это выгодно. Возможно, план командования по ведению боевых действий изменится… Ладно, это все еще шкура неубитого медведя. Сначала надо создать плазму с нужными свойствами, а потом уже выбирать место. Саше вдруг пришла в голову мысль — почему Штирнер, раз уж ему удалось сбежать из военного городка, первым делом решил устранить меня, а не испортить генератор плазмы? Возможно, это значит — я уже сам могу все сделать, без него! По крайней мере, так думал немец. Возможно, Штирнер решил, что больше его к установке не допустят, и поэтому пошел на крайнюю меру — предотвратить открытие коридора на выгодных Красной армии условиях, пусть даже ценой собственной жизни. Подумав так, Саша приободрился — если он и не знает пока, как открыть коридор, то вплотную подошел к этому. Что ж, проверим, прав ли немец.

Саша подошел к рубильнику и включил высоковольтный источник питания. Соленоиды слегка заскрипели, когда по ним пошел ток. Теперь запустить разряд в вакуумной камере… Через пару минут Саша уже забыл обо всем, кроме генератора плазмы и голубоватого свечения в вакуумной камере. Плазму надо раскачать между двумя режимами, чтобы случился резонанс. Попробуем его нащупать…

Штирнер — бледный, с левой рукой на перевязи, сидел на табуретке в одиночной камере. Владимиру пришлось надавить и сделать пару звонков важным людям, прежде чем танкисты из боевого охранения согласились отдать свою добычу. Дальше было проще — в местном отделении милиции для важного арестанта освободили одиночку, в которую и поместили немца.

Лязгнул замок, в камеру вошел Владимир. Конвоир принес для него еще одну табуретку. Усевшись напротив немца, Владимир посмотрел на него. Штирнер встретил взгляд, на его лице появилось высокомерное выражение.

— У вас ничего не выйдет, — сказал немец, — мы все равно победим. Так, как уже победили там.

Владимир достал портсигар, выбил сигарету и закурил. Предложил немцу, но тот отказался.

— А что у нас не выйдет, Отто? — спросил он.

Немец окинул его презрительным взглядом. Как же хорошо, что не надо больше притворяться и можно сбросить маску лицемерия!

— Разгромить Германию. Я видел на дороге ваши танки. Мы расщелкаем их, как орехи.

— Чем же?

Штирнер усмехнулся.

— Один «Маус» перебьет их всех. В Тюрингии вам повезло, в последний момент вы смогли унести ноги, просто сбежав с поля боя. Во второй раз такой номер у вас не пройдет.

— Правда? — Владимир выпустил дым в сторону от немца. — Если вы так уверены в своей победе, почему бы вам не открыть коридор через барьер? Давайте я вызову машину, мы вместе съездим в лабораторию.

Немец скривил презрительную физиономию.

— Дешевый трюк, меня на такое не поймаешь. Время и место удара будет определять вермахт, а не вы.

— Правда?

Владимир пододвинулся ближе к немцу и с легкой улыбкой посмотрел прямо ему в лицо.

— Значит, место и время удара будете определять вы? — процитировал он Штирнера. — Тогда зачем вы пытались убить Александра?

Тень досады на мгновение показалась на лице Штирнера, и тут же оно снова приняло высокомерное выражение.

— Он враг, этого достаточно. Я всегда убивал врагов, когда мог.

Владимир внимательно смотрел на него.

— Я думаю, дело не в этом. Дело в том, что он может обойтись без вас. Вы ему больше не нужны, Отто. Вчера, наконец, вы это сообразили, и запаниковали. Пока не знаю, как вам удалось достать пистолет — это мы, конечно, выясним. У вас был мизерный шанс, Отто, но вы все же пошли на чудовищный риск. И, как и следовало ожидать, проиграли. Почему? Вы, который привык все планировать в деталях, затеяли авантюру с этим ночным вторжением. Не могли подождать до утра и прихлопнуть Сашу на работе?

Лицо Штирнера застыло. Сжав губы, он молчал все с тем же выражением высокомерия на лице.

— Вы испугались, Отто. Испугались того, что Саша откроет коридор без вас, потому что совсем не уверены в победе, не так ли? Можете не отвечать, на вашем лице все написано. Это мне и надо было выяснить. Допрос окончен, вы мне больше не нужны.

Владимир встал, подошел в двери и постучал в нее, вызывая охранника. Лязгнул замок, дверь открылась.

— Я видел Россию, когда ехал на поезде, — медленно проговорил Штирнер. — Вы не сможете начать новую войну. Ваши города и села разрушены, на заводах и в полях работают только бабы, а мужчин почти нет, все на войне. И вы решили, что сможете справиться с величайшей армией мира, подчинившей себе все Европу? Не тешьте себя иллюзиями.

Владимир задержался в дверях.

— Ваш третий рейх — это колосс на глиняных ногах, Штирнер. Мы одновременно нанесем два удара — один здесь, а другой под Берлином. Война на два фронта, — Владимир покачал головой, — ночной кошмар немцев с прошлого века, не так ли? Вы не справитесь с этим.

Этот был момент, ради которого велся весь допрос. Владимир решил сыграть на чувствах физически утомленного и морально уязвленного эсэсовца — и это ему удалось.

— Справимся! — Штирнер не выдержал. Он поднялся с табуретки — хотел сказать это стоя. — Вы даже не представляете, каких высот достигла арийская наука по ту сторону барьера! У нас есть оружие, способное превратить в пыль все ваши армии.

— Вы говорите об атомной бомбе? — спокойно спросил Владимир.

Штирнер осекся, запоздало поняв, что сболтнул лишнее. Усмехнувшись, он сказал:

— Ладно, вы меня подловили. Да, у Германии уже есть атомное оружие. Скоро его будет достаточно, чтобы выиграть войну за пару дней.

Лицо Штирнера опять замкнулось.

— Думаю, вы врете, — сказал Владимир. — Неплохой ход. Вы поняли, что проговорились, и решили сыграть в противоположную сторону — убедить нас в том, что у вас много атомных бомб. Минус на минус дает плюс, да, Отто?

— Думайте, что хотите, — ответил Штирнер, — скоро вы убедитесь в моей правоте.

Немец снова сел на табуретку и положил ногу на ногу. Рука на перевязи белела в темноте камеры. Лязгнула железом закрывающаяся дверь, провернулся в замке ключ. «Ну, и что же мне доложить наверх?» — подумал Владимир. Он чувствовал — в разговоре Штирнер на секунду потерял контроль, и сказанное им об атомной бомбе — правда. По крайней мере, сам немец считает это правдой. Но то, что было сказано потом… Владимир, включивший на время допроса фотографическую память — как их тренировали в разведшколе — прогнал перед мысленным взором последнюю сцену, когда Штирнер говорил о том, что Германия выиграет войну за пару дней. Верил ли он в это, или придумал на ходу? Владимир склонялся к последнему варианту. Что ж, в таком духе и составим записку в девятое управление. И еще — он искренне надеялся, что Штирнер будет не единственным источником сведений об атомной программе Германии по ту сторону барьера.

Саша целиком ушел в работу и не замечал, как летит время. Плазма в окошке вакуумной камеры то делалась ярче, то почти гасла. Сергей Кутов, предложивший саму идею резонанса, должен был приехать сегодня со своими ребятами — может, все вместе они придумают, как решить головоломку, оставленную Штирнером.

Снаружи послышался шум — подъехала машина, затормозила. Хлопнули двери, раздались пока невнятные голоса. Ребята, наконец, приехали, подумал Саша со смешанным чувством досады и удовлетворения: с одной стороны, ему еще хотелось поработать одному, еще не все идеи успел проверить. А с другой стороны, если рассудить честно — он интуитивно чувствовал, что зашел в тупик. Нужны новые идеи, свежий взгляд.

Шаги снаружи приближались. Саша, наконец, оторвался от окошка вакуумной камеры, чтобы встретить прибывших. Дверь открылась, и на пороге появился Громов собственной персоной.

— Александр Николаевич, — оторопел Саша, — здрасьте!

— Здравствуй, дорогой!

Профессор живо подошел к нему, и, против обыкновения, обнял, а не пожал руку.

— Ну, как ты тут? Слышал о сегодняшнем твоем деле! Молодец, обезвредил эсэсовца! Владимир Александрович тебя хвалит!

— Мне просто повезло, — пробормотал Саша, — я не спал, и поэтому услышал, как Штирнер крадется…

Громов поставил портфель возле генератора плазмы и кивнул на него:

— И я подозреваю, почему ты не спал. Проблемы с плазмой?

Саша кивнул. Профессор сел на стул.

— Вот она, польза от увлечения наукой, — заметил он, — бессонная ночь, и жизнь спасена. Ладно, давай, рассказывай, как тут у тебя дела.

Саша, опуская детали, вкратце рассказал о совместной работе со Штирнером, хотя, после сегодняшнего ночного происшествия вспоминать об этом было странно. Надо же, они разговаривали, помогали друг другу, немец учил Сашу, а потом решил убить… в голове это плохо укладывалось.

— Значит, резонанс, — резюмировал профессор, — твоя идея?

— Нет, — признался Саша, — Сергея Кутова из Физического института.

— Надо будет с ним поговорить, — заметил Громов, поднялся со стула и обошел генератор плазмы вокруг. — Много вы тут всего наворотили, ребята.

— Я могу объяснить, — сказал Саша, — тут каждая деталь имеет смысл…

— Знаю, знаю, — улыбнулся Громов. — Но, видишь ли, в чем дело… ты ведь не спросил, где я был.

— Так вы же не расскажете.

— Не расскажу, — признал Громов, — рад бы, но пока не могу. Но кое-то ты узнаешь. В частности, как пробить коридор.

Саша изумленно уставился на своего учителя.

— Вы… вы поняли, как это сделать?

Громов присматривался к генератору, заглянув в окошко.

— Не совсем я, — уточнил он, — но сейчас это неважно. Да, я знаю, как пробить коридор между мирами, потому что уже сделал это. Скоро мы повторим эксперимент вместе. Времени мало, но мы должны успеть.

Примечания

[1] Нищеброд!

Глава 25. ГОСПРИЕМКА

Пробный тоннель в параллельный мир решили пробить возле деревни Осеевская недалеко от Монино, в лесном массиве. На этом этапе скрытность операции имела решающее значение — по ту сторону барьера никто не должен был заметить ничего необычного. Выбрали просторную поляну недалеко от линии электропередач. Время поджимало, поэтому все приходилось делать быстро, с колес. Еще на рассвете по периметру выставили оцепление, определили место для лагеря. Вскоре подъехали грузовики с оборудованием. Из чащи на край поляны вышел громадный лось — что за шум? — посмотрел на суетящихся людей, с достоинством развернулся и пошел восвояси, по своим делам. Вскоре разбили палаточный лагерь: штаб экспедиции, места для ночевки, кухня, склад с электрооборудованием. Громов разбирался с электриками — как правильно подключить трансформаторы, чтобы не спалить их. Наконец, все вопросы согласовали. Трансформаторы установили на дощатом основании и протянули к ним провода с ближайшей вышки линии электропередачи.

По существу Громов собирался воспроизвести то, чем он занимался в Германии вместе со Стоуном. Первый опыт был простым — пробить узкий тоннель, без передачи материальных тел — просто посмотреть, куда попали: может, по ту сторону в этом же месте непроходимая чаща, или, что гораздо хуже — деревня, да еще с немецкими солдатами, размещенными на постой. Саша с волнением наблюдал за манипуляциями профессора, стараясь вникнуть во все детали процесса.

— Штирнер делал по-другому, — заметил Саша, глядя, как Громов устанавливал электроды в вакуумной камере.

— Правда? Ну-ка, покажи.

Саша переставил держатели ближе к центру камеры.

— Любопытно, — заметил Громов, — я думаю, это нужно, чтобы раскачать плазму между двумя источниками поля. Тогда возникнут колебания на определенной частоте, и появится резонанс между генератором в нашем мире и в параллельном. Так?

— Да, именно. Вообще-то первым это сообразил Сережа Кутов со своими ребятами из Физического института. Странно, а почему их нет?

— Им оформляют допуск, — объяснил Громов, — сегодня к вечеру будут.

— Хорошо, — сказал Саша. Он хотел добавить, что будет рад их видеть, но… это было не совсем так. Он понимал пользу от сотрудничества с Физическим институтом, и в то же время опасался, что группа Кутова потянет одеяло на себя и будет продвигать свои идеи. Подумав так, Саша тут же устыдился — мы все работаем на общее дело, какая разница, чьи именно идеи приведут к успеху? Да, все верно, но думать об этом приходилось слишком громко, чтобы заглушить другие, не совсем правильные мысли. Все, хватит, одернул себя Саша, вернись к работе.

— У нас другая схема, — между тем продолжал Громов, — мы пробиваем коридор, передаем на ту сторону свое оборудование, подключаем его и за счет этого расширяем коридор. Да, такой способ сложнее, и риск случайного обнаружения на подготовительной стадии выше, но зато нам не нужен резонанс с установкой по ту сторону барьера.

Саша кивнул.

— Да, я понимаю.

Громов закончил работу внутри камеры, закрыл ее и приказал технику включать насосы. Они заработали с низким звуком, отдаленно похожим на довольное урчание только что пообедавшего кота. Профессор постучал по крышке манометра — давление внутри камеры начало падать.

— Ты все понял, что я сделал? — спросил Громов.

— Вроде, да, — ответил Саша.

— Следующую камеру будешь готовить сам. Если понадобится помощь — выбери кого-нибудь из ребят Кутова.

— Но они же в его группе, он может возражать… — начал было Саша.

Громов недоуменно посмотрел на него:

— Что значит «возражать»? У нас общая задача, мы должны ее выполнить качественно и в срок. Группа у нас одна, и возглавляю ее я. Каждый должен делать на своем месте то, что нужно. Хватит об этом, пойдем проверим, как там наши разведчики.

После этих слов Саше стало еще больше неловко за свои недавние мысли. Он последовал за профессором в палатку, где разведчики — так называли тех, кто преодолеет барьер — разбирались с сеточными костюмами. Из-за плазмы внутри коридора возникало сильное электромагнитное поле, и никто не знал, как оно может повлиять на человека. Чтобы изолировать путешественников от негативного воздействия, придумали одевать их в специальные костюмы с металлической сеткой.

— Ну как, получается? — спросил Громов.

Невысокий, крепко сложенный парень, пришивавший к армейской плащ-палатке фрагменты сетки, оторвал зубами нитку и ответил:

— Вроде держится. Ну-ка, попробуем…

С этими словами он накинул на себя плащ-палатку, тускло поблескивающую проволокой.

— Надо непременно застегиваться на все пуговицы, и накинуть капюшон, — напомнил профессор, — иначе изоляция не будет полной.

Саша вспомнил, как вчера проводили эксперименты с «Васей» — наскоро вырубленным из толстого бревна манекеном. На него надели такую же сеточную плащ-палатку и поместили внутрь вакуумной камеры — там электромагнитное поле было даже сильнее, чем в коридоре между мирами. Как показали датчики, плащ-палатка с честью выдержала испытания — напряженность поля внутри не превысила критических значений.

На дороге показался «Виллис» генерала Синицына с машиной охраны. Громов взглянул на часы — ровно одиннадцать, как и планировалось. Машина затормозила у штабной палатки. Выслушав краткий доклад начальника штаба, генерал отдал распоряжения, и зашел в палатку. Не дожидаясь, пока за ним пришлют, Громов проследовал туда же.

— Подожди меня снаружи, — попросил Сашу профессор, — разговор может быть непростым…

Саша догадывался, в чем дело. Прежний план работы со Штирнером оказался неудачным — немец раскусил игру, которую с ним затеяли. Наверху до сих пор продолжались разборки, кто виноват в том, что случилось — как Штирнеру удалось сбежать из-под охраны, да еще и с пистолетом, из которого он чуть не убил Сашу. А поскольку на мягком режиме настаивал именно Громов, у генерала вырос на него зуб. А теперь новый проект, основанный на работе профессора с американцами, которых Синицын не без оснований подозревал в двойной игре. А что, если неопытный в политических делах профессор стал жертвой заграничных спецслужб? Люди Синицына потратили несколько часов, выпытывая у Громова во всех деталях, как он покинул охраняемый периметр возле Рейхстага, как ухитрился добраться до центральной советской комендатуры по разрушенному Берлину. Не было ли здесь ненавязчивой помощи что стороны американцев? — таким был подтекст этих вопросов. Судя по тому, что генерал принял Громова, выслушал и дал ход новому проекту, допрашивающие все же удовлетворились ответами профессора.

— Александр Николаевич там? — Подошел техник, запускавший насосы.

Саша подтвердил.

— Передайте ему, что вакуум есть.

Прошло не меньше получаса, прежде чем совещание закончилось. Синицын, выходя из палатки, что-то начальственно говорил Громову, тот кивал в ответ. Наконец, генерал отпустил его. Саша передал сообщение от техника. Профессор, взглянув на часы, сообщил:

— Через двадцать минут начинаем, предупреди всех. Сначала без путешественников, просто посмотрим, что там. Если все пройдет удачно, переправим человека.

Саша, волнуясь и едва сдерживая желание перейти на бег, устремился к площадке, где установили генератор плазмы, и передал сообщение Громова. Еще раз проверив подключение трансформаторов и выпрямителей, Саша дал ток на соленоиды, постепенно увеличивая его до расчетной величины. Обмотки, распираемые магнитным полем, тихонько поскрипывали, и звук этот напоминал кряхтение старика, взявшегося за работу, ему уже не по силам. Наконец, магнитное поле достигло нужной интенсивности, и в вакуумной камере загорелась плазма.

— Готово? — негромко спросил подошедший профессор.

— Думаю, да, — ответил Саша.

Как полагалось по инструкции, все присутствующие надели очки с затемнением. Послышался стрекот киноаппарата — каждое включение генератора для создания коридора между мирами в обязательном порядке фиксировалось на камеру, и затеем отправлялось в архив девятого управления НКВД. Заключительные операции Громов выполнял сам. Перемещая электроды — так, как в экспериментах в парке Берлина, профессор придал плазме нужную форму. Остро запахло озоном, послышалось низкое гудение нарастающий интенсивности, и внезапно рядом с генератором ослепительно сверкнула молния, тут же раздался гром, и в воздухе появилось овальное отверстие — вход в горловину, постепенно сужающуюся к концу.

— Поразительно, — негромко сказал Громов, — сколько раз уже видел, но до сих пор не могу привыкнуть…

Горловина расширялась, ее границы становились более четкими, наконец, туман на дальнем конце рассеялся.

— Есть изображение! — сообщил оператор, напряженно вглядывавшийся в горловину. Со стороны казалось, что он готов залезть в нее — но, разумеется, это было не так.

— Что там? — спросил Громов. Сам он следил за состоянием плазмы, и не мог отвлекаться.

— Редкий лес, — ответил оператор, — скорее поляна, похожая на нашу. Строений нет, дорог тоже.

— Может, тропинки? Посмотри повнимательней.

— Нет, не вижу… О, вот это да!

— Что такое?

— Лиса, шустрая такая! Любопытная! Идет к нам, уже близко. Принюхивается, может полезть…

— Разрываем контакт, — распорядился профессор: цель первого эксперимента была достигнута — по ту сторону барьер оказалось такое же тихое место, что и по эту, а животное могло стать помехой, ни к чему это. Саша начал медленно уменьшать ток через соленоиды, и в какой-то момент горловина с громким треском схлопнулась.

Все, кто был задействован в эксперименте, расслабились. Очки сняли, пошли разговоры; те, кто видел коридор в параллельный мир впервые, возбужденно обменивались впечатлениями.

Громов подозвал Сашу.

— Второй этап проведем прямо сейчас, Синицын ждет. Сходи к разведчикам, предупреди их, пусть готовятся.

— Где будем пробивать коридор? — спросил Саша.

— Здесь, — ответил Громов, — место подходит. Надеюсь, лисы и лоси нам не помешают…

Два час спустя, там же: потрескивание соленоидов, заполняемых током, запах озона, Громов, управляющий плазмой. Только сейчас за этим действием наблюдают генерал Синицын и пара его зорких помощников. Два разведчика в плащ-палатках, обшитых металлической сеткой, ждет сигнала отправиться в дорогу — в место, удаленное от привычного мира одновременно на несколько метров и на невообразимое число парсеков. Глядя на них, Саша перебирал в голове многочисленные: а что, если? А если Громов ошибся в расчетах, и коридор схлопнется после стабилизации, а эти двое навсегда останутся в чужом мире? Или электромагнитное поле окажется сильнее, чем предполагалось, и убьет их еще в коридоре? Или коллеги Штирнера по ту сторону барьера зафиксировали попытку прорыва, и разведчики попадут прямиком им в руки? Вдруг Саша вспомнил полковника Селезнева, пропавшего без вести во время боев в Тюрингии — что с ним случилось? Он погиб или попал в немецкий плен? Если последнее, то каково ему там, в мире победившего рейха?

— … Канал появился, — услышал он бесстрастный голос оператора.

Громов поднял взгляд от генератора плазмы и посмотрел на сформировавшийся между мирами коридор. Он был достаточно широк — метра полтора в диаметре, и нижняя его граница задевала землю, что облегчало путь разведчикам. Теперь было самое опасное — пока на той стороне не запустят установку, стабилизирующую канал, оставалась вероятность, что он схлопнется. Оценить опасность мог только один человек — профессор Громов. Или, если говорить точнее, на него повесят всех собак в случае неудачи.

— Начинаем переход, — спокойно сказал Громов.

Разведчики тут же пошли вперед, к коридору. Он был низким, поэтому им пришлось согнуться. Каждый из них вез за собой тележку с оборудованием, которое надо было смонтировать на той стороне. Словно грабители после удачного налета, мелькнула у Саши мысль при виде сгорбленных фигур с поклажей. Когда разведчики зашли в коридор, по их плащ-палаткам заструились к земле огоньки — заряд стекал вниз, в земле, электростатическая защита работала. Оставалось надеяться, что переменное поле тоже экранируется — как и проверялось раньше в экспериментах.

Связь с разведчиками шла по телефонному проводу, который они тянули за собой. Через пару минут Громов получил доклад, что они вышли из коридора и приступили к монтажу установки. По регламенту на это отводилось около десяти минут, на тренировках разведчики укладывались за семь.

— Установка смонтирована, — раздалось в трубке.

— Включаю, — сказал профессор, и опустил вниз рубильник.

И ничего.

Паники не было, только все как бы сразу замедлилось. Громов оглядел еще раз все вокруг — что могло пойти не так? Неужели он все-таки ошибся в расчетах? Или Стоун, несмотря на всю их дружбу, утаил решающую деталь? Нет, не может быть, я бы понял, я бы понял еще тогда…

— Вот черт, — послышалось в трубке ругательство, — забыл подключить кабель. Извините, Александр Николаевич…

— Ничего, — пробормотал тот, чувствуя слабость в ногах. Но справился, устоял.

— Готово, — сказал разведчик.

— Включаю, — хрипло сказал Громов.

Коридор, по которому только что прошли разведчики, мягко засиял красным светом и начал расширяться. Все, как и там, в Германии, мгновенно подумал Громов. Еще несколько минут, и коридор стабилизируется, и плазма будет уже не нужна. Ну, давай, пожалуйста.

Все молчали, глядя на это чудо. Лицо генера Синицына застыло, его помощники выразительно переглянулись — такого они точно еще не видели. Вскоре сияние погасло. Коридор между мирами расширился и приобрел форму сплюснутого книзу цилиндра высотой метра в три и примерно такой же ширины у земли.

Громов взглянул на приборы — коридор стабилизировался, интенсивность поля внутри него превышала фоновые значения всего в несколько раз. Разведчики разобрали уже ненужное оборудование, и двинулись назад, теперь не сгибаясь и с удивлением посматривая по сторонам коридора.

Громов подошел к генералу.

— Коридор готов, — сказал он.

— И мы можем попасть на ту сторону? — спросил Синицын.

— Разумеется.

— Тогда поехали.

— Что? — опешил профессор.

— Прошу в машину, Александр Николаевич, — пригласил Синицын, — шофера, так и быть, оставим здесь, я поведу. Или боитесь?

Громов усмехнулся.

— Да, я мог бы это предвидеть такую госприемку, — весело сказал он, усаживаясь на переднее сиденье рядом с водителем, — что ж, поехали.

Генерал дал газ и аккуратно вырулил к коридору — его ширина ненамного превышала поперечные размеры «Виллиса».

— Что будет, если машина коснется стенок? — спросил Синицын.

Профессор на секунду задумался.

— Смотря чем. Если шинами, а они изолятор — то ничего, а если металлическим бортом — наверное, нас тряхнет током.

— Постараюсь, чтобы не тряхнуло, — пообещал генерал.

Провожаемые взглядами всех, кто участвовал в эксперименте, они медленно двинулись через коридор. Внутри пахло озоном, слышалось слабое потрескивание. «Виллис» чуть завалился на ухабе, профессор коснулся борта машины и почувствовал легкий удар тока. Спустя секунду они выехали из коридора на другой стороне.

Генерал, проехав еще немного, затормозил и вышел из машины. Громов последовал за ним.

— Та же земля, тот же воздух… — негромко произнес Синицын, оглядевшись вокруг, — поразительно. Не верится, что здесь хозяйничают немцы.

— Мне тоже не верилось, — признался Громов. — Но неделю назад я своими глазами видел здание рейхстага — целое здание, а н его руины.

Из куста на краю поляны показалась рыжая мордочка — наверное, та самая лисичка, что увидели раньше. Она внимательно наблюдала за пришельцами. Генерал, двинувшись к машине, спугнул животное, и мордочка исчезла.

— Едем назад, — распорядился генерал. — Товарищ Громов, я убедился, что ваша схема работает. Я доложу об этом командованию.

Глава 26.ЛАЗУТЧИК

Саша проснулся от того, что его трясли за плечо. Он открыл глаза — это был Владимир. В залитой светом комнате темнели окна — стояла глубокая ночь.

— Одевайся быстрее, поехали, — распорядился Владимир.

Саша уже привык исполнять приказания, не задавая вопросы — в свое время ему расскажут, что и как. Через пару минут они вышли на улицу. Месяц в ясном небе тускло освещал Советскую улицу, пустынную в этот час. На обочине, рядом с домом, стоял черный «Газик» с заведенным мотором, а на задним сиденье темнела фигура профессора Громова. Саша, поздоровавшись, сел рядом с ним.

— Поехали, — распорядился Владимир. Машина тронулась. Обернувшись, он посмотрел на сидящих сзади и сказал:

— Местные взяли языка.

— Что? — переспросил Саша. — Какого языка?

— Мужчина в гражданской одежде, без документов, по-русски говорит хорошо, но с немецким акцентом, а его здесь каждый знает. Спрашивал дорогу — заблудился, наверное. — Владимир усмехнулся. — Не повезло ему: спросил у только что демобилизованного старшины разведгруппы. Он сразу заподозрил неладное, ну, и решил задержать незнакомца. Тот оказал сопротивление и теперь сидит в отделении милиции со сломанной рукой.

— Он пришел с той стороны барьера? — спросил Громов.

— А откуда еще? — вернул вопрос Владимир. — Я других вариантов не вижу.

— А сам что говорит?

— Пока молчит. Наверное, обиделся на старшину, — пошутил Владимир и добавил: — ничего, он его разговорит. А мы поможем.

Машина, затормозив у отделения милиции, остановилась. У входа стоял смешанный патруль — военные и милиционеры. Во всех окнах двухэтажного здания, несмотря на поздний час, горел свет. Метрах в ста от отделения на обочине стоял взвод тридцатьчетверок, возле которого дежурил солдат. Впрочем, в основном ему приходилось в светлое время отгонять мальчишек, всеми правдами и неправдами желавшими полазать по танку, а еще лучше — пробраться внутрь.

Все трое — Владимир, профессор Громов и Саша — зашли в здание. «Сюда, пожалуйста, — сказал дежурный офицер, показывая дорогу, — первую помощь задержанному оказали, наложили шину. Врач сказал, что допрашивать можно».

В комнате сидели двое — задержанный немец и старшина, задержавший его. Владимир за руку поздоровался со старшиной, уважительно называя его Иваном Васильевичем.

— Ну, как он тут? — спросил Владимир, словно бы немца не было в комнате. Саша с Громовым, поздоровавшись со старшиной, сели на свободные стулья.

— Очухался, — ответил Иван Васильевич и показал на руку задержанного, — вот, шину наложили, перевязь сделали.

— Хорошо. — Владимир достал портсигар, щелчком выбил две сигареты. Угостил старшину, закурил сам. Взял табурет, подсел ближе к немцу.

— Как зовут?

Тот с высокомерным выражением лица молчал.

— Иван Васильевич, как думаешь, давно он тут у нас? — спросил Владимир, не отрывая взгляда от немца.

Тот тоже взял табуретку и подсел. Теперь все трое сидели рядышком, как хорошие друзья, решившие сообразить на троих и душевно побеседовать.

Старшина, внимательно осмотрев одежду и обувь немца, ответил:

— Сутки, вряд ли больше.

— А откуда пришел?

— Думаю, от Купавны. — Он быстро и крепко, словно клещами, взял немца за ботинок и приподнял так, чтобы стала видна подошва. Ошарашенный немец не успел отреагировать. — Видите глину? Там вдоль берега залежи, до войны даже карьер был. Весной, да и летом после дождя грязюка там непролазная. Видно, вляпался.

Сказав так, старшина отпустил ботинок немца. Тот немедленно поставил ногу на пол. На лице вновь появилось прежнее высокомерное выражение.

— Тут вот что еще интересно. Ну-ка, — старшина обратился к задержанному, — сними пиджачок.

Немец уставился на него уничижительным взглядом.

— Ты лучше сам, — уточнил Иван Васильевич, — а то если я начну, могу ненароком больно сделать, рука-то у тебя сломана…

Тот, скривив презрительную улыбку, начал медленно раздеваться. Пиджак был самым обыкновенным, советского производства, из тех, что колхозники надевают для поездки в город. Под пиджаком у немца оказалась рубашка с коротким рукавом. Старшина быстро задрав рукав. Немец дернулся, но Иван Васильевич крепко держал его.

— Тихо, тихо, — сказал он, — не дергайся. Посмотрите, что у него на предплечье.

Там была татуировка — положенная на бок буква «Z» с вертикальной перекладиной посередине. Владимир присвистнул.

— Вторая танковая дивизия СС «Дас рейх», — сказал он и наклонился к немцу: — Я не ошибся?

Тот впервые за весь допрос соизволил открыть рот:

— Там, где мы, там победа, — сказал он с ярко выраженным акцентом, — скоро и здесь об этом узнают.

Никто не удостоил его ответом. Владимир решил, что настало время рассказать старшине, что происходит, и почему на допросе присутствуют двое гражданских. Конечно, это было нарушением правил — старшина не имел допуска к секретным сведениям, но Владимир уже имел возможность убедиться, что тот не задает лишних вопросов, а такой человек болтать не будет.

Описав в двух словах ситуацию — старшина слушал с непроницаемым выражением лица — Владимир подытожил:

— Я думаю так, товарищи: немцы пробили коридор где-то под Купавной и послали его на разведку.

— В таком случае он должен как-то вернуться назад, — предположил Громов.

— Совершенно верно, Александр Николаевич, — подтвердил Владимир. — А это значит, что коридор должен открыться еще раз.

На лице немца на мгновение появилось выражение досады.

— Да, так он и есть, — сказал Владимир, наблюдая за ним. — Наш гость только что это подтвердил. Что будем делать, товарищ профессор?

Тот ненадолго задумался.

— Открытие коридора сопровождается всплеском радиоизлучения от плазмы, — сказал он, наконец, — для прохода человека коридор должен быть примерно такой, как мы сделали для генерала Синицына, может, несколько меньше. Если площадь района, где откроется коридор, порядка пары десятков квадратных километров, то положение источника можно определить триангуляцией довольно быстро. Тем более, что он будет неподвижным.

— Хорошо, это мы сделаем, — сказал Владимир, — и что дальше?

— Если с той стороны открывают коридор по той же схеме, что и мы, то они должны выслать разведчиков с аппаратурой для расширения коридора. Было бы интересно на нее взглянуть. Сравнить с нашей, например.

Немец внезапно подал голос:

— Вы там ничего не поймете! Вся ваша наука и техника — объедки с немецкого стола!

— Похоже, вы правы, товарищ профессор, — задумчиво сказал Владимир, — вот и наш гость считает так же. — Он поднялся и посмотрел на часы. За окном уже занимался рассвет. — Думаю, немцы открывают коридор так же, как и мы, ночью. Значит, у нас есть целый день для подготовки операции. Цель — захват немецкого оборудования и специалистов, работающих с ним. Товарищ профессор, я вас попрошу объяснить нашим радистам параметры сигнала, который они должны запеленговать. Сможете это сделать?

Громов кивнул. Владимир, объявил, что они с Сашей могут быть свободны. Выйдя из здания, профессор задумчиво сказал:

— Если мы можем их запеленговать, что и они нас тоже.

— Это если знать хотя бы примерно, где откроется коридор, — возразил Саша.

— Да, наверное… — задумчиво согласился Громов, — ладно, не будем гадать. Посмотрим, чем закончится операция. Взглянуть на их оборудование было бы очень полезно.

— Считаете, оно лучше нашего? — спросил Саша.

— Не будем гадать, — дипломатично повторил профессор, немного помолчав, — давай-ка, Саша, вернемся к нашим делам, у нас их и без того хватает…

Сигнал поймали за полночь, ближе к часу ночи — устойчивый, неподвижный и с частотными характеристиками, описанными Громовым. Старшина не ошибся — источник сигнала располагался близ Купавны, в пойме речки Шаловка, недалеко от Большой Московской улицы. Выбор места тоже был ясен — с одной стороны, оно тихое, потому что местные жители на этот берег, глинистый и лишенный удобного спуска к воде, не ходят, а с другой стороны — рядом большая улица, от которой можно добраться куда надо.

Группа захвата выдвинулась к источнику на максимальной скорости — по расчетам профессора, время для полного развертывания коридора не превышало пяти минут. Сколько времени немцы готовы были ждать возвращения своего разведчика? Точно этого не знал никто.

Владимир лично возглавил группу. По Большой Московской доехали до моста через Шаловку, дальше двинулись пешком. Ноги утопали в грязи, слышалось чавканье. Ночь была ясная, месяц еще вырос с прошлой ночи, поэтому все вокруг было видно издалека.

Первым заметил коридор Владимир — просто потому, что он единственный из всех уже видел его. Сияющий круг диаметром примерно в полметра. Немцы ждали, когда покажется их разведчик, чтобы расширить коридор и доставить его назад.

— Иван Васильевич, твой выход, — шепнул старшине Владимир.

Тот кивнул. Времени на репетицию спектакля, который они собирались разыграть, не было, так что все придется делать с первого дубля. И расплатой за плохую игру будут не помидоры и тухлые яйца от зрителей, а свинцовая пуля.

Старшина в одежде, снятой с немца, вышел на край поляны, согнувшись и держась за бок. Пройдя пару шагов, он рухнул на землю, а затем, изображая крайнюю степень измождения, с трудом поднялся на четвереньки и, снова рухнув на землю, пополз к сияющему кругу. «А если у них был пароль, — вспомнил Владимир, как они обсуждали эту сцену несколько часов назад, если они потребуют его назвать?» — «Сыграем на чувствах, — ответил старшина, — тяжело раненый разведчик, собравший последние силы, чтобы добраться до своих, вполне может забыть пароль. У меня был такой случай, и не один».

Круг начал увеличиваться, его сияние стало ярче. Старшина несколько сбавил темп — если его лицо увидят слишком рано, может случиться конфуз. Он полз, склонивши голову к земле, тяжело передвигая колени. Краем глаза увидел, как сияние стало еще ярче, а мокрая трава под руками заблестела, отражая свет расширившегося коридора. Послышались голоса — разведчики, преодолевающие коридор, звали его. Ганс, подумал старшина, значит, меня зовут Ганс. Хорошо, буду знать. Немного приподняв голову — так, чтобы лицо все еще не было видно, он махнул рукой, призывая товарищей, и упал в грязь, оставаясь без движения. Примерно через минуту он услышал приближающиеся голоса. Их было двое против одного, но эффект внезапности работал на старшину. Подождав, когда первый немец склонится над ним, и потрясет за плечо, старшина одним движением сломал тому руку в запястье — немец рухнул на бок, не успев ничего понять. Старшина вскочил на ноги — второй разведчик в панике дергал из кобуры пистолет, забыв ее расстегнуть. Получив удар между ног, свалился, корча рот в беззвучном крике. Оборудование, которое разведчики притащили из параллельного мира, лежало у выхода из коридора. Он все еще работал. Старшина посмотрел сквозь горловину — на другом конце стоял офицер в черной форме со знаками СС. Офицер усмехнулся и, повернувшись, отдал команду. В тот же миг коридор с громовым треском закрылся. Старшина, не слыша ничего, кроме оглушающего звона в ушах, обернулся. Двое немцев все еще лежали на земле, но к ним уже бежали. С чувством выполненного долга старшина сел на траву и опустил голову на колени. Операция завершилась — по крайней мере, для него.

Закуток цеха авиаремонтного завода, в котором когда-то начиналась совместная работа мнимого аспиранта Саши и столь же мнимого немецкого ученого Штирнера было не узнать. Теперь под сборку установок генерации плазмы отдали почти весь цех, а над входом появилась вывеска «КБ-45, филиал в г. Монино». На самом деле слово «филиал» не совсем верно отражало положение дел — фактически весь КБ, первоначально располагавшийся в Тюрингии, поближе к месту, где впервые был пробит коридор в параллельный мир, переехал сюда, а в Германии осталась только граппу для поддержания контактов с американцами.

Изучить захваченные в результате спецоперации немецкие установки Громов поручил Сергею Кутову из Физического института и его ребятам. Саша тоже присоединился к ним. Они, не отвлекаясь на другое, занимались этим весь день после спецоперации.

— Как у вас дела, разобрались? — спросил Громов у Кутова. Казалось, привезенные приборы разобрали до последней гайки. — Собрать-то потом сможете? — добавил профессор.

— Обижаете, Александр Николаевич, — откликнулся Кутов, — у меня принцип: разбираем дальше только после того, как сумели собрать разобранное.

— Хороший принцип, — похвалил профессор. — Ну, и как общее впечатление?

— Инженеры у немцев классные, — признал Кутов, — прямо скажем, есть чему поучиться. Начнем хотя бы с того, что электроды у них меньше, а работают устойчивее наших. Наверное, какие-то добавки в металле…

— Использовать сможете?

— Думаю, да. Схему надо немного изменить, например, вот так…

Кутов схватил лист и начал было увлеченно рисовать, но профессор его остановил.

— Сережа, давай попозже, ладно? Мне надо кое о чем поговорить с Сашей, прямо сейчас.

Кутов оглянулся — Саша чуть ли не до пояса залез в вакуумную камеру и орудовал там инструментами, одновременно обсуждая что-то с инженерами, оставшимися снаружи. Услышав, что его зовут, Саша с явной неохотой вылез из камеры и подошел к Громову.

— Пойдем, надо поговорить?

— Это срочно? — спросил Саша, позволив себе нотку недовольства в голосе.

Профессор усмехнулся.

— А когда было иначе?

Они прошли в небольшой кабинет, который на время отдали Громову. Судя по ярким полотнищам, свернутым в углу и придавленным бюстом Ленина, раньше здесь был красный уголок. Профессор достал из ящика подробную карту Московской области и развернул ее на столе.

— Итак, — начал Громов, — по радиосигналу мы смогли за пять минут определить точку, в которой появится коридор. Так?

— Да, — подтвердил Саша, — я помню, вы говорили, что немцы смогут сделать то же самое…

— А ты говорил, что у нас был квадрат, в котором откроется коридор, а у немцев его не будет, верно?

— Вроде так.

— Так, да не так, — сказал профессор. — Пока вы с Сережей возились с генераторами плазмы, парни из военной контрразведки плотно поработали с немцами, которых захватили ночью.

— Иван Васильевич поработал? — уточнил Саша.

— И не только. Вывод такой — по ту сторону барьера знают о наших планах и наших возможностей. Вот так вот.

— Но откуда? — опешил Саша.

— Это не наше дело, — отрезал Громов, — мы должны думать о другом.

— О чем же?

— Как обмануть немцев на той стороне. Нельзя допустить, чтобы наших разведчиков захватили.

Саша посмотрел на карту, словно ожидая найти в ней подсказку.

— И как же мы это сделаем? — пробормотал он.

Громов вздохнул.

— Я вижу только один выход. Не слишком хороший, но другого решения пока никто не предложил. Надо создать ложные цели.

— Как это?

Профессор усмехнулся.

— Я думал, ты сразу догадаешься. Видно, голова у тебя все еще там, в вакуумной камере…

Громов, взяв карандаш, принялся оставлять на карте пометки, примерно на одинаковых расстояниях друг от друга.

— Мы создадим сигнал, но не будем открывать коридор! — догадался, наконец, Саша.

— Верно, — подтвердил профессор, — и нам понадобится много генераторов. Расставим их по всей Московской области, путь по ту сторону гадают, где мы нанесем удар на самом деле.

— А если угадают? — спросил Саша.

Тот же вопрос мне задал и Синицын, вспомнил профессор, и ответ ему не понравился.

— Попробуем сделать так, чтобы не угадали, — уклончиво сказал Громов, это все, что мы можем.

Глава 27. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕНИ ПРОШЛОГО

Саша чувствовал — наверху, у начальства, что-то идет не так.

Гонка в последние дни была бешеная — требовалось собрать множество генераторов плазмы для ложных коридоров, чтобы отвлечь немцев от тех мест, где в реальности запланировали прорыв. На вопрос, сколько таких генераторов потребуется, Громов лаконично отвечал: «Чем больше, тем лучше». С каждой новой собранной установкой вероятность пустить врага по ложному следу возрастала.

В цеху авиаремонтного завода близ Монино, где собирали установки, работали день и ночь, в три смены. Руководили сменами Громов, Саша и Сергей Кутов из Физического института. Каждую собранную установку вывозили на полигон, где проверяли ее, способна ли она пробить коридор — пусть даже небольшой, этого достаточно для генерации радиосигнала в параллельном мире, чтобы запутать немцев. Часто генераторы приходилось дорабатывать — этим занимались вне основной смены.

В один из дней Громов попросил подменить его на смене — разбить ее между Сашей и Сергеем. Разумеется, они оба согласились, несмотря на постоянные переработки последних дней. Что могло заставить профессора оставить свою смену? Только какое-то экстраординарное событие. Саша видел, как рано утром за Громовым заехал Владимир, и они куда-то уехали. В чем дело, гадал Саша? Неожиданное осложнение, из-за которого начало операции откладывается?

Громов вернулся в Монино к вечеру, зашел в цех, где собирали генераторы, посмотрел, как идет работа.

— Пойдем, мне тебе надо кое-что показать, — сказал он.

Саша кивнул на инженеров, заканчивающих сборку вакуумной камеры.

— Нужно проследить.

— Я знаю этих ребят, они сделают, как надо. Пошли.

Саша послушался.

Они прошли в кабинет Громова, устроенный рядом с ремонтным цехом. Сквозь окно в стене между помещениями можно было видеть, как идет сборка. Профессор закрыл дверь кабинета и пригласил Сашу сесть.

— Догадываешься, зачем я тебя пригласил? — спросил он.

— Что-то случилось?

Громов кивнул.

— Случилось. Я тебе сейчас кое-что покажу и хочу, чтобы ты об этом никому не рассказывал. Честно говоря, Владимир был против, но я поручился головой, что болтать ты не будешь. Я прав, на тебя можно положиться?

— Разумеется, — ответил Саша с ноткой обиды в голосе.

— Хорошо, — сухо ответил профессор, не обратив внимания на обиду.

Громов отпер сейф, достал из него папку и положил перед собой.

— Сначала немного предыстории, — начал он. — Как ты знаешь, все собранные генераторы плазмы проверяются на полигоне.

Саша кивнул.

— Для испытания выбрали глухое место, подальше от населенных пунктов. Ни к чему раньше времени привлекать внимание. Но оказывается, глухие места привлекают не только нас.

— А кого еще? — спроси Саша.

— Например, партизан.

Саша хлопнул себя по лбу.

— Да, мог бы и сам догадаться! Удалось с ними связаться? — спросил он с энтузиазмом.

Однако Громов почему-то такого энтузиазма не разделял.

— Я не знаю, мы этим не занимаемся, — уклончиво ответил он, — однако вот что удалось обнаружить.

Профессор достал из папки лист бумаги желтоватого цвета и протянул Саше. На нем крупными печатными буквами было написано:

«ПОЛИЦИЯ И СТАРОСТЫ! ГОТОВЬТЕ СЕБЕ КРЕСТЫ!

НЕМЕЦКИМ ПРИХВОСТЯМ КАПУТ,

ВЕЗДЕ И ВСЮДУ ВАС НАЙДУТ!

ТОВАРИЩИ! ПОДНИМАЙТЕСЬ НА БОРЬБУ С ФАШИСТСКИМИ ОККУПАНТАМИ!

ЗА ТОВАРИЩА ТРОЦКОГО! ЗА МИРОВУЮ РЕВОЛЮЦИЮ!»

Саша молчал.

— Прочитал последнюю строчку? — осведомился профессор.

— Да. Что это значит? Может, в параллельном мире троцкистов не до конца уничтожили? Или… — Саша внезапно замолчал. Ему пришел в голову другой вариант, гораздо более радикальный.

— Думаю, не стоит это сейчас обсуждать, — сказал Громов, верно истолковав молчание Саши, — ни нам с тобой, ни вообще с кем-либо. Компетентные органы разбираются.

Саша не знал, что сказать. Разные мысли роились в голове, но он хорошо знал — не все, что думаешь, следует говорить, даже человеку, в честности которого не сомневаешься.

Громов забрал у Саши листок, положил обратно в папку и запер ее в сейфе.

— Владимир сейчас проводит спецоперацию, — сообщил профессор, — он рассчитывает, что ее результат многое прояснит. А пока продолжаем работать в прежнем режиме. Генераторы плазмы будут нужны в любом случае. И еще раз — никому об этом, понял?

Саша подтвердил. Он знал, чем могут обернуться политически незрелая болтовня, да еще накануне больших событий.

Старшина Иван Васильевич Куваев занимался тем, что отлично научился делать за годы войны: охотился за информацией. Обстоятельства охоты, однако, были несколько необычны. Рано утром его забросили в параллельный мир через коридор, пробитый специально для этой цели. Плащ-палатку со вшитой в нее металлической сеткой для изоляции от электромагнитного поля Иван Васильевич спрятал в тайнике у места, где пробили коридор — по плану обратный переход собирались совершить там же. Сам переход весьма впечатлил старшину, хотя он и не подал вида. На операцию отводилось шесть часов — Куваев заявил, что справится быстрее, но Владимир сказал, что спешить не надо, осторожность прежде всего.

Необычным было и то, что именно должен был найти и доставить Куваев. Его целью были газеты — все, какие он сможет раздобыть, чем больше, тем лучше.

Инструктаж перед заданием Владимир проводил со старшиной с глазу на глаз. Оба прекрасно понимали, что значит последняя строчка в партизанской листовке. «Надо знать, что происходило там в последние годы — и во время войны, и до нее», — напутствовал Владимир. Особенно до войны, читалось между строк. После обнаружения листовки он провел повторный допрос немца, якобы желая выяснить диспозицию немецких войск по ту сторону барьера, однако на самом деле выведывая то, что тот знал о политической системе СССР в параллельном мире. И то, что удалось выяснить, Владимир не решился зафиксировать в протоколе допроса — слишком шокирующими были эти сведения.

Старшина тоже был на том допросе.

После того, как немца увели, они обсудили, что делать дальше. Скрыть полученную информацию было так же опасно, как и отразить ее в протоколе. Оставался лишь один путь — получить веские доказательства победы троцкистов в борьбе за власть.

Или опровержение.

Именно за этим старшина и отправлялся.

Они исходили из того, что параллельный мир должен быть похож на наш — а это значит, что в нем есть поселок Рыбхоз, а в поселке — библиотека. В нашем мире библиотекарем в ней была Зина Григорьева — комсомолка и активистка, присланная из Москвы для борьбы с безграмотностью. Девушка оказалась весьма энергичной, организовала на базе заводского дома культуры курсы чтения и письма для колхозников, регулярно проводила культурные мероприятия по отработанной схеме: сначала политинформация, а после нее танцы под гармошку — и никаких драк и алкоголя! Дело шло непросто, особенно по части драк после выпивки, но упорство Зины, направляющей буйную энергию молодости в цивилизованное русло, все же понемногу давало результат.

Есть ли в параллельном мире такая же Зина? Старшина надеялся, что да. Если библиотека сохранилась при немцах хоть в каком-то виде, то можно было надеяться найти там газеты.

Обсудили и другую возможность — если в параллельном мире обнаружился двойник Троцкого, то, может быть, там есть и двойник старшины? Не будет ли проще уговорить его перейти в наш мир и рассказать все, как есть? Поразмыслив, этот путь решили отвергнуть. Во-первых, наличие двойников исторических личностей отнюдь не означало, что в параллельном мире есть двойники всех людей. Кроме того, поверят ли в НКДВ показаниям двойника? Не сочтут ли, что тот тоже участвует в троцкистском заговоре? Последний аргумент оказался решающим, так что решили действовать через газеты.

Старшина, соблюдая осторожность, вышел на проселочную дорогу и бодро зашагал в сторону поселка. За спиной у старшины была небольшая котомка с личными вещами — по легенде, если кто спросит, он собирался в Москву на заработки. Вскоре показались первые дома, и у Куваева защемило сердце — они были очень похожи на те, что он знал с самого детства, но только выглядели победнее. Невольно закралась мысль — а может, все же есть здесь его двойник? Если да, то как он живет под немцами? Приспособился, или борется, уйдя в партизаны? Тут же резануло — а если в партизанах, то воюет с именем Троцкого? И что будет с ним после освобождения?

Старшина прогнал эти мысли — сейчас не время для них, об этом будем думать позже. Народу в поселке было мало — девять утра, все на работе. Немцев старшина тоже не видел — возможно, здесь они не стояли. Куваев ждал, что ближе к центру поселка дома будут побогаче, но оказалось не так: избы постепенно уступали места длинным баракам, сложенным из почерневших бревен. Наверное, их построили немцы, решил старшина. Но где же библиотека, если она вообще здесь была?

Куваев дошел до площади, где в его мире стояло двухэтажное здание сельсовета, а рядом — дом культуры, место энергичных усилий Зины по воспитанию нового человека. Вместо этого на утопающий в грязи перекресток поселковых дорог глядел одноэтажный бревенчатый дом с надписью на немецком и русском «комендатура». У крыльца дома стояли несколько человек и чего-то ждали. Старшина подошел и встал вместе со всеми. Оказалось, все ждут, когда комендатура откроется, чтобы получить разные справки — без них полицаи будут цепляться.

— А у тебя, сынок, что за дело? — спросила бойкая старушка, считающая себя знатоком новых порядков и готовая все объяснить, даже когда ее не просят.

Найти старые советские газеты, мелькнула мысль. Но, если так сказать, то, боюсь, из села этого я не выйду.

— Зину Григорьеву ищу, — рискнул старшина, — не знаете, где она живет?

— Зинка-то? — оживилась старушка. — Да вон там. — Она указала на один из длинных бараков, мимо которых только что прошел старшина. — Раньше девка-то бойкая была, а теперь притихла, при новой-то власти, — в голосе старушки послышались нотки злорадства, — как немцы пришли, крепко ее прижали, всю дурь комсомольскую выбили. Теперь прачкой работает. А на что она тебе?

— Привет от родственника передать, — буркнул старшина, не найдя лучшего ответа.

Барак, на который показала старушка, выглядел так же уныло, как и другие в селе: крыльцо с покосившимися ступенями, полуоткрытая дверь со сломанным замком. У мальчишек, игравших в ножики возле крыльца, старшина спросил, где живет Зинаида. Последняя комната слева, сказали ему.

Вдоль всего барака шел длинный, едва освещенный коридор. Пахло кислыми щами и туалетом. Двери в комнаты по обеим сторонам коридора были закрыты — видимо, жильцы ушли на работу. В конце коридора послышался шум упавшей на пол посуды, раздался грубоватый мужской голос с приказной интонацией. Старшина открыл дверь в ту комнату, которую ему указали. Толстый высокий полицай со спущенными брюками прижал в углу женщину, упиравшуюся ему в грудь. Форменный сюртук с полицейской бляхой лежал, брошенный, на кровати, а на полу в луже воды валялась алюминиевая кружка.

— Ну, чего тебе? — спросил полицай, обернувшись к вошедшему.

Старшина стоял неподвижно, потому что едва владел собой, сдерживая из последних сил мгновенно вскипевший гнев. Недовольное выражение на мясистом лице полицая сменилось недоумением — он если и не понял, то почувствовал состояние Куваева. То и дело глядя на старшину, остававшегося неподвижным, полицай поднял спущенные брюки, умял в них опадающее хозяйство и с трудом застегнул ремень. Надев сюртук, повернулся к женщине и, ухмыляясь, сказал, проведя рукой по ее ягодицам. Та дернулась.

— Комсомольская кровь горяча… жди, завтра зайду. И белье постирай, заберу.

Тяжело ступая, он двинулся к выходу.

— А ты кто такой? — спросил полицай.

— Иван… — начал, хрипя, старшина, и прокашлявшись, уточнил: — Иван Куваев.

На лице полицая отразился мгновенный испуг. Он схватился за кобуру, и старшина наконец-то дал волю чувствам, без замаха, но сильно ударив кулаком в сильно выпирающий кадык. Полицай схватился за горло, и, хрипя и задыхаясь, упал на пол. Женщина смотрела на него со смешанным чувством брезгливости и страха.

— Тряпка есть? — спросил старшина. Достав из котомки веревку, он перевернул полицая на живот и связал ему руки за спиной.

Женщина молча подала дурно пахнущий кусок ветоши, который старшина запихал в рот полицаю. Тот принялся отчаянно сопеть носом.

— Ты Зина? — спросил старшина, закончив возню с кляпом.

Она кивнула.

— Значит ты — тот самый Куваев. — Судя по голосу, она уже взяла себя в руки, хотя и глядела с тревогой на лежащего полицая. — И что мне прикажешь делать, когда ты уйдешь? Развязать его и ублажить, чтобы он ничего не сказал?

— Пойдем со мной, — предложил старшина.

Зина глядела на него из угла, словно ее туда поставили, наказав за провинность.

— В партизанский отряд? — спросила она. — А что, товарищ Кошелев уже берет к себе правоцентристских уклонистов? Или товарищ Троцкий смягчился к своим врагам?

— Товарищ Троцкий далеко, а я здесь, — сказал старшина и добавил: — обещаю, что тебе ничего не будет.

А смогу ли я выполнить обещание, когда переправлю ее к нам, мелькнула мысль. Надеюсь, что да.

Полицай, видимо поняв, что убивать его не собираются, что-то угрожающе промычал и кинул бешеный взгляд на Зину.

— Нет, ну никак не уймется, — пробормотал старшина, коротким ударом вырубил его и вытащил кляп — чтобы полицай не задохнулся, пока лежит в отключке.

Зина подошла ближе и пристально посмотрела на Ивана. Она была очень похожа на ту, что он знал раньше, еще до войны. Эта Зина казалась старше, ее лицо осунулось, прямой нос заострился, а выразительные глаза стали еще больше. Ключицы поднимались к худым плечам от основания длинной шеи.

— Ты странный, — сказала она, — словно нездешний.

— До войны ты работала в библиотеке? — спросил старшина.

— Да.

— У тебя сохранились старые газеты?

Зина недоуменно посмотрела на него.

— Немецкие?

— Советские.

— Советские газеты хранить запрещено, — сказала Зина, — а зачем они тебе?

— Долго объяснять. Может, что-то осталось в библиотеке?

Зина, ничего не ответив, повернулась к окну и посмотрела в него. По ту сторону улицу тянулись унылые бараки. Застонал полицай — он приходил в себя. Решившись, она быстро открыла ящик стола, достала оттуда документы и сложила в сумочку.

— Пойдем, — сказала Зина, бросив презрительный взгляд на полицая, — сюда я больше не вернусь.

В здании библиотеки теперь располагался вербовочный пункт для отправки в Германию. Готовым уехать рекламные плакаты обещали сытую жизнь в немецких семьях и кров над головой. Подтвердить это было некому — еще никто из тех, кто поверил плакатам, не вернулся назад.

Как обычно, в пункте была только одна служащая — предполагалось, что она должна оформлять желающих отправится в Германию. Иван сделал вид, что проявил интерес к рекламным объявлениям, и служащая набросилась на него в надежде хотя бы за эту неделю завербовать работника. Пока старшина отвлекал женщину, Зина прошла внутрь помещения: она знала его как свои пять пальцев. Минут через пять она вышла со связкой газет, перевязанной шпагатом. Иван встал так, чтобы заслонить ее спиной. Когда Зина вышла, он, взяв для порядка бланк гастарбайтера, последовал за ней.

— «Правда» с тридцать пятого по тридцать восьмой, — сказала Зина, — остальное сожгли зимой, в печке. Топить было нечем.

Старшина взял у нее связку, быстро ее проглядел, отогнув сгибы. Затем, скрыв потрясения от того, что успел прочитать, сложил газеты в котомку и закинул за спину.

— А теперь пойдем, — распорядился он, — и прошу тебя — чтобы ты не увидела, слушай меня и делай, что я говорю…

Глава 28. БОРЬБА ИДЕОЛОГИЙ

Для изучения газет, доставленных из параллельного мира, в девятом управлении НКВД создали специальную группу, работавшую в условиях абсолютной секретности. Задача группы заключалась в том, чтобы составить краткую справку по альтернативной истории СССР, основанную на выпусках газеты «Правда» с тридцать пятого по тридцать восьмой год. Возглавлял граппу профессор Круглов, работавший на кафедре отечественной истории МГУ.

Честно говоря, когда профессор открыл первый же номер и бросил взгляд на передовицу, то душа у него ушла в пятки: тех, кто не только пишет, но даже читает такое, наверняка запишут в троцкисты. С минуту он сидел без движения, мысленно проклиная себя за проявленную слабость — не надо было соглашаться на предложение этого полковника из НКВД. Ну, а как не согласиться, оправдывал себя профессор? Все прекрасно понимают, какие сейчас времена. Найти отклонение от линии партии в трудах любого историка — раз плюнуть. А там — проработка на партсобрании, отстранение от работы или того хуже. Но был и еще аргумент, иного свойства. Если вы не согласитесь, работу придется отдать профессору Лисицыну, с печальным выражением лица сообщил полковник, он, в отличие от вас, предварительно согласился, причем без особых раздумий. Без особых раздумий! Вот эта фраза прекрасно описывает научную работу профессора Лисицына, чуть было не сказал Круглов. Конечно, он выразился более деликатно, но дал ясно понять, что научный уровень Лисицына явно не дотягивает до высоких стандартов Московского университета. А что же мне прикажете делать, возразил полковник, если настоящие ученые вроде вас отказываются от сотрудничества?

Тут профессор Круглов сообразил, наконец, что угодил в яму, которую вырыл сам себе. Делать было нечего, пришлось согласиться. И вот теперь профессор, его аспирант и еще двое, включенных в группу по настоянию полковника, сидели в коттеджном поселке где-то под Москвой — где именно, Круглов так и не понял, а на соответствующие вопросы получил весьма уклончивые ответы — и читали номера «Правды», пытаясь составить справку таким образом, чтобы их тут же не расстреляли после того, как высшее руководство СССР эту справку прочтет. Причем на все им дали только три дня, и один из них уже прошел.

Сегодня началось так же, как и вчера — после завтрака все члены рабочей группы собрались в библиотеке и принялись изучать материалы. Профессор, как и вчера, раздумывал, можно ли сгладить острые углы в этой чертовой справке, или, раз уже терять нечего, рубануть правду-матку…

— Сергей Николаевич, взгляните на это.

Подошедший аспирант, отвлекая его от раздумий, положил перед ним выпуск «Правды» от 15 декабря 1927 года. Передовица кратко излагала основные точки зрения о текущем положении страны и ее развитии, высказанные на XV съезде коммунистической партии большевиков.

«…Здесь нас занимает прежде всего тот неоспоримый и поучительный факт, что непрерывные поражения революции в Европе и Азии, ослабляя международное положение СССР, чрезвычайно укрепляют советскую бюрократию, которую возглавляет Сталин. Две даты особенно знаменательны в этом историческом ряду. Во второй половине 1923 года внимание советских рабочих было страстно приковано к Германии, где пролетариат, казалось, протягивал руки к власти; паническое отступление немецкой коммунистической партии принесло рабочим массам СССР тягчайшее разочарование. Советская бюрократия немедленно открывает кампанию против "перманентной революции" и наносит левой оппозиции первый жестокий удар. В течение 1926-27 г.г. население Советского Союза переживает новый прилив надежд: все взоры направляются на этот раз на Восток, где развертывается драма китайской революции. Левая оппозиция оправляется от ударов и рекрутирует фаланги новых сторонников. К концу 1927 г. китайская революция разгромлена палачом Чан-кайши, которому руководство Коминтерна буквально предало китайских рабочих и крестьян. Между тем бюрократия твердит: "Ради международной революции оппозиция собирается втянуть нас в революционную войну. Довольно потрясений! Мы заслужили право отдохнуть. Мы сами у себя создадим социалистическое общество. Положитесь на нас, ваших вождей!"…» [1, с исправлениями]

Круглов посмотрел автора — разумеется, Троцкий.

— А вот еще, — аспирант указал на следующий отрывок.

«…Было бы наивностью думать, будто неведомый массам Сталин вышел внезапно из-за кулис во всеоружии законченного стратегического плана. Нет, прежде еще, чем он нащупал свою дорогу, бюрократия нащупала его самого. Сталин приносил ей все нужные гарантии: престиж старого большевика, крепкий характер, узкий кругозор и неразрывную связь с аппаратом, как единственным источником собственного влияния. Успех, который на него обрушился, был на первых порах неожиданностью для него самого. Это был дружный отклик нового правящего слоя, который стремился освободиться от старых принципов и от контроля масс и которому нужен был надежный третейский судья в его внутренних делах. Второстепенная фигура пред лицом масс и событий революции, Сталин обнаружил себя, как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде…»[1]

Круглов отложил газету и спросил:

— Алексей, зачем ты мне это показываешь?

Тот тихо ответил:

— Думаю, у меня сложилось общее представление, что там происходило.

Профессор кивнул.

— Давай поговорим в коридоре, не будем мешать остальным, — предложил он.

На самом деле Круглов не хотел, чтобы кто-то из работавших в библиотеке, — особенно те двое, которых ввел в группу полковник, — слышали разговор.

— Рассказывай, — предложил профессор, когда они вышли.

— В общем и целом ситуация развивалась следующим образом. Троцкий и его группа рассматривали СССР в первую очередь как базу мировой революции. Отсюда тесное сотрудничество с коммунистическими партиями в Европе и Азии.

— То же, что и у нас, — сказал Круглов.

— Да. Разница вот в чем. У нас на пятнадцатом съезде антипартийные взгляды Троцкого и его сторонников были решительно осуждены, а у них произошло по-другому. Троцкому удалось ложно обвинить товарища Сталина в провале революций в Германии и Китае — якобы он лично ответственен за ошибки и нерешительность, проявленную при поддержке коммунистов. Троцкий заявил, что Сталин заменил диктатуру пролетариата диктатурой партийного аппарата!

— Подождите, — перебил профессор, — а как же резолюция товарища Сталина «Об оппозиции»?

— Большинством голосов ее отвергли, — сказал аспирант, — это было воспринято как победа Троцкого. Подробный отчет о голосовании есть в номере «Правды» за 18 декабря, если хотите, я покажу…

— Потом покажешь, — сказал Круглов, — хорошо, и что дальше?

Они дошли до конца коридора и развернулись. Дверь библиотеки открылась, из нее вышел один из назначенцев полковника, и пристально посмотрел на разговаривающих.

— Давай-ка постоим здесь, — сказал Круглов. Назначенец, потоптавшись, вернулся в библиотеку.

— А дальше вот что. Тезис о построении социализма в отдельно взятой стране был признан неверным, а вопрос о поддержке мировой революции, в том числе военным путем, выдвинулся на первый план. А дальше вы видели — в неудачах коммунистического движения в Европе и Азии обвинили бюрократический аппарат и товарища Сталина как его символ.

Круглов поморщился.

— Осторожнее в формулировках, Алексей.

— Так это же у них! — воскликнул тот.

Профессор усмехнулся.

— Все равно, будь осторожнее. В отчете про символ бюрократии убери.

— Почему?

— Потому что я так сказал, — отрезал Круглов и мысленно добавил — а еще потому, что многим это может показаться правдой.

— Ладно, — согласился аспирант и увлеченно продолжил: — но вот вопрос — а за счет каких ресурсов СССР может поддерживать коммунистическое движение? Стратегически решение только одно — индустриализация. Троцкий со свойственным ему максимализмом выдвинул концепцию сверхиндустриализации.

— Что это? — спросил Круглов.

— То же, что и у нас, но только со всеми теми перегибами, с которыми решительно боролся товарищ Сталин. А там с перегибами не боролись, крестьян фактически грабили и заставляли насильно вступать в колхозы, представляете?

— Вот это обязательно подчеркни, — указал профессор, — про грабеж крестьян. И каков результат?

— У меня сложилось впечатление, что довольно неважный. Напрямую в газетах об этом не пишут, но что-то не встречал я рапортов о досрочном выполнении пятилетних планов. И с мировой революцией не все гладко. В Европе так ничего и не вышло, а вот Китай удалось сделать коммунистическим почти на все территории. Правда, цена оказалась высокой — китайским товарищам для удержания власти постоянно требовалась военно-техническая поддержка. А еще Монголию приняли в состав СССР.

— Так, хорошо. А что с политической системой?

— Должность генерального секретаря была упразднена, а Троцкого выбрали председателем партии. Он начал гонения на товарища Сталина и его сторонников…

— Так, хорошо, — прервал его профессор Круглов, — давай вот как разделимся. Ты займешься экономической частью и внешней политикой, а я напишу раздел о политическом устройстве СССР. Здесь надо быть особенно аккуратным.

— Хорошо, Сергей Николаевич.

Назначенец снова выглянул из библиотеки и посмотрел на них. Наверняка рапорт накатает, подумал профессор.

— Подготовь мне номера «Правды», где упоминается борьба Троцкого с товарищем Сталиным. И, пожалуйста, ни с кем ничего не обсуждать, только со мной. Если эти двое попытаются теб разговорить, скажи, что со всеми вопросами обращаться ко мне — я так распорядился. Ясно?

Аспирант заверил, что ясно. Круглову оставалось надеяться на это.

Генерал Синицын дочитал отчет, составленный группой экспертов, и, отложив его в сторону, взглянул на Владимира. Тот затаил дыхание — сейчас все решится: со щитом или на щите.

— В общем, неплохо, — резюмировал генерал. — Поправьте меня, если я ошибаюсь. Основная идея в том, что временная победа троцкистских элементов замедлила развитие страны. Как следствие, Советский Союз не смог подготовиться к отражению фашисткой агрессии.

У Владимира отлегло от сердца. Все-таки молодец Круглов, смог найти верную интонацию!

— Именно так, товарищ генерал. Я бы хотел добавить, что военная помощь Китаю из-за войны с Японией отвлекла силы Дальневосточного военного округа, и они не смогли вовремя помочь Красной армии в битве под Москвой. Это и привело к катастрофе сорок первого года в параллельном мире.

Синицын кивнул.

— Я с вами согласен. Теперь на основе этого документа, — он показал на отчет, — надо составить инструкции для политработников. Когда мы освободим оккупированные территории, среди местного населения надо будет провести разъяснительную работу о вреде троцкизма. Возможно, потребуются и другие меры.

— Да, товарищ генерал.

— Я думаю, группа профессора Круглова справится с этим. Разумеется, ее надо идеологически усилить… — генерал ненадолго задумался, и затем продолжил: — ну, это уже не ваш вопрос. Спасибо за работу. И передайте мою благодарность группе профессора.

Генерал отпустил Владимира. Первый раунд выигран, подумал он, спускаясь к выходу из Лубянки, но самое сложное впереди. Прямо сейчас разведка выясняет, где проходит линия фронта. По горам Урала, или еще дальше, в Сибири? И кто управляет территориями, до которых немцы не дошли? Троцкий? Или он потерял власть из-за военных неудач? Вопрос, вопросы…

Владимир очень рассчитывал в ближайшее время получить ответы.

Пока они шли к точке перехода, Зина задавала вопросы, на которые старшина пытался ответить правдиво и одновременно так, чтобы ему можно было поверить. Получалось не очень. Когда из нарисовавшегося в воздухе сияющего круга вышел человек в плащ-палатке, Зина уже ничего не спрашивала — только глядела во все глаза.

Дальше состоялся довольно напряженный диалог между старшиной и тем, кто вышел из круга. Иван категорически отказывался возвращаться без Зины. На переговоры времени не было, так что Громов просто распорядился отправить по ту сторону барьера еще одну плащ-палатку с вшитой металлической сеткой. Потом старшину и Зину сразу разлучили, так что он не знал, каково было первое ее впечатление от того места, в которое она попала — вероятно, решила, что это хорошо замаскированная база большого партизанского отряда.

Куваева, разумеется, тут же задержали до выяснения всех обстоятельств произошедшего. С одной стороны, старшина нарушил приказ, а с другой — даже перевыполнил задание, приведя живого свидетеля исторических событий в параллельном мире. В конце концов решили, что победителей не судят и потребовали полного отчета о каждой минуте, проведенной по ту сторону барьера. Куваев потратил на писанину почти сутки, после чего его отпустили под ответственность Владимира.

С Зиной было сложнее. Первый день она пребывала в шоке, не зная, как воспринимать все произошедшее. Ее свозили в Москву и разрешили пройтись по Красной площади — конечно же, под строгой охраной. А где же дворец Советов, спросила она? До войны не успели построить, ответили ей, а после уже не до того было. А мы вот успели, с гордостью ответила Зина. И где же он теперь, вертелось на языке Владимира, но спрашивать он не стал — девушка и так пережила потрясение, не стоило его усугублять неудобными вопросами.

После поездки в Москву Зина поверила, что находится в параллельном мире, победившим фашистскую Германия. Однако портреты Сталина и плакаты с цитатами из него она не могла не заметить, но Владимир предложил оставить сложные вопросы на потом, а сейчас, сказал он, вы можете внести большой вклад в будущую победу над Германией в вашем мире.

— А где Иван? — спросила она. — Можно его увидеть?

К этому моменту старшина как раз закончил составление отчета о своем коротком, но богатом событиями путешествии, и вновь поступил в распоряжение Владимира.

— Теперь ты мне веришь? — спросил старшина, когда они увиделись.

Девушка кивнула.

Владимир решил, что в беседе со старшиной Зина расскажет все, что надо, гораздо быстрее и полнее, чем на допросе с формальными вопросами, ответами и протоколами. В НКВД нашлись ревнители идеологической чистоты, не желавшие доверять человеку, выросшему в государстве, возглавляемом Троцким, и в котором имя Сталина стало синонимом измены мировому пролетариату. Однако Владимир и в этот раз взял всю ответственность на себя — и после звонка из девятого управления ревнителям пришлось смириться. Но Владимир не строил иллюзий — стоит ему хоть где-то ошибиться, и ветераны борьбы с троцкизмом тут же вцепятся в него и уже не отпустят.

— Ты понимаешь, что наши жизни в ее руках? — спросил он Куваева, пролистывая отчет, составленный им после проведенного с Зиной дня.

— Думаю, да, — ответил тот.

— А она понимает?

Старшина усмехнулся.

— Не уверен. Слишком много все свалилось на бедную девушку. Учтите, она четыре года провела в оккупации, а это, мягко говоря, не курорт.

Владимир вздохнул.

— Главное политическое управление настаивает, чтобы их человек тоже участвовал в беседе. В этот раз я ничего не могу сделать — они не подчиняются девятому управлению. Завтра до обеда у вас еще есть время, а потом будете разговаривать втроем.

Старшина посерьезнел.

— Спасибо, что предупредили. Постараюсь ее подготовить.

Владимир, кивнув, пролистал отчет, чтобы составить первое впечатление. Бросок Гудериана на Москву, декабрьские бои под Киевом, трагедия Ленинграда… фронт откатывался на Восток все дальше, и только к концу сорок четвертого, ближе к Уралу, его удалось стабилизировать. Прифронтовыми городами теперь были Пермь, Уфа, Оренбург…

— Итак, ставка Троцкого в Челябинске, — сказал Владимир, — и его власть по-прежнему прочна, несмотря на все неудачи.

— Так она говорит.

Оба понимали, что это значит. Как отреагируют в СССР Троцкого, когда узнают, кто именно управляет государством, пришедшим их освобождать? Неизвестно. Но операция начнется в любом случае, и в самое ближайшее время.

[1]. Л. Троцкий. Преданная революция.

Глава 29. КОМАНДА СОБИРАЕТСЯ

Генерал Синицын проводил секретное совещание в том же поселке, где еще недавно группа историков под руководством профессора Круглова изучала выпуски газеты «Правда» за 1935-38 годы из параллельного мира, чтобы составить справку для руководства об альтернативной истории СССР. Ту работу признали успешной, и теперь на ее основе составляли инструкции для политработников.

В совещании участвовали, помимо Синицына, еще десять человек, и троих из них Владимир не знал и никогда раньше не видел, что вызывало у него тревогу. То, что сообщил генерал, тревогу только усилило.

— Операция «Освобождение» начнется через три дня, двадцать восьмого июня, — сообщил Синицын. — Наши западные союзники отказались от плана ядерного удара по центру Берлина, и согласились принять участие в совместной войсковой операции с применением обычных вооружений. Цель операции «Освобождение-Запад» — уничтожение группировки вермахта в центральной части страны и захват или ликвидация военно-политического руководства третьего рейха. Одновременно начнется операция «Освобождение-Восток». Ее цель — уничтожение группы армий вермахта в центральных районах СССР и освобождение этих районов от немецких оккупантов.

Синицын выдержал небольшую паузу, чтобы смысл сказанного дошел до всех. В общем и целом, эту новость ждали уже давно, так что большим сюрпризом она не стала. Единственной неожиданностью для некоторых из присутствующих стал отказ американцев от первоначального плана, предусматривающего доставку по коридору между мирами атомной бомбы к Рейхстагу и ее подрыв там. Изменение плана стало возможным благодаря успешной работе профессора Громова в Берлине — теперь через коридор можно было переправлять и тяжелую бронетехнику.

— Теперь ближе к нашим задачам. Руководством страны принято решение о проведении специальной операции на территориях Советского Союза, свободных от немецких оккупантов. Как уже известно, эти территории находятся в основном к востоку от Уральских гор. Цель операции — установление контактов с руководством страны и координация совместных действий против фашистской Германии.

Генерал вновь сделал паузу. В библиотеке, где проводилось совещание, стало совсем тихо. Все сидели, не шелохнувшись. Владимир бросил быстрый взгляд на тех троих, которых не знал — на их лицах застыло непроницаемое выражение.

— Операция проводится силами девятого управления НКВД. Сформировано две группы. Первую возглавляет полковник Владимир Сазонов, поднимитесь, пожалуйста… так, спасибо, садитесь. Эта группа отвечает за организацию и поддержку канала доступа в параллельный мир. Вторую группу возглавляет полковник Сергей Кочетов…

Один из троих, которых Владимир не знал, поднялся. Судя по виду, это был боевой офицер — худощавый, подтянутый, с резкими чертами лица. Перечить такому человеку не хотелось. «Установление контактов с руководством страны? — подумал Владимир. — Такой человек скорее подходит для другой цели — смены руководства. Да и какие могут быть контакты с Троцким, кроме как через ледоруб?»

Далее Синицын сообщил, что каждая группа получит инструкции, которые следует неукоснительно выполнять. О любых отклонениях от утвержденного плана действий необходимо немедленно сообщать лично генералу Синицыну.

— Есть ли вопросы? — спросил генерал.

Все молчали — если вопросы и были, то озвучить их не решились. Объявив совещание законченным, генерал быстро вышел. Его «газик» стоял у подъезда библиотеки. Синицын направился туда, но его остановил человек в штатском, что-то ему сказал. Генерал кивнул и остановился. Почти сразу из-за поворота показался черный бронированный «Паккард» — одна из любимых машин Сталина. Машина плавно затормозила, из нее вышли двое в военной форме. Одного из них Владимир несколько раз видел и потому запомнил — это был Николай Власик, охранник Сталина. Встав у открытой двери «Паккарда», он сделал генералу приглашающий жест. Тот незамедлительно направился к машине.

— Мы же знаем, что ставка Троцкого в Челябинске, — недоумевал Саша, — зачем тогда пробивать коридор возле Тобольска, за шестьсот километров оттуда? Как они будут добираться, и сколько времени это займет?

— Потому что таков приказ, — ответил Громов.

У него только что состоялся обстоятельный разговор с Владимиром, в котором тот ввел профессора в курс дела. Задание, полученное от генерала Синицына, предписывало в кратчайшие сроки пробить коридор в параллельный мир возле села Ворогушино, что под Тобольском. В ответ на резонный вопрос профессора, почему именно там, Владимир сказал, что таковы инструкции, обсуждать которые бесполезно.

— Но ведь в этом нет смысла! — горячился Саша, — как мы доставим туда оборудование, как будем подключать?

— Разберемся на месте, — спокойно ответил Громов, — и, поверь мне, смысл в распоряжениях начальства есть всегда. Ну, или почти всегда, — поправил он сам себя, усмехнувшись, — только проявляется он не сразу.

Профессор достал из портфеля папку, раскрыл ее.

— Мы вылетаем из Монино сегодня ровно в семь вечера. По крайней мере, так должно быть по плану. Сейчас одиннадцать, а к пяти вечера ты должен быть здесь.

Саша кивнул.

— Думаю, успею. Надо разобрать установку в ремонтном цеху, упаковать все…

— Это сделают без тебя, — прервал его профессор.

— Кто же?

— Сергей Крутов и его ребята.

Саша хмыкнул.

— Ладно. Они, пожалуй, справятся. А я чем буду заниматься?

Громов, пролистнув бумаги в папке, нашел нужный лист.

— Адрес запомнишь? — поинтересовался он.

— Да.

— Это несложно. Поселок Монино, улица Авиационная, дом 1.

— И что там?

— Военный госпиталь.

Саша почувствовал, что краснеет. Преодолевая смущение, он спросил:

— Там работает Маша?

— Да, — подтвердил профессор, — я узнавал.

— Спасибо, — пробормотал Саша, — что позволите с ней увидеться. Я, правда, не ожидал…

— Дело не только в этом, — сказал Громов, — я хочу, чтобы ты уговорил ее отправиться с нами.

Саша оторопел.

— С нами? — переспросил он. — Я, конечно, полностью «за», но один раз она уже отказалась.

Громов улыбнулся?

— Это когда ты предложил ей стать машинисткой в расчетном центре?

— Ну да…

Профессор рассмеялся, что случалось с ним довольно редко.

— Эх, Саша, плохо ты знаешь женскую природу… твоя Маша — девочка с характером, она не хочет быть одной из многих. Я думал, ты уже усвоил урок.

Саша снова почувствовал, что краснеет.

— Усвоил, Александр Николаевич…

— Вот и славно.

Громов, снова покопавшись в папке, достал лист и протянул Саше.

— Это официальный запрос от девятого управления НКВД руководству военного госпиталя, — пояснил он, — как видишь, там просят рассмотреть возможность командирования Скворцовой Марии Александровны сроком на один месяц для выполнения ответственного задания.

— Какого задания? — пробормотал Саша.

— Секретного. Того самого, которое мы и будем выполнять. Думаю, эта бумага поможет тебе договориться.

— Конечно. Спасибо, Александр Николаевич. Я поеду прямо сейчас… — он вскочил на ноги.

Громов тоже поднялся.

— Не беги так, тебя отвезут на моей машине. Надо ведь произвести впечатление на девушку…

Может, дело и выгорит, подумал Громов, проводив ученика, по крайней мере, Саша будет стараться. Сверху Владимиру настоятельно советовали включить в группу помощницу для связи и подготовки отчетов. Поговорив с предложенной кандидатурой, тот понял — она завербована политуправлением, важность которого из-за появления Троцкого — пусть и в параллельном мире — росла как на дрожжах. Владимир сказал об этом Громову, и тот предложил на это место Машу. Владимир ухватился за идею, и тут же организовал запрос из девятого управления НКВД, вооруженный которым, Саша полетел завоевывать сердце дамы.

Когда-нибудь я ему расскажу, подумал Громов, и мы все вместе посмеемся. В это хотелось верить.

Корочка сотрудника девятого управления НВКД произвела впечатление в регистратуре, так что внутрь госпиталя Саша попал без задержек. Пока они ехали, у Саши было время подумать, почему Громов хочет заполучить Машу в свое распоряжение, но он так ни к чему и не пришел. Самая простая версия — хочет помочь лучшему ученику устроить личную жизнь — хотя и льстила самолюбию, но… сказать по правде, была не слишком убедительной. Но ничего лучшего Саша придумать не мог.

— Она на операции, — сказали ему в хирургическом отделении, — будете ждать?

— Сколько?

— Сколько понадобиться. — Пожилая медсестра на посту строго взглянула на него. Похоже, на нее корочка НКВД не особо подействовала, — может, сейчас выйдет, а может, через час.

— Я подожду, — ответил Саша.

Что я ей скажу, подумал он. Профессор Громов хочет, чтобы ты работала с нами. Он представил, как это звучит — и отбросил. Нет, так не годится. А как тогда? Я хочу, чтобы ты работала со мной… Слишком эгоистично — я, хочу. Кроме того, один раз ты уже захотел, в Германии, и она тебе ответила.

В раздумьях Саша подошел к окну. Со второго этажа подъезд к приемному отделению был хорошо виден. Подъехала карета скорой помощи, санитары на носилках вынесли женщину — пожилую, полную, с наложенной на правую ногу шиной. Женщина приподнялась на локтях, желая увидеть, куда ее несут; санитар ей что-то сказал, и она снова легла. Саша вспомнил разговор — тот, еще в Германии, когда он, донельзя довольный своей находчивостью, предложил ей перейти на работу к ней. Как он тогда выразился — работа простая, тебя научат — так, кажется. Вспомнив об этом, Саша смутился — как же это по-дурацки звучало, а ты не понимал!

Он вдруг подумал, что через трое суток сновал начнется война, и легкой она не будет. Нет, в победе Саша не сомневался, но работы у медиков точно прибавится. По всему поселку, и не только здесь, стоят танки, гаубицы, грузовики с солдатами… Все понимают — готовится что-то серьезное. А ведь на востоке еще и Япония. Точно ли так работа, которую ты предложишь Маше, важнее ее нынешней?

В коридоре послышались голоса. Саша обернулся: из открытой двери операционной выкатили медицинскую кровать на колесах. На ней лежал пациент, прикрытый простыней. Хирург, снимая перчатки, что-то говорил Маше, она понимающе кивала. Саша видел ее в профиль и по глазам понял — она его заметила. Так и не решив, что сказать, он подошел к сестринскому посту.

— Ольга Ивановна, отвезите, пожалуйста, пациента в двадцать первую палату, — попросила Маша пожилую медсестру.

— Привет, — сказал Саша, — давно тебя не видел.

— Здравствуй, — ответила она, — двадцать четыре дня.

— Что «двадцать четыре дня»? — машинально переспросил он и тут же догадался, — да, я понял. Прости, я не мог вырваться раньше. Никак не мог.

Она внимательно посмотрела на него. Саша думал, что помнил ее лицо, но оригинал, конечно же, оказался ярче. Серые глаза казались серьезнее, чем раньше, небольшой аккуратный нос немного обострился. Из-под медицинской косынки выбилась небольшая прядь темных волос. Саше захотелось дотронуться до нее.

— Я пришел… — начал он и запнулся, не зная, как продолжить, — я пришел… потому что это важно.

— Ты волнуешься. — Она то ли спросила, то ли сказала утвердительно — не разобрать.

— Да, — быстро ответил он и почему-то стало легче, — конечно, волнуюсь…профессор Громов считает, что ты должна работать с нами, — выпалил он и тут же поспешил добавить: — и я тоже так считаю.

— Почему? — удивленно спросила Маша, — и что за работа?

— Работа очень важная, — сказал Саша, — мы сегодня улетаем в Тобольск, — добавил он и тут же запнулся — а может ли он об этом говорить, она ведь еще не согласилась?

Маша улыбнулась — должно быть, все эти переживания отразились на его лице.

— Спасибо, — ответила она, — но, в любом случае, вряд ли меня отпустят. Госпиталь только переехал, проблем выше крыши. Это тоже важная работа, согласен? — добавила Маша с лукавой улыбкой.

— Согласен, конечно, — сказал Саша, — очень важная.

И что теперь, мелькнула мысль, мы пришли к важному выводу, что у нас двоих очень важная работа. Так стоит ли менять шило на мало?

— А что у тебя в папке? — поинтересовалась Маша после паузы, видя, что он не знает, как продолжить разговор.

— Ах, да! — вспомнил Саша, — вот, посмотри…

Он протянул ей запрос. Маша, читая с возрастающим удивлением, бросала взгляды на Сашу.

— Это правда настолько важно? — серьезно спросила она.

— Правда.

Маша ненадолго задумалась. Медсестра, отвозившая пациента в палату, вернулась на пост, и с интересом посмотрела на молодых людей.

— Машенька, тебя отпустить? — спросила она.

— Да, Ольга Ивановна, спасибо, — ответила Маша, — я…- она хотела добавить, что ненадолго, но это могло оказаться неправдой, — мне надо поговорить с Геннадием Павловичем. Пойдем, — скомандовала она Саше.

— Кто такой Геннадий Павлович? — спросил он.

— Главврач. Мог бы и поинтересоваться, прежде чем уводить у него лучшую сотрудницу, — улыбнулась она.

Кабинет главврача был на первом этаже. Подойдя к двери, Маша распорядилась:

— Дай мне эту бумагу и жди меня здесь.

Из-за двери Саша не мог услышать, о чем говорят, но разговор шел явно на высоких тонах. Наконец, минут через пять дверь открылась, и из кабинета выглянул сердитый мужчина представительного вида в костюме под распахнутым белым халатом.

— Это он? — спросил главврач, направив перст на Сашу, — что-то слишком молод для профессора!

Из-за его плеча показалась Маша.

— Нет, нет, это не профессор, — поправила она, — это его ученик, Александр. Очень талантливый молодой человек.

— Здрасьте, — сказал Саша, смущаясь такой характеристикой.

— Ученик, значит… — главврач бесцеремонно оглядел Сашу с ног до головы и обернулся к Маше. — На месяц, поняла? Ни днем больше!

— Да, конечно, Геннадий Павлович, спасибо, — девушка, схватив Сашу за руку, удалялась от кабинета, ведя за собой молодого человека и чуть ли не кланяясь, — обязательно!

Главврач, еще раз окатив парочку негодующим взглядом, хмыкнул и удалился в кабинет, хлопнув дверью.

Пассажирский Ли-2 летел на восток.

Для увеличения полезной нагрузки оставили только шесть кресел — на одном из них сидела Маша, и возле нее устроился Саша и рассказывал ей все, что мог теперь рассказать. Девушка постоянно переспрашивала, выясняя невероятные подробности путешествий в параллельный мир, и с тревогой поглядывала в окно — в самолете она летела впервые. Ребята Сергея Крутова устроились на рюкзаках, возбужденные приключением — полет на самолете, да еще и с важным грузом! Все оборудование взять не смогли — трансформаторы весили слишком много, их придется доставать на месте, в Тобольске. Старшина спал, постелив на пол плаш-палатку.

Владимир и профессор Громов сидели рядом, и время от времени обменивались фразами. Шум двигателей заглушал их беседу, так что, если в самолете и были жучки, то они ничего не смогли бы записать.

— Я навел справки о Сазонове, — сказал Владимир, — он специалист по диверсионной и разведывательной деятельности. За ним числится несколько дел, каждое из которых потянет на хороший роман.

— Думаете, он будет вести переговоры с Троцким? — помолчав, спросил Громов.

Владимир отрицательно покачал головой.

— Очень сомневаюсь. Если только после того, как арестует его. Но, в любом случае, почему Тобольск? Может, там будет совещание с участием Троцкого?

— Может быть, — согласился профессор, — но, я думаю, дело в другом.

— В чем же?

Громов ответил не сразу, аккуратно подбирая слова.

— Есть некие намеки, из открытых публикаций… возможно, под Тобольском находится место ссылки товарища Сталина. Он полностью пропал из публичного поля в двадцать девятом, так что это только догадки.

Владимир погрузился в раздумья.

— Тогда цель операции — освобождение товарища Сталина из ссылки?

Пауза, которую выдержал профессор, была самой долгой во всем разговоре.

— Давайте считать, что так, — ответил он, наконец.

Глава 30.СИБИРСКИЙ ГАМБИТ

Пожилой, но еще крепкий охотник в плотной куртке, брезентовых штанах и высоких сапогах поднимался по склону холма к сложенной из почерневших бревен избе. За его спиной висела двустволка, а в правой руке он за уши нес добычу — весьма упитанного зайца. Невысокого роста, плотно сложенный, охотник шел неторопливо и основательно, ступая так, словно просчитывал каждый шаг. Дойдя до избы, он отпер замок и открыл дверь. Внутреннее убранство избы было очень простым: у окна прочный дубовый стол с двумя табуретками, задвинутыми под него, вдоль глухой стены — топчан с тумбочкой у изголовья и просторный книжный шкаф, на полках которого виднелись собрание сочинений Ленина, пятитомник Брокгауза и Ефрона «Биографии» с потускневшим позолоченным тиснением, и материалы съездов ВКП(б) в красном переплете. Возле печи — стол с кухонными принадлежностями. На крючках возле двери висела одежда на все сезоны: теплая доха мехом наружу, привезенная из ссылки в Туруханском крае, солдатская шинель, прослужившая хозяину все гражданскую войну, и темно-зеленый френч, пришедший ей на смену.

Охотник недолго постоял на пороге, будто проверяя — можно ли войти внутрь? Решил, что можно. Положил зайца на кухонный стол, повесил на стену ружье и патронташ. Глянул в окно: к избе спешил человек — лысоватый, низенький, с матерчатой сумкой через плечо. Охотник, сев на топчан, неторопливо снял сапоги. В этот момент снаружи послышались приближающиеся шаги, и в дверь осторожно постучались.

— Заходи, Поскребышев.

Голос охотника, такой же неторопливый и основательный, как и его походка, выдавал человека, привыкшего управлять людьми. Вошедший поздоровался — кажется, даже с легким поклоном — взял у охотника сапоги, поставил их у двери и принес ему мягкие сибирские тапки.

— Вот тебе заяц, — засунув ноги в тапки, охотник показал на добычу, лежавшую на столе и усмехнулся, — справишься?

— Справлюсь, — ответил тот без энтузиазма: возиться с животным не хотелось, но слово хозяина — закон.

— Газету принес?

Поскребышев метнулся к сумке.

— Позавчерашняя, — извиняющимся тоном сказал он, — почты опять сегодня не было.

Сев на табуретку, охотник развернул выпуск «Правды» и положил газету на стол. Затем, набив трубку и закурив, принялся за чтение.

— Набичвари [1], - тихо проговорил он, просмотрев передовицу, — просрал страну, а теперь кукарекает, как петух утром.

Он раздраженно отодвинул газету и, задумавшись, снова раскурил погасшую трубку. Поскребышев, взявшийся за зайца, счел за благо продолжить начатое на улице, хотя там было не так удобно. Помощник знал: в последнее время, когда Троцкий публиковал в «Правде» очередную статью, а это случалось чуть ли не каждую неделю, весь день хозяин ходил мрачнее тучи, и тогда его лучше было не беспокоить.

Ссылка, в которую Председатель партии ВКП(б) отправил главного конкурента, длилась уже шестнадцатый год. До начала войны охрана была формальной. Иногда Поскребышеву казалось, что так Троцкий провоцирует хозяина на необдуманные действия, за которые после можно будет наказать. Но хозяин на провокации не поддавался — ни в тридцать первом, когда массовая коллективизация привела к крестьянским восстаниям, для подавления которых на помощь ГПУ пришлось привлечь армейские части, ни в тридцать пятом, в недолгий период оттепели, начавшийся с широкой партийной дискуссией по вопросам дальнейшего пути развития страны — Троцкий таким образом выявил оппонентов, обвинил их в правом уклоне и лишил всякой власти, исключив из ЦК, — ни после того, как началась война. Поскребышев вспомнил те июньские дни сорок первого — ходили слухи, что председатель партии сбежал в страхе, что его арестуют свои же и обвинят в предательстве. И то сказать — сколько оружия, техники и прочих ресурсов передали китайским коммунистам! И все — во имя идеи мировой революции. В двадцатых годах Европе и Америке не вышло, и тогда Троцкий выдвинул идею «особого азиатского пути», якобы позволяющего напрямую перейти от полуфеодального способа производства к социалистическому. Такое радикальное переосмысление идей марксизма подкреплялось примером России — страны, совершившей успешную социалистическую революцию, отталкиваясь от далеко не самых развитых капиталистических производственных отношений. Троцкий считал, что Гитлер не решится напасть на СССР — по живой силе Красная Армия не уступала вермахту, а тому еще надо было держать оккупационную армию в Англии и на континенте, да еще и помогать Италии, увязшей в Африке. Мастер блефа и ложных выпадов, Троцкий считал таковым и сосредоточение вермахта у советских границ. Кроме того, самые радикальные из сторонников Председателя партии уверяли, что при любой попытке Германии напасть на Советский Союз в стране тут же начнется социалистическая революция. Проводились аналоги между событиями 1905 года в России и октябрьским коммунистическим восстанием 1923 года в Германии, когда казалось, что пролетариат вот-вот возьмет верх. Некоторые даже предлагали спровоцировать Германию напасть на СССР, чтобы вызвать революцию.

Но оказалось, Гитлер не блефовал. Война началась, вермахт пересек границу первого в мире социалистического государства, а немецкий пролетариат как работал на заводах, так и продолжал работать. Не то что о революции, даже о забастовках речь не шла. В тот момент власть в СССР повисла на волоске. Прошло две недели, прежде чем Троцкий обратился к стране, призвав сплотиться народ ради отражения немецкого вторжения. В эти две недели все замерло — Поскребышев заметил, как охрана, и без того не слишком строгая, словно куда-то испарилась, а примерно через неделю к хозяину явилась делегация — Зиновьев, Каменев и еще один помоложе, которого Поскребышев раньше не встречал. Первых двоих исключили из партии в тридцать пятом, и они полностью выпали из публичного поля, отказавшись от политической борьбы. И вот теперь — пришли к хозяину. О чем они там разговаривали, что предложили визитеры? Поскребышев не знал, но ушли они ни с чем. Глядя им вслед, хозяин сказал тогда: «Слабаки. Лижут сапоги тому, кто сильнее». Потом он посмотрел на Поскребышева и добавил: «Ты, Саша, лучше них. Лижешь сапоги только одному».

Была ли тогда реальная возможность вернуть власть, и не жалел ли хозяин о том, что остался в ссылке? Может, и жалел, думал иногда Поскребышев, глядя на то, как тот иногда тяжело размышляет над газетой или томиком Ленина. Так или иначе, если момент и был, то вскоре он прошел. Был сформирован Комитет Государственной Обороны, и Троцкий стал его председателем. Вспомнив времена гражданской войны, он разъезжал по фронтам на бронепоезде, в котором было все для жизни и работы: спальные вагоны, кухня, машины для поездок в сторону от железной дороги, мощная радиостанция. На крыше одного из вагонов даже прикрепили аэроплан со сложенными крыльями — правда, воспользоваться им так и не довелось. Троцкий, внезапно появляясь то тут, то там, останавливал бегущие части, расстреливал одних командиров и тут же назначал других. Но все же эта война была совсем не похожа на гражданскую. Пламенные речи Троцкого перед красноармейцами заглушались ревом немецких истребителей и бомбардировщиков, и тогда солдаты бросались в пыль, а пламенный трибун вынужден был бежать под защиту брони. К тому же и возраст давал знать себя. В июле, во время Смоленского сражения, поезд попал под налет группы «Юнкерсов», половина вагонов оказались поврежденными и без ремонта не могли двигаться дальше. Троцкий упрямился до последнего, но, когда танки Гудериана подошли на расстояние выстрела, пришлось эвакуироваться. Бронепоезд попал в руки наступавших немцев. Они восстановили вагоны, отбуксировали поезд в Германию и водили туда журналистов, чтобы те на весь мир раструбили об очередной победе немецкого оружия.

Пришлось вернуться в Кремль. Двадцатого сентября, на третий день после того, как Гудериан прорвал наспех организованный под Можайском фронт, начальник Генштаба доложил, что резервов нет, сибирские дивизии могут подойти только через два месяца, и то без танков и артиллерии. Оборонять столицу было некому. Троцкий всех отпустил и затем работал до вечера над обращением к народу. Ближе к ночи того же дня Левитан его зачитал.

Разумеется, в той речи Троцкий вспомнил и оставление Москвы в 1812, и Брестский мир. А еще он вспомнил авантюру в ночь с 25 на 26 октября семнадцатого года в Петрограде, увенчавшуюся успехов — хотя никто в ЦК не верил. Правда, об этом в обращении не было. Чем сложнее и безнадежнее была ситуация, тем увереннее Троцкий чувствовал в ней себя. Отдав приказ об отходе, он уже мысленно выстраивал линию обороны у подножия уральских гор, когда Генштаб предлагал выстроить оборонительный рубеж на левом берегу Волги. И когда кампания сорок второго годов завершилась именно так, как предвидел Троцкий, возле Урала, его авторитет снова вырос, а китайские дивизии, пришедшие на помощь северному соседу, еще более укрепили позиции Председателя партии. Линия фронта стабилизировалась, так как горный рельеф не позволял немцам использовать излюбленную тактику охвата войск танковыми клиньями, а помощь американцев позволила частично компенсировать потерянные в европейской части страны производственные мощности.

Хозяин читал сводки с фронта, ходил на охоту, по вечерам много читал и… и ничего больше. Тот визит старых большевиков — которых, впрочем, хозяин открыто презирал — так и не получил продолжения. Охрана, ослабевшая в первые недели войны, вернулась к прежнему режиму, и, пожалуй, стала слегка наглее: верный признак того, что власть чувствует себя уверенно.

Закончился сорок второй, прошли сорок третий, четвертый, пятый. Линия фронта не менялась, жизнь в новых условиях постепенно налаживалась, а позиции Председателя партии казались прочными. Смирился ли с этим хозяин? Поскребышев не имел ни малейшего представления. Он помнил рассказы о туруханской ссылке, где хозяин охотился днем, а вечерами играл в карты с ворами и бандитами — и почти всегда оставался в плюсе. Железная выдержка, приобретенная тогда, позволила хозяину однажды добраться до вершины власти. Возможно, думал долгими зимними вечерами Поскребышев, эта выдержка поможет ему вернуться туда.

После перехода в параллельный мир группа полковника Владимира Сазонова сразу выдвинулась в заданный район. Движение осложнял густой мусорный лес, то и дело приходилось прорубаться сквозь чащу. Старшина не знал, зачем надо было прокладывать маршрут именно так, но задавать вопросов не стал — приказ есть приказ. После короткой ночевки, ранним утром следующего дня полковник уже рассматривал в бинокль избу, стоявшую на холме. Понять, доволен ли он увиденным, по непроницаемому лицу Сазонова было невозможно.

Собрав группу, полковник объявил:

— Согласно разведданным, в избе на холме находятся один или два человека. Мы должны захватить их и доставить к нам.

Собравшиеся понимающе молчали — еще один язык, как это не раз бывало на фронте.

— Есть одно важное обстоятельство, — продолжил полковник, — один из этих двоих может быть похож на товарища Сталина. Возможно, он решит использовать сходство. Это никого не должно останавливать. Приказ есть приказ. Есть вопросы?

Вопросов не было ни у кого, кроме старшины, который от Владимира знал о заявленной на совещании цели операции. Она разительно отличалась от озвученной полковником. Однако задавать вопрос старшина не стал, рассудив, что в текущих обстоятельствах с этим лучше повременить.

Сходство оказалось не таким уж большим, решил старшина, глядя на то, как эти двое с завязанными сзади руками идут в середине колонны разведчиков. Сам захват произошел гладко, обошлось без сопротивления. Ссыльных не охраняли специально — скорее, проверяли их местонахождение раз в день. Конечно, к вечеру проверяющие спохватятся, но будет уже поздно.

Шли весь день, с часовым привалом. Когда солнце стало клониться к закату, Сазонов приказал остановиться на ночлег. Места были глухие, но, тем не менее, полковник запретил разводить огонь, так что поужинали сухими пайками. Захваченные вели себя спокойно. Старшина поглядывал на Сазонова — знает ли он, кого они взяли, или хотя бы подозревает? По лицу полковника и его репликам понять было невозможно.

Старшину назначили дежурить во вторую смену, с двенадцати до двух. Он проснулся незадолго до срока своего дежурства, услышав тихий разговор между захваченными и одним из разведчиков. Они были в стороне от лагеря. Сначала старшина подумал, что разведчик повел их отлить, но разговор шел слишком долго для такого простого дела. Он услышал, как тот, что походил на Сталина, резко ответил отказом на какое-то предложение разведчика. Старшина быстро поднялся, и, осторожно ступая, двинулся к ним. Они оказались дальше от лагеря, чем казалось в начале. Зачем так далеко их вести, мелькнула мысль. Ночь была ясной, светила почти полная луна, так что старшина мог разглядеть три силуэта. Приблизившись, старшина теперь мог слышать, о чем идет разговор. Он не поверил своим ушам: разведчик обращался к тому, что был в куртке охотника «Товарищ Сталин», а в его голосе слышалось должное подобострастие.

— Товарищ Сталин, вам нужно уходить, — убеждал разведчик, — это единственный шанс, пока еще темно. Вы знаете эти места и успеете уйти далеко…

Дождавшись, пока тот выговорится, охотник после короткой паузы спросил:

— Кто ты такой?

Интонацию, пусть и в речи другого человека, спутать было нельзя. Старшина почувствовал, как по коже побежали мурашки. Разведчик, однако, не смутился, и быстро ответил:

— Тот, кто считает, что без вас страна погибнет.

— На кого ты работаешь?

— На товарища Берию.

— Берия? Тот, что из Кутаисской губернии? А при чем тут он?

Разведчик, не зная, что сказать, неопределенно ответил:

— Это долго объяснять…

В этот момент под ногой у старшины едва слышно хрустнула ветка. Разведчик, однако, услышал, потому что разговор прекратился. Послышался тихий шепот, слов старшина не разобрал. Он почувствовал, что дело идет к развязке, и тихонько двинулся к ним. В лунном свете охотник заметил, как два силуэта отделились от третьего, и двинулись в сторону от лагеря. Видимо, разведчик добился-таки своего.

И что теперь, подумал старшина, что мне делать? Остановить их? Ответ пришел почти сразу — в руке разведчика блеснул ствол. Старшина мгновенно выхватил нож, и, метнув, услышал выстрел. Один из двоих захваченных упал — старшина не разобрал, кто именно, и тут же раздался стон раненого разведчика: нож угодил ему в плечо. Старшина подбежал к нему и с силой ударил по руке, в которой тот еще держал пистолет, пытаясь прицелиться во второго. Оружие выпало из руки разведчика, и старшина его подобрал. Из лагеря спешили остальные. Разведчик здоровой рукой вытащил нож из плеча и попытался ударить им старшину. Тот с легкость парировал попытку.

— Идиот, — простонал разведчик, — ты ничего не знаешь. Их надо прикончить при попытке к бегству.

Старшина склонился над ним. Слышались голоса, через полминуты остальные будут здесь.

— Чей это приказ? — спросил старшина. — Кто тебе приказал? Ну, говори!

Тот засмеялся, и тут же застонал от боли:

— Тебе лучше не знать. Но, может, сам догадаешься…

Старшина бросился в темноту — за тем, кто смог уйти. Куда он пойдет? Впереди и прямо лес становился реже, переходя в поле, и в лунном свете все было видно, как на ладони. Направо начинался спуск — там был длинный извилистый овраг, который группа пересекла перед тем, как встать на ночлег. Единственный шанс уцелеть у второго — бежать туда.

Старшина, стараясь не шуметь, и прислушиваясь, что там впереди, двинулся к оврагу.

1. Ублюдок (груз.)

Глава 31.ПОСЛЕ СХВАТКИ

Старшина решил, что охотник, спасаясь от преследования после схватки у лагеря, будет идти всю ночь, а на рассвете постарается спрятаться. Стараясь не шуметь, Иван шел за ним — по крайней мере, надеялся, что это так. Сзади шла группа Сазонова — точнее ее часть: сам полковник и еще один разведчик. Раненого они оставили в лагере, и это было проблемой — слишком далеко оттуда они не могли уйти. Кроме того, что-то надо было делать с телом убитого Поскребышева — тащить его с собой или оставить. Решение зависело от того, сможет ли раненый разведчик совершить переход до точки возврата самостоятельно, или его тоже придется тащить. Старшина, припоминая короткую схватку ночью, склонялся ко второму варианту — скорее всего, после ранения тот потерял много крови

Иван понимал, что время работает против Сазонова — у него есть приказ, строгие временные рамки, операция должна идти по графику, а все отклонения следует согласовывать с генералом Синицыным, связаться с которым из параллельного мира нет возможности. А что теперь делать тебе, спросил он самого себя? Разведчик, стрелявший в захваченных, получил приказ их убить — он сам в этом признался, но не назвал того, кто отдал приказ. Догадайся сам, ответил он, и рассмеялся сквозь боль. Постараюсь, мысленно ответил ему старшина, но сейчас его занимало другое — знал ли о приказе полковник Сазонов, или этот разведчик был агентом, внедренным в группу? Следуя по ночному лесу за удачно сбежавшим охотником — старшина про себя называл его именно так, «охотник», потому что назвать его по имени было совершенно невозможно, по крайней мере, пока — Иван пришел к неутешительному выводу: в обоих случаях его собственное положение крайне незавидно. Если Сазонов знал о плане убить захваченных при имитации попытки к бегству, то постарается замести следы, и теперь уже самому старшине угрожает быть убитым при попытке к бегству. При этом, конечно, все повесят на него. А если Сазонов не знал об этом плане, то раненый разведчик, конечно, уже изложил свою версию, по которой именно старшина пытался убить захваченных, а он, пытаясь ему помешать, получил удар ножом.

Старшина еще не решил, как именно выпутываться из этой ситуации, и пока действовал по обстоятельствам. Между тем ночь заканчивалась, небо на востоке посветлело. Овраг, по дну которого шел старшина, оказался руслом пересохшей летом речушки. Под ногами порою чавкало, пахло сыростью. Иван внимательно поглядывал по сторонам, предполагая, что вскоре охотник устроится на отдых. В конце концов, он же пожилой человек, сколько ему лет? Иван вспомнил биографию вождя — родился в 1878 году, значит сейчас ему шестьдесят семь лет… Но выглядит неплохо, физическая форма очень даже ничего для такого возраста. В избе, в которой жили эти двое, видели только что освежеванного зайца — значит, ходит на охоту…

Впереди и справа, на пологом склоне начинались заросли кустарника, перемежающиеся низкорослым мусорным лесом — идеальное место, чтобы спрятаться. Иван решил, что охотник именно там устроит лежбище на день. Есть ли у него с собой запасы воды, еды? Старшина припомнил — вроде бы флягу на поясе он видел.

Иван, немного сбавив скорость, начал понемногу подниматься на склон, внимательно оглядываясь по сторонам. Стало уже довольно светло, можно было разглядеть листву под ногами. Старшина заметил сломанную веточку, а рядом, на расстоянии шага человека, еще одну. Напав на след, он уже не терял его. Двигаясь осторожно и стараясь держаться за стволами деревьев, Иван внимательно смотрел вперед и по сторонам. В какой-то момент след свернул вправо, где заросли были особенно густыми. Вышло солнце, пронзив чащу яркими пологими лучами, и в его свете старшина уловил едва заметное движение среди молодой листвы низкорослых тополей, метрах в пятидесяти впереди — темно-желтое пятно, брезентовая куртка. Старшина был почти уверен, что это охотник. Подходить ближе он не стал, чтобы не спугнуть спрятавшегося.

Теперь второй акт пьесы. Осторожно, стараясь не оставлять следов, Иван отошел в сторону, найдя среди низкорослого ельника укрытие, из которого можно наблюдать за дном оврага, откуда они пришли, и за тем местом, где спрятался охотник. Долго ждать преследователей не пришлось — вскоре на дне оврага показались две фигуры, идущие на некотором расстоянии друг от друга. Впереди шел разведчик, внимательно — так же, как и старшина незадолго это этого — осматриваясь по сторонам, а за ним следовал полковник Сазонов. Раненого с ними не было, как и ожидал старшина — значит, его оставили в лагере.

Разведчик остановился возле того места, где Иван начал подниматься на склон — видимо, задумался, куда идти дальше. Старшина подобрался — если они выберут верное направление, увести их будет сложно. Иван подобрал маленькую шишку, лежавшую рядом, и кинул ее в овраг. Она упала с едва слышным шорохом. Разведчик обернулся, и, чуть помедлив, сделал несколько осторожных шагов в ту сторону. Сазонов двинулся за ним. Спустя пару минут старшина потерял их из виду. Он не знал, удалась ли уловка, пока не увидел, как Сазонов и его спутник возвращаются. Они шли быстро, уже не особо таясь: видимо, время поджимало. Подождав еще минут пять после того, как они скрылись, старшина покинул укрытие. Подойдя к зарослям, где скрылся охотник, старшина сказал:

— Они ушли, можно выходить.

Тишина.

— Я помогу вам скрыться.

Показалось, или среди листвы обозначилось движение?

— Ваш спутник убит. Вас бы тоже убили, если бы не я. Выходите.

«Товарищ Сталин очень не любит, когда к нему подходят со спины, — вспомнил вдруг старшина, — в острый период революционной борьбы предательский удар могли нанести откуда угодно — в буквальном смысле…» Чьи это были слова? Старшина не знал, однако он медленно повернулся спиной к зарослям.

— Нам нужно держаться вместе, — сказал он лесу, — для меня они теперь тоже враги.

Иван чувствовал себя неуютно, стоя спиной к человеку, на жизнь которого покушались совсем недавно. Кто знает, что ему придет в голову? Спустя пару минут он услышал чуть слышные, осторожные шаги.

— Я слышу вас, — предупредил старшина, — я могу повернуться?

— Поворачивайся, — услышал он знакомый голос, от которого побежали мурашки по коже.

Охотник стоял в нескольких метрах от него.

— Что тебе нужно? — спросил он.

— Я должен доставить вас … в одно место.

— В какое место?

Вот и приехали, подумал старшина, и что я ему скажу?

— Это сложно объяснить. Пока вы не увидите, не поверите.

Охотник подошел ближе. Его смуглое лицо выглядело усталым, но взгляд оставался твердым.

— Вы связали нам руки и вели так, словно мы преступники. А потом убили одного из нас. Почему я должен тебе доверять?

— Потому что я спас вам жизнь, товарищ… Сталин, — запнувшись, произнес старшина. Спас, рискуя своей, хотел добавить он, но не смог — в горле пересохло.

Охотник смотрел прямо ему в лицо, и старшина, не выдержав, отвел глаза. Тот усмехнулся.

— Я вижу, ты боишься меня. Почему ты меня боишься? Я пожилой маленький человек из таежной глуши. Зачем тебе меня бояться?

— Я… я не боюсь, — пробормотал старшина, — а уважаю.

Тот, не отводя взгляда, продолжал смотреть на него.

— Я задал вопрос, — напомнил охотник.

— Потому что там, куда мы пойдем, вы… вернее, другой вы — самый главный человек в Советском Союзе. И мы только что победили в войне, разгромив Германию.

— Ты шутишь над пожилым человеком? Зачем ты так шутишь?

— Я не шучу, — ответил старшина и впервые открыто и прямо посмотрел в глаза своему собеседнику. Дуэль взглядов продолжалась с полминуты, которые старшине показались вечностью. Потом охотник усмехнулся.

— Я вижу, ты сам в это веришь… — медленно произнес он. — Хорошо, что ты предлагаешь?

Старшина рассказал о маршруте до точки, где их будут ждать. О переходе по коридору он благоразумно умолчал — пусть сначала увидит, как он открывается. Охотник, выслушав, некоторое время молчал.

— Долго идти? — спросил он, наконец.

— Часов пять-шесть, — прикинул старшина. Если только Сазонов не помешает, подумал он.

— Хорошо, — согласился охотник, — я пойду с тобой. А ты мне расскажешь, кто это такой — «другой я»…

— Нам нужно двигаться к точке возврата, — сказал полковник Сазонов, — и прийти туда раньше, чем он.

После неудачной погони за беглецами нужен был новый план. Полковник был уверен, что старшина, убивший одного из захваченных — так сказал раненый разведчик — уже убил и другого. Сазонов корил себя, что не проверил старшину лучше. Как ты смог проглядеть скрытого троцкиста? Да, у него было оправдание — этого чужака включили в группу в последний момент по настоянию Владимира — но все же… все же он должен был его проверить. И, по крайней мере, присматривать за ним — несмотря на то, что старшина показался своим человеком. А теперь — расплата за халатность. Задание провалено, и за это придется отвечать.

Куда теперь пойдет старшина? Интуиция подсказывала Сазонову, что тот поспешит к точке возврата, и постарается устроить там засаду, чтобы уничтожить остальных членов группы, и представить начальству свою версию произошедшего. Допустить этого было нельзя.

Надо опередить старшину, во что бы то ни стало.

Полковник развернул карту. Раньше они избегали дорог, чтобы встреча с местными не помешала проведению операции, но теперь худшее уже случилось, и можно рискнуть. Если выйти на дорогу и перехватить транспорт, то до точки, где откроется коридор, можно добраться за пару часов. Так что шанс опередить старшину есть. Вот только проблема — что делать с раненым?

— Ты как? — Сазонов склонился к разведчику, лежавшему на плащ-палатке.

— Терпимо, — ответил тот.

Раны не были опасными для жизни, но крови разведчик потерял много, и поэтому не мог быстро идти. В интересах дела полковник принял единственно верное решение.

— Останешься здесь, мы тебя заберем через пару дней, — распорядился он. — Вода, еда и лекарства у тебя есть. Продержишься?

— Да, товарищ командир, — ответил раненый, — я не подведу.

Все складывалось, как нельзя лучше, подумал раненый. Когда они уйдут, он доберется до тела убитого Поскребышева и достанет из него пулю. Никто не определит, из чьего пистолета сделан смертельный выстрел, так что старшина на допросе может говорить, что угодно.

Если, конечно, ко времени допроса он еще будет жив.

Старшина не знал, верит охотник ему или нет.

Он рассказывал краткую историю СССР за последние двадцать лет, и при этом чувствовал, что идет по минному полю. Охотник задавал вопросы, короткие и точные — о решениях пятнадцатого съезда, о начале индустриализации. Особый интерес у охотника вызвала статья «О головокружении от успехов», так что старшине пришлось пару раз кратко ее пересказать. Охотник одобрительно хмыкал, услышав рассказ о выдворении Троцкого из СССР. Рассказ об успехах индустриализации вызвал у него задумчивость, охотник как будто помрачнел и что-то недовольно бормотал себе под нос.

— Ты гений, если все это сам выдумал, — сказал охотник.

— Я ничего не придумал, — ответил старшина, — вы все увидите сами, если пойдете со мной.

Они подошли к точке выхода. Это была небольшая поляна, скрытая от посторонних глаз в густом еловом лесу. Старшина посмотрел на часы — до открытия коридора оставалось около часа.

— Что теперь? — спросил охотник.

— Нас заберут отсюда, — ответил старшина, — надо подождать.

— А полковника Сазонова тоже заберут?

— Так было по плану.

— Значит, он тоже будет здесь?

— Да.

— Как вы представляете нашу встречу?

Вопрос в самую точку, подумал старшина.

— Когда коридор откроют, мы выйдем на поляну, — ответил он. — Те, кто на той стороне, все увидят, у них на глазах полковник не станет стрелять. Мы перейдем к нашим, и во всем разберемся.

Охотник молчал. Старшина не понял, согласился ли он с этим планом.

— Расскажи, как шла война, — попросил охотник.

Старшина начал рассказ. Самое большое удивление у охотника вызвал союз даже не с Америкой, а с Великобританией. Охотник хмыкнул в усы и одобрительно выцедил крепкое словцо на цитату из Черчилля, что тот заключил бы союз с сатаной, если бы Гитлер вторгнулся в ад.

— Значит, под Москвой их остановили… — задумчиво сказал охотник.

Старшина кивнул.

— Сибирские дивизии спасли фронт. Сначала думали, что погоним немцев, как французов в двенадцатом году, только в этот раз до Берлина. Но сразу не вышло, пришлось повоевать еще три с лишним года.

— Сибирские дивизии… — повторил охотник, и, не сдержавшись, длинно выругался по-грузински. Старшина не понял ни слова — только то, что это ругательство. — А у нас Троцкий мотался по фронтам на своем бронепоезде, пока не подбили, — добавил он, — а сибирские дивизии воевали в Китае…

Рассказывая спутнику про ход войны, про освобождение Европы, старшина думал, как они пройдут через коридор. Он сказал, что полковник не будет стрелять, но так ли это? Если раненый разведчик действовал по особому приказу, неизвестному полковнику, то, пожалуй, да, не будет. Но если приказ убрать обоих дал сам полковник, то это совсем другой расклад…

Старшина взглянул на часы: коридор вот-вот откроется. Не успел об этом подумать, как в воздухе на краю поляны обозначилось голубоватое сияние, исходящее из расширяющегося круга. Старшина бросил взгляд на охотника — тот пристально смотрел на происходящее, сохраняя, однако, полное самообладание.

Коридор открылся, и спустя минуту в нем показался человек в плащ-палатке, кативший за собой установку для стабилизации коридора. За ней тянулись провода. Человек снял плащ-палатку, и старшина узнал Владимира. Почему именно он, мелькнула мысль, у нас не хватает людей для обычных операций? После того, как Владимир включил генератор плазмы, коридор еще расширился, а его стенки стабилизировались. Теперь по нему можно было пройти, не нагибаясь. Закончив манипуляции, Владимир обернулся к поляне, словно приглашая выйти на нее тех, за кем пришел.

— Пойдем, — скомандовал старшина. — Я иду первым, вы за мной.

Он шагнул на открытое пространство, чувствуя себя совершенно беззащитным. Старшина был уверен, что полковник Сазонов уже здесь и наблюдает за ним. Что же он медлит, почему не выходит? Ответ на этот вопрос он получил в ту же секунду: на противоположной стороне поляны ветви густой ели раздвинулись, и появился Сазонов, держа пистолет, направленный на старшину. Полковник не сводил с него взгляда.

— Только дернись, — спокойно сказал он.

— Что происходит? — спросил Владимир, взиравший на эту сцену. Из леса появился разведчик, бывший с Сазоновым, — объясните мне.

— Он убил их, — ответил Сазонов, — убил их обоих. И ранил одного моего человека.

— Кого их? — спросил Владимир. — Кого он убил?

Но на его вопрос никто не ответил.

— Это неправда. Одного из взятых пристрелил ваш человек, а другого я спас. Вы допросили раненого? Он вам сказал, по чьему приказу стрелял?

Показалось, или в глазах полковника на мгновение мелькнуло сомнение? Наверное, показалось, потому что полковник усмехнулся и тоже спросил:

— Говорите, другого вы спасли? Где же он?

Старшина недоуменно посмотрел на полковника.

— У меня за спиной.

Полковник подошел ближе.

— Вам не кажется, что сейчас не время для шуток? — спросил он, жестко глядя ему в глаза.

Старшина обернулся. У него за спиной никого не было. Во рту у старшины мгновенно пересохло.

— Эй… — попытался он позвать, но из горла вырвался только хрип, — эй, товарищ… — выговорить «Сталин» он не смог заставить себя. Иван сделал было шаг назад, но Сазонов крикнул:

— Стоять!

— Он был здесь… — начал было Иван, обернувшись к нему — как раз в тот момент, когда Сазонов замахнулся для удара.

Увернуться старшина не успел. В голове взорвалась боль, и спустя мгновение все вокруг померкло.

Глава 32.ОПЕРАЦИЯ "ОСВОБОЖДЕНИЕ"

Голос, объявивший Победу, вновь готовился к выступлению.

Он знал, что в стране в последние недели происходит что-то важное. Войска заполнили Московскую область, по проспектам столицы то и дело проезжали танковые колонны, грузовики с солдатами и орудиями на буксире, и вид у них был не парадный, а боевой. Слухи ходили самые разные, и настолько странные, что поверить им было ну никак невозможно. А пару недель назад Левитану вновь вернули охрану, снятую в мае. Двое вежливых офицеров в форме НКВД сопровождали его повсюду, что, прямо скажем, причиняло некоторые неудобства. От ответов на конкретные вопросы офицеры вежливо уклонялись, но говорили, что ситуация может потребовать «вашей работы на благо советского народа в любой момент».

Момент настал в самом конце июня, поздно вечером. В дверь позвонили — это был один из офицеров, приставленных к диктору.

— Юрий Борисович, нам надо идти, — без обиняков сказал офицер.

— Куда? — машинально спросил диктор, уже готовившийся ко сну.

— Делать то, что вы умеете лучше всех.

Левитан кивнул.

— И когда?

— Прямо сейчас, — офицер взглянул на часы. — Пяти минут на сборы вам хватит?

— Далеко поедем?

— Нет, — после секундной паузы ответил офицер, решив, что этой информацией может поделиться, — мы едем на Красную площадь.

Скорее всего в студию ГУМа, думал диктор, собираясь. Вспомнилось, как осенью сорок первого их эвакуировали из Москвы в Свердловск, там была мощная радиостанция. Сигнал через сеть ретрансляторов распространялся по всей стране — так сделали еще и для того, чтобы немцы, объявившие охоту на «голос Сталина», не смогли засечь, откуда идет вещание. Студия располагалась в подвале, а сотрудники жили в наспех возведенных бараках. Весной сорок третьего студию перевели в Куйбышев — там условия были получше, — а ближе к концу войны вернулись в Москву. Левитан помнил тот день, когда он объявил Победу: все уже знали, Красная площадь была заполнена людьми. Диктор вместе с сотрудниками пытался пробиться сквозь в ГУМ, где была студия, но толпа была слишком плотной; не узнавая его, говорили, что сейчас Левитан зачитает приказ о победе! Пришлось вернуться в Кремль, там тоже была студия, и знаменитый приказ зачитали оттуда.

И вот теперь — снова важное объявление. Как и ожидалось, его отвезли в студию ГУМа. На просторном столе перед микрофонами лежал запечатанный конверт. Согласно распоряжению, конверт следовало вскрыть ровно за два часа до выступления — столько времени давалось, чтобы прочитать текст и привыкнуть к нему: наметить моменты, где сделать паузу, повысить голос, добавить драматизма. Два часа, удивился Левитан, обычно на подготовку давали меньше.

Текст из конверта оказался не очень длинным. Его положили перед Левитаном, и он принялся за чтение. Лицо диктора оставалось профессионально непроницаемым, полностью скрыв взрыв эмоций. Он едва мог поверить в прочитанное. Не прошло и двух месяцев, как он произнес на всю страну то, что запомнил наизусть: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена!» И как это согласуется с тем, что он должен озвучить сейчас?

Левитан поднялся со стола и подозвал офицера фельдъегерской службы, доставившего пакет.

— Здесь нет ошибки? — спросил диктор и тут же подумал, как глупо это звучит.

Как ни странно, офицер не удивился вопросу.

— Нет, все точно, — ответил он, и после короткой паузы добавил: — меня предупредили, что вы можете спросить… так что нет, все верно. Номер предписания и прочие формальности… все проверено трижды.

— Вы уверены? — тихо спросил диктор.

Офицер кивнул, и, поколебавшись, добавил:

— Я не должен об этом говорить, но… конверт мне лично передал товарищ Поскребышев.

— Спасибо.

Сомнений больше не осталось. Левитан вернулся к столу с микрофонами. Теперь он понял, почему в этот раз на подготовку дали так много времени.

Когда Левитан зачитывал по радио судьбоносное обращение, операция «Освобождение» уже шла полным ходом. Как и планировалось, она началась в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июня. В 23.00 одновременно открылись около тридцати коридоров в параллельный мир. Три четверти из них были ложными и создавались для того, чтобы немцы распылили силы быстрого реагирования между большим количеством целей. Первые два часа оказались самыми нервными — любая случайность могла решительным образом повлиять на ход операции.

Генерал Говоров, бившейся с немцами из параллельного мира еще в Тюрингии, а теперь командовавший оперативной группой войск «Монино», находился в своем штабе, куда стекались все сведения о ходе операции. Вместе с Говоровым в штабе находился и генерал Хромов, командующий четвертой гвардейской танковой Кантемировской дивизией — основной ударной силой группы войск. Пока было ясно только одно — почти все коридоры открылись штатно, лишь в одном случае авария на трансформаторе не позволила создать плазму нужных параметров. Впрочем, серьезного влияния на ход операции это не оказало — коридор был ложным.

Коридоры специально открывали в глухих местах, в пересеченной местности, пригодной для обороны и в то же время труднодоступной для мобильных групп противника, предназначенных для быстрой реакции на действия советских войск. Главной задачей в первые двадцать четыре часа было захватить и удержать плацдармы, позволяющие сосредоточить войска для дальнейшего наступления. В первую очередь по ту сторону переправляли тяжелые танки ИС-2 и самые новые, ИС-3, и зенитные орудия: возможности оперативно переправлять через коридоры авиацию пока что не было, так что зенитки оставались единственной защитой от атак с воздуха. Танки в первую очередь предназначались не для атаки, а для обороны — Говоров понимал, что после мобильных групп в бой вступят основные силы дивизии «Дас рейх» — батальоны тяжелых танков с «королевскими тиграми», и, возможно, «маусами». Точных данных о последних не было — разведка не смогла установить, удалось ли немцам доставить этих монстров на предполагаемое поле сражения, но всегда лучше рассчитывать на худшее. Во всяком случае, танкисты кантемировской дивизии прошли краткий курс, как биться с «маусами».

— Есть новости? — спросил Говоров у начальника штаба, то и дело принимающего телефонограммы. У генерала мелькнула мысль, что это первое наступление, обеспеченное связью так, как должно быть: в каждой точке, где открывался коридор, работал связист.

— В целом развертывание идет по плану, товарищ генерал, — ответил тот, — пока контакта с противником нет, кроме одной точки под Купавной.

— Что там?

— Не повезло, — ответил начштаба, — похоже, в момент открытия коридора по местной дороге передвигалось немецкое подразделение. Командир, видимо, проявил инициативу, и вступил в бой с нашей передовой группой.

Говоров склонился над картой.

— Что скажете, товарищ Хромов? — спросил он у заместителя.

Тот, недолго подумав, ответил:

— Если за полчаса с ними не справятся, будем закрывать коридор. Для операции это не критично.

Говоров кивнул.

— Согласен.

Начштаба сделал пометку на карте.

— Во остальных точках развертывание идет по графику, большая часть танковых подразделений уже переведена на ту сторону. Готовимся к обороне.

Генерал взглянул на часы — половина второго. Через три часа начнет светать. Погода хорошая, так что немцы подключат авиацию. К тому времени противовоздушная оборона каждого плацдарма должна быть обеспечена, иначе нас отутюжат по полной…

Завтрашний день будет решающим, в который уже раз подумал Говоров. Немцы навалятся всем, что у них есть. Все зависит от выучки танкистов, смогут ли они продержаться. Генерал вспомнил тот бой в Тюрингии, когда на его позиции шли и «королевские тигры, и «маусы». Тогда пришлось отступить, но там было куда, а сейчас некуда — плацдармы возле коридоров слишком маленькие. Но, с другой стороны, позиции мы сами выбирали, пристреливали на тренировках. Балки, овраги, русла речушек — тяжелые немецкие танки должны там увязнуть, поразить их будет легче. Но Говоров понимал и другое — если ИС может занять оборонительную позицию, то и «Тигр» может сделать то же самое, и как его оттуда выкурить? Знакомый американский генерал из штаба Эйзенхауэра рассказывал кошмарные истории о сидевших в засаде «Тиграх», в одиночку уничтожавших больше десятка «Шерманов». Конечно, ИС-3 — это не «Шерман», но все же…

Генерал в который раз пришел к тому, что давно уже знал по опыту четырех лет войны — исход битвы определит выучка солдат и желание победить. Он был уверен, что с этим у Красной Армии все в порядке.

Старшина потерял счет времени — он не помнил, как долго его допрашивают. Он сидел на стуле перед широким столом, за которым один за другим сменялись офицеры НКВД. Вопросы повторялись: когда и как вы запланировали убийство задержанных? Кто отдал приказ совершить это преступление? Почему вы сначала убили товарища Поскребышева? Где находится тело второго задержанного? Старшина гадал: почему они боятся назвать его по имени. Он даже спросил:

— Какого второго задержанного? Вы имеете в виду товарища Сталина?

Допрашивающий вздрогнул.

— Не вам произносить его имя! — прошипел он.

Иногда офицеров НКВД сменяли люди в штатском — видимо, из главного политического управления, и их интересовало другое: когда вы впервые вступили в троцкистскую ячейку, по приказу руководства которой совершили это убийство? Профессор Громов тоже входит в эту ячейку?

— Хотите знать, кто отдал приказ? — однажды спросил старшина.

Человек из политуправления замер — он уже не рассчитывал услышать голос Ивана.

— Говорите.

— Спросите полковника Сазонова, — продолжил старшина.

— Полковник, в отличие от вас, исполнил свой долг перед родиной!

— Как и я, — ответил старшина.

Один раз его ударили в скулу, свалив с табуретки. Потом усадили назад. «Тебе надо только подписать, — сказали ему, — вот здесь, внизу страницы. Подпишешь?» Старшина кивнул, а когда сняли наручники, одним движением сломал запястье левой руки тому, кто его ударил. Старшину опять вырубили, но после этого больше не били. Почему, гадал он, неужели я такой ценный кадр?

Через пару дней почти непрерывных допросов что-то изменилось — его оставили в покое. Пришла медсестра, осмотрела голову после ударов — от Сазонова и там, в комнате для допросов. Сказала, что сотрясения мозга нет — впрочем, это старшина и сам уже понял. На следующий день один из тех, кто его допрашивал, принес в камеру бумагу, ручку и с каменным выражением лица сказал:

— Изложите вашу версию.

Старшина усмехнулся.

— Может быть, с этого надо было начать?

Офицер, не удостоив его ответом, вышел прочь.

Старшина написал все, как было, ничего не утаивая. К вечеру следующего дня его вывели из камеры, и, ничего не объясняя, усадили в машину, подъехавшую к выходу из «матросской тишины». На окнах были шторки, так что заметить, куда его везут, старшина не смог. Ехали недолго, меньше получаса. Когда машина остановилась и двери открылись, стало ясно, что они во внутреннем дворе большого здания. Под охраной старшину провели в это здание, и, оставив в небольшом кабинете с зашторенными окнами, велели ждать.

Ждать пришлось довольно долго, больше двух часов. Слегка отодвинув штору, старшина увидел внутренний двор, в который его только что привезли. Теперь этот двор можно было рассмотреть лучше, и у старшины появились догадки, где он находится. В какой-то момент вошла пожилая женщина в строгом деловом костюме, и, ни слова не сказав, поставила на Т-образный стол стакан чая и разнообразные бутерброды, сложенные в большой тарелке.

— Это мне? — спросил Иван. Женщина кивнула.

В животе у старшины заурчало. Подождав, пока женщина выйдет, Иван быстро прикончил еду, и впервые за многие дни почувствовал сытость.

Наконец, за дверью послышались мужские голоса, что-то быстро обсудившие, и в кабинет вошел человек, которого старшина, конечно, знал. Это был хозяин Лубянки.

Сев за стол, он открыл папку, которую принес с собой, и положил перед собой то, что написал старшина. Потратив на чтение несколько минут, хозяин отложил исписанные листы и поднял взгляд на старшину.

— Расскажи мне о нем, — приказал он.

О ком, хотел было спросить старшина, но тут же понял, что от него требуется. Да, но с чего начать?

— Как он выглядит? — спросил хозяин. — Похож?

Старшина кивнул.

Хозяин Лубянки ткнул пальцем в лист, лежащий перед ним.

— Тут написано, что ты вел его четыре часа до точки перехода. Если это правда, почему он не перешел вместе с остальными? Почему скрылся?

У старшины пересохло в горле. Его просят оценить поступки товарища Сталина… то есть не нашего Сталина, тут же поправил он себя, а другого. Но другой похож на нашего? Или не похож?

— Есть одно объяснение, — сказал хозяин, видя его замешательство, — самое простое. Он испугался. Согласен?

Старшина не знал, что сказать. Хозяин прошелся по кабинету.

— Он шел с тобой четыре часа по бездорожью, и это в шестьдесят семь лет. Значит, несмотря на возраст, он в хорошей физической форме. Верно?

— Верно, — подтвердил старшина.

— О чем вы говорили, пока шли?

— Об истории последних лет.

— Что ты рассказал?

— О пятнадцатом съезде, исключении Троцкого из партии и его ссылке. Потом об индустриализации…

— Он тебе поверил?

— Не сразу, — признался старшина, — но под конец он сказал, что если я все это выдумал, то я гений.

Хозяин рассмеялся.

— Нда… — сказал он после паузы, — вряд ли ты придумал эту фразу…

— Вы верите, что я его не убивал? — повинуясь порыву, спросил старшина. Он понятия не имел, чем может закончиться этот разговор.

Хозяин, не отвечая, вернулся к папке, и еще раз пролистал ее содержимое. Вытащил один лист.

— Здесь сказано, что ты спрашивал, кто отдал приказ стрелять в задержанных, — сказал он спокойным, с металлической ноткой, голосом. Пенсне холодно блеснули, когда хозяин поднял взгляд на старшину.

— Да, — отпираться не имело смысла.

— Если еще раз задашь этот вопрос, ты покойник, — обыденным тоном сообщил хозяин, — ты понял?

— Понял, — подтвердил старшина. Он чувствовал, что ему объявляют приговор.

— Сейчас главное слово — за армией, — продолжил хозяин, — но, когда мы победим немцев, пойдут… другие процессы. Политические. В общественной жизни освобожденных территорий троцкистам не место. Им вообще не место в стране.

Старшина слушал, боясь упустить слово.

— Наши товарищи, которых режим Троцкого подверг незаконным репрессиям, будут восстановлены в правах. Это будет справедливо.

— И товарищ Сталин тоже?

Воцарилась мертвая тишина. Хозяин, блеснув пенсне, в упор смотрел на старшину.

— Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не член партии, — медленно проговорил он, — у тебя нет политического чутья. Наверное, потому, что твои родители из деревни…

Старшина молчал.

— Пойми, наконец — Сталин может быть только один. Это в интересах трудового народа по обе стороны от барьера.

— Что? — вырвалось у старшины.

Хозяин, не реагируя на возглас, сложил все листы в папку и закрыл ее.

— Твои действия создали определенные проблемы, сейчас он решаются. Твоя судьба будет зависеть от того, как их удаться решить. В тридцать седьмом тебе легко бы дали десять лет без права переписки, но сейчас нормы социалистической законности выполняются неукоснительно, и поэтому… поэтому подождем окончания расследования. Тогда и решим, что делать с тобой.

Не прощаясь, хозяин вышел. Сразу после этого в кабинет вошла охрана. Старшину посадили в машину и отвезли назад, в камеру. Была уже глубокая ночь. Стараясь ни о чем не думать, старшина разделся и лег.

Глава 33. НА ФРОНТАХ

Батальон тяжелых танков ИС-3 под командованием майора Крутова, неделю назад получившего новое звание за бои в Тюрингии, входил в состав гвардейской танковой бригадой прорыва генерала Савина. Специфика сражения заключалась в том, что перед прорывом позиций немцев в Московской области было необходимо захватить и удержать плацдармы возле коридоров между мирами. Поэтому на первом этапе батальон Крутова работал в обороне, что было не совсем привычно танкистам.

Майор получил приказ занять позиции под Купавной, в пяти километрах от Горьковского шоссе. Это было одно из направлений, по которому командующий оперативной группой войск «Монино» генерал Говоров собирался развивать наступление, конечная цель которого — освобождение Москвы. Но сначала следовало отразить контратаки немцев. Мобильные группы противника с легким вооружением появились через пару часов после открытия коридора. Их встретили плотным стрелковым и пулеметным огнем. Получасовой бой не принес немцам успеха, и они отошли. К середине дня подтянули тележки с зенитками калибра восемьдесят восемь миллиметров, которые использовали и в сухопутных войсках. Однако к тому времени первые ИСы уже преодолели коридор, и быстро сбили практически беззащитные позиции зенитных расчетов, пытавшихся вести огонь из походного положения — оборудовать позиции на земле времени не хватило.

И вот теперь, когда первые две контратаки удалось отразить без серьезных потерь, Крутов ждал, когда немцы введут в бой основные силы — тяжелые танковые батальоны дивизии «Дас рейх». На колокольню Свято-Троицкого храма в Купавне, уцелевшую в боях сорок первого года, Крутов послал наблюдателя с радиостанцией. Оттуда просматривались все подходы к плацдарму, занятому советскими танкистами, а Горьковское шоссе виднелось как на ладони.

Колонна «Королевских тигров» показалась на шоссе около семи часов вечера. Наблюдатель засек двенадцать танков. Перед головным «Тигром» двигался разведывательный бронетранспортер на гусенично-колесном ходу, а за ним — два крытых грузовика с пехотой.

Крутов распорядился, чтобы наблюдатель не пользовался биноклем — блеск стекол в солнечный день могли заметить в колонне — однако один из «Тигров» полоснул-таки пулеметным огнем по колокольне — скорее, на всякий случай, а не потому, что заметил наблюдателя. Майор приказал наблюдателю остаться на месте, и стал ждать, когда первый немецкий танк войдет в зону поражения ИСов, сидевших в засаде. Крутов не стал изобретать велосипед и решил использовать ту же тактику, что и Тюрингии — ударом по гусеницам обездвижить головной танк, а если потребуется, то и следующий. Это создаст препятствие для движения колонны, и хорошо бронированным, но неуклюжим «Тиграм» либо придется остаться на открытой и простреливаемой местности, либо двигаться по обочинам, рискуя застрять в кюветах. В принципе, майора устраивал любой вариант.

Головной «Тигр» взяли на прицел минут через пять после обнаружения колонны. «Огонь по готовности», — скомандовал Крутов. Своим танкистам он доверял — они уже набрались опыта в боях в Германии. После трех выстрелов, последний из которых попал в цель, «Тигр» завертелся на месте, а затем остановился — командир немецкого танка понял, что больше не может продолжать движение. Теперь начнется дуэль, в которой при равных условиях «Тигры» выглядели сильнее. Однако условия равным не были — советские танкисты находились на заранее выбранных позициях, подготовленных для боя, а немецким, помимо стрельбы, пришлось маневрировать, чтобы покинуть открытую местность. Один из «Тигров» при попытке обойти подбитый головной танк тут же застрял в кювете, наклонившись под большим углом и потеряв возможность стрелять. Следующие, усвоив урок, остались на дороге, то и дело получая удары бронебойными снарядами.

Крутов решил рискнуть, и попытаться подбить задний «Тигр» — тогда немецкая колонна не сможет отступить, и будет вынуждена продолжать бой, лишившись маневренности. Из позиции, которую занимал его танк, стрелять по «Тигру» оказалось неудобно, поэтому ее надо было сменить. В этом и заключался риск — при маневрировании командирский ИС окажется хорошей мишенью для скорострельных немецких орудий. Майор уже собирался скомандовать движение вперед, как увидел неожиданное — к заднему «Тигру», на который нацелился Крутов, из кромки леса поползли двое. В бинокль Крутов разглядел, что они были в гражданском — значит, не из подразделений, обороняющих плацдарм. Тогда кто? Партизаны, мелькнула догадка. Они ползли быстро, ухитряясь при этом почти сливаться с землей — чувствовался богатый опыт. Экипаж «Тигра», увлеченный танковой дуэлью, так и не заметил приближавшегося врага — пока партизаны, подобравшись на близкое расстояние, не поднялись разом. Один из них, повыше на вид, метнул под гусеницу противотанковую гранату, а другой — коктейль Молотова в башню. Сделав это, партизаны бросились на землю и поползли прочь. Танк начал было разворачиваться, но в этот момент под гусеницей прогремел взрыв, и она тут же слезла с катков. Огонь тем временем охватил половину башни. Экипаж танка, сохранив хладнокровие, не покинул горящую машину, однако достать врага пулеметным огнем уже не мог, так что партизаны беспрепятственно скрылись в лесу, из которого появились.

— Отставить движение, — скомандовал Крутов механику-водителю, — пока остаемся здесь.

Позиция была удобной — ее начали готовить по заранее намеченному плану, еще до того, как первые ИСы прошли через коридор. В результате на огневой позиции танк Крутова размещался в окопе, и во фронтальной зоне видимости находились только ствол и покатая башня. По опыту боев в Германии укрытый таким образом танк по оборонительной мощи соответствовал трем танкам на открытой местности. Из-за нехватки времени не все машины батальона удалось скрыть в таких позициях, остальные замаскировали попроще, пользуясь естественным рельефом местности.

Что ж, подумал Крутов, теперь бой до конца. Немцам отступать некуда. Нам тоже.

— Сема, кулак, — скомандовал он заряжающему. Вскоре башня содрогнулась от выстрела.

Изнурительный бой продолжался до самой ночи и затих только с наступлением темноты. Половина советских ИСов получила серьезные повреждения, но потери немцев тоже были велики — в двух танках после удачных попаданий взорвались боекомплекты, оба экипажа полностью погибли. На других машинах не осталось живого места от «поцелуев» бронебойных снарядов, и оставалось лишь гадать, какие повреждения они получили внутри. В отличие от немецких, на советских танках приборы ночного видения отсутствовали, так что возможностей для прицельной стрельбы в темное время суток не было. Но и немцам тепловизоры не особо помогли — невысокий плотный лес, окружавший советские позиции, не давал как следует разглядеть силуэты танков.

— Товарищ майор, — раздался в шлемофоне голос лейтенанта Семенова, командира первого взвода, — к вам тут пришли, хотят поговорить.

— Кто пришел? — спросил Крутов.

— Местные. Видели, как подбили замыкающий «Тигр»? Говорят, они.

— Веди их ко мне, — распорядился майор.

Как он и думал, это были партизаны. Отрядом «Смерть фашизму» командовал секретарь райкома ВЛКСМ Валерий Смирнов — немногословный молодой человек лет тридцати лет, воевавший в подмосковных лесах уже четыре года. База у него была на западе Московской области, где немцы чувствовали себя спокойно только в крупных населенных пунктах, да и то не всегда. Смирнов предложил атаковать немцев силами отряда. Под его командованием было около сорока опытных бойцов, вооруженных стреловым оружием и противотанковыми грантами. Договорились, что по условному сигналу танки Крутова обозначат движение, чтобы отвлечь немцев, а бойцы Смирнова тем временем атакуют немецкие позиции с другой стороны.

После того, как командир партизан ушел, Крутов подозвал политрука и сказал ему:

— Видел, что у него на груди?

— Медаль «За воинскую доблесть», — ответил тот, — а что?

— Заметил, чей профиль на медали?

Тот ненадолго задумался, а потом взглянул на майора.

— Черт побери. Тот-то мне показалось…

— Эту бородку ни с чем не спутаешь. — Крутов усмехнулся. — Похоже, у тебя будет много работы…

В РККА институт комиссаров — тех же политруков — упразднили девятого октября 1942 года указом Президиума ВС СССР, которым в Красной Армии устанавливалось полное единоначалие. Но вот неожиданность — перед началом операции «Освобождение» политруков вновь ввели, приказом Государственного Комитета Обороны. Крутов гадал — зачем? — и теперь, похоже, получил ответ на этот вопрос.

Политрук бросил взгляд на командира.

— Один раз партия уже справилась с троцкизмом, справится и второй, — сказал он официальным тоном, — я не минуты в этом не сомневаюсь…

Полковник Сазонов, как полагается, надел белый халат поверх формы и проследовал за судмедэкспертом и санитаром. Из слабо освещенного подвала, куда они спустились, повеяло прохладой. Перед тем, как зайти в помещение, где хранились тела, судмедэксперт и санитар по привычке закурили, чтобы заглушить трупный запах. Сазонов, которому санитар предложил сигарету, отказался.

Сверившись с биркой, санитар выкатил кровать на колесиках и откинул простыню. Тело Поскребышева оставалось в летнем лесу более двух суток, пока его не забрала спецбригада, эвакуировавшая и раненого разведчика, и поэтому следы разложения были уже хорошо заметны. Полковник, не реагируя на запах, еще раз пробежался по заключению о причине смерти.

«На основании судебно-медицинской экспертизы трупа и результатов лабораторных исследований прихожу к следующим выводам: обнаружено огнестрельное ранение передней поверхности груди слева, проникающее в левую плевральную полость с повреждением правого желудочка сердца. Выходное отверстие отсутствует. По признаку опасности для жизни указанное повреждение состоит в прямой причинно-следственной связи с наступлением смерти…»

— Я так понимаю, пулю вы передали на баллистическую экспертизу, — сказал полковник.

— Нет, — ответил эксперт.

Полковник удивленно поднял брови.

— Почему?

— Потому что пули не было.

Сазонов еще раз взглянул на заключение.

— «Выходное отверстие отсутствует», — процитировал он, — ваши слова?

— Мои, — подтвердил эксперт.

— Тогда пуля должна быть в теле.

— Должна. Но ее там не было.

— Вы уверены? — спросил полковник.

— Абсолютно, — ответил эксперт, — повторяю, когда тело поступило сюда, пули в нем не было. Можете затребовать акт приема, там все описано.

— Как думаете, — спросил полковник после короткой паузы, — сколько времени нужно, чтобы найти пулю в такой ране и вытащить ее?

— Ну, если примерно знать где искать… несколько минут может уйти, рана глубокая, — ответил эксперт, — а если началось окоченение, тот без инструментов ее вообще не достать.

— Спасибо, — поблагодарил Сазонов, — возможно, мне придется потревожить вас позже.

Судмедэксперт затянулся, и, глядя на погибшего, выпустил из носа струйки дыма. Они овевали тело, словно изысканные благовония.

— Как вам будет угодно, — откликнулся он.

С началом боевых действий военный госпиталь в поселке Монино работал с полной загрузкой — именно туда по коридорам, связывающим миры, отправляли раненых. В госпитале установили строгий пропускной режим, но удостоверение полковника Сазонов оказалось достаточно весомым, чтобы его пропустили без лишних вопросов. «Третий этаж, палата номер пять», — сказали ему в регистратуре, когда он назвал пациента. У полковника создалось впечатление, что в регистратуре привыкли к частым визитам к этому пациенту.

Палата номер пять оказалась двухместной, однако раненый разведчик занимал ее один. Одно это уже могло показаться странным. Осведомившись, как себя чувствует раненый, Сазонов задал вопрос, ради которого пришел.

— Наверное, старшина вытащил из тела пулю, — ответил разведчик.

— Зачем?

Тот сделал недоуменное лицо.

— Ясно же — чтобы замести следы.

Полковник откинулся на спинку стула.

— Когда он мог это сделать?

— Ну, например, после того как ранил меня.

Сазонов пристально посмотрел на него.

— Не сходится, Паша.

— Почему?

— Потому что мы были на месте через две минуты после выстрела. У него не хватило бы времени.

Разведчик отвел взгляд.

— Возможно, он вернулся позже.

Сазонов тяжело смотрел на Павла. Лицо полковника оставалось непроницаемым.

— Он не возвращался. Мы шли по его следу.

Разведчик молчал.

— Паша, я думаю, ты меня обманул, — спокойно, но со сталью в голосе сказал Сазонов. — Пулю вытащил ты, когда мы ушли. Я прав?

В палате стояла мертвая тишина. Было слышно, как за дверью медсестра выговаривает пациенту, нарушившему режим.

— И тогда возникает вопрос — а зачем? Можешь на него ответить?

Павел лежал, уперев взгляд в стену.

— Хорошо, тогда я отвечу сам. Думаю, ты убил первого задержанного, и собирался убить второго, а старшина тебе помешал.

Подождав несколько секунд, Сазонов поднялся.

— У меня был приказ, — сдавленным голосом признался разведчик.

— Кто его отдал?

— Я не могу сказать. Товарищ полковник, вам лучше не знать…

— Номер приказа?

Павел помотал головой.

— У него нет номера. Это был… это был устный приказ, неофициальный. Я не мог отказаться, понимаете, я не мог ему отказать!

Полковник подошел к двери. Прежде чем открыть ее, он обернулся к бывшему товарищу.

— Тот, кто отдал приказ — он твой командир, или начальник?

— Нет, — ответил Паша, — ты мой командир, но этому человеку не отказывают…

— Ты нарушил устав, — сказал Сазонов, — твои действия привели к срыву задания и поставили под угрозу жизни разведчиков. Это преступление.

Павел ничего не сказал. Когда полковник ушел, он еще долго смотрел, не отрываясь, на закрытую дверь, словно ждал, что тот вернется.

Ожидание это было напрасным.

Генерал Говоров просматривал сводки, подготовленные начальником штаба. Его внимание привлекло сообщение из-под Купавны о боях с батальонами тяжелых танков дивизии «Дас рейх». Бои продолжались весь вечер, и в результате немцы понесли большие потери — десять «Королевских тигров». Потери советских танкистов тоже были значительными, но большинство поврежденных ИСов после ремонта в полевых условиях можно было вернуть в строй.

В донесении подчеркивалась роль партизан в сражении, успех в котором в значительной мере был достигнут их ночной атакой на позиции немцев, не ожидавших такой дерзости. Говоров ненадолго задумался, а затем вызвал генерала Хромова, своего заместителя. Поздоровавшись, Говоров протянул ему донесение. Подождав, пока Хромов дочитает, генерал спросил:

— Борис Ильич, что вы думаете о партизанском движении? Похоже, оно может оказать поддержку наши войскам.

— Вполне возможно, — ответил Хромов, — надо узнать о нем побольше. Я бы поговорил с этим… — он еще раз взглянул на донесение, — Смирновым. Наверняка у них есть нечто вроде центрального штаба партизанского движения, координирующего действия отрядов…

— Весьма вероятно, — согласился Громов, — вот только… если этот штаб находится в Челябинске, то управляют им люди Троцкого.

Хромов задумался.

— Мне кажется, товарищ генерал, мы прыгаем выше головы. Предлагаю пока оставить взаимодействие наших войск с партизанами на низовом уровне. Будем накапливать опыт, и вести разъяснительную работу, шаг за шагом.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Говоров. Только сейчас, немного отвлекшись от чисто военных вопросов, он осознал весь масштаб той работы, которую придется проводить на освобожденных территориях. Как выстраивать взаимодействие со ставкой Троцкого в Челябинске? К счастью, это не моя задача, подумал он. Вот только бы не сорваться бы в тридцать седьмой, мелькнула тревожная мысль… Говоров выкинул ее из головы — пока что военных забот хватает.

С облегчением он вернулся к ним.

Глава 34. КРЕПОСТЬ УРАЛ

Был уже поздний вечер, когда Максиму Литвинову, народному комиссару иностранных дел, позвонил американский посланник и попросил о срочной встрече. А дело не может подождать до утра, осведомился Литвинов, но посланник настаивал.

Устроить такую встречу было несложно — эвакуированные из Москвы в Челябинск органы государственной власти разместились на улице Спартака, там же открылись и посольства иностранных государств. Американское располагалась в пяти минутах ходьбы от площади Революции — на этом настоял Литвинов, последовательно проводивший политику сближения с Соединенными Штатами. С началом войны роль отношений между странами резко возросла. С потерей промышленных регионов европейской части Советский Союз нуждался в поставках стратегических ресурсов, и всю вторую половину сорок первого года шла интенсивная работа по согласованию номенклатуры товаров и маршрутов доставки. Быстрее всего удалось наладить поставку самолетов по воздушному коридору от Аляски в Сибирь. Американские летчики доставляли истребители и грузовые самолеты на побережье Аляски, а далее уже советские летчики перегоняли их в Красноярск. Но основной поток грузов шел из Калифорнии в порты Дальнего Востока, главным образом во Владивосток, и дальше транспортировался по Транссибу в Уральский экономический район. Японский флот постоянно атаковал тихоокеанские конвои, которые несли тяжелые потери — после атаки на Перл-Харбор американцы не могли выделить значительные силы на охрану конвоев.

Личные связи Литвинова и энергичная работа его команды сыграла ключевую роль в установлении и развитии тесных связей с США, так что неудивительно, что многие вопросы решались не только по официальным каналам, но и в неформальной обстановке. Нарком предложил посланнику зайти прямо к нему домой — благо что советская и партийная элита проживала совсем рядом с посольством — в огромном доме облисполкома, построенном в конце тридцатых на площади Революции. Сейчас к нему спешно возводили пристройки — жилья в переполненном эвакуированными городе катастрофически не хватало, так что даже Троцкий с семьей занимал всего лишь трехкомнатную квартиру, а Литвинову и вовсе пришлось обойтись двухкомнатной.

Литвинов позвонил на пост охраны, предупредив о скором визите. Американский посланник не заставил себя ждать, так что спустя несколько минут после телефонного разговора нарком уже приветствовал американца в своей квартире.

Джон Браун был молодым энергичным человеком, убежденным сторонником совместной борьбы с нацизмом, горячо одобрявшим курс Рузвельта на поддержку СССР в войне с Германией. Нарком пригласил Брауна на кухню, извинившись за непривычную обстановку. Американец заверил, что этого его нисколько не беспокоит.

— Так о чем пойдет речь, Джон? — спросил Литвинов и добавил: — Вы сказали, дело срочное.

— Надеюсь, вы согласитесь со мной, что я вас побеспокоил не зря, — ответил дипломат.

Он начал с того, что напомнил об уже давно ходивших слухах о странных боях в Тюрингии, в самом сердце Германии. Литвинов насторожился — эти слухи были ему хорошо известны, однако что именно за ними стоит, наркому выяснить не удалось. Возможно, в Главном разведывательном управлении Генштаба РККА знали больше, но с военными доверительные отношения у Литвинова не сложились — те настороженно воспринимали наркома, имевшего, по их мнению, слишком тесные связи с капиталистическими державами. А затем Джон сказал нечто совершенно неожиданное, или, лучше сказать, немыслимое.

— Параллельный мир, — переспросил нарком, — мир, в котором СССР и союзники в этом году победили Германию?

— Именно.

Литвинов откинулся на спинку стула.

— Джон, я не знаю, что и сказать. Понимаете, в это очень сложно поверить.

Посланник кивнул.

— Понимаю, и очень хорошо. Я тоже сначала не верил, когда мне сказали. Но потом предъявили доказательства.

— Какие именно доказательства? Они у вас с собой?

Американец покачал головой.

— Максим, это все, что я могу сказать. Через два начнется операция «Освобождение», по коридорам в наш мир из параллельного будут переброшены войска. Представляете, какие возможности открываются для нашей борьбы? — с энтузиазмом добавил посланник.

«Он играет со мной, — подумал Литвинов, — это какая-то шутка?» Нарком незаметно принюхался — нет, запаха алкоголя не почувствовал.

— Джон, как по-вашему, что я могу сделать с этой информацией? — спросил Литвинов. — Вы рассказываете невероятные вещи, но не можете подкрепить ваш рассказ доказательствами.

Американец кивнул.

— Я понимаю. Доказательства будут, и с каждым днем их будет все больше. Что же касается невероятных вещей… — посланник подмигнул, — кто мог поверить в начале семнадцатого года, что Россией будет управлять партия большевиков?

Однако нарком шутку не поддержал.

— Джон, буду откровенен. Мое положение в советском правительстве всегда было довольно шатким. Как вы понимаете, сотрудничество с капиталистическими странами не слишком хорошо согласуется с теорией мировой революции…

Говоря это, Литвинов сразу продумывал, что он скажет в оправдание, если НКВД уже установил прослушку в квартире.

— …конечно, сейчас нашу совместную борьбу против Германии никто не ставит под сомнение, но времена меняются. И если я приду с тем, что вы мне сообщили, к товарищу Троцкому, а эта информация потом не подтвердится…

— Подтвердится, Максим, не сомневайтесь, — сказал посланник.

Нарком пристально посмотрел на него — похоже сам он верит в то, что говорит. А что, если посланника обманули — парень молодой, идеалист…

Джон поднялся со стула.

— Мне пора, товарищ нарком. Поверьте, я знаю трудности вашего положения, и не могу вам советовать, как распорядится тем, что я рассказал. Но, думаю, в некоторых других наркоматах уже знают об этом. И разведка вашего генштаба тоже знает. Мы очень ценим вашу работу во благо народов СССР и США, и поэтому хотим, чтобы и вы тоже знали.

Джон, нисколько не смущаясь, смотрел прямо в глаза наркому. Литвинов кивнул.

— Хорошо, я подумаю, — ответил он. И, уже у двери, спросил с улыбкой:

— А кто там, в этом параллельном мире, у товарища Троцкого наркомом иностранных дел? Я, надеюсь?

Джон, помедлив, ответил.

— Не уверен, что я могу это говорить… Но, хорошо, если вы задали такой вопрос. Советским Союзом в параллельном мире управляет товарищ Сталин.

— Сталин? — опешил Литвинов. — Ну, знаете, это уже ни в какие ворота не лезет!

Посланник улыбнулся.

— Хорошего вам вечера, Максим. И еще раз извините, что побеспокоил.

Хорошего вечера, подумал Литвинов, закрыв дверь, да он издевается! Теперь уж точно не до сна…

Той же ночью Лев Троцкий стоял у окон своей трехкомнатной квартиры, выходящих на площадь Революции, и просчитывал, как поступить дальше. Он чувствовал подъем душевных и физических сил — как всегда в критический момент, когда требовались нестандартные решения, способные переломить ситуацию в нужную сторону. Интуиция подсказывала Председателю партии, что такой момент как раз настал. Сегодня днем Долгов, глава НКВД сообщил ему, что Сталин скрылся из-под надзора, причем при весьма странных обстоятельствах. В избе, где он проживал вместе со своим верным секретарем, были замечены следы нескольких людей, не имевших отношения к охране ссыльных. Вместе с этими людьми Сталин и его секретарь покинули установленное место проживания и проследовали в неизвестном направлении. Следователям удалось разыскать свидетеля — местного жителя, охотившегося в тех местах. Увидев в лесу группу вооруженных людей, он, укрывшись от греха подальше, наблюдал за ними какое-то время. Свидетель утверждал, что товарищ Сталин и его секретарь шли с завязанными сзади руками — то есть как пленники. «А вели их серьезные люди, — сказал свидетель, — это я сразу понял — и по виду, и по тому, как они шли». Свидетель сказал, что идти за ними он не рискнул — кто знает, что бы они сделали, заметив его.

По следам, оставленным группой в лесу, люди Долгова установили место, куда довели пленников. На поляне, где закончился их путь, обнаружили следы еще одного человека — и на этом все. Обескураженный следователь доложил, что все они как будто испарились, причем собаки тоже не смогли взять след. «Есть предположения, кто за этим стоит?» — спросил Троцкий, но ничего, кроме не подтвержденных фактами догадок, не услышал.

А поздно вечером, ближе к полуночи, позвонил Литвинов. В необычном для него возбуждении нарком рассказал о внезапном визите американского посланника. Литвинов некоторое время мялся, не зная с чего начать, а потом выпалил новость, которая, собственно говоря, для Троцкого уже новостью не была. Позавчера он получил доклад разведывательного управления Генштаба со свидетельствами о боестолкновениях частей вермахта с неизвестно откуда появившимися там подразделениями Красной Армии. Доклад сопровождался многочисленными фотографиями с разбитыми немецкими и советскими танками неизвестной модели. К докладу прилагалось заключение специалистов об отсутствии следов подделки фотоматериалов. А еще пришло сообщение из резидентуры в Вашингтоне — там удалось сфотографировать внутренний документ, полученный американцами от завербованного сотрудника немецкого посольства. В этом документе прямо упоминался некий коридор в параллельный мир, в котором Германия потерпела военное поражение.

Троцкий сообщил Литвинову, что завтра в восемь утра в его квартире пройдет совещание, на котором будет обсуждаться информация, имеющая важное значение для судьбы Советского государства и всего мира. Оставалось обдумать, как именно преподнести эту информацию, и какие действия следует предпринять. Троцкий не сомневался, что трусы и пораженцы вроде Зиновьева и Каменева явно или не очень предложат лечь под СССР из параллельного мира, победившего Германию. Глупцы! Они не понимают, что Сталин — не тот, кого увели из ссылки, а другой, победитель — уничтожит их на следующий день после того, как получит здесь власть! Но дело даже не в этом — Троцкому не было жаль этих и других «старых большевиков», давно потерявших революционный дух и способность понимать текущий момент. Дело в другом — Сталин уничтожит то государство, которое Троцкий создал и защитил в критический момент, когда война, казалось, уже проиграна. Он вспомнил конец сорок второго года — отступление разбитых частей под непрерывными бомбежками люфтваффе, выстраивание обороны по реке Урал, героическая оборона Уфы — и пока измотанные части держались, как могли, в тылу строили основу для будущих побед. Вопреки желанию военных, Троцкий запретил отправлять американские самолеты, посылаемые по ленд-лизу, прямо в бой, а поручил использовать их в противовоздушной обороне крупнейших промышленных городов — Челябинска и Магнитогорска. Это решение было тяжелым, но, как показало будущее, верным. Когда Геринг объявил воздушную битву за Урал, люфтваффе крепко получило по зубам в небе над новой столицей СССР. Бомбардировщики шли волна за волной весь октябрь сорок второго. Это были тяжелые дни — немцы сбрасывали бомбы на любые цели, если не могли добраться до заводов, — но уже через пару недель стало ясно: потери люфтваффе в истребителях от зенитного огня и в воздушных боях вдвое превышают советские. В таких условиях соотношение сил медленно, но верно будет меняться в пользу обороняющихся, и рано или поздно немцы не смогут прикрывать свои бомбардировщики. Воздушные атаки на Урал постепенно сошли на нет, а вскоре Гитлер предложил мирные переговоры на нейтральной территории — например, в Стамбуле. В этой теме Троцкий был как в рыба в воде. Приняв предложение, после двух месяцев пустопорожней болтовни Председатель партии объявил условия: вермахт должен уйти за границы СССР по состоянию до начала войны, и выплатить репарации за нанесенный ущерб. Разумеется, переговоры тут же прекратились. В тот же день началась Пермская наступательная операция, основной ударной силой которой стала Первая таковая армия, сформированная в Челябинской области. Немцы не ожидали удара, и уже через две недели Красная Армия вышла к Каме, отодвинув линию фронта почти на двести километров на запад. Угроза, нависавшая над Свердловском, была ликвидирована.

Этот успех закрепил авторитет Троцкого. Председатель партии выступил с программной статьей в «Правде», в которой обосновал неизбежный провал немецкой экспансии на Восток. Основной тезис был таким: политика «Дранг нах Остен» совершенно не встречает поддержки в немецком обществе. Бюргеры охотно путешествовали по завоеванной Европе, загорали на французских и итальянских пляжах, отдыхали в санаториях общества «Сила через радость», но отнюдь не горели желанием ехать в далекую Россию осваивать местные земли. За четыре года лишь немногим более ста тысяч семей переселились на Восток, несмотря на все программы поддержки. Это был полный провал. Троцкий сделал единственно возможный вывод: немцам не нужна завоеванная земля. Впечатляющие успехи вермахта повисли в пустоте, не подкрепленные волей народа. В то же время Красная Армия, писал Председатель партии — плоть от плоти народа, острие меча, поднятого всей страной, чтобы поразить врага. И поэтому, заключал Троцкий, наша победа неизбежна.

Но до победы было еще далеко. После Пермского наступления РККА провела ряд локальных операций, постепенно оттесняя вермахт к Волге и всячески поддерживая партизанское движение на оккупированных территориях. К лету сорок четвертого немцы чувствовали себя более-менее уверенно лишь в крупных городах на Волге, но уже в паре десятков километров от реки на левом берегу оккупационная администрация без охраны не ездила. Фактически эти территории контролировали партизанские группы. Тем временем Танкоград, как стали называть Челябинск, наращивал выпуск бронетехники, и Генштаб накапливал силы для следующего наступления, первоначально намеченного на конец мая сорок пятого. Однако доводка новых тяжелых танков, способных бороться с «Тиграми» и «Пантерами», потребовала больше времени, чем планировалось, так что наступление пришлось перенести на середину лета.

И вот теперь — ошеломляющие новости о параллельном мире. И о скором начале операции в Московской области.

Троцкий в общих чертах знал, что скажет на утреннем совещании. Он горячо поприветствует новых союзников и выразит уверенность в успешном исходе совместной борьбы. Разумеется, встанет вопрос и о послевоенном устройстве мира — или, если точнее, миров. Троцкий собирался дать ответ лишь в общих чертах, предложив идею равноправного союза социалистических стран. Разумеется, установление дипломатических отношений, обмен делегациями — правда, еще предстоит выяснить, насколько все это технически возможно. Примет ли такой подход тот, другой СССР, победивший Германию? Неизвестно.

Троцкий помнил, что ему сказал Литвинов — тем Советским Союзом управляет Сталин. Значит, он победил во внутрипартийной борьбе — скорее всего, на пятнадцатом съезде. Председатель партии мысленно усмехнулся — что ж, придется еще раз вступить в схватку. Здесь, на Урале, в самом сердце ключевого для страны военно-промышленного региона, с пролетариатом, концентрированном на крупных заводах, Троцкий чувствовал себя в своей стихии. Он вспомнил последний митинг, посвященный очередной годовщине Первого мая — здесь, на площади Революции собрались десятки тысяч рабочих, и он говорил перед ними с балкона второго этажа, специально пристроенного для этого еще в сорок первом, когда приходилось выступать каждую неделю, чтобы вселить веру в то, что выстоим. Сталину придется выбрать: сотрудничество или конфронтация. Троцкий собирался устроить ему цугцванг — любой ход приведет сделавшего его к потерям.

Он вышел на балкон, вдохнул свежий летний воздух. Вдали, в самом конце улицы Спартака, виднелись огни — Танкоград работал в три смены, и днем, и ночью. Летнее наступление начнется, и, если сталинский СССР откроет новый фронт — что ж, тем лучше для нас.

— Приходи ко мне, Коба, — тихо сказал Троцкий, — приходи, поговорим.

Глава 35. КОНФЛИКТЫ НАРАСТАЮТ

Танковая бригада генерала Савина выполняла боевую задачу по удержанию и расширению плацдарма Красной Армии на востоке Московской области. После двух дней упорных боев поселок Старая Купавна был освобожден от немецких войск. Батальон майора Крутова, отразив с помощью партизан контратаку «Тигров», восстановив боеспособность своих машин и пополнив боезапас, готовился к следующему этапу наступления.

Майор как раз заканчивал ежедневную сводку для журнала боевых действий, когда в дверь штабной избы энергично постучали.

— Войдите, — распорядился Крутов.

Это был Петр Сомов — секретарь парткома, присланный из Москвы налаживать партийную работу в освобожденной Купавне. Выходец из деревенской бедноты, Сомов поднялся на том, что активно участвовал в организации колхозов, бескомпромиссно проводя линию партии на обобществление средств производства в деревне. После знаменитой статьи «Головокружение от успехов» его пыл несколько угас, однако вышестоящее начальство уже заметило перспективного кадра идеального происхождения. Сомова перевели в другую область, где о его чрезмерном рвении в организации колхозов еще не слышали и поставили на аналогичную работу, велев несколько попридержать коней и чаще сверяться с линей партии в каждодневной работе.

— Здравствуйте, товарищ Сомов, — приветствовал его майор, — какими судьбами?

— Нужна ваша помощь, — без обиняков заявил тот.

Крутов удивленно поднял брови.

— Помощь? В чем именно.

— В борьбе с антисоветскими элементами, — отчеканил Сомов хорошо поставленным голосом.

Майор посерьезнел.

— Передо мной поставлена боевая задача, товарищ Сомов, и я не могу отвлекаться от ее выполнения, — ответил он, — обратитесь в соответствующие органы…

— Этих органов пока еще нет, — возразил тот, — здесь только Красная Армия, больше обратиться не к кому.

Крутов мысленно вздохнул. Боевая задача на следующие два дня заключалась в удержании занятых позиций, активных наступательных действий не предполагалось. Антисоветские элементы… небось, уронили портрет Сталина, когда вешали на стенку в доме культуры. Этот Сомов, он такой, с него станется — если ему сейчас отказать, мигом оформит донос.

— Что случилось? — спросил майор.

Сомов рассказал. Ситуация оказалась гораздо серьезнее, чем предполагал майор. Скрипя сердце он признал, что без его помощи не обойтись. Некоторое время он раздумывал, не послать ли с Сомовым начальника штаба с отделением охраны, но в конце концов решил заняться этим сам — дело слишком деликатное. И главное, подумал он, не допустить стрельбы.

— Я пойду с вами, — сказал он Сомову.

— Нам понадобится охрана, чтобы задержать зачинщиков, — заметил Сомов.

— Не понадобится, — возразил Крутов, — никого задерживать мы не будем.

— Что значит «не будем»? — Сомов повысил голос, — вы отдаете себе отчет, товарищ майор…

— Отдаю.

Крутов посмотрел прямо ему в лицо.

— Эти люди воевали против фашистов вместе с нами, — спокойно, но твердо сказал он, — прошу вас помнить об этом.

С этим словами он вышел из избы. Сомов, ничего не ответив, последовал за ним.

В актовом зале дома культуры поселка Старая Купавна стояла напряженная атмосфера. На скамейках сидели, тихо переговариваясь и с усмешками поглядывая на президиум, вчерашние партизаны — те самые, что участвовали в ночной атаке на «Тигры» совместно с батальоном Крутова. А президиум — длинный стол на сцене — занимали соратники Сомова. Позади стола висел потрет Сталина, а возле окон высились аккуратные книжные стопки — это был «Краткий курс истории ВКП(б)». Один из сидящих возле окна пролистывал книжечку, периодически усмехаясь и всем видом демонстрируя удивление.

Сидевшие в президиуме, бросая взгляды в зал, посовещались друг с другом, и, видимо, пришли к какому-то решению.

— Товарищи, — председатель, сидевший в центре стола, поднялся и громко объявил: — решение о перерегистрации всех членов партии принято вышестоящей организацией и должно быть выполнено. Во-первых, каждый претендент должен подать заявление о вступлении в партию по установленному образцу. Во-вторых, каждый из подавших заявление должен сдать минимум по истории ВКП(б)…

— Вот по этой книжке?.. — прервал оратора тот, что сидел возле окна и листал «Краткий курс».

— Да, именно так. Товарищ Сталин…

— Да тут же ерунда какая-то, — прервавший оратора поднялся, — вот, сами посудите, — и он с выражением зачитал: — «Но троцкисты не прекратили своей подрывной работы. Осенью 1924 года Троцкий напечатал статью "Уроки Октября", в которой делал попытку подменить ленинизм троцкизмом. Эта статья являлась сплошной клеветой на нашу партию, на ее вождя — Ленина.» Что это за чушь! Да мы историю революции учили по этой статье!

— Егор, угомонись, — спокойно сказал Валерий Смирнов, командир партизанского отряда. Именно его бойцы и составляли большинство сидевших в зале. — Я думаю, товарищи из центра во всем разберутся и сделают верные выводы…

— Разбираться тут нечего! — председатель, наконец, обрел дар речи после того, как услышал немыслимую клевету на товарища Сталина и его книгу, — это… это недопустимо! Вы все пойдете под суд…

В этот момент дверь в актовый зал распахнулась, и на пороге появились Сомов и Крутов. Председатель, не закончив фразу, уставился на них, пылая праведным гневом.

Крутов с одного взгляда оценил ситуацию, и, не мешкая, поднялся на сцену. Сомов замешкался на входе.

— Спасибо вам большое, садитесь, пожалуйста, — предложил он председателю. Тот, еще не вполне опомнившись от совершенного на его глазах немыслимого святотатства, послушался. Крутов, оглядев присутствующих, взял у севшего на место председателя молоток и стукнул им по столу.

— В заседании объявляется перерыв, — сказал он, — прошу всех выйти на свежий воздух, проветриться.

Возражать никто не стал. Партизаны с достоинством поднялись со скамеек, и не торопясь вышли на улицу. Президиум остался сидеть, но эти люди Крутова не интересовали.

— Сергей, что это за клоун? — спросил у Крутова Валерий, командир партизан, кивая на Сомова, возбужденно разговаривающего о чем-то со своим «президиумом».

Они стояли возле дома культуры. Партизаны разошлись по площади возле здания, курили, переговаривались друг с другом.

— Я думал, ты уже понял, — ответил Крутов.

— Понял что?

— У вас победил Троцкий, а у нас Сталин, — ответил майор и тут же подумал — если это услышит кто-то из особистов, следующие лет десять он проведет в лагере. Это как минимум.

Смирнов, бросив на него короткий взгляд, достал портсигар, выбил сигарету и закурил.

— Ну и ладно, — ответил он, — в чем проблема? Оставайтесь со Сталиным, а мы останемся с Троцким.

Крутов усмехнулся.

— Ну, лично я не против, но у нас найдутся те, кто будет возражать.

— Ясно.

Смирнов, глубоко затянувшись, выпустил дым.

— Я, кажется, понял, — сказал он. — вы решили, что, освободив нас, можете диктовать нам свою волю. Учить нас, как правильно жить. Перевоспитывать.

Крутов молчал.

— Мы воевали четыре года, — продолжил командир, — знаешь, немцы много раз пытались уничтожить нас. Устраивали облавы. Один раз даже провели войсковую операцию с танками. Но это им не помогло. Знаешь, почему?

— Думаю, да, — ответил майор.

Смирнов усмехнулся.

— Но я все же скажу, для ясности. Мы эту землю знаем и любим, а они нет. Вот и весь секрет.

Командир партизан умолк. То, что он не ушел, сказав это, хороший знак, подумал Крутов.

— Я понял тебя, — сказал майор, — но и ты учти: в гражданской войне многие любят землю, за которую сражаются.

— И что ты предлагаешь? — спросил Смирнов после паузы. — Мы воевали с фашистами, а теперь нам в лагеря, потому что мы троцкисты?

— Так быть не должно, — убежденно сказал Крутов.

— А как должно?

— Не знаю, — признался майор, — но пока предлагаю вот что. В собрании объявим бессрочный перерыв. Я напишу докладную записку командующему о том, что прибывшие из центра товарищи провалили партийную работу, потому что ошиблись в оценке местной специфики. Скажу, что местные партизаны — настоящие коммунисты, беспощадно бьющие нашего общего врага.

— Смело, — сказал Смирнов, помолчав, — а ты сам после этого не боишься получить десяточку, как пособник троцкистов?

— Боялся, если бы было время, — признался Крутов, — но у меня наступление на носу, надо думать о нем. Так что бояться некогда.

Смирнов, загасив бычок, повернулся к майору и протянул ему руку, прощаясь.

— Спасибо, — сказал он, — будем держать связь.

Командир свистнул, созывая вчерашних партизан. Они потянулись с площади, поглядывая на Сомова и его людей, все еще стоящих у крыльца дома культуры. «Президиум» явно пребывал в растерянности, не зная, что предпринять. Кротов, сухо попрощавшись с Сомовым, направился к себе в штаб.

Хозяин Лубянки просматривал сводки о ходе операции «Освобождение». Как и ожидалось, немцы оказывали ожесточенное сопротивление, но Красная Армия продвигалась вперед. И большую роль в успехах военных сыграли подмосковные партизаны — это отмечали многие командиры. А в Туле, в сорок первом дольше всего сопротивлявшейся немцам, партизаны вообще подняли восстание, перебили весь гарнизон и теперь воевали с частями вермахта, брошенными на подавление восстания. Генерал Говоров по собственной инициативе взялся помочь восставшим, сбрасывая им с самолетов вооружение и боеприпасы, и обещая за неделю прорвать кольцо блокады вокруг города.

Хозяин знал, что успех часто влечет за собой проблемы. Так же было и сейчас. Медали «За воинскую доблесть» с профилем Троцкого уже стали притчей во языцех в войсках, и политруки извивались ужами на сковородке, отвечая на неприятные вопросы и требуя инструкций из центра. Завтра будет заседание ГКО, на котором вопрос о политической работе на освобожденных территориях встанет во весь рост.

Хозяин открыл сейф и достал методичку по истории партии в параллельном мире, подготовленную учеными девятого управления НКВД, безвылазно сидевшими в одном из подмосковных санаториев и целыми днями читавшими материалы, которые им доставляли по коридорам между мирами. Сложно было поверить, но на пятнадцатом съезде ВКП(б) победила линия Троцкого. По его инициативе съезд принял резолюцию о дебюрократизации руководящих органов партии. Сложившаяся еще во времена гражданской войны практика, когда руководителей низовых партийных ячеек фактически назначали сверху, была подвергнута категорическому осуждению. Съезд одобрил первоочередные меры по развитию партийной демократии — разумеется, в рамках принципа демократического централизма. Среди этих мер значились развитие местной печати, в том числе многотиражек, выпускаемых на заводах, в учреждениях и особенно на селе. По новому положению главный редактор многотиражки назначался и снимался только общим собранием трудового коллектива или партийной организации. Появилась возможность открытого и нелицеприятного обсуждения действий и решений партийного и советского руководства. Связь между новыми «верхами» и «низами», хоть и не без проблем, но налаживалась. Не менее важное решение приняли и в масштабах страны — газета «Правда» из органа Центрального Комитета стала общепартийной газетой, и ее редактор назначался и снимался только съездом.

И, наконец, вершиной мер Троцкого против бюрократизации и «заболачивания» партии стал запрет на занятие одной и той же должности больше одного срока для наиболее значительных должностей — секретарей парткомов союзных республик, областных и районных центров, крупных заводов и предприятий. Эти меры сделали политику более публичной и открытой, выдвинулись множество молодых лидеров, способных решать новые задачи. Впрочем, идеальных решений не бывает, и порою смена опытного руководителя по истечении назначенного срока наносила ущерб делу, но ЦК, в котором победили сторонники Троцкого, категорически возражали против исключений из правил.

Потрясающе, подумал хозяин Лубянки, не удивительно, что они откатились до Урала под натиском немцев. Только единоначалие может спасти страну, а не эта игра в демократию. И все же… все же хозяин Лубянки чувствовал, что некое здравое зерно в этом есть. Кто сейчас сидит у нас в ЦК? Те, кто умеет хорошо держать нос по ветру. Эти люди совсем не того масштаба, что были раньше, совсем не того…И что будет, когда Коба состарится и больше не сможет управлять страной? Кто подхватит бразды правления из слабеющих рук вождя, есть ли такой человек? Маленков, Хрущев, Молотов… нет, это все не то, не того масштаба личности. Коба выкосил вокруг себя всех, кто мог претендовать на его место.

Хозяин Лубянки одернул себя: хватит витать в облаках! Надо продумать, как вести себя на завтрашнем заседании. Коба, как всегда, сначала даст выступить другим, а потом выскажется сам, подведя итог. И, конечно, найдутся те, кто потребует повторить сделанное в сороковом году в Мексике. Если сделали один раз, то почему нельзя повторить, спросят они? Да хотя бы потому, что операция по устранению «старика» готовилась не один месяц, и успешной попытке предшествовали две неудачные. Можем ли мы теперь ждать результата несколько месяцев? Очевидно, нет. Кроме того, в нашем мире Троцкий к моменту гибели не занимал никаких постов и был всего лишь неофициальным — пусть и всемирно известным — лидером международного коммунистического движения. Там же, по ту сторону коридора, Троцкий — одно из первых лиц Советского государства. Как отреагируют лидеры других стран на покушение?

Зазвонил телефон. Берия поднял трубку.

— Лаврентий Павлович, вы вызывали товарища Судоплатова. Он здесь.

— Пусть заходит.

Павел Судоплатов был, как всегда, подтянут и собран. Возглавляя четвертое управление НКВД, он отвечал среди прочего и за диверсионную деятельность, как за рубежом, так и на территории СССР — последнее, когда надо было тихо устранить врага государства. Судоплатов был одним из немногих в органах, кому Берия полностью доверял.

Описав ситуацию с Троцким, хозяин Лубянки спросил его мнение о возможности повторного устранения «старика». Судоплатов сразу сказал, что самое узкое место — операция прикрытия. Берия кивнул, соглашаясь.

— Его смерть должна выглядеть как внутренняя разборка между своими, — подтвердил он, — сможем ли мы представить дело так, чтобы нам поверили?

— Смотря кто поверил, — осторожно ответил матерый разведчик.

Берия усмехнулся.

— Смотря кто… в Мексике, скажем прямо, у нас получилось так себе. А здесь как получится? С учетом того, что кое-кого мы уже упустили, — напомнил он о недавнем провале.

— Лаврентий Павлович, нужно время для подготовки. Мы плохо знаем тамошний расклад, кто конкретно ненавидит Троцкого, и кто может его убить. То, что кандидаты есть, я не сомневаюсь, но фактор времени играет ключевую роль. Быстро создать правдоподобную версию будет непросто.

Берия делано нахмурился, но на самом деле он услышал именно то, что хотел.

— Сколько нужно времени?

— Если мои люди начнут работать на месте прямо сейчас… — месяца три, не меньше.

Хозяин Лубянки отошел к окну. Как всегда, дорожное движение на площади Дзержинского было оживленным. Глядя на проезжающие автомобили, Берия принял решение: да, завтра на заседании ГКО он будет стоять на такой позиции — операция прикрытия потребует времени. Конечно, устранить Троцкого можно и без нее, но политические последствия, особенно в международном аспекте, будут плохо предсказуемыми. Коба вряд ли на это пойдет, подумал Берия. Повернувшись к визитеру, он произнес:

— Хорошо, пусть будет три месяца. Павел, подготовь мне записку — короткую, не больше страницы. Она мне понадобится завтра.

Глава 36.ОТЫГРАТЬ НАЗАД

Павел Судоплатов по заданию Берии готовил операцию по устранению Троцкого в параллельном мире. Судоплатов, будучи мастером диверсионной и разведывательной работы, не интересовался политикой и любое задание рассматривал исключительно с профессиональной точки зрения. Чтобы просчитывать политические последствия тех или иных операций, есть специально обученные люди, пусть они этим и занимаются, считал генерал.

Телефон на столе Судоплатова зазвонил.

— Товарищ генерал, к вам полковник Сазонов, — сообщила секретарша.

— Пригласите, — распорядился Судоплатов.

Генерал, будучи в прошлом опытным оперативником, прекрасно знал — необходимое условие успеха операции заключается прежде всего в том, что командир группы, как и каждый ее член, должны хорошо знать свою задачу и понимать, как ее выполнить. Именно поэтому Судоплатов уделял особое внимание и планированию операции, и тому, чтобы донести принятый план до всех, кого это касается.

Обрисовав в общих чертах предстоящую работу, генерал спросил, все ли ясно, и есть ли у полковника вопросы. Оказывается, вопросы были, и довольно острые.

— Товарищ генерал, разрешите о прошлой операции?

— Спрашивайте, — разрешил генерал.

— У меня есть основания полагать, что в моей группе был человек, выполнявший приказы, о которых я не знал, — сказал Сазонов, — это действительно так?

— Да, — подтвердил Судоплатов. — Что-нибудь еще? — сухо добавил он, давая понять, что тема закрыта.

Но полковник не собирался сдаваться.

— Товарищ генерал, у меня было задание задержать и доставить двоих человек. Моей группе не удалось выполнить задание из-за действий этого человека. Я не снимаю с себя ответственности…

— Товарищ полковник, — прервал его Судоплатов, добавив металла в голос, — вы собираетесь обсуждать действия вышестоящего начальства?

Сазонов ничего не ответил, ожидая продолжения.

— Уверяю вас, это было необходимо, — продолжил генерал, по-прежнему строго, но несколько снизив тон, как бы давая понять, что понимает озабоченность подчиненного, но не собирается ей потакать, — да, не все пошло по плану, но вашей персональной вины в этом нет. Ваши личные действия в ходе операции «Охотник» я лично и вышестоящее начальство оцениваем высоко. Надеюсь, операцию «Старик» вы проведете на столь же высоком уровне, — закончил Судоплатов, предлагая таким образом сгладить возникшее напряжение. — Еще вопросы есть?

— Я хотел бы получить письменный приказ, — тихо, но твердо сказал Сазонов.

В кабинете повисло напряженное молчание.

— Повторите, что вы сказали, — ледяным тоном приказал Судоплатов.

— Мне нужен письменный приказ об устранении гражданина Троцкого Льва Давыдовича в параллельном мире, — повторил Сазонов.

Судоплатов поднялся с кресла и подошел к Сазонову, нависнув над ним.

— Товарищ полковник, вы в своем уме? — спросил он.

Тот молчал.

— Вы прекрасно знаете, как проводятся такие операции, — отчеканил генерал, — вы прекрасно знаете, что враг не дремлет, и его агенты могут быть повсюду. Обстановка, сложившаяся теперь, особенно опасна, когда скрытые троцкисты, недобитые в тридцать седьмом, вновь могут поднять голову. Любые письменные свидетельства об этой операции, попав к врагу, нанесут серьезный ущерб государству, авторитету СССР на мировой арене. Неужели это надо объяснять?

— Никак нет, товарищ генерал, — ответил полковник, — объяснять не надо. Но приказ мне нужен.

— Вы понимаете, что ваша карьера на этом закончится? — тихо спросил генерал. — Мне бы этого не хотелось.

— Мне бы тоже, — честно признался полковник.

— Так в чем же дело?

Хотя бы в том, подумал Сазонов, что если кто-то в высшем руководстве считает необходимым физически устранить руководителя другого государства, то он должен взять на себя ответственность за это. Он должен отвечать своей подписью — это самый минимум, который следует потребовать.

Сазонов предполагал, о чем пойдет речь, когда его вызвали к Судоплатову и поэтому готовился к разговору. У него не было сомнений в том, чтобы озвучить требование письменного приказа, но объяснять ли мотивы? Это зависело от того, как пойдет разговор, а пошел он по жесткому варианту, с намеком на поднимающих голову троцкистов.

— Товарищ генерал, если письменный приказ будет получен, я лично буду нести ответственность за его сохранность, — ответил Сазонов.

Лицо генерала застыло.

— Вы свободны, — приказал он, — готовьтесь к операции. Любые другие действия будут расцениваться мною как нарушение воинской дисциплины со всеми вытекающими последствиями, — добавил Судоплатов.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Сазонов. Такой итог от предвидел. Разумеется, подготовка к операции начнется по плану, но приказ о ее начале полковник выполнять не будет, если не получит письменное подтверждение.

Что ж, подумал Сазонов, стукнемся, посмотрим, чье разобьется.

Дни в заключении для старшины тянулись один за другим, почти не отличаясь друг от друга. После памятного разговора с хозяином Лубянки допросов больше не было. Старшина подозревал, что его будущее решается где-то в кабинетах высокого начальства. Сначала он пытался прикинуть, что его ждет, но потом бросил — все равно бесполезно.

На пятый день после разговора на Лубянке к нему пришел посетитель — молодой мужчина в хорошо сшитом костюме, лакированных туфлях натуральной кожи и в шляпе. Посетителя сопровождал едва уловимый запах хорошего одеколона. Представившись Анатолием — отчества посетитель называть не стал — он сказал, что у него есть к старшине деловое предложение. Судя по манерам, Анатолий работал не в органах.

— Что за предложение? — спросил Иван.

— Длительная командировка.

— Куда же?

— В заграницу, в некотором роде, — усмехнулся посетитель, — я знаю, вы успешно провели одну из первых операций в параллельном мире — доставили печатную продукцию, нужную для оценки ситуации.

Старшина кивнул.

— Было дело.

— Тот поселок уже освобожден Красной Армией, — сообщил Анатолий, — и там восстанавливается советская власть. Процесс идет… скажем так, непросто, есть некоторые шероховатости в отношениях с местными коммунистами. Понимаете, о чем я? — спросил посетитель.

— Думаю, да, — ответил старшина. Догадаться было несложно, если учесть, сколько раз попадался портрет Троцкого на выпусках «Правды», доставленных из того поселка.

Анатолий кивнул.

— Очень хорошо. Дело в том, что некоторые наши товарищи взялись за дело слишком рьяно. Разумеется, они руководствовались самыми лучшими побуждениями, — тут же добавил посетитель, — но результат оказался далеким от желаемого. Нужно исправлять ситуацию.

Он дипломат, осенило Ивана, вот откуда его манеры. Значит, к работе на освобожденных территориях решили привлечь дипломатов. Что ж, смысл в этом есть — рассматривать СССР в параллельном мире как иностранное, но дружественное государство…

— Каким же образом? — спросил старшина.

— Во время операции вы познакомились с местной жительницей… — посетитель заглянул в папку, которую он принес с собой, — Зиной Григорьевой, верно?

Старшина подтвердил.

— До оккупации она работала библиотекарем, — Анатолий вновь сверился со своей папкой, — и принимала активное участие в организации культурно-массовых мероприятий.

Иван начал догадываться, куда клонит посетитель. Анатолий отложил папку и проникновенно посмотрел на своего собеседника.

— Понимаете, Иван, мы должны рассказать местным жителям о нашей с вами замечательной стране. О том, как мы построили социализм, как разгромили самую мощную армию в мире. Очень важно, чтобы люди на освобожденных территориях осознали преимущества нашего строя. Мы должны показать страну, возглавляемую великим Сталиным.

Неплохо, подумал старшина. Значит, партийные дуболомы решили взять нахрапом, наломали дров, и теперь решили играть тоньше. Что ж, без признания ошибок их не исправить.

— Я уже поговорил с Зиной, — сообщил Анатолий, — и она любезно согласилась вернуться к работе, которой занималась до войны. Разумеется, библиотечный фонд будет существенно обновлен, чтобы рассказать людям о жизни в СССР. Будут проведены тематические вечера — об индустриализации, великих пятилетках, о революционных преобразованиях на селе, о том, как живут колхозники…

— А я вам зачем? — прервал его Иван.

Тот чуть заметно поморщился от такой невежливости.

— Вы тоже примите участие в этой работе. Живые рассказы о том, как мы победили в войне, уверен, вызовут большой интерес.

— Война, прежде всего, это тяжелый и монотонный труд, — сказал Иван, вспомнив, как всем отделением вытаскивали из апрельской грязи завязшую по самые оси телегу, — и не особо интересный.

Дипломат бросил на него взгляд.

— Да, я знаю, мне уже говорили это, — ответил он, — но всегда можно найти и сказать что-нибудь… в том ключе, что именно наша партия и ее великий вождь вдохновляли народ на тяжелый труд.

— Знаете, я, пожалуй, пас, — снова прервал его Иван.

Анатолий вздохнул.

— Понимаете, это не совсем обычное предложение, — сказал он, вновь заглянув в папку. — мне сообщили, что вы виновны в тяжком преступлении. Кажется, речь идет об убийстве. Эти обвинения будут сняты, если вы проявите себя достойно на новой работе.

Иван усмехнулся.

— Проявить себя достойно, — повторил он, — знаете, я уже проявил себя достойно на фронте. А вы проявили себя достойно?

Анатолий сделал печальное лицо.

— Иван, я хочу вам помочь, — сказал он, — сотрудничество пойдет на пользу всем нам. Наверное, я выбрал не совсем верные выражения, и прошу меня извинить…

Иван кивнул.

— Извинения приняты.

— …но есть еще одно обстоятельство, — продолжил Анатолий. — Я слышал, во время операции вы предотвратили изнасилование Зинаиды надзирателем, коллаборантом из числа местных жителей. Насколько я знаю, девушка высоко ценит ваш поступок.

Иван застыл. Анатолий вновь углубился в папку.

— У меня сказано, что этот надзиратель на самом деле сотрудничал с партизанами и сообщал им о перемещении немецких войск, а выполнение им определенных обязанностей было прикрытием настоящей деятельности. Это подтверждено показаниями двух свидетелей. Благодаря этим показаниям бывший надзиратель освобожден от ответственности, представлен к правительственной награде и сейчас вернулся в родную деревню. Он выразил готовность сотрудничать с нами и работать вместе с Зинаидой, хотя она об этом пока не знает. Но я лично считаю, что вы нам подходите больше.

Анатолий посмотрел на Ивана.

— Я подумал, это может быть важно для вас.

Старшина сидел, уставившись в пол. Посетитель достал из папки бумагу и протянул ее Ивану. Это был договор о найме в подразделение номер семь министерства иностранных дел на должность младшего советника. Срок договора — пять лет. Остальные пункты Иван читать не стал.

— Ручка есть? — спросил он.

Анатолий с готовностью протянул. Иван придвинул к себе контракт.

— Знаете, — сказал он, — в разведшколе нас учили, что любой предмет может быть оружием. Вот, например, ручка, — он повертел ее в руке, — если точным ударом загнать ее в нос, то она достанет до мозга. Так можно убить.

Анатолий вскочил со стула и отпрянул к стене. Иван, усмехнувшись, подписал договор и положил его на стол.

— Держите. Так и быть, поработаю на вас.

Коридор в освобожденный поселок Рыбхоз давно уже был налажен, по нему двигались войска, переправляясь на отвоеванный у немцев плацдарм. Операция «Освобождение» продолжалась, на площадке перед входом к коридор ревели тяжелые танки кантемировской дивизии, полуторки с грузами, на обочине отдыхала пехота, ожидая очереди на переход. Военные регулировщики сбились с ног, управляя потоками техники и людей.

В кабине одной из полуторок, ожидавших разрешение на проход по коридору, сидели Зина и Иван. В кузове, прикрытые брезентом, лежали книги, свернутые в трубу плакаты, наградные вымпелы с профилем Сталина, выпуски газеты «Правда», начиная с самых первых, тома собрание речей вождя, и, конечно, «Краткий курс истории ВКП(б)». Зина, которую на правах первого человека из параллельного мира, перешедшего в СССР, прокатили по сталинской Москве и показали все самое лучшее, возвращалась в родной поселок с энтузиазмом, готовая рассказывать об увиденном. Девушка засыпала Ивана вопросами, на которые он старался отвечать так, чтобы не погасить ее энтузиазм.

Наконец, регулировщик дал знак, что можно проезжать. Коридор они преодолели за минуту, причем Зина вертела головой во все стороны, удивляясь цилиндрическим гладким стенам, переливающимися всеми цветами радуги. Иван уже насмотрелся на эти чудеса, его больше волновала пробка на выезде. Кроме того, единственная дорога, ведущая в поселок, была в хлам разбита тяжелой бронетехникой, так что приходилось все время вертеть баранкой, чтобы не угодить в яму. Двигались медленно, то и дело останавливаясь и пропуская военные колонны.

В поселок они въехали уже глубоким вечером, когда начало темнеть. Решили, что полуторку разгрузят завтра с утра, сегодня еще надо было устроиться на месте. Зина вернулась в свою комнату в бараке, где Иван впервые ее увидел, а старшина получил в ней такую же комнату, только ближе к выходу — она освободилась, когда занимавший ее коллаборант сбежал с отступающими немцами.

Разложив свои вещи по местам в новом жилище и умывшись с дороги, Иван заглянув к Зине, чтобы обсудить завтрашний день. Девушка, довольная тем, что после четырехлетнего перерыва возвращается к любимой работе, желала подготовить библиотеку к работе как можно быстрее. Иван, ничего не смысливший в библиотечном деле, изъявил полную готовность быть на подхвате — выносить мусор, таскать книги, чинить полки. «Клеить формуляры?» — добавила в этот список Зина, но Иван отказался — эта работа слишком тонкая, сказал он.

— Послушай, — сказала она, когда планы на завтрашний день определились, — меня вот что волнует. Там, в твоем мире, должна быть вторая «я», такая же Зина Григорьева, ведь так?

— Возможно, — уклончиво ответил старшина, — моего дубля вот здесь нет, например. Наверное, дублируются только те, кто важен для истории страны в целом. Хотя кто знает…

— Да, наверное, ты прав, — сказала Зина, волнуясь. — Я пыталась это выяснить, но все было некогда, сначала меня возили по Москве, а потом сразу отправили сюда… Я так и не успела заскочить в тот, другой Рыбхоз, а было бы так интересно!

— Может, еще заскочишь, — ответил Иван, — как-нибудь потом.

И лучше с этим не торопиться, подумал он, потому что другую Зину Григорьеву арестовали в тридцать восьмом за антисоветскую пропаганду — кто-то нашел в библиотеке в общем доступе экземпляр «Правды» со статьей Троцкого «Уроки Октября» и тут же донес. Пик репрессий уже прошел, поэтому той Зине дали только пять лет лагерей и еще поражение в правах на столько же. Отсидев, в родной поселок она не вернулась.

Пожелав спокойной ночи, Иван вышел из барака. На сегодня у него оставалось последнее дело — поболтать кое с кем. Отыскав нужную избу, Иван постучал в дверь. «Кто?» — спросили из-за двери, и старшина узнал голос — да, адресом он не ошибся. «Надо поговорить», — ответил Иван. По ту сторону двери ненадолго замешкались — похоже, тоже узнали голос.

Дверь открылась. При слабом свете лампочки, горевшей глубоко в избе, Иван заметил фингал на скуле бывшего полицая.

— Значит, ты, оказывается, герой, — сказал старшина, — извини, не знал.

— Тебе чего? — огрызнулся тот.

— Полезешь к ней еще раз, врежу, — пообещал Иван, — ясно тебе?

Тот усмехнулся.

— А что, у тебя самого на Зинку планы? — спросил он.

Старшина поразмыслил, а не врезать ли прямо сейчас, не откладывая дело в долгий ящик. Видимо, эти размышления отразились на его лице, потому что бывший полицай отступил вглубь дома.

— Боря, кто там? — раздался женский голос.

— Да так, знакомый, — ответил тот.

— Так пригласи!

— А он уже уходит, — ответил Борис, глядя на старшину.

— Я тебя предупредил, — сказал Иван, и, не прощаясь, пошел прочь. Он чувствовал усталость — день выдался длинным и беспокойным. И завтрашний будет таким же — а значит, надо как следует выспаться. Когда он вернулся в барак, в окне Зины было уже темно — видимо, она решила так же.

Глава 37. АГИТАЦИЯ И ПРОПАГАНДА

Заседание ГКО прошло в Кремле и продлилось до самой ночи. Возвращаясь с него, Берия не переставал думать, что Коба опять перехитрил всех. Просто потрясающе! Ходили слухи, что после конференции в Ялте у него случился инсульт с поражением мозга, но, судя по тому, что произошло сегодня, эти слухи распустил сам Коба, чтобы увидеть, кто на них клюнет. Слава богу, хозяин Лубянки повел себя осмотрительно, и не поддался на провокацию.

План хорош, признал Берия. Как он и предполагал, это клоуны — Хрущев и Маленков — первым делом предложили убрать Троцкого, думая угодить этим Сталину. Остальные, как болванчики, согласно кивали — разумеется, не им же исполнять! Выслушав всех и закурив трубку, Сталин предложил высказаться Берии. Тот, поглядывая на справку, составленную Судоплатовым, объяснил все трудности операции. Он долго колебался, стоит ли озвучивать сроки — три месяца! — и все же решился. За столом повисла мертвая тишина — все прекрасно понимали, что такого времени у них нет. Коба встал, прошелся за спинами у сидящих, как он делал раньше — говорили, привычка заходить со спины у него осталась со времен ссылки в Туруханском крае, где он жил среди воров и бандитов — остановился возле Берии и сказал:

— Я думаю, мы должны доверять Лаврентию. Спешить в этом деле не нужно.

Сталин сделала два шага — был слышно, как скрипят сапоги — и добавил:

— Но что же нам тогда делать с товарищем Троцким?

И тут вылез этот молодой, Вознесенский. Надо сказать, вылез удачно. Он предложил провести внеочередной съезд ВКБ(б), и пригласить на него делегатов с освобожденных от немцев территорий. Во всех населенных пунктах следует сформировать местные ячейки партии, заявил Вознесенский, которые и займутся выбором делегатов. В любом случае на съезде их будет меньшинство, поэтому все решения продиктует Москва. Эти делегаты, вернувшись на места, станут проводить в параллельном мире политику, независимую от Троцкого, сидящего в Челябинске, так что его влияние начнет уменьшаться. Как только процесс отработают, продолжил Вознесенский, то же можно сделать и на территориях, контролируемых Троцким. «Мы создадим ячейки нашей партии везде, — сказал Вознесенский, — даже в Челябинске. Предложим коммунистам переходить к нам».

— А если Троцкий арестует тех, кого мы пошлем? — спросил Сталин. — Неужели мы будем с ним воевать?

— Он не сделает этого, — уверенно ответил Вознесенский, — потому что он слишком горд. Троцкий захочет победить нас словом, а не силой, так как презирает нас. Но у него ничего не выйдет. Один раз история уже выбросила его на обочину, выбросит и второй.

Коба, пыхнув дымом из трубки, усмехнулся.

— Думаю, товарищ Вознесенский говорит дело, — сказал он, — давайте обсудим его предложение…

Берия, конечно, высказался за. Пусть этот молодой таскает каштаны из огня политической борьбы, а там посмотрим, куда кривая выведет.

Хозяин Лубянки остался доволен прошедшим днем. Гроза миновала — во всяком случае, пока. Пусть будет съезд — за его организацию головой отвечают другие.

На следующее утро после того, как Иван и Зина устроились в поселке, они сразу же отправились в дом культуры — надо было разгрузить полуторку с книгами и агитационными материалами. Дело продвигалось быстро — Зина на правах библиотекаря командовала, что куда складывать, а Иван выполнял указания. У входа в библиотеку постепенно росли тома русской классики, периодических изданий, и, конечно, сочинения Ленина, Сталина и основателей диалектического материализма.

— Закончим с разгрузкой, возьмусь за мебель, — сказал Иван, кивнув на сломанные столы и остатки стеллажей для книг — из последних уцелело совсем немного, ими топили в холодные зимы, особенно в сорок первом.

Зина тут же согласилась. У нее самой разбегались глаза — хотелось начать все сразу: как следует оформить вход в библиотеку, подготовить формуляры, выбрать место для читального зала… За четыре года она успела забыть — каково это, заниматься любимым делом, и теперь с удовольствием вспоминала.

Они как раз заканчивали разгрузку полуторки, когда на дороге показался черный «Виллис». Подъехав к дому культуры, машина затормозила. Из нее вышли двое в штатском и один в форме.

— Здравствуйте, товарищи, — поприветствовал Зину и Ивана тот, что был в форме. По тону чувствовалось, что он привык распоряжаться. — Я Сергей Юрьевич Фролов, назначен секретарем местной ячейки партии. А вы кто будете?

Иван и Зина представились.

— Очень хорошо, меня о вас предупредили, — сказал Фролов, — одну минутку, пожалуйста.

Подойдя к своим спутникам, он им что-то сказал, после чего они сели в машину и уехали.

— Товарищи, — Фролов обратился к Ивану, видимо, решив, что он тут главный, — мы можем где-нибудь поговорить? Желательно, наедине.

Иван и Зина переглянулись.

— Может, в бараке? — неуверенно предложила девушка.

Старшина усмехнулся.

— Наедине там точно не получится, — сказал он, — там стены тоньше пальца, да еще со щелями. Товарищ секретарь, давайте здесь. Не очень удобно, но никто не помешает.

Они прошли внутрь дома культуры. В актовом зале сохранились скамьи, на которых они устроились.

— Вот что я должен вам сказать, товарищи. Моя основная задача — восстановить в поселке советскую власть. Думаю, вы понимаете, насколько это важно.

Выдержав небольшую паузу, он продолжил.

— Основная трудность здесь вот какая. Мы не можем опираться на представителей власти, оставшихся здесь после оккупации в сорок первом. Те, кто остался верен советским идеалам, погибли в немецких застенках. А те, кто предал родину и стал с сотрудничать с немцами… скажем так, нас они не интересуют, ими будут заниматься компетентные органы.

— Возможно, есть те, кто ушел с отступающей армией. Может, попытаться их разыскать и доставить сюда через коридоры? — вставил старшина. — Мы ведь можем это сделать?

Фролов бросил на него пристальный взгляд.

— На первый взгляд разумно, — сказал он с интонацией размышления, — но на этих людей мы тоже не можем положиться. Они долго находились под влиянием псевдосоциалистических идей левацкого толка. Возможно, со временем они смогут очиститься от этой накипи… но, повторю, потребуется время. А действовать надо сейчас.

Иван бросил взгляд на Зину — поняла ли она сказанное Фроловым между строк? Секретарь не осуждал Троцкого прямо, а только некоторые «левацкие идеи». Возможно, учитывая его авторитет, решили не дразнить местных лишний раз. Кроме того, подумал Иван, вряд ли партийные товарищи, присланные из Москвы, смогут произнести «Троцкий» иначе чем с интонацией праведного гнева, воспитанной в тридцать седьмом, да и раньше — а это вряд ли уместно при строительстве мирной жизни на освобожденных территориях.

— В общем, товарищи, нам надо растить новые кадры, — тон Фролова снова стал деловым, бодрым, зовущим на трудовой подвиг. Видимо, секретарь имел неплохой опыт выступлений на партийных собраниях, — и делать это надо, не откладывая в долгий ящик. У вас уже есть план мероприятий на ближайший месяц?

Иван с Зиной переглянулись.

— Я думаю, надо разобраться с книгами, с библиотекой… — начала она несколько неуверенно. Точнее, до разговора с Фроловым она вполне была уверена, что начать надо именно с этого, но энергичные речи секретаря несколько сбили ее с толку — мы только сегодня начали…

— Зинаида, вы, конечно, правы, — остановил ее секретарь, — расставить книги по полкам, наладить читальный зал — все это правильно. Но надо помнить, что работники библиотеки — это передовой отряд партии в борьбе за нового человека. И не только партии, но и комсомола, — добавил он с поправкой на возраст Зины. — Вы ведь комсомолка?

— Да, — подтвердила девушка.

Фролов встал со скамьи и прошелся вдоль сцены, словно прикидывая, как он будет выступать на собрании.

— Я думаю, у вас достаточно материала, чтобы подготовить небольшой, на полчаса, рассказ о нашей стране. Расскажите о первых пятилетках, о борьбе за светлое будущее страны, о трудовых подвигах советского народа, откликнувшегося на призыв партии. Не надо обходить острые моменты, скажите и о тех, кто мешал социалистическому строительству. Только, пожалуйста, — его голос стал тише и как будто доверительнее, — не надо лишний раз упоминать гражданина Троцкого. А лучше вообще его не упоминать. Просто скажите о заблуждениях левацкого толка. Справитесь?

— Постараюсь, — ответила Зина, — и когда нужно подготовить доклад?

— Сегодня к вечеру, — не моргнув глазом, заявил Фролов, — что нам кота за хвост тянуть? Иван, а вы, — он повернулся к старшине, — постарайтесь подготовить зал. Нужно поставить стол на сцену, проверить скамьи, ну, вы сами знаете.

Энергичный малый, подумал старшина, этот будет рыть землю. Видимо, хочет выдвинуться на новом месте.

Фролов, заметив неуверенность Зины, подошел к ней поближе.

— Я уверен, у вас все получится, — подбодрил он ее, — и вот еще что, — он бросил взгляд и на Ивана. — те, кто активно принимает участие в строительстве новой партийной ячейки, не останутся без внимания вышестоящего начальства. Это я вам обещаю. Сейчас открывается время возможностей, не упустите его. Вы оба молоды, жизнь только начинается… — добавил он с отеческой улыбкой и взглянул на часы. — Я заскочу к вам после обеда, хорошо?

Не дожидаясь ответа, он направился к выходу.

— Ну, за работу, товарищи, — сказал Иван, передразнивая интонацию Фролова. Зина сердито посмотрела на него.

— Тебе-то легко, — сказал она, — подумаешь, скамейки починять! А мне сегодня вечером перед людьми выступать.

— Хочешь, поменяемся? — предложил Иван. Зина в ответ только фыркнула.

Фролов и правда заскочил часа в три — проверить, как идут дела. Дела шли споро — Иван стучал молотком, Зина корпела над выступлением. Актовый зал секретарь глянул одним глазом, а вот Зине уделил больше внимания, согласовав ее тезисы с линией партии.

— Собрание назначено на восемь вечера, — сообщил он, — думаю, народу будет много.

— Никто же не знает! — удивилась Зина.

— Это не ваша забота, — успокоил ее Фролов, — информацию о мероприятии мы доведем до граждан.

И, действительно, информацию довели: вскоре после того, как Фролов уехал, неожиданно ожили громкоговорители на площади перед домом культуры — они и передали сообщение о предстоящем собрании, повторяя текст каждый час. Зина, услышав его, разволновалась — сомнений в том, что ее ждет большая аудитория, не осталось. Иван успокаивал девушку, напоминая, как она выступала раньше. «Ты, главное, первую фразу скажи, а потом как по маслу пойдет, — говорил он, — запоешь, как птичка». Зина отмахивалась, отвечая, что тот ничего не знает о публичных выступлениях. «Зато я тебя знаю», — парировал он. Ему нравилось смотреть, как она пишет, склонившись над тетрадкой, как перечитывает потом написанное, морщив лоб — все ли верно? Заметив, что он наблюдает за ней, Зина смущалась и прогоняла его в актовый зал проверять, все ли там готово.

К восьми часам зал был полон, пришедшие заняли все скамейки и стояли вдоль окон. Ничего удивительного — во время оккупации любое собрание означало плохие новости. Сейчас народ ожидал другого.

Зина переживала, Иван старался ее поддержать, а Фролов находился в приподнятом и несколько возбужденном состоянии — чувствовалось, что выступать он любит. Ровно в восемь часов секретарь вышел на сцену, попросил тишины и выразительно глядел на аудиторию, пока разговоры не смолкли. Затем громким, хорошо поставленным голосом сказал:

— Товарищи! Большое спасибо, что откликнулись на наш призыв. Меня зовут Сергей Юрьевич Фролов, меня направил сюда ЦК партии, чтобы помочь вам восстановить советскую власть. Долгие четыре года вы провели под немецким игом, и многие не дожили до счастливого мига избавления от фашистской заразы. Давайте почтим память павших минутой молчания.

Все встали. В наступившей тишине слышался кашель, скрип половиц, когда кто-нибудь переступал с ноги на ногу. Где-то за окном залаяла собака. Он и впрямь опытный оратор, подумал старшина, аудитория его слушается. И говорит без бумажки — не то, что некоторые.

— Спасибо. Прошу садиться.

Подождав, пока шум стихнет, секретарь продолжил:

— Товарищи! Наша славная Красная Армия шаг за шагом гонит оккупантов с советской земли. В освобожденных деревнях, поселках и городах рабочий класс в союзе с колхозным крестьянством возобновляет строительство социализма под мудрым руководством коммунистической партии.

Фролов сделал короткую паузу, проверяя реакцию аудитории на сообщение — радикальных изменений в политике и экономике не планируется. Понял ли это народ, или следовало выразиться более прямо? Скоро узнаем, мелькнула мысль.

— Товарищи! Диалектический материализм учит, что победа новых, социалистических отношений над старыми, капиталистическими, объективно неизбежна и обусловлена законами развития общества. Но это не значит, что мы избавлены от субъективных ошибок на этом пути. Как получилось, что немецкие захватчики долгие четыре года хозяйничали на советской земле? Как получилось, что столица социалистического государства, самого передового в мире, оказалась захвачена врагом?

Голос Фролова посерьезнел, в нем зазвучали трагические нотки.

— Мы должны, товарищи, серьезно задуматься над этими вопросами, и сделать выводы, чтобы не повторить ошибок, однажды уже совершенных. Вопросы эти не простые, и ответы тоже простыми не будут.

Секретарь посмотрел в зал. Он сейчас шел словно по тонкому льду, рискуя провалиться в каждый момент. Он должен был убедить тех, кто сидел перед ним, в преимуществах сталинской модели социализма, убедить их, что этот путь — единственно возможный.

— Сегодня мы сделаем к этому первый шаг. Григорьева Зинаида подготовила доклад об индустриализации, о том, как проходили грандиозные социалистические преобразования в нашей стране. О том, как мы создали промышленность, без которой победа была бы невозможной. Прошу вас, поприветствуем докладчика!

Зину здесь помнили довоенным временам, и ее встретили довольно тепло. Девушка заметно волновалась, но аудитория прощала ей это — все соскучились по тем временам, когда в доме культуры кипела жизнь. То, что на сцене вновь, как и раньше, стояла Зина, символизировало возвращение мирной жизни.

Как и предсказывал Иван, самое сложное было начать. После первой фразы каждая новая давалась легче, и Зина на глазах обретала уверенность. Ее глаза горели, она сама испытывала восторг перед теми грандиозными свершениями, о которых рассказывала. Казалось, Зина страшно жалеет, что ей самой не довелось строить Днепрогэс и Магнитку, и это ее настроение передавалось слушателям — по крайней мере, их части. Как и просил Фролов, о борьбе с троцкизмом Зина не говорила, даже такого слова не упомянула. Трудности преподносились как нечто объективное и неизбежное, их появление объяснялось масштабом социалистических преобразований общества.

Закончила она съездом победителей и знаменитым заключительным словом Сталина, в котором он кратко и емко провозгласил полное единство взглядов партийных руководителей по всем основным вопросам развития страны. Главное было сделано, завершила Зина своей доклад. Пять лет небывалого труда и энтузиазма заложили прочный фундамент развития социализма в СССР.

Зине хлопали — правда, не очень понятно — ей или докладу. Фролов, отдав должное мастерству и выразительности докладчика, предложил перейти к вопросам. Сначала зал робел, но Зина отвечала простыми словами, и видно было, что они шли от сердца. Секретарь уже считал, что первый бой выигран, как вдруг услышал голос, резко диссонирующий с приподнятым настроением Зины.

— А вы знаете, как еще называют этот съезд?

Спрашивал немолодой человек, недалеко от выхода, его лицо скрывала тень.

— Не знаю, — простодушно ответила Зина и предложила: — Расскажите!

Фролов, предчувствуя провокацию, встал из-за стола и подошел к краю сцены, пытаясь разглядеть спрашивающего. Тот, заметив, отодвинулся в тень.

— Съезд расстрелянных, — сказал он, — больше половины членов ЦК, избранных на съезде, были арестованы и потом расстреляны.

В зале воцарилась мертвая тишина. Зина ошарашенно молчала. Фролов обернулся и подал знак. Один из штатских, приехавших с ним, быстро двинулся к человеку в тени. Однако тот, все поняв, скользнул в дверь.

Глава 38. ДВА ПЛАНА ГЕНЕРАЛА

Генерал Говоров ехал в Кремль на заседание Государственного Комитета Обороны.

На повестке дня были два вопроса — ход операции «Вторжение» и предложения по ее развитию. Последнее для генерала оказалось неожиданным — он считал, что назначение командующим группой войск было временным и обусловлено его опытом боев в Тюрингии, важным на первом этапе. По мере развития операции, полагал генерал, его сменит кто-то более опытный, один из маршалов Победы — например, Жуков. Именно этого он и ожидал, когда вчера, уже глубокой ночью, в штаб генерала позвонили из Кремля. Выслушав доклад, Сталин сообщил, что Ставка высоко оценивает его работу в ходе начального этапа операции. Говоров поблагодарил за такую оценку и уже готовился услышать, кому именно передать командование, но Верховный сообщил, что хочет узнать его мнение, как именно следует развить начальный успех, имея в виду освобождение Москвы. Генералу не оставалось ничего другого, кроме как ответить «Есть!»

Ответ на первый вопрос у генерала был. Прошла уже неделя с начала операции «Вторжение», и в целом она развивалась успешно. Устойчивые плацдармы были созданы во всех районах, контратаки немцев с применением тяжелых танков удалось отбить. Говоров понимал — этот первый успех во многом обеспечивался фактором неожиданности, рассчитывать на который дальше было нельзя. По-прежнему большой проблемой оставалось отсутствие советской авиации на театре военных действий — коридоры между мирами все еще оставались слишком узкими для пролета самолетов, а переправлять их в разобранном виде и затем собирать оказалось слишком затратным. Кроме того, невозможность пролета через коридор означала, что надо создавать полевые аэродромы на захваченных плацдармах, но ни места, ни условий для этого не было. Таким образом, единственным способом защитить наступающие войска от действий люфтваффе оставалась зенитная артиллерия, роль которой в операции многократно возросла по сравнению с классическими операциями Красной Армии конца Второй мировой войны. Кроме того, необходимость постоянного увеличения группировки противовоздушной обороны и ее снабжения создавало трудности для остальных родов войск, участвующих в операции.

Но была и еще одна проблема — до сих пор советские тяжелые танки, ИС-2 и новейшие ИС-3, воевали под Москвой с «Пантерами» и «Тиграми», и воевали на равных. Позавчера Говоров получил сообщения сразу из нескольких источников — немцы перебрасывают с запада 509 и 510 батальоны тяжелых танков дивизии «Викинг», укомплектованные «Маусами». Тяжелые и неповоротливые в бою, эти танки, тем не менее, были как крепости на гусеницах, с мощной пушкой и внушительным боекомплектом. Куда их направит Гудериан? Говоров мог только гадать. Он знал, что «быстрый Хайнц» не любил эти танки, но в способности немецкого маршала использовать любые бронированные машины самым эффективным образом Говоров не сомневался. Сейчас составы с «Маусами» на специальных железнодорожных платформах достигли восточных границ Белоруссии, и в ближайшие два-три дня могли прибыть к театру военных действий. Однако в последние дни Говорова беспокоили даже не «Маусы» — да, это грозное оружие, но скрыть их передвижение невозможно, поэтому бой с ними не будет неожиданным. Гораздо большую опасность, по мнению генерала, представляли баллистические ракеты «Вассерфаль-2». Генерал уже видел их действие — сражение на плацдарме в Тюрингии началось именно с массированного удара по советским позициям этими ракетами. Неуязвимые для системы ПВО, они могли поразить оборудование, необходимое для работы коридоров между мирами, и поставить под угрозу снабжение группировки Красной Армии на плацдармах. Отрывочные сведения о переброске пусковых установок к району боевых действий уже поступали, но отследить их движение на восток пока не получалось.

Но самое главное в планировании боевых операций — не дать противнику перехватить инициативу. Генерал вспомнил захваченные донесения Манштейна, в которых тот, требуя подкреплений, постоянно сообщал о семи-восьмикратном превосходстве Красной Армии в живой силе и технике, начиная с битвы под Сталинградом. На самом деле, в целом на всех фронтах превосходство над вермахтом было куда скромнее, раза в полтора. Однако владение инициативой позволяло концентрировать войска на направлениях главного удара, временно оголяя второстепенные участки фронта, и тем самым действительно многократно усиливать боевую мощь атакующих частей. Так что, несмотря на все опасности, как от «Маусов», так и от ракет, Говоров ни в коем случае не мог отдать инициативу в руки противника.

Все понимали, причем по обе стороны фронта, что инициатива эта будет направлена на освобождение Москвы. Разумеется, у Говорова были соображения на этот счет, и он был готов изложить их тому, кто возьмет на себя командование операцией после него. Однако ситуация изменилась — теперь эти соображения надо изложить политическому руководству страны. И кое-что из того, что Говоров собирается сказать, многим в Кремле не понравится. Что ж, генерал уже все обдумал — он не будет прятаться за дипломатическими формулировками, а выскажется прямо. Ну, а там — будь что будет.

Заседание ГКО проходило в рабочем кабинете Сталина на втором этаже Сенатского дворца в Кремле. Говоров впервые видел так близко руководителей государства — Сталина, Молотова, Берию… Сначала его удивило, что никого из военных, кроме него, на заседание не пригласили, но вскоре причина стала ясна — сейчас здесь будут обсуждаться политические решения.

Генерал доложил первые итоги операции «Освобождение»: от немецких оккупантов очищено тридцать два населенных пункта, среди них четыре райцентра, все части Кантемировской дивизии, включая батальоны тяжелых танков, сосредоточены на плацдармах, в районах переброски войск создана эшелонированная противовоздушная оборона… впрочем, все это присутствующие могли почерпнуть из донесений, которые Говоров ежедневно отправлял в Генеральный Штаб и Ставку. Генерал закончил доклад тем, что поделился опасениями по поводу использования немцами «Маусов» и баллистических ракет.

Сталин оглядел присутствующих — есть ли вопросы? Их не было. Закурив трубку, маршал спросил:

— Товарищ Говоров, как вы думаете, что нам делать с Москвой?

— Москву надо освобождать, товарищ Сталин, — тут же ответил генерал, — никаких сомнений в этом быть не может.

— Хорошо. Я с вами согласен, — маршал обвел присутствующих рукой, — я думаю, товарищи считают так же.

Согласные кивки стали ему ответом.

— Как именно мы будем освобождать столицу? — продолжил Сталин. — У вас есть предложения?

— Да, товарищ Сталин, — ответил Говоров, — предложения есть.

— Поделитесь, пожалуйста, с нами, — предложил маршал.

План Говорова был одновременно и прост и сложен. Идея заключалась в том, чтобы отрезать группировку вермахта, дислоцированную в столице, от снабжения, прежде всего боеприпасами. По существу, этот план повторял то, что сделал Кутузов в двенадцатом году, когда захватившие Москву французы сами покинули ее, так как не смогли в ней оставаться. Вот только сейчас, в середине двадцатого века, при развитых средствах коммуникации осуществить этот план было куда сложнее, чем в начале девятнадцатого.

— Вы предлагаете перекрыть все дороги, и автомобильные, и железнодорожные? — спросил Вознесенский, недавно назначенный членом ГКО и хорошо разбиравшийся в экономике. — Для этого нужно много войск. Вы уверены, что их можно перебросить по действующим коридорам?

— Не уверен, — признал Говоров.

— Тогда как вы собираетесь выполнять этот план?

Вот мы и подошли к самому главному, мелькнула мысль.

— Этот план невозможно выполнить только лишь силами Красной Армии, — начал генерал, — я признаю это, товарищи. Однако, с первого же дня боевых действий мы узнали о силе партизанского движения в центральном регионе. Мы имеем много примеров успешного взаимодействия регулярных и партизанских частей при выполнении боевых задач, они отражены в моих донесениях. Более того, со всей ответственностью могу заявить, что без поддержки партизан мы вряд ли бы достигли тех позиций, которые занимаем сейчас. Я считаю, что привлечение партизанских отрядов для перекрытия транспортных коммуникация абсолютно необходимо для достижения целей операции по освобождению Москвы.

Воцарилось молчание, с каждой секундой становившееся все напряженнее. Наконец, Сталин, пыхнув дымом из трубки, ледяным тоном произнес:

— Лаврентий, покажи ему.

Берия достал из кармана медаль и протянул генералу. Тому пришлось подойти ближе, чтобы взять.

Это была медаль «За доблесть» — та, которой награждали в параллельном мире. Говоров с одного взгляда понял, кто на ней изображен.

— Я вижу, вы узнали, чей профиль на этой, с позволения сказать, медали, — произнес Сталин. — Такие награды есть у многих партизан. Эти… нагрудные знаки — открытая пропаганда троцкизма. Как вы думаете, товарищ Говоров, можем ли мы мириться с пропагандой троцкизма?

— Не можем, товарищ Сталин, — вырвалось у генерала. Он знал, что такой ответ — единственно верный, вне зависимости от того, что будет дальше.

— Как же нам быть с теми, кто верен Троцкому? — спросил маршал. — Могут ли такие люди сражаться бок о бок с нами, и можно ли им доверять? Не ударят ли они нам в спину в самый сложный момент?

Казалось, вопрос был риторическим. Однако Говоров, готовясь к докладу, знал, что такие слова прозвучат.

— Товарищ Сталин, разрешите? — сказал он.

Маршал сверкнул на него взглядом и вновь пыхнул из трубки.

— Говорите.

— Никакой пропаганды троцкизма мы не допустим, — начал генерал, — политика, проводимая партией большевиков под руководством Сталина — единственно верная. Но на той стороне есть те, кто не имел возможности услышать слово правды. Мы должны помогать этим людям, а не отталкивать их. Я уверен, что наши политработники сумеют убедить товарищей в безусловной правоте учения Ленина-Сталина.

Говоров перевел дух. Тишина в кабинете стояла оглушительная.

— Продолжайте, товарищ Говоров, — произнес Сталин.

— Эти люди храбро и беззаветно борются с фашистскими захватчиками, — сказал генерал, — я знаю много тому примеров. Эти люди — наши, товарищ Сталин, ручаюсь за это головой. Да, пока они во многом заблуждаются, но лучший путь избавить их от заблуждений — совместная борьба за освобождение Советской родины.

Сталин встал и прошелся вдоль стола, попыхивая трубкой.

— Товарищ Говоров, какие есть альтернативы этому плану? Можем ли мы освободить Москву только силами Красной Армии?

К такому вопросу генерал тоже готовился — несложно было предвидеть, что массовое привлечение партизан, которыми в большинстве случае командовали партийцы, назначенные еще при Троцком, встретит сопротивление.

— Можем, товарищ Сталин, — ответил он, — для этого потребуется сосредоточить на плацдармах группировку, сравнимую с той, которая освобождала Берлин. Я уверен, что при имеющемся опыте городских боев мы уничтожим группировку вермахта, дислоцированную в Москве.

Говоров смолк.

— Вы не договариваете, товарищ генерал, — сказал Сталин, — я вижу, вы сомневаетесь. Не стесняйтесь, говорите свободно.

— Спасибо, товарищ Сталин. Красная Армия, безусловно, выполнит задачу, но какой ценой? Бои с применением танков и артиллерии вызовут большие разрушения и жертвы среди мирного населения.

Маршал кивнул.

— Я понимаю вашу точку зрения. Это все, что вы хотели сказать?

— Так точно!

— Спасибо, — Сталин, обойдя стол за спинами сидящих, вернулся на свое место. Генерал, единственный в кабинете, продолжал стоять: сесть ему не предложили. — Я думаю, мы не будем больше задерживать товарища Говорова. Как видите, он предложил нам два решения. Вопрос, какое именно следует выбрать, лежит в политической плоскости не меньше, чем в военной. Мы обсудим ваши предложения, товарищ генерал, и дадим вам знать. Вы свободны, — сухо закончил Сталин.

Говоров, отдав маршалу честь, покинул кабинет.

Тревожный чемоданчик на случай ареста он держал при себе с тридцать седьмого года. Волна арестов тогда обошла генерала, но многие сослуживцы попали тогда под каток. Позже, в тридцать восьмом, некоторых освободили, но большинство арестованных уже не вернулись в армию. Говоров знал, на что идет, возражая — путь и не открыто — самому Сталину и теперь был готов в любому повороту событий, но на душе у было спокойно: он сделал то, что должен был.

Из Кремля генерал отправился в свой штаб, откуда руководил операцией «Освобождение», чтобы ознакомится с последним сводками о положении на фронте. Сегодня немцы не предпринимали серьезных контратак, однако разведка сообщила о постепенном накоплении сил на некоторых направлениях — возможно, завтра будет жарко. Новых сведений о приближении пусковых установок баллистических ракет не поступало, и в военном плане это тревожило генерала больше всего.

Говоров как раз закончил совещание в штабе и отпустил офицеров, когда в дверь постучали. Генерал предложил войти. Это были три офицера в форме НКВД, одного из них, начальника личной охраны Берии Рафаэля Саркисова, Говоров узнал.

— Чем обязан? — спросил генерал, сухо поздоровавшись.

— Лаврентий Павлович хочет с вами поговорить, — сообщил Саркисов, — если вы согласны, я вас отвезу.

Взгляд Говорова упал на чемоданчик, стоявший в углу. Начальник охраны, заметив это, усмехнулся.

— Чемоданчик вам не понадобится, товарищ генерал. По крайней мере, пока.

Генерал решил, что они поедут на Лубянку, но вскоре понял, что ошибся. Примерно через полчаса «виллис» наркома затормозил у ворот дома в Сокольниках, известного как дача Берии. Хозяин встретил генерала в кабинете, и предложил пройтись.

Они вышли в сад, довольно большой, но не очень ухоженный. Фигуры охранников маячили вдалеке. Отойдя от дома на пару десятков шагов, Берия сказал:

— А вы смелый человек, генерал. И хорошо владеет собой.

Говоров усмехнулся.

— Научился за четыре года, товарищ нарком.

Берия понимающе кивнул.

— Значит, вы предлагаете союз с партизанами, половина командиров которых носит медали с профилем Троцкого.

— Мы заключили союз с Англией, — напомнил генерал, — а ведь Черчилль мечтал уничтожить Советскую Россию.

Берия остановился и посмотрел генералу в лицо.

— Мне нравится ваш подход. Он прагматичен. Тот, кто борется с нашим врагом, наш друг.

Говоров предпочел промолчать — вопроса ему не задали.

— Знаете, я поддержу ваш план, — сказал нарком, — если ваш боевой союз с партизанами окажется успешным, это смягчит предстоящую кампанию против троцкизма. — Берия понизил голос, него тон стад доверительным. — Никто не хочет повторения тридцать седьмого года, понимаете?

— Мне нужна связь со Центральным штабом партизанского движения в Челябинске, — сказал Говоров.

Берия оторопел.

— Моя поддержка имеет границы, — с металлом в голосе проговорил он, — и сейчас вы ее перешли…

— Командиры партизан подчиняются штабу. Конечно, мы можем договариваться с каждым отрядом по отдельности, но это будет долго и сложно.

Берия молчал.

— Товарищ нарком, вы сами сказали, что никто не хочет тридцать седьмого года. А теперь представьте, что начнется, если наша совместная операция с партизанами провалится. Кого в этом обвинят?

— Прежде всего вас.

Говоров кивнул.

— Верно. А потом и тех, кто меня поддержал — прямо или косвенно. И можете представить, с каким размахом будут искать троцкистов, пробравшихся из параллельного мира в наши ряды.

Нарком сделал несколько шагов молча.

— М-да, а я вас недооценил. Знаете, почему операцией будете командовать вы, а не Жуков? — неожиданно спросил он.

— Нет, — признался Говоров.

— Потому что он стал политической фигурой — возможно, сам того не желая. Вы поняли?

Вождю не нужны конкуренты, подумал генерал, поэтому он выдвигает новых людей — чтобы потом сменить и их. Незаменимых у нас, кроме одного, нет верно? Что ж, мог бы и сам догадаться.

— Меня интересует только одно, — ответил Говоров, — освобождение Москвы.

— Вот пусть так и будет, — резюмировал Берия и добавил: — по поводу Челябинска… я посмотрю, что можно сделать.

Нарком махнул рукой, подзывая начальника охраны.

— Спасибо, что заехали, — сказал он. — Надеюсь, эта встреча — не последняя.

Глава 39. РЕШЕНИЕ НАРКОМА

После разговора с генералом Берия вернулся в особняк и закрылся в кабинете, чтобы спокойно, в тишине, обдумать сказанное Говоровым.

Прямая связь со Центральным штабом партизанского движения в Челябинске! Да, Говоров требовал многого. Помочь ему в этом означало фактически встать на его сторону. Берия мысленно поморщился — он-то хотел оставить себе свободу маневра, чтобы потом присоединиться к победителям. Получится ли теперь?

Нарком достал из шкафа початую бутылку «Цинандали», плеснул немного в бокал и уселся в кресло за широким столом. В отличие от Сталина, Берия не курил, и терпеть не мог крепкие напитки, предпочитая им хорошие грузинские вина. Насладившись ароматом, Берия сделал небольшой глоток. Вино — в небольших количествах — всегда помогало ему расслабиться и затем упорядочить ход мыслей.

Глядя на свой кабинет сквозь бокал, нарком вспомнил последнее заседание Государственного Комитета Обороны, вернее — ту дискуссию, которая началась после доклада Говорова о планах освобождения Москвы. Дискуссия это проходила уже без генерала. Жданов, глава так называемой — разумеется, неофициально — ленинградской группы — ратовал за жесткий подход: разумеется, Красная Армия примет помощь от партизан, но только в том случае, если они будут действовать под командованием Москвы. Никаких указаний из троцкистского Центрального штаба в Челябинске! Должно быть полное единоначалие, напирал Жданов, все приказы должны исходить из единого центра. «Ленинградцы», присутствующие на заседании — Кузнецов и Вознесенский — всячески ему поддакивали.

Берия, поставив бокал на стол, задумался. Он понимал, с чем связана такая позиция «ленинградцев». После Победы, на волне поднявшегося патриотизма возникла идея создать коммунистическую партию РСФСР — по примеру партий в других союзных республиках. Сталин не был в восторге от этой идеи, но и не противился ее кулуарному обсуждению — до поры до времени. Разумеется, руководящие посты в новой партии предназначались «ленинградцам», а прикрытие со стороны внутренних органов должен был обеспечивать Абакумов — выдвиженец Берии. При мысли о последнем нарком поморщился — неблагодарный сукин сын! Думает, что уже вырос и может проводить самостоятельную игру! Что ж, нельзя не заметить — этот мальчик крепко усвоил сказанное однажды Сталиным: «У офицеров НКВД есть два пути — на повышение или в камеру». После чисток тридцать седьмого Абакумов пошел на повышение — поймал удачу за хвост, и с тех пор ее не отпускал. Ну, посмотрим, посмотрим…

Нарком не особо беспокоился об этой идее с отдельной компартией для РСФСР — хорошо зная Сталина, он полагал, что тот медлит, выжидая, пока все заинтересованные в такой реформе не проявят себя. И тогда можно будет взять всех разом и обвинить, допустим, во вражеско-подрывной работе, шпионаже в пользу Японии… в общем, найдется, в чем обвинить. А пока Берия регулярно готовил материалы для Сталина о том, какие разговоры ведутся в кабинетах Жданова и Кузнецова. Эти инициативные товарищи сами шаг за шагом писали себе будущий приговор.

Но все изменилось с открытием параллельного мира. Теперь игра в отдельную партию приобрела совершенно иной смысл, и Берия быстро ее раскусил — «ленинградцы» оставили идею о партии для России, и теперь готовились стать «сталинским тараном» в борьбе с троцкизмом в параллельном СССР. Нарком уже видел перед мысленном взором заголовки в «Правде», превозносящие героев этой борьбы. Да, ход безошибочный, учитывая, что Троцкий — это незаживающая мозоль вождя… Сможет ли он — да и захочет ли? — отбросить личную ненависть к самому принципиальному сопернику во имя интересов страны?

Нарком тяжело вздохнул. Наиболее вероятный ответ на этот вопрос ничего хорошего не обещал.

Если группа «ленинградцев» добьется успехов в параллельном СССР, то их позиции сильно укрепятся — настолько, что наверняка поиск замаскировавшихся троцкистов начнется и здесь, причем в высших эшелонах. И у Берии не было сомнений в том, кого признают «замаскировавшимся» одним из первых. Начнется новый тридцать седьмой год, на пост руководителя НКВД назначат кого-то молодого и энергичного — да того же Абакумова! — а Берию обвинят в преступной халатности, проявленной во время непримиримой борьбы с врагами социализма.

Да, скорее всего так все и будет. И единственный шанс избежать этого — помочь генералу Говорову. Если битва за Москву будет выиграна с помощью партизан, руководимых Центральным штабом в Челябинске, то, возможно, Сталин притормозит тех, кто ратует за беспощадную борьбу с троцкизмом. Да, шанс есть, еще раз прикинул нарком. В конце концов, вождь тоже не хочет чрезмерного усиления одной из группировок. Только вот есть момент, который генерал не понимает. Или делает вид, что не понимает. Установить действенную связь с Центральным штабом в Челябинске можно только с ведома того, в чьи руках политическая власть на той стороне. А это значит — необходим контакт с Троцким…

Приняв решение, Берия решил действовать без промедления. Сняв трубку черного телефона, стоящего на столе, он набрал номер и отдал короткий приказ:

— Вызовите ко мне Судоплатова… да, прямо сейчас, на дачу в Сокольниках.

Выслушав ответ и положив трубку, нарком взглянул на часы. Павел будут здесь примерно через час. Этого времени должно хватить, чтобы обдумать, какие именно указания дать разведчику.

Полковник Сазонов за долгие годы службы привык к самым неожиданным приказам, зачастую отменявшим данные буквально час назад — что поделать, ситуация на фронте могла меняться очень быстро. Поэтому вызов в кабинет к Судоплатову и то, что он там услышал, не застало полковника врасплох. Как и ожидалось, генерала интересовала подготовка операции по устранению Троцкого — причем вопрос о требовании письменного приказа, озвученный Сазоновым в прошлую встречу, не поднимался. По мере развития разговора у полковника начало складываться впечатление, что Судоплатова интересует не конечная фаза операции — самая важная и опасная! — а промежуточные этапы. Генерал интересовался, насколько хорошо группа Сазонова успела ознакомиться с Челябинском в параллельном мире, знают ли они, как передвигаться по городу, где находятся органы государственной власти. После того, как Сазонов ответил на все вопросы, Судоплатов некоторое время помолчал, глядя в окно и что-то обдумывая, а затем сказал:

— Планы меняются, товарищ полковник. Операция по устранению «старика» откладывается.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Сазонов, привычно удержавшись от лишних вопросов.

— Это не все, — продолжил Судоплатов — вам и вашей группе предстоит выполнить другое задание.

— Какое?

— Вы должны установить постоянно действующий канал связи с Центральным штабом партизанского движения в Челябинске.

А вот это было настолько неожиданно, что даже Сазонов не смог скрыть удивленное выражение лица. Заметив это, Судоплатов хмыкнул.

— Я понимаю, товарищ полковник, это не совсем ваш профиль, — сказал он, — но других людей у нас нет, а дело срочное. Ваша группа, как я убедился, успела неплохо изучить Челябинск, а это сейчас самое главное. Вам нужно будет выйти на руководителя Центрального штаба и передать ему послание от товарища Берии Лаврентия Павловича.

Судоплатов достал из сейфа закрытый конверт с печатью наркома и показал его Сазонову.

— Официальная часть послания здесь, — сказал он, — конверт пока будет у меня в сейфе, вы его получите непосредственно перед началом операции.

— Ясно, товарищ генерал.

— Но есть еще одна часть послания, устная. И она, товарищ полковник, гораздо важнее того, что лежит в конверте. Эту часть вы должны будете заучить наизусть и передать лично. Никаких записей быть не должно. Вам понятно?

— Кому передать, товарищ генерал?

— Об этом вы узнаете в свое время. Устное послание короткое, я сообщу вам его содержание также непосредственно перед операцией.

Судоплатов встал из-за стола и прошелся по кабинету. Затем остановился возле кресла, в котором сидел Сазонов.

— Вас выбрали для этого задания не только потому, что вы успели изучить Челябинск. Решающую роль сыграла ваша репутация. Вы честный и прямой человек, никогда и никого не предававший. Именно поэтому я вам доверяю. И не только я, но и товарищ нарком.

— Служу трудовому народу, — ответил полковник, не зная, что еще на это сказать.

Лев Троцкий просматривал справку, приготовленную особым отделом ГПУ, занимавшимся сбором сведений о сталинском СССР — именно такое название утвердилось после обсуждений в узком кругу и теперь стало официальным. «Убит ударом в затылок альпинистским ледорубом Жаком Морнаром, одним из его сторонником, разочаровавшимся в политике Троцкого. Свои мотивы он объяснял в письме, утверждая, будто бы Троцкий вступил в преступный сговор с представителями ряда европейских стран с целью организации покушения на руководителей Советского Союза, и в первую очередь — Сталина…»

Троцкий отложил справку. Он ни на минуту не сомневался, кто на самом деле стоит за этим убийством. Какие чувства испытал Коба, узнав, что его враг жив в другом мире? Что он предпримет — постарается повторить то, что его спецслужбы однажды уже сделали, или все же зароет топор войны?

Троцкий не знал.

До нападения Германии на СССР у него были ясные представления, как будет развиваться мировая история, и как нужно действовать тому, кто познал законы ее развития, но с тех пор у него появились сомнения. Германский пролетариат не поднялся на защиту своих советских братьев. Более того, для спасения первого в мире социалистического государства пришлось срочно заключать союз с крупнейшими капиталистическими странами. Многим пришлось пожертвовать — например, свернуть деятельность Коммунистического интернационала. Да, можно было убеждать себя и других, что это всего лишь тактический ход, продиктованный тяжелыми обстоятельствами — вроде Брестского мира — и потом, после победы, все будет как раньше, но… но все чаще Троцкого посещала простая мысль: а что, если классовая борьба — не главная, а всего лишь одна из движущих сил истории? Что, если исторический период, когда эта борьба имела решающее значение, подходит к концу — или вообще закончился? Тогда получается — время мировой пролетарской революции упущено. И в чем тогда смысл существования пролетарского государства?

Троцкий не цеплялся за жизнь, он рисковал ею много раз — в борьбе с царским режимом, во время гражданской войны, вступая в открытое противостояние с бывшими товарищами. Рисковал он не ради власти — сама по себе она его никогда не интересовала. Просто управлять людьми — это было слишком скучно, это делали многие и до него. А вот направлять людей, согласуя вроде бы стихийные действия народных масс с законами истории — другое дело. Троцкий считал себя первым в мире политиком, способным на это. Теперь у него появились сомнения.

Троцкий знал необходимость и силу беспощадного анализа текущей политической ситуация и собственных действий в ней. Именно благодаря такому анализу Октябрьская революция стала успешной — выступи они раньше или позже выбранного момента, и она потерпела бы неизбежное поражение. Именно этот беспощадный анализ подсказывал Троцкому — если всемирная пролетарская революция и свершится, то не в ближайшие годы. И, скорее всего, не в ближайшие десятилетия. Если так, то приходилось признать — сталинский СССР куда адекватнее текущей исторической ситуации, чем государство, построенное в параллельном мире им, Троцким: государство, ориентированное на ожидание мировой революции и тратящее гигантские ресурсы на попытки ее разжечь.

— Получается, Коба был прав, — негромко, сам себе, сказал Троцкий и тут же усмехнулся: какая ирония! Малообразованный бюрократ, разбойник с большой дороги, хорошо знающий только одно дело — как бороться за власть, обошел его, второго человека в партии, а в самые ответственные моменты бывший на равных с первым! Как же так получилось?

— Ему просто повезло, — проговорил он, — на законы истории ему плевать.

Сказав это, Троцкий поморщился: мелко, Лева, мелко…Так что же теперь — отказаться от борьбы, если цель потеряна? Ничего не делать и просто ждать, когда он пришлет убийц? Или не пришлет, считая, что прежний враг ему не соперник?.. Троцкий знал — когда главное ускользает от понимания, надо сосредоточиться на текущих делах, даже если кажутся второстепенными. Кто знает, не станет ли это второстепенное со временем главным? Да, пришло ему в голову — вот тебе пример: Сталин, завязавший на себя работу секретариата ЦК — предвидел ли кто в двадцатых, какую власть дает должность генерального секретаря? Да в самом ее название слышится второстепенность — всего лишь секретарь, должность подчиненная, даром что генеральный, то есть первый среди второстепенных… А что сейчас главное? То же, что и все последние годы — освобождение СССР от немцев.

Троцкий поднял трубку телефона:

— Подготовьте сводки с фронтов. И свяжитесь с начальником Генерального штаба — я жду его с докладом.

Все случилось просто и естественно, словно они договорились об этом заранее. После доклада, сделанного в доме культуры, Зина пригласила Ивана к себе. Когда он зашел к ней в комнату в самом конце длинного коридора барака, она закрыла ее на ключ, и, обняв его, поцеловала в губы. Он ответил — сначала осторожно, потом смелее.

На узкой кровати вдвоем было не поместиться. Спали они, обнявшись, на матрасах, положенных на пол — второй старшина принес из своей комнаты. Зина заснула быстрее, а Иван не спал полночи, думая, как ему строить жизнь, теперь уже семейную: ложный приговор за убийство, совершенное другим, висел на нем, как дамоклов меч. Он обязан работать по договору с тем товарищем из МИДа — и это еще не самый худший вариант.

Под утро Иван все же заснул. Проснулся он оттого, что услышал, как снаружи стучат в дверь его комнаты. Натянув брюки, старшина вышел в коридор. Возле двери стоял офицер в форме НКВД. Сердце у старшины упало.

— Вам кого? — спросил он.

— Мне нужен Иван Семенов.

— Это я.

Офицер смерил его взглядом. Зина сонным голосом спросила, кто там.

— Одевайтесь. Вы должны пойти со мной.

— Куда?

Офицер протянул приказ, подписанный тем самым товарищем из МИДа, с которым Иван подписал контракт. Из приказа стало ясно, что старшина командируется в распоряжение полковника Сазонова сроком на три недели с возможностью продления командировки в случае необходимости.

— Пять минут, ладно? — попросил старшина. Офицер, помедлив, кивнул.

— Не больше.

— Что случилось? — спросила Зина.

— Пойдем ко мне, — распорядился Иван. Ему не хотелось, чтобы офицер глазел на девушку, но надо было собрать вещи. Собирая вещи и одеваясь, он рассказал Зине все, что мог, о случившемся в параллельном мире — разумеется, не упоминая имен, и не сказав, с кем именно ему довелось встретиться там. Зина слушала молча.

— Я должен был рассказать раньше, — повинился Иван. — Я думал, у нас больше времени…

— Куда тебя забирают? — спросила Зина. — Опять на войну, да?

— Я не знаю, — признался Иван, хотя упоминание в приказе полковника Сазонова говорило о многом, — честно, не знаю.

В дверь стукнули — офицер позвал старшину.

— Ты вернешься? — спросила Зина.

— Обещаю, — ответил он. — Обещаю, что обязательно вернусь. Мой дом теперь здесь, с тобой.

На прощание они крепко поцеловались. Отпустив Зину, Иван вышел в коридор. «Пошли», — скомандовал офицер. У выхода из барака старшина оглянулся — девушка смотрела ему вслед, две любопытные головы из соседних комнат тоже. «Я вернусь», — сказал старшина еще раз и зашагал вслед за офицером.

Глава 40. МИССИЯ В ЧЕЛЯБИНСКЕ

Переход в параллельный мир группе полковника Сазонова устроили на окраине Челябинска, в парке культуры и отдыха недалеко от улицы Труда. Коридор пробили рано утром, чтобы не привлекать внимания. Во внутреннем кармане пиджака у Сазонова лежал конверт с посланием начальнику Штаба партизанского движения. А еще Сазонов держал в голове то, что он должен был передать лично Троцкому — послание от наркома Лаврентия Павловича Берии. Послание это потрясло полковника — буквально несколько дней назад ему приказывали готовить операцию по устранению главы государства параллельного СССР, а теперь все переменилось: речь шла о сотрудничестве с ним. Оставалось только гадать, в чем причина такой перемены. Впрочем, Сазонов не собирался этим заниматься — его задачей было выполнить приказ.

В параллельный мир полковник перешел вместе со старшиной. То, что его перебросят именно туда, Иван начал подозревать с того момента, как его привезли к аэродрому Монино и сообщили, что они летят в Челябинск — прямым рейсом, без промежуточной посадки. В самолете полковник Сазонов объяснил задание — разумеется, без лишних подробностей и упоминании персонального послания товарищу Троцкому. Выслушав полковника, старшина мысленно вздохнул — данное им обещание Зине непременно вернуться, и как можно скорее, выполнить будет непросто. Больше никаких инициатив, пообещал он себе, вспомнив предыдущую операцию по задержанию «охотника», окончившуюся с переменным успехом, ты просто исполняешь то, что тебе приказывают.

Переход в параллельный СССР произошел штатно, без происшествий, и теперь Сазонов со старшиной шли по улице Спартака — главной магистрали города, протянувшейся от Танкограда через площадь Ленина, где разместились органы власти, эвакуированные из Москвы, до парка культуры и отдыха. Несмотря на ранний час, на улице было довольно многолюдно — на «Танкограде» утренняя смена сменяла ночную. Рабочие в основном шли молча, погруженные в свои заботы. Город выглядел по-военному сурово: заклеенные крест-накрест бумажными лентами окна, мешки с песком на первых этажах, в небе виднелся аэростат воздушного заграждения. Изредка попадались противотанковые ежи — их установили еще два года назад, когда была опасность прорыва вермахта к уральскому рубежу, — да так и не убрали полностью. Попадались плакаты: «Все для фронта, все для победы», на котором на фоне силуэта тридцатьчетвёрки пожилой рабочий с бородой крепко пожимал руку молодому бойцу в полушубке. Вождь СССР также довольно часто попадался на плакатах: характерный силуэт с очками и бородкой, в шинели красноармейца, а под ним лозунг: «Троцкий ведет нас к победе!» Старшина, уже немало времени проведший в параллельном мире, до сих пор не мог к этому привыкнуть. Он покосился на Сазонова, шедшего рядом: полковник сохранял непроницаемое выражение лица, и, казалось, вовсе не замечал плакаты.

Так оно и было: Сазонов прикидывал, как выполнить вторую часть задания — одновременно и неформальную, и самую важную. Официально отношения между двумя советскими государствами до сих пор не были установлены, однако эпизодические контакты уже имели место, главным образом через партизан в Московской области, сражающихся с немцами вместе с Красной Армией. Сазонову сообщили, что его будут ждать. Встречу договорились провести рано утром, чтобы не привлекать внимания.

Главный штаб партизанского движения располагался на улице Цвиллинга — там, где она выходила на площадь Ленина. Поднявшись на крыльцо, Сазонов потянул на себя дверь, поддавшуюся с трудом. В просторном холле было темно и пустынно. Вахтер, сидевший за столом, с профессиональным подозрением уставился на вошедших.

— Нам назначено, — лаконично сказал Сазонов, протягивая удостоверение. Вахтер пристально его рассмотрел, сверив фотографию с оригиналом, затем взялся за трубку телефона. Назвав фамилию и звание Сазонова, выслушал ответ. Положив трубку, кивнул:

— Проходите. Третий этаж, затем направо. Кабинет 301.

Третий этаж встретил их длинным коридором, который заканчивался дверью с большой — чтобы было видно с лестницы — табличкой «301» на массивной двери. На стенах коридора висели плакаты, прославляющие партизан и их борьбу с фашистами, перемежающиеся фотографиями взорванных мостов, сгоревших грузовиков и подбитой бронетехники со свастикой. Перед тем, как открыть дверь, Сазонов постучал.

— Входите! — громкий, уверенный в себе мужской голос.

Председатель штаба Валерий Громов обладал цепким взглядом, говорил мало, но веско, взвешивая каждое слово. В ходе беседы его лицо оставалось столь же непроницаемым, как и у полковника Сазонова. Распечатав пакет, переданный полковником, председатель внимательно прочитал послание и отложил в сторону.

— Я слышал, у Красной Армии есть успехи, — сказал Громов.

Сазонов кивнул.

— Это верно.

— Но вам нужна помощь партизан.

Полковник мысленно поморщился. По идее он должен был доставить послание и выслушать ответ — так формулировалось задание. Но Судоплатов предупредил — скорее всего, Председатель сразу ответ не даст, а постарается в разговоре получить дополнительную информацию. «Надо быть осторожным, — предупредил Судоплатов. — с одной стороны, не сказать лишнего, а с другой — не дать ему соскочить с крючка. По-хорошему, тут нужен профессиональный дипломат, но такой возможности у нас сейчас нет. Так что придется тебе выкручиваться самому».

— У нас общая задача, — сказал Сазонов, — освобождение Москвы. Мы должны действовать вместе, чтобы добиться успеха.

Громов пристально посмотрел на полковника.

— Согласен. Но вот какое дело… — он повернулся к сейфу, стоящему рядом, открыл его и достал папку, — у меня есть сообщения от наших товарищей из Подмосковья. На освобожденных территориях ваши люди занимаются пропагандой. Они очерняют наш строй и лично товарища Троцкого. Тех же, кто пытается говорить правду, преследуют. Дошло до того, что партизан заставляют снимать медали с изображением товарища Троцкого. Как это понимать?

— Наши товарищи могут перегибать палку, — признал Сазонов, — такое бывает. Но я военный и не отвечаю за политику.

— А ваш спутник? — Громов кинул на Ивана. — Я слышал, он как раз отвечает за политику.

Да, обмен информации с низовым звеном у них поставлен прекрасно, подумал Сазонов.

— Я участвую в подготовке докладов об истории нашей страны, — осторожно ответил старшина. — Мы рассказываем об индустриализации, становлении колхозного строя, о трудностях, которыми это сопровождалось…

— И о тридцать седьмом годе тоже рассказываете? — спросил Громов. — О борьбе с… — он заглянул в папку, — «…с право-троцкистским блоком, организовавшим заговорщицкие группы, ставившие целью шпионаж в пользу капиталистических держав, вредительство, диверсии, террор против советских людей и органов власти, ослабление оборонной мощи СССР и, в конечном итоге, расчленение Советского Союза и реставрацию капитализма».

— Мы не акцентируем на этом внимание, — дипломатично сказал старшина. — думаю, дискуссию о путях развития социализма надо отложить до тех пор, пока мы не освободим нашу землю от врага.

Громов усмехнулся.

— Нашу землю, говорите… я бы с вами согласился, но вы уже ведете политическую борьбу, не дожидаясь освобождения.

Сазонов, тяжело вздохнув, сказал:

— Товарищ Громов, я не дипломат, поэтому скажу вам прямо. Красная Армия освободит Москву в любом случае — с помощью партизан, или без. Но если вы откажетесь нам помогать, город придется брать в лоб, штурмом. А это значит — большие разрушения и жертвы среди мирного населения.

Громов молча слушал его.

— И есть еще момент. Отказ партизан от совместной борьбы льет воду на мельницу тех, кто придерживается жесткой линии в борьбе с троцкизмом. Представьте себе, какой аргумент они получат. Тридцать седьмой год повторится — снова будут процессы — сначала у нас, а потом и на освобожденных территориях. Понимаете, насколько высоки ставки?

В кабинете повисла тишина. Громов молчал не меньше минуты. Затем поднялся и сказал:

— Я не могу принять такое решение самостоятельно. Прошу вас подождать в приемной, — он указал на дверь.

После часа ожидания пришел офицер и потребовал удостоверения на проверку. После недолгого колебания Сазонов отдал и приказал сделать то же старшине. Еще через полчаса в приемную вошел полковник в сопровождении двоих сотрудников личной охраны Троцкого, и предложил последовать за ним. Выбора не было. Они вышли из здания, пересекли площадь, обошли фасад дома Облисполкома, в котором после эвакуации проживали руководители Советского Союза, и зашли в него через черный вход. Сазонова и старшину тщательно обыскали. Затем в сопровождении охраны они поднялись на второй этаж — к квартире Троцкого. Поняв, куда их привели, Сазонов объявил, что он должен поговорить с Председателем партии с глазу на глаз. Начальник охраны категорически отверг эти требования. Препирательства продолжились довольно долго, пока дверь из прихожей в квартиру не открылась, и на ее пороге не появился сам Троцкий. Узнав, в чем дело, он немедленно распорядился пропустить Сазонова. Начальник охраны начал было возражать, но смолк под взглядом Председателя партии.

— Зачем вы хотели меня видеть, да еще наедине? — спросил Троцкий.

— У меня есть послание, устное. Персонально вам.

— Устное, — повторил Троцкий и усмехнулся. — Почему устное?

— Я не знаю, — признался полковник.

— Ну же, это так просто, подумайте. Оно устное, потому что тот, кто его передал, боится.

Сазонов промолчал.

— От кого послание?

— От наркома внутренних дел, Лаврентия Павловича Берии.

— Берия… — Троцкий как будто вспоминал, кто это. — Ах да, был такой. Надо же, стал у вас наркомом внутренних дел…. знаете, полковник, — Троцкий как будто повеселел, — вся эта история с параллельными мирами довольно забавна. Такое впечатление, что важнейшие должности в государстве могут занимать совершенно случайные люди. А если так, то, может, и первые должности могут занимать случайные люди? Что думаете, а?

— Думаю, я должен выполнить задание, — сказал полковник, сохраняя непроницаемое выражение лица.

— Да, послание… — Троцкий посерьезнел, — пожалуйста, я готов выслушать.

Сазонов слово в слово пересказал сказанное Берией перед началом операции. Судоплатов привез полковника в особняк наркома в Сокольниках, и там, во время прогулки в саду, Берия и передал то, что предназначалось только для одних ушей. Если вас арестуют люди Абакумова, сказал нарком напоследок, расскажете им, что я вас вызвал для обсуждения деталей операции по связи с Центральным штабом партизанского движения. Скажете, что я выражал сомнения, можно ли доверять соратникам Троцкого. Если вас арестуют, повторил он, держитесь этой версии любой ценой. Это единственный шанс выжить, прежде всего вам.

— Когда вам нужен ответ? — глухо спросил Троцкий. Повернувшись спиной к Сазонову, он смотрел в окно, из которого открывался вид на площадь Ленина — место, где его с неизменным восторгом встречали митингующие.

— В течение двух дней, — ответил Сазонов. — Вы должны выступить с речью или сделать публичное заявление.

— Можете идти, — не оборачиваясь, резко ответил Троцкий, — вас проводят.

Полковник вышел. Троцкий, оставшись один, прошелся по комнате взад-вперед: так легче думалось. В послании ему предлагалось признать старшинство Сталина в обмен на личную неприкосновенность и определенную независимость во внутренней политике. На первое Троцкому, прошедшему гражданскую войну и не раз рисковавшему жизнью, было наплевать, но вот второе… это заслуживало внимания. Но кто предлагал? Нарком Берия… Есть ли у него влияние на Сталина? Председатель партии ни на миг не сомневался, что самые важные решения Коба будет принимать лично. Послушает ли он этого Берию? То, что послание устное, означало одно — в сталинском СССР на самом верху идет борьба, и, вероятно, как раз сейчас решается, какая именно политика будет проводиться в отношении СССР из параллельного мира…

Троцкий подошел к столу и снял трубку.

— Соедините меня со Свердловым, — распорядился он, — да, немедленно… Яков Михайлович, зайдите ко мне. Дело срочное… Нет, это не телефонный разговор.

Свердлов, возглавлявший ГПУ, появился в квартире Троцкого через десять минут.

— Мне нужна вся информация о товарище Берии Лаврентии Павловиче, — сказал он.

— Этот тот, кто сидит в Грузии? — удивился Свердлов. — Сейчас подниму дело…

— О другом Берии, из параллельного мира, — уточнил Троцкий. — Там он возглавляет народный комиссариат внутренних дел. Меня интересует, насколько н влиятельный человек и какие у него отношения со Сталиным. Срок — тридцать шесть часов, начиная с этого момента.

Свердлов посерьезнел.

— Я займусь этим немедленно.

— Спасибо, Яков Михайлович.

Старшина не спрашивал, о чем Сазонов говорил с Троцким, потому что доверял полковнику. Если тот не уведомил его об этой части задания — что ж, значит, таков приказ.

Охрана Председателя партии проводила визитеров до выхода из дома Облисполкома. От дальнейшего сопровождения Сазонов отказался.

До коридора домой они добрались без приключений. Старшина уже решил было, что задание они выполнили, и сейчас его отпустят на прежнее место службы, к Зине, но не тут-то было. На выходе из коридора их ждал Рафаэль Саркисов, глава личной охраны Берии, с сопровождением. Их тут же усадили по разным машинам с зашторенными окнами, и отвезли в хорошо охраняемый ведомственный санаторий под Москвой. Там в течение суток их допрашивали порознь обо всем, что произошло в Челябинске. Тогда-то старшина и понял, зачем он был нужен в операции — выполнял роль независимого свидетеля. Но скрывать ему было нечего, как и полковнику, так что спустя сутки их оставили в покое. Поместили их в комфортабельных одноместных номерах, еду приносили официантки из столовой. На вопрос, сколько тут сидеть, ответа не было. Поразмыслив, старшина догадался, в чем дело — нарком ждет реакции Троцкого. Если она окажется отрицательной, то нужны ли будут Берии свидетели неудачной попытки договориться со смертельным врагом Вождя? Скорее всего, нет. Старшина не сомневался, что ради собственной безопасности нарком без колебаний пожертвует их жизнями. Так что оставалось уповать на то, что их миссия в Челябинске оказалась успешной.

Ждать пришлось недолго. К исходу вторых суток в номер старшины без стука зашел офицер, осмотрел комнату и вышел, распорядившись оставить дверь открытой. Спустя пару минут появился Саркисов. Он объявил старшине, что, во-первых, он не имеет права никому рассказывать о встрече с Троцким. Все, что там происходило, ограничивалось установлением контактов со Штабом партизанского движения. Старшина заверил, что так оно и было. После этого Саркисов объявил, что его командировка окончена и он вновь поступает в распоряжение специального отдела МИД. Обратно они ехали так же — в машинах с зашторенными окнами. Впрочем, Иван не интересовался пейзажами за окном — он радовался возвращению к Зине.

В поселок он добрался только к вечеру — очередь на подъезде к коридору между мирами растянулась на километр: на ту сторону перебрасывали войска и технику. Зина обняла Ивана и долго не отпускала, сначала не верила, что все кончилось так быстро и переспрашивала с тревогой — не придут ли за ним опять? Старшина уверял, что не придут. Наконец, когда первая радость от встречи улеглась, Зина показала ему газету «Правда», только что доставленную из Челябинска: утром ее нужно было распространить среди жителей поселка. Всю первую полосу занимала статья Троцкого, озаглавленная: «Сталин — творец Победы», в которой Председатель партии отдавал должное своему непримиримому сопернику и признавал учение Ленина-Сталина идеологической основой построения социализма в отдельно взятой стране.

— Никто не ожил такого, — удивлялась Зина, — даже думали, что это ошибка или провокация. Ребята запросили подтверждение, и там сказали, что все верно — статья подлинная, в Челябинске распространяют такой же номер. Представляешь, какой поворот? Все гадают, в чем причина.

— Понятия не имею, — ответил Иван, — ты же знаешь, в политике я не силен. Помочь тебе с плакатами — этой мой максимум.

Зина весело посмотрела на него.

— Это хорошо, — сказала она, — завтра мне будет нужен весь твой максимум!

Глава 41. ПИРРОВА ПОБЕДА

Контрнаступление немцев началось с атаки баллистическими ракетами «Вассерфаль-2» советских позиций на плацдарме около Подольска. Противовоздушная оборона смогла уничтожить лишь малую часть ракет, и большинство из них достигли цели. Наибольшие потери понесли зенитчики — из четырех батарей, защищавших плацдарм от атак люфтваффе, в строю осталась только одна.

Сразу после ракетной атаки началась бомбардировка. «Юнкерсы» взлетали с аэродрома «Монино», еще удерживаемого немцами, так что их путь был довольно коротким, что позволяло повысить оборачиваемость самолетов и усилить атаку. Единственная действующая батарея противовоздушной обороны сбила два бомбардировщика, однако затем ее саму накрыло бомбовым ударом. Фактически подольский плацдарм остался беззащитным против атак с воздуха. Единственным, хотя и немаловажным плюсом в этих условиях были густые леса, частично маскировавшие оборонительные позиции.

Генералу Громову доложили об атаке через несколько минут после ее начала — связь между плацдармами и штабом осуществлялась через коридоры и поэтому работала хорошо. Начальник штаба развернул карту с нанесенными на нее советскими позициями и показал возможное направление удара немцев.

— Как считаете, какова их задача?

— Судя по интенсивности ударов, они хотят уничтожить подольский плацдарм, товарищ генерал.

Громов ненадолго задумался.

— Какие у нас там резервы?

— Рота ИС-2 и две зенитных батареи на грузовиках, но их еще надо переправить через коридор. Это займет часа четыре, не меньше, так что начинать надо прямо сейчас…

— Отставить! — резко сказал генерал. — Подготовьтесь, но переброску не начинать. Пусть тыловые подразделения, дислоцированные на плацдарме, готовятся к переходу на большую землю.

— Мы отступаем, товарищ генерал? — рискнул спросить начальник штаба.

— Пока не знаю, — ответил Говоров. — У нас есть связь с партизанами в этом районе?

— Надо связаться с Центральным штабом.

Говоров поморщился — а раньше этого нельзя было сделать?

— Срочно свяжитесь! И немедленно доложите, как сделаете!

— Есть, товарищ генерал.

Говоров задумался, глядя на карту. Если немцы и правда готовы бросить большие силы, чтобы уничтожить плацдарм, есть возможность заманить их там в ловушку… Он не удержался и стукнул кулаком по карте. Партизаны! Вот кто мне сейчас нужен! Он взглянул на дверь, из которой только что выбежал начштаба, и с трудом удержался от того, чтобы последовать за ним — проверить, как тот исполняет распоряжение. Держи себя в руках, приказал он себе. Подумай лучше, что будешь делать, если немцы ударят со всей силой…

Основной ударной силой подольского плацдарма были две роты тридцатого батальона тяжелых танков, входившего в состав Кантемировской дивизии. Именно эти танки отвоевали плацдарм и теперь его защищали. ИС-2 и ИС-3, состоявшие на вооружении батальона, почти не пострадали от ракетного удара и последующих бомбардировок — чтобы уничтожить тяжелый танк, требовалось прямое попадание ракеты или бомбы. Тем не менее, часть машин получила повреждения — пострадали антенны радиостанций, пулеметы на башне, наружные топливные баки. Однако, все танки батальона были готовы к бою.

Авианалет после ракетного удара продлился около получаса, а затем в атаку двинулись основные силы немцев. Командир танковой группы, майор Васин, сразу оценил всю серьезность ситуации. В первой волне шли десять «Тигров», а за ними, словно крепости на гусеницах, медленно двигались пять «Маусов». Васин вспомнил, как его танкисты тренировались биться со сверхтяжелыми танками. Единственное, что им удалось сделать — это обездвижить этих бронированных монстров, порвав бронебойными снарядами гусеницы. А что потом? Отступать, потому что артиллерийская дуэль с соперником, превосходящим тебя по защищенности, скорострельности и боекомплекту обречена на провал. Так что — пару выстрелов из засады, а затем переход на запасные позиции — благо, что Васин подготовил их заранее. Но долго так бегать не получится — небольшая площадь плацдарма ограничивала возможность маневрирования, так что… ладно, подумал Васин, проблемы будем решать по мере поступления.

— Немцы ведут наступление крупными силами, товарищ генерал, — доложил начальник штаба. — Два батальона тяжелых танков дивизии «Дас рейх», укомплектованы «Королевскими тиграми» и «Маусами». У нас там две роты ИС-2, не думаю, что они справятся с натиском. Считаю, для удержания плацдарма срочно надо начать переброску подкреплений.

— Что с партизанами? — резко спросил Говоров. — Установили связь?

— Да, товарищ генерал. В районе плацдарма действует отряд капитана Смирнова, он готов выполнять наши приказы. Но я не очень понимаю, чем он может помочь войскам, занимающим плацдарм. У них нет противотанковых орудий и тяжелой техники…

— Где они находятся? — прервал его Говоров.

— В лесном массиве в районе Плещеево, — начштаба показа место на карте.

— Соедините меня с командиром, — приказал Говоров, глядя на карту, — немедленно.

Валерий Смирнов командовал отрядом партизан с сорок первого года, и подмосковные леса знал как свои пять пальцев. Он понимал, что порою через чащобы низкорослого мусорного леса, окружавшего города, пробиться было не проще, чем через джунгли в дельте Амазонки, и вовсю пользовался этим. Тайные тропы, пересекавшие чащобы, позволяли людям Смирнова внезапно появляться там, где их совершенно не ждали, и также внезапно исчезать. Карательные отряды, посылаемые против партизан, ничего не могли с ними сделать и несли большие потери без видимого результата.

Для связи с командованием на небольших дистанциях в отряде Смирнова имелась переносная радиостанция. Сеансы длились недолго — как правило, меньше пары минут, чтобы немцы не успели запеленговать. Сеанс, закончившийся только что, продлился минуту тридцать секунд — приказ генерала Говорова, командующего операцией по освобождению Москвы, был краток и ясен, и отряд Смирнова имел все необходимое для его выполнения.

Командир решил, что двух отделений для выполнения задания вполне достаточно — на этот раз в бой с немцами они вступать не собирались. Их целью были мосты через реку Пахра — автомобильный и железнодорожный. Приоритет — железнодорожный, потому что именно по этому мосту осуществлялась переброска тяжелой техники.

Нагрузившись взрывчаткой, партизаны двинулись в путь. Ближе к базе партизан располагался железнодорожный мост — всего в семи километрах, но эта близость была обманчивой, потому что по прямой партизаны идти не могли. Чтобы остаться незамеченными, передвигаться следовало вдоль извилистого русла реки, к тому же заросшего камышами. Смирнов прикинул, что цели они достигнут только к вечеру, о чем и сообщил Говорову. Тот сказал, что его это устраивает. «Взрывайте мосты по готовности, — сказал он, — отдельный приказ на подрыв не нужен»

Что ж, по готовности — это хорошо. За четыре года партизанских действий Смирнов привык к самостоятельности. Руки ему никто не связывал, он мог выполнять приказ, как считает нужным. Командир не сомневался, что мосты будут уничтожены — десятки подорванных эшелонов за годы борьбы с оккупантами тому порукой. Так что к вечеру Говоров получит то, что хочет.

В кои-то веки Гудериан получил хорошие вести — танкисты дивизии «Дас рейх» после долгих проволочек, связанных с транспортировкой тяжелых танков, наконец, начали наступление. Авиаразведка выявила дислокацию значительных сил русских в районе Подольска, поэтому Гудериан двинул против них мощную ударную группировку Судя по донесениям с поля боя, к вечеру плацдарм Красной Армии будет захвачен. Хотя «Быстрый Хайнц» не любил «Королевских тигров» и, тем более, «Маусов», он признавал — если уж эти громады удалось доставить на поле боя, равным их там нет. Что ж, русские это тоже теперь узнают.

Гудериан, глядя на карту, прикинул следующий этап операции. Если «Дас рейх» раздавит русских возле Подольска, затем их перебросят под Купавну — там надо ликвидировать возможный прорыв к Москве по горьковскому шоссе. Маршал поморщился — снова большую часть времени займет погрузка танков на специальные железнодорожные платформы, а потом еще переброска по стокилометровой дуге с тремя мостами… медленно, слишком медленно! Боевая мощь панцерваффе сокрушала любого врага, если только удавалось вовремя ее доставить в нужное место. Мосты — наше узкое место, надо усилить их охрану.

Гудериан поднял трубку телефона, приказал соединить с начальником штаба и отдал необходимые приказы. Его заверили, что охрана мостов в ближайшее время будет усилена — как только освободятся пехотные соединения, занятые борьбой с партизанами. «Бросьте гоняться за ними по лесам! — вспылил Хайнц, — выполняйте то, что я приказал, и немедленно!» Начальник штаба заверил, что приказ будет исполнен.

Гудериан раздраженно бросил трубку. Когда, наконец, они научатся отделять главное от второстепенного? Неужели четырех лет войны еще не хватило? Подойдя к окну кабинета, он приказал себе успокоиться. Сегодня впервые за многие дни вермахт возвращает себе инициативу, а это главное.

За три часа непрерывного боя майор Васин почти оглох: в его командирский ИС попали уже три раза, но все издалека и по касательной, так что броня выдержала. Но грохот внутри после каждого попадания стоял жуткий: без шлемофона, наверное, барабанные перепонки лопнули бы.

Его две роты уже потеряли треть танков. Было обидно, что два из них пришлось бросить с перебитыми гусеницами: боекомплект экипаж расстрелял, а двигаться танки больше не могли. Немцы тоже несли потери, хотя и не такие значительные. Хуже всего, что поле боя останется за ними, а это значит — немцы, скорее всего, смогут отремонтировать подбитые машины, а наши ИСы потеряны уже навсегда. Когда же, наконец, будет подкрепление?

В шлемофоне зашумело — это был командующий группой войск на плацдарме. Однако, новости от него были совсем не те, что ожидал Васин.

— Мы отступаем, — сообщил командующий, — ты прикрываешь отход. Тебе нужно продержаться еще два часа, потом можешь отходить через коридор. Приказ понял?

— Есть держаться два часа! — прохрипел майор.

— Давай, майор, верю в тебя, — ответил командующий и отключился.

Майор открыл люк командирской башенки и оглядел поле боя. Восемь ИС-2, по самую башню скрытые в окопах, еще стреляли с запасных позиций. «Маус» с подбитыми гусеницами застрял в полутора километрах от них. Надо бы отходить — с такого расстояния немец, сам будучи неуязвимым, рано или поздно перестреляет все ИСы. Отходить, однако, было уже некуда — до коридора между мирами по прямой оставалось не больше пяти километров. Два часа, пробормотал Васин, пешеход дойдет… Ладно, придется маневрировать — это наше единственное преимущество перед немцами.

К вечеру первое отделение партизан, возглавляемое самим Синицыным, достигло железнодорожного моста через Пахру. Охрана моста оказалась сильнее, чем ожидал командир партизан. Планы пришлось изменить. Синицын понял, что здесь ему будут нужны все люди, до автомобильного моста они не доберутся. Впрочем, Говоров предупреждал: железнодорожный мост — это основная цель, именно его необходимо вывести из строя.

Мост был не очень широким, так что охрана, хоть и усиленная, была только с одной стороны. Фактор внезапности, как всегда, сработал на партизан — в итоге, один раненый на пятерых убитых немцев. Подрывники работали быстро — не было сомнений, что немцы уже выслали подкрепление. Взрывчатку установили с запасом — то, что рассчитывали на два моста, теперь пошло на один.

Взрыв был оглушительной силы, так что услышали его не только в Подольске. Железнодорожный пролет рухнул в воду, а одна из двух бетонных опор оказалась наполовину разрушенной. «Уходим», — скомандовал Синицын, как только это увидел. Говоров будет доволен — о переброске тяжелых танков по этому мосту можно забыть минимум на месяц.

Теперь домой — Говоров просил доложить о результатах как можно раньше.

Гудериан только что выслушал доклад начальника штаба — бой у Подольска оказался первым успешным сражением с того времени, как в московский регион стали проникать советские войска из параллельного мира. Потери панцерваффе составили четыре «Тигра» и два «Мауса», причем все «Тигры» можно было отремонтировать в полевых условиях. Русские потеряли десять ИС-2. Такое соотношение потерь Гудериан считал приемлемым.

— Подготовьте сообщение для ОКХ, — распорядился генерал.

— Есть! — ответил начальник штаба, и уже собирался идти, как в это время вошел офицер со срочным сообщением.

— Дайте сюда, — приказал Гудериан. Прочитав депешу, он поднял взгляд на начальника штаба, и тот сразу почувствовал недоброе.

— Идите-ка сюда, Генрих, — маршал подозвал его к карте. — Взорваны два моста. Один в Подольске, через Пахру, а второй — вот здесь, через Москву-реку в районе Перервы. Вы понимаете, что это значит?

Начальник штаба, взглянув на карту, похолодел. Два батальона тяжелых танков — их основная ударная сила — победив в сражении, оказались зажатыми на небольшом, примерно в тридцать километров протяженности, участке железной дороги, без возможности маневрирования. Нечего было и думать, чтобы перевезти тяжелые танки по автомобильным дорогам — мосты не выдержат…

— Узнайте, сколько времени займет ремонт! Немедленно!

Гудериан стукнул кулаком по столу — первая победа омрачена такой новостью! Написать донесение в ОКХ теперь будет непросто — надо тонко соблюсти баланс хороших и плохих новостей. Пожалуй, придется заняться этим лично.

— Молодцы, сработали на «отлично»! — на подробной карте Московской области, висевшей в штабе группы войск, Громов пометил крестами два взорванных моста. В результате самая боеспособная группировка вермахта в этом районе оказалась отрезанной от будущих театров военных действий. И это только начало. Генерал уже обсудил с Центральным штабом партизанского движения, какие отряды можно привлечь к участию в «дорожной войне» против вермахта. Прежде всего атаке подвергнутся основные железнодорожные мосты — через Волгу, Москву-реку, Оку, Угру. Завтра здесь пройдет командно-штабная военная игра с целью определить, какой ущерб будет нанесен маневренности вермахта. А потом следующий этап — установление контроля над линиями снабжения. Если все пойдет по плану, немцы будут вынуждены отходить на запад, или сдаться. За Москву они, конечно, будут цепляться до последнего — что ж, пускай, тем быстрее потом покатятся на запад.

— Товарищ генерал, сообщение от командующего подольским плацдармом. Эвакуация войск завершена, но есть потери, довольно серьезные.

— Где у них был коридор?

Начштаба показал на карте.

— Едем туда. Поговорим с бойцами.

Танк майора Васина прошел через коридор последним, и затем расстрелял его, чтобы не допустить прорыва немцев. Из боекомплекта осталось два бронебойных, на башне и лобовом броневом листе красовались три «поцелуя», все внешние топливные баки были снесены. Майор высунулся из командирской башни, подставляя лицо свежему ветру. Перед командирским двигались еще четыре ИС-2, такие же побитые — это все, что осталось от полутора десятков машин.

Показалась штабная палатка, и Васин передал приказ остановиться. Вылез из башни, и, спрыгнув на землю, двинулся в штаб. Голова гудела, все еще наполненная отзвуками тяжелого боя. Столько потерь у майора не было со времен штурма Будапешта.

Войдя в палатку, майор увидел командующего подольским плацдармом, которого больше не было, а рядом с ним — генерала Говорова.

— Товарищ генерал, — обратился майор к старшему по званию, — разрешите доложить?

— Докладывайте.

— Майор Васин прибыл. Приказ выполнен.

— Какие потери? — спросил Говоров.

Майор назвал.

— Выводи людей на отдых, майор. Вы сделали важную работу. Каждый, кто там остался, погиб не напрасно.

Васин кивнул. Хотелось, чтобы это было правдой.

— Разрешите идти?

Генерал отпустил майора и вновь склонился над оперативной картой района. Здесь, под Подольском, немцы и останутся, запертые в транспортной ловушке. А значит, выведенные из плацдарма войска можно перебросить в другое место. Осталось определить, в какое.

Глава 42.ПРОНИКНОВЕНИЕ

В последние дни Хайнц Гудериан познакомился с географией Московской области куда лучше, чем за все четыре года до этого. В его штабе висела огромная, во всю стену, карта, на которой дежурные офицеры отмечали населенные пункты, из которых приходили сообщения о боестолкновениях. И таких с каждым днем становилось больше. Маршал чувствовал, что к нему применяют китайскую тактику тысячи уколов. Выражалось это вот в чем — партизаны, самостоятельно или во взаимодействии с подвижными частями Красной Армии, наносили удар по гарнизону и быстро отходили, не вступая во встречный бой. Количество таких ударов за последние два дня возросло кратно, что явно говорило о спланированной операции русских. Вот только какова ее цель?

Впрочем, вскоре это прояснилось. В три часа ночи второго июля Гудериана разбудил штабной офицер — донесения об атаках сыпались как из рога изобилия. Одевшись и приведя себя в порядок, уже через пять минут маршал стоял в своем кабинете в окружении починенных, готовых дать необходимые пояснения. Впрочем, главное маршал понял сразу, как только подошел к карте: атаки были направлены на мосты, имеющие критическое значение при обеспечении мобильности частей вермахта в московском регионе. К счастью, на такой случай у штаба фельдмаршала был выработан специальный план.

— Генрих, начинайте операцию «Autobahn», — отдал он приказ. — О любых осложнения немедленно докладывайте.

— Так точно! Разрешите выполнять?

Отпустив начальника штаба и по-прежнему стоя возле карты, Гудериан задумался о следующем этапе. План «Autobahn» — быстрое средство, чтобы потушить пожар, но нужны и долгосрочные меры. Нужны новая стратегия для противодействия русским. Маршал решил, что настал момент вновь предложить для рассмотрения в ОКХ план зонального контроля территории, который маршал разрабатывал уже давно. Этот план позволял удерживать контроль над территорией в условиях недостатка войск — а их, сколько Гудериан себя помнил, всегда не хватало, особенно на Восточном фронте.

Маршал в который уже раз вспомнил знаменитый лозунг «Дранг нах Остен». Считалось, что Германии для развития необходимо жизненное пространство, а где его взять, как ни на Востоке? И вроде все логично: украинский чернозем, теплое побережье Черного моря, могучие реки, полезные ископаемые — ресурсы, овладев которыми, Германия станет величайшей мировой державой. Вот только что-то пошло не так, и это стало ясно уже в сорок первом. Немецкие бюргеры, как ни странно, отнюдь не горели желанием переселяться на Восток, чтобы своим упорным трудом строить мировую державу. Программа переселения провалилась — немцы в массе своей предпочли остаться в обжитой и уютной Европе. Гудериан одним из первых понял, чем это грозит вермахту — солдатам придется жить не в окружении дружелюбных переселенцев, как предполагалось, а среди враждебного населения, готового взбунтоваться в любой момент. Тогда-то и возникла идея зонального контроля. Суть ее заключалась в том, что вермахт должен плотно контролировать города и населенные пункты, имеющие ключевое значение, а также важнейшие дороги между ними — чтобы сделать последнее, придется вырубить лес по крайней мере на полкилометра от обочин. В остальных же территориях власть следовало передать местным коллаборантам при условии их полной лояльности рейху. В чем-то это напоминало устройство Римской империи. В сорок первом, еще будучи в эйфории побед, в Берлине отмахнулись от этого плана, но в последний год Гудериан получал сигналы от своих источников, что там, похоже, созрели для серьезного разговора на эту тему.

Что ж, возможно, момент настал.

Маршал уже знал, какие ключевые города в Подмосковье ему нужно контролировать, потому что неоднократно об этом думал. Осталось обсудить подробности со своим штабом и затем составить записку в ОКХ. И делать это надо быстро, чтобы предупредить возможные действия русских.

Пока Гудериан прикидывал, как ему убедить ОКХ в необходимости осуществления его плана, генерал Говоров в своем штабе принимал донесения о ходе операции «Летний дождь». После взрыва мостов через Пахру у Подольска и реку Москву возле Перервы немцы усилили охрану стратегических транспортных объектов, так что не везде операция прошла гладко. Самая сложная ситуация складывалась у железнодорожного моста через Яузу на северо-востоке, недалеко от одноименной платформы. Бдительный часовой заметил приближающихся партизан, так что их встретили плотным огнем. Эффект внезапности был утерян.

— У нас есть резервы в этом районе? — спросил Говоров у начальника штаба.

Тот разложил на столе карту с дислокацией подразделений.

— Рота ИС-3 под командованием майора Крутова, — сказал он, — они следуют на отдых после боев под Купавной…

Говоров задумался. Майор Крутов… Он уже слышал это имя. Кажется, майор сражался с немцами на плацдарме в Тюрингии, и сражался успешно. Да, вспомнил генерал, это именно он уничтожил «Маус», закинув гранату в открытый люк.

— Мы сможем пробить туда коридор и перебросить роту Крутова? Сколько на это уйдет времени?

— Часа два-три, на меньше, — прикинул начштаба.

Генерал посмотрел на карту. Вопрос в том, успеют ли немцы перебросить подкрепления. Трех часов им вполне хватит, вот только — будут ли они это делать? Атака на мосты идет по всей области, а здесь ее удалось отразить. Вполне возможно, Гудериан решит послать резервы туда, где ситуация выглядит более опасной.

Пожалуй, можно рискнуть.

— Перебрасывайте, — приказал Говоров.

Майор Крутов, высунувшись из командирской башенки своего ИС-3, с удовольствием вдыхал теплый июньский воздух. После нескольких дней непрерывных боев с контратакующими подразделениями немцев его танкистов, наконец, отвели на отдых. Майор предвкушал баню с парилкой и крепкий сон.

В шлемофоне послышался шорох. «Двадцать пятый, вызывает семнадцатый», — услышал Крутов. Майор надел шлемофон и ответил.

Разговор бы коротким. Крутов приказал колонне остановиться, скользнул вниз, в башню, и достал из офицерского планшета карту.

— Дядя Вова, — позвал Крутов водителя, — нам надо сюда. Как лучше?

Дядя Вова, знавший Крутова еще лейтенантом, глубоко вздохнул и посмотрел на командира:

— Отдых накрылся, да?

Майор кивнул.

— Приказ от Говорова. Надо помочь кое-кому.

Дядя Вова положил карту на колени и, по давнишней привычке стал водить по ней пальцем — неторопливо, даже осторожно, словно мог по бумаге прощупать реальную дорогу. Минут через пять маршрут был проложен. Уяснив, майор дал добро.

— Поехали, — скомандовал он, — заодно прямо сейчас потренируем разворот на сто восемьдесят на месте…

Коридор в параллельный мир открыли недалеко от платформы Яуза. От места перехода до моста шла грунтовая дорога, окруженная лесом, так что танки Крутова добрались до реки незамеченными. Партизаны, выполняя приказ, окружили мост, но атаковать его не могли, поскольку их позиции и мост разделяли около полукилометра открытого пространства, простреливаемого крупнокалиберными пулеметами охраны. Немцы оборонялись в будках, усиленными бетонными блоками. Нечего было и думать, чтобы лезть на такое укрепление со стрелковым оружием.

Крутов с ходу оценил обстановку, он даже не стал останавливаться, чтобы установить контакт с партизанами — потом, после боя. Появление новейших советских танков для немцев стало неожиданностью. Развернувшись в боевой порядок, рота на полной скорости двигалась к мосту. Охрана успела направить в сторону атакующих пару зенитных орудий, и даже сделать два выстрела — один мимо, а второй, к чести немецких наводчиков, «поцеловал» щучий нос «трешки», — но на этом все. Укрепления немцев разнесли за несколько минут, уцелевшие солдаты бросились врассыпную.

Крутов, убедившись, что на захваченных позициях чисто, доложил в штаб Говорова о выполнении задания и получил приказ оставаться на месте до дальнейших распоряжений. Затем, сняв шлемофон, вылез из башни. Партизаны уже бежали к мосту.

— Жалко взрывать, хороший мост, — сказал Крутов своему заместителю, капитану Скворцову — тот только что выбрался из соседнего танка.

— Жалко, — согласился тот.

Крутов посмотрел вдоль железной дороги в сторону Москвы. Дорогу по обе стороны окружал лесной массив, тянувшийся к столице, а километрах пяти от моста уже начиналась жилая застройка. Крутову показалось даже, что он видит стены Кремля.

— Через мост по путям сможем пройти? — спросил Крутов. Ответ он знал, но хотел, чтобы Скворцов тоже подумал.

Тот пожал плечами.

— Сможем, товарищ майор.

Крутов оглядел свои танки — семь машин почти с полным боекомплектом. Позиция великолепная — если немцы сунутся со стороны области, они будут как на ладони.

Майор попросил карту и развернул ее на броне. Лесной массив по ту сторону Яузы переходил в парк Сокольники и заканчивался одноименной станцией метро. Крутов почувствовал, как в голове шевельнулся план — дерзкий и неожиданный для своих и для врага, но он знал по опыту войны, что именно такие планы часто бывают успешными.

Крутов вернулся в командирский танк. Он надеялся, что в штабе Говорова его выслушают.

Генерал Говоров ожидал, что нечто подобное обязательно случится. Последние дни регулярные части Красной Армии оказывали давление на немецкие гарнизоны во многих местах, где-то с большим успехом, где-то с меньшим. И, получая донесения с мест сражений, генерал каждый раз прикидывал — можно ли тактический успех в каком-либо месте превратить в нечто большее? И вот, получив сообщение от Крутова, генерал почувствовал такую возможность.

— Передайте майору Крутову, пусть переходит на берег в сторону Москвы, взрывает мост и организует оборону, — сказал он начальнику штаба. Тот тут же подозвал офицера, заведующего радиосвязью с параллельным миром.

— Да, и выясните, как быстро мы сможем пробить коридор на том берегу, — добавил генерал и задумчиво сказал, — возможно, с этого плацдарма начнется освобождение Москвы…

Старшина недолго наслаждался мирной жизнью с Зиной — уже на следующий день после того, как он вернулся в поселок, его вновь вызвали в группу полковника Сазонова, причем срочно. Задание, которое он получил на этот раз, было привычным — провести разведку и взять языка. Место, правда, оказалось не совсем обычным — район станции «Сокольники» московского метрополитена в параллельном мире.

Старшину перебросили через коридор, пробитый возле разрушенного железнодорожного моста через реку Яуза. Ивана провели через оборонительные позиции, обустраиваемые танкистами майора Крутова. Приземистые ИС-3 с округлыми башнями наполовину зарылись в специальные окопы. Стволы танков смотрели в сторону Москвы, откуда можно ожидали контратаку.

Однако пока все было тихо. Позиции остались позади, старшина шел по одной из Лучевых просек парка Сокольники. По наспех состряпанной легенде — если вдруг задержат — Иван жил здесь в одном из коммунальных домов, еще остающихся на территории парка. Несмотря на хорошую погоду, было безлюдно — возможно, подумал старшина, местных распугали звуки недавнего боя у железнодорожного моста. Парк выглядел совершенно запущенным — дорожки, видимо, не привели в порядок еще с зимы, повсюду лежали неубранные листья, иногда дорогу перегораживали упавшие деревья. Потянулись деревянные дома — бывшие дачи, в которых после революции поселили самых разных людей. Впечатление заброшенности усилилось еще больше. Некоторые дома, явно оставленные жильцами, стояли с разбитыми окнами. Фонари вдоль дороги были без ламп, на обочинах валялся мусор. Создавалось впечатление, что жители покинули город, как в 1812 году.

Ближе к городу парк немного ожил — упавшие деревья убрали с дорог, люди стали попадаться чаще. Наконец, сквозь деревья проступили каменные дома: это была улица Сокольнический Вал. Иван заметил на обочине три грузовика с буксируемыми зенитными орудиями и два бронетранспортера. Вероятно, немцы собирали силы для удара по советским позициям у захваченного моста, и это была часть контратакующей группировки. Солдаты и офицеры в ожидании приказа расположились вокруг машин — сидели, лежали, прогуливались. Иван замедлил шаг, присматриваясь. В таких условиях охотиться за языком ему еще не приходилось. Что ж, все бывает в первый раз.

На выходе из парка виднелся небольшой самостийный рыночек, на котором местные продавали выращенное на подсобных участках. «Вареная картошка с солью, яйца, курица, подходите, господа!» — услышал Иван. Пожилая, но бойкая торговка подзывала немцев, желая подзаработать. Не все, значит, уехали-то, мелькнула мысль. Лейтенант в форме сухопутных сил медленным шагом направился к торговке, придирчиво осмотрел товар и ткнул пальцем в куриную ногу. Торговка тут же вытащила ее и, завернув в капустный лист, подала лейтенанту. «Посолите, герр офицер!» — угодливо предложила она и добавила: «Бесплатно!» Лейтенант взял шепотку соли, сунул руку в карман кителя, вытащил купюру и протянул торговке. «Ну, давай, иди теперь в парк, поешь на свежем воздухе, — мысленно упрашивал его старшина, — смотри, какая удобная скамейка!» Лейтенант, держа в руке купленную курицу, казалось, воспринял приказ от старшины и уже развернулся в сторону скамейки, как его окликнул товарищ, стоявший возле бронетранспортера. «Что, Ганс, едой разжился? Надоел сухой паек?» Лейтенант, на ходу откусив, двинулся к нему. «Хорошая курица!» — «Зря ты покупаешь у этих русских. Кто знает, что они туда кладут?» Лейтенант ответил что-то неразборчивое. Так, этот потерян, подумал старшина. Время шло. Долго болтаться здесь он тоже не мог, это выглядело подозрительно. Иван отошел чуть подальше от рынка в глубину парка. Через минуту в сторону моста проехали две «Пантеры», стоявшие у обочины проводили их взглядом. Иван уже начал подозревать, что его миссия окончится провалом, как тут улыбнулась удача — пехотный капитан, болтавший с сослуживцами, направился в сторону парка — видимо, понадобилось отлить. Капитан оказался деликатным и зашел довольно далеко, чтобы с дороги его не было видно. Звук струи, падавшей на траву и листья, заглушал шаги Ивана, подошедшего со спины. Когда тот, закончив, тряс своим хозяйством, старшина правой рукой мгновенно и крепко обхватил его за талию, а левой приставил нож к горлу, слегка проткнув кожу.

— Штаны застегни, — приказал старшина.

Момент захвата — самый важный. Как поведет себя жертва — подчинится или будет сопротивляться, пусть и с риском погибнуть? Простой и понятный приказ в критический момент — самое оно, чтобы заставить человека делать нужное тебе. К тому же сопротивляться со спущенными штанами психологически сложно.

Как и рассчитывал старшина, немец подчинился, трясущимися руками начав застегивать брюки. «Быстрее», — поторопил старшина, не давая опомниться и скомандовал двигаться вперед, не отнимая нож от горла. Через сколько его хватятся? Пять минут? Если сильно повезет, десять. Времени было мало, поэтому Иван торопил пленника, не отпуская нож от горла. Немец, панически вращая глазами, умолял не убивать. «Слушайся меня, и останешься жив», — успокоил его старшина. Через пять минут, решив, что пленный морально сломлен, Иван убрал нож от горла и приставил его к спине — так было двигаться удобнее. Если попадется патруль, мне конец, мелькнула мысль, но здесь, в зеленой глуши, патрулей не было. Вскоре старшина увидел густую березовую рощу, от которой до советских позиций оставалось совсем немного. «Смотри прямо перед собой!» — скомандовал Иван. Немец всхлипнул. До позиций добрались без происшествий, там старшина и сдал с рук на руки свою добычу.

Глава 43. В МЕТРО

Капитан вермахта, захваченный старшиной, оказался просто кладезем информации о численности и дислокации немецких войск, особенно на северо-восточных окраинах Москвы. Оказывается, капитан служил в 37 пехотной дивизии, а возле Сокольников оказался случайно: был с докладом в штабе батальона, когда всех подняли по тревоге из-за очередного прорыва русских возле Яузы.

С капитаном работали профессионалы из военной разведки. Морально немец уже был сломлен, так что потребовалось совсем немного усилий, чтобы убедить его — сотрудничество необходимо прежде всего во избежание больших потерь среди вермахта. «Помогите нам сделать коридор для безопасного выхода немецких войск из Москвы, и народы обеих стран будут вам безмерно благодарны». Стоило упаковать предательство в обертку служения делу мира, как немец тут же заглотнул наживку.

Допрашивали его весь день и весь вечер, и результаты этой работы теперь отражались на огромной карте Москвы и ее окрестностей, висящей в штабе генерала Говорова. Дислокация штабов, тыловых и боевых подразделений, командные пункты различного уровня — карта пестрела условными обозначениями.

— Подтверждение есть? — спросил генерал Говоров, выслушав доклад начальника штаба.

— Нам понадобится примерно сутки, чтобы проверить информацию, — ответил тот, — тогда можно будет планировать операцию. Однако первую фазу можно начинать прямо сейчас.

Говоров задумался. Штаб генерала предлагал дерзкую и рискованную операцию. Генерал сам предпочитал действовать таким же образом, и, зная эту свою склонность, допрашивал подчиненных особенно придирчиво.

Изюминкой операции было использование метро. На плацдарме возле разрушенного моста через реку Яуза уже сосредоточили ударный кулак из батальона новейших ИС-3 под командованием опытных командиров. Совершив бросок через лесной массив, переходящий в парк Сокольники, штурмовые подразделения должны захватить одноименную станцию метро. Большая часть населения Москвы ушла вместе с отступившими частями Красной Армии, так что надобность в метро отпала. Поезда больше не ходили, а оккупационная администрация использовала вестибюли и тоннели для размещения военных объектов и складирования. По плану, предложенному Говорову, быстрое перемещение по тоннелям метро должно было обеспечить внезапность атаки на позиции немцев. Анализ, проведенный штабом генерала, показал, что значительная часть вражеских штабов и командных пунктов располагается либо в непосредственной близости от метро, либо в вестибюлях станций. Их быстрый захват мог обеспечить успех операции, но в какой мере удастся воспользоваться эффектом внезапности? Конечно, некоторые сведения об охране объектов метрополитена плененный капитан доложил, но полной информации не было.

В конце концов, ответственность за решение всегда несет командир, и, помимо разведданных, он всегда опирается на собственный опыт и интуицию. Говоров считал, что вряд ли немцы будут держать серьезные гарнизоны возле станций метро, и, тем более, внутри. Зачем? Войска сейчас нужны в других местах — партизаны то и дело нападают на гарнизоны, пускают под откос эшелоны, взрывают мосты. Конечно, создание плацдарма возле Яузы, в нескольких километров от станции метро, могло насторожить немецкое командование, и некоторые ограниченные меры они могли предпринять, особенно после захвата языка. Однако Говоров считал, что атакующая с плацдарма группировка справится с этой проблемой, если она возникнет.

Генерал вызвал начальника штаба.

— Готовьте приказ, — распорядился Говоров, — начинаем.

«Ну вот, дождались, — подумал майор Крутов, — дошла очередь и до Москвы». Прошло двое суток с момента захвата моста, и все это время и сам майор, и его танкисты то и дело посматривали в сторону столицы — вот она, рукой подать.

Ждали приказа.

И вот — наконец-то.

Начало операции «Летний ветер» назначили на половину четвертого утра пятого июля, за двадцать минут до рассвета. Артподготовки по немецким позициям, окружившим плацдарм, не было — рассчитывали на эффект внезапности. Расчет оправдался в полной мере — немцы считали, что группировка на плацдарме, напротив, готовится к обороне, и никак не ожидали атакующих действий. Батальон ИС-3 смял оборонительные позиции — немцы успели сделать лишь пару выстрелов из зениток, повредив один из танков, и на этом все. Машины Крутова покатились по лесному массиву, переходящему в парк Сокольники. На Сокольническом Валу стояла рота «Пантер», с ней пришлось немного повозиться. Преимущество было на стороне атакующих: немецкие танки виднелись на широкой улице, как на ладони, и пока они сообразили отступить в переулки, две «Пантеры» уже горели на выходе из парка.

Крутов остановил свой ИС-3 возле павильона станции метро и доложил по рации о выходе на запланированный рубеж. Танки майора занимали заранее выбранные позиции. Одна из «Пантер» вылезла из переулка, но быстро отказалась от боя — пока что преимущество было явно не на стороне немцев, отреагировать на такое внезапное вторжение они еще не успели.

Настал черед штурмовых подразделений пехоты. Первый взвод прибыл на броне танков, и уже заходил в вестибюль станции. Бой внутри закончился за пару минут — охрана явно не могла сопротивляться паре десятков хорошо вооруженных и подготовленных бойцов.

В шлемофоне Крутова послышался треск:

— Все чисто, товарищ майор, — доложил капитан Скворцов, командир штурмового взвода.

— Потери?

— Двое легко раненых. Оба остались в строю.

— Сейчас буду.

По приказу из штаба, после захвата станции «Сокольники» майор должен был обеспечить ее оборону в течение суток до подхода подразделений, которые перебрасывались по коридору у моста через Яузу. Крутов заранее, вместе со своими подчиненными и командирами приданных пехотных подразделений, изучил район станции, выявил направления возможных немецких контратак и выбрал позиции для обороны. Сил у майора было в обрез — в основном пехота предназначалась для продвижения по Кировскому радиусу. Конечной целью была станция «Дом Советов».

Оставив за главного командира первой роты, Крутов направился в вестибюль. Один немец из охраны был убит, остальные четверо сдались в плен, капитан Скворцов как раз допрашивал их, пока те еще не пришли в себя от неожиданности.

— Есть что-нибудь важное? — спросил Крутов.

— Говорит, что до Красносельской тоннель чист, но на самой станции охраняемый узел связи.

— Есть подтверждение?

— Нет, — ответил капитан, — но, думаю, он не врет.

— Я доложу в штаб, — сказал майор, — может, пришлют подкрепление.

Скворцов чуть помедлил с ответом.

— У меня приказ — занять Красносельскую не позже шести утра. Ждать подкреплений нет времени.

Крутов кивнул.

Вместе с капитаном они спустились на платформу. Освещение был слабым, дальний от входа конец станции тонул в темноте, отчего платформа казалось просторнее. Бойцы Скворцова один за другим прыгали на рельсы и исчезали в тоннеле.

— Удачи, капитан, — сказал на прощание Крутов и крепко пожал ему руку. Пройдя назад по платформе, майор поднялся в вестибюль станции. Взятые в плен немцы сидели, запертые на замок, в будке билетера. Снаружи донеслась автоматная очередь, бухнул взрыв от снаряда — сначала далекий, а затем ближе. Немцы постепенно приходили в себя. А это значит, скоро начнут контратаковать.

Что же, подумал Крутов, давайте, мы к этому готовы.

Как и ожидалось, первая часть операции прошла гладко — эффект внезапности сработал, станция «Сокольники» была захвачена без потерь, но вот со следующей, «Красносельской», уже пришлось повозиться. Немцы ждали атаки со стороны «Сокольников» и успели подготовиться. Завязался бой, и станцию удалось взять только после того, как группа разведчиков зашла в тыл немцам, проникнув в тоннель через вентиляционную шахту.

Благодаря близости театра боевых действий Говоров получал сообщения о ходе сражения почти в режиме реального времени, и к полудню стало ясно, что операция отстает от намеченного графика, и с каждым часом все больше. По плану, к этому времени штурмовые подразделения должны были уже занять «Кировскую», но только подходили к «Красным воротам». Сопротивление немцев возрастало с каждой минутой. Они уже осознали масштаб угрозы, созданной неожиданным наступлением, и прилагали все силы, чтобы остановить его. Опорный пункт вблизи станции «Сокольники» подвергался постоянным атакам, но майору Крутову пока удавалось отражать контратаки — на Сокольническом Валу уже чадили три подбитые «Пантеры» и один «Тигр».

— Как мы можем усилить ударную группировку, Василий Евгеньевич? — спросил Громов у своего начальника штаба.

Тот начал перечислять соединения, готовые к переправке по коридору у моста через Яузу, но Говоров его остановил:

— Нам нужно усилить части, штурмующие метро. В этом была идея — захватить подземные коммуникации, чтобы атаковать на земле там, где сочтем нужным, разве не так? Мы что, отказываемся от этого плана?

— Товарищ генерал, мы не сможем спустить танки в метро, — развел рукам начальник штаба, — разве только… — он на мгновение задумался.

— … пробить коридор прямо там, — закончил за него Говоров, — например, в тоннеле между Сокольниками и Красносельской. Это возможно?

— Наверное, да, — осторожно ответил Василий Евгеньевич, — я свяжусь с профессором Громовым, он скажет точно. Но танк не пройдет в тоннеле, он слишком узкий.

— А орудия? Хотя бы сорокопятки?

— Эти да, — согласился начальник штаба.

— Срочно свяжитесь с профессором. Пусть готовят коридор как можно скорее.

Последние две недели Саша редко спал больше четырех часов в сутки — армии постоянно требовалось открывать все новые коридоры в параллельный мир. То, что еще в конце мая казалось чудом, понемногу становилось рутиной. Саша все чаще выступал в качестве инструктора, обучая военных инженеров работе с установками. Сначала он пытался рассказывать им природу явления на основе физики плазмы, но вскоре понял, что сейчас не до этого — нужна простая пошаговая инструкция, как и что делать, и в какой последовательности.

Их группа, возглавляема профессором Громовым, моталась по всему Подмосковью, почти никогда не ночуя два раза подряд в одном и том же месте. Просыпаясь, Саша не сразу вспоминал, где он находится. Впрочем, Маша всегда была готова ему напомнить. Он заведовала всей документацией, знала, к кому обратиться, если требовался грузовик для транспортировки оборудования, и где можно поужинать даже в поздний час.

— Вставай, соня, — разбудила она его рано утром шестого июля, — профессор хочет тебя видеть.

Саша, легший три часа назад, широк зевнул.

— Профессор? Зачем?

— Брюки и рубашка на вешалке в шкафу, зубная щетка в стакане на тумбочке, — ответила она, игнорируя вопрос мужа. — У тебя пять минут.

— Сразу встреча? До завтрака?

— Завтрак будет. Потом, — пообещала Маша и вышла из комнаты.

Маша не обманула, но перекусывать пришлось быстро — профессор торопил. Не успели они допить чай, как из окна донесся гудок — присланный за ними «Виллис» приехал.

— Александр Николаевич, куда мы едем? — спросил Саша.

Профессор обернулся с переднего сиденья:

— В электродепо «Северное».

— Куда?

Громов усмехнулся.

— За время, пока ты здесь учился, мог бы узнать Москву и получше. Это депо обслуживает поезда Кировской линии метро.

Саша недоуменно посмотрел на профессора.

— Понятнее не стало, — признался он.

— Скоро поймешь — пообещал Громов, — а пока давай-ка прикинем, с какой точностью мы можем пробить коридор между мирами.

— Ну, плюс-минус метров десять, навскидку, — сказал Саша, — но у нас не было никогда задачи обеспечить большую точность.

— А теперь есть, — и профессор рассказал, зачем они едут в депо.

На проходной их уже ждали. Миновав мастерские, они прошли в отстойно-ремонтный корпус. Там кипела работа: на открытые платформы грузили противотанковые орудия с полным боекомплектом. Оборудование для открытия коридора в параллельный мир уже было погружено на одну из платформ и закрыто брезентом, но Саша узнал характерные выступы вакуумной камеры.

— Кажется, я начинаю догадываться, — пробормотал Саша.

— Вот и славно, — отреагировал профессор. Сопровождающий пригласил их в служебный вагон, и он тут же тронулся.

— Наши вошли в метро в параллельном мире и уже заняли Сокольники и Красносельскую. Но продвижение идет с трудом, немцы оказывают сопротивление. Появилась идея пробить коридор прямо из нашего тоннеля в их и переправить на помощь артиллерию. Как ты понимаешь, Саша, ошибка в десять метров здесь недопустима, придется работать точнее.

— И дело, как всегда, срочное.

Громов улыбнулся.

— А когда было иначе?

Кировскую линию в этот день закрыли для движения, пассажирские поезда остались в депо, ходили только служебные. Минут через десять они добрались до точки, где следовало пробивать коридор. Саша невольно прислушался, ожидая услышать грохот отдаленного боя — но, разумеется, ничего такого не было.

Оборудование разгрузили и поставили прямо на рельсы, питание подключили к сети метро. Громов и Саша устроились в вагоне — профессор писал уравнения динамики плазмы, а его ученик проводил необходимые расчеты с помощью логарифмической линейки, виртуозно орудуя ей — движок так и летал по шкале. Через три часа расчеты были закончены, настало время проверить их в деле. Генерацию плазмы следовало проводить осторожно, шаг за шагом. У пульта стоял Саша, как самый опытный в практических делах. Подав напряжение на трансформатор, он постепенно увеличивал его, пока в вакуумной камере не появилось голубоватое сияние — зародыш плазменного облака. Постепенно оно росло, заполняя камеру, спектр излучения сместился в высокоэнергетическую область, добавив фиолетового в палитру сияния. Саша медлил, боясь ошибиться.

— Пора, — негромко сказал профессор и добавил: — мы все рассчитали верно. Начинай.

«А если неверно, потеряем часа три-четыре, не меньше», — подумал Саша и тут же отбросил эту мысль: хватит колебаний, делай. Сдвинув рукоятку еще чуть от себя, он увеличил интенсивность поля, и от камеры в стороны тюбинга потянулся цилиндрический светящийся туман — прообраз будущего коридора. Коридор становился плотнее, стены тоннеля как бы тонули в нем. Наконец, послышался негромкий хлопок: плазма совершила фазовый переход, открыв коридор в параллельный мир. Стоя у пульта, Саша не видел, где заканчивался коридор, однако по выражению лиц присутствующих понял: получилось. Все принялись оживленно переговариваться, прислушиваясь к гулким звукам боя, доносившимся из параллельного мира. Через пять минут коридор стабилизировался, и первая группа инженеров перешла на ту сторону, волоча за собой тележки с дополнительным оборудование. «Порядок!» — вскоре донеслось оттуда.

Саша почувствовал, как навалилась усталость. Ноги дрожали. Он отошел от пульта и сел прямо на рельсы. Военные инженеры вместе с работниками метростроя уже прокладывали рельсы в только что открытый коридор, чтобы быстрее переводить на ту сторону орудия и боеприпасы.

— Тебе надо отдохнуть, — услышал он. Это была Маша. Она помогла ему подняться — ноги все еще дрожали, — отвела в служебный вагон и уложила на диван, покрытый невесть откуда взявшейся простыней. Профессор пил чай, сидя за столиком, и поглядывал на молодых.

— Думаю вам обоим придется здесь задержаться, — сказал он, наконец. — Все-таки коридор пробит в специфических условиях, мало ли что… и потом, может быть, еще придется такой же пробивать.

— А вы? — спросил Саша. Он уже улегся на диван, закинув руки за голову.

— У меня есть другие дела, — уклончиво ответил профессор и поставил стакан на стол. — Но пока еще побуду с вами. Отдыхайте, пока можно.

Саша закрыл глаза, совершенно не собираясь спать, но через пять минут он уже безмятежно сопел, не обращая внимания на шум, доносившийся из тоннеля.

Глава 44. ДВОРЕЦ СОВЕТОВ И БОРЬБА ВОКРУГ НЕГО

Противотанковые пушки, доставленные в параллельный мир через коридор, пробитый в тоннеле между станциями «Сокольники» и «Красносельская», оказались чрезвычайно эффективным средством в штурме станций. Никаких серьезных укреплений в вестибюлях станций на въездах в тоннели не было — кто мог ожидать атаки оттуда? Чтобы не зависеть от подвода электричества, пушки устанавливали на дрезины, защищая их спереди и по бокам листами железа. Нескольких выстрелов оказалось достаточно, чтобы смять немецкую оборону на «Красных воротах». В вестибюле станции был размещен узел связи, обслуживающий северо-восточный сектор противовоздушной обороны, охраняемый взводом пехотинцев, однако шансов выстоять после атаки из тоннелей у них не было — вестибюль полностью простреливался, а сорокопяткам, поставленным на дрезины и защищенными листами железа, немцы ничего противопоставить не могли.

К вечеру шестого июля все кировская ветка метро была захвачена. Подкрепления продолжали поступать через коридоры, пробитые между мирами. Штаб генерала Говорова приступил к разработке следующего этапа операции — изоляции немецких частей, размещенных в городе. Ставку делали на внезапность, действия небольшими инициативными группами, хорошее знание города, поддержку местного населения. Говоров стремился избежать боев в черте Москвы с применением бронетехники. Сейчас такие бои шли только за плацдарм у реки Яуза — немцы стянули туда мощный кулак и стремились сбросить советские части в реку. Впрочем, успеха они не умели — поразить зарытые в землю по самую башню ИС-3 было очень сложно. Плацдарм держался, отвлекая самые боеспособные части вермахта и выигрывая время для тех, кто действовал уже практически по всей территории города.

Гудериан чувствовал, что ситуация шаг за шагом выходит из-под контроля.

Казалось, что плацдарм русских возле Яузы удалось блокировать, но вчера танковые части Красной Армии осуществили неожиданный прорыв к городу, и заняли станцию метро «Сокольники». Маршал сразу разгадал замысел противника — использовать метро для быстрой передислокации легковооруженных подразделений, способных эффективно действовать в условиях городской застройки. Гудериан немедленно отдал приказ усилить части, занимающие метрополитен, однако быстро спустить на платформу тяжелое вооружение оказалось невозможным, а русские лупили из тоннелей артиллерией — доставленной, очевидно, к местам боев по коридорам из параллельного мира. Немецкая сторона была лишена такой возможности.

Сражение постепенно принимало тот характер, которого Гудериан всеми силами старался избежать. Маршал предпочитал, чтобы исход битвы решался в одном или нескольких генеральных сражениях — и так оно и было на начальном этапе войны. Однако со временем ситуация на поле боя стала меняться — и то, что сейчас происходило в Москве, стало кульминацией этих изменений — множество локальных сражений, возникавших тут и там, наносивших вроде бы не очень большой, но постоянный ущерб немецким частям. Хуже всего было то, что для восполнения этого ущерба требовались надежные коммуникации в тылу, а сними тоже возникали проблемы: разрушение мостов заставляло прокладывать новые, более длинные маршруты, часто проходившие по лесным дорогам, передвигаться по которым без охраны означало почти наверняка стать добычей летучих партизанских отрядов. В очередной раз глядя на штабную карту с отмеченными на ней местами сражений, маршал в который раз за последние два дня приходил к неутешительному выводу — если ОКХ не примет решение о посылке подкреплений, причем срочно, контроль над ситуацией в городе и окрестностях может быть утрачен. Мысленно составляя донесение командованию сухопутных войск, маршал решил не скрывать правду — утрата контроля над Москвой означает потерю крупнейшего транспортного узла, необходимого для снабжения войск на восточном фронте и их оперативной переброски. Пару недель появились сообщения об активности русских на Урале — весьма вероятно, они готовят наступление. Это неудивительно — Герингу и его люфтваффе, несмотря на бравые заверения, так и не удалось уничтожить промышленность уральского региона, а это значит, советский «танкоград» работает на полную мощность. Весьма вероятно, что панцерваффе очень скоро придется встретиться с его продукцией.

Гудериан усмехнулся — донесение в ОКХ он, конечно, составит, не скрывая всю серьезность ситуации, вот только какие будут последствия… Не исключено, что его отзовут в Берлин, а сюда пришлют… кого? Может, Манштейна, теоретика маневренной войны и любимца фюрера, умеющего обходиться малыми средствами для достижения целей. Вот здесь как раз такой случай. Что ж, пусть попробует. Гудериан уважал Эриха, и, конечно, поможет ему всем, чем сможет.

Ладно, одернул себя маршал, не надо перепрыгивать через ступени — сначала посмотрим, как в Берлине отреагируют на доклад, поймут ли всю серьезность. Надо, чтобы поняли — еще несколько дней, и будет неважно, кого и куда посылать…

Капитан Скворцов поднялся с дрезины на платформу станции «Дом Советов». Его разведчики только что захватили выход со станции и теперь могли двигаться дальше — после того, как прибудет подкрепление.

Скворцов вместе с одним из разведчиков прошел по переходу, ведущему на улицу. Повсюду виднелись следы стрелкового боя — гильзы, выбоины от пуль на стенах, на лестнице валялся немецкий автомат.

— Это выход к дворцу? — спросил Скворцов.

Разведчик кивнул.

— Надо бы осмотреться, — сказал капитан.

— Здесь опасно, товарищ капитан. Выход простреливается. Лучше через вентиляционную шахту.

Капитан согласился. Спустившись обратно, они по тоннелю прошли к входу в вентиляционный ствол. Наверх вела лестница. Капитан поднялся по ней до вентиляционного киоска, закрытого стальной решеткой с мелкой сеткой. Скворцов прикинул, что снаружи его не должно быть видно.

Перейдя с лестницы на узкий уступ, идущий вдоль всего внутреннего периметра, капитан осторожно приблизился к решетке. Дворец Советов виднелся совсем рядом. Строительство началось за три года до войны. Первоначальный амбициозный проект со статуей Ленина на постаменте и залом заседаний в его голове пришлось несколько урезать, но и без этого здание было самым большим в Москве — как и планировалось. В конце 1941 во Дворце Советов предполагалось провести XIX съезд ВКП(б), однако война нарушила эти планы. К ее началу в здании только начались отделочные работы, вскоре прекращенные. Немцы за четыре года так и не привели здание в порядок, и использовали его огромные помещения как склады. Капитан заметил, что у каждого из входов оборудованы огневые точки, защищенные мешками с песком. Прямо в этот момент еще одну точку оборудовали между входами, за колонной.

— Да, так просто его не возьмешь, — тихонько проговорил капитан, — придется повозиться…

Увидев все, что хотел, капитан спустился в тоннель. Штурмовое подразделение должно прибыть на станцию метро в пределах часа, и Скворцову будет что сказать его командиру.

Идею захвата недостроенного Дворца Советов Говорову подсказали в Центральном штабе партизанского движения. В Челябинске знали по агентурным данным, что здание используется как склад и не имеет долговременного оборонительного периметра. Кроме того, незадолго до войны в подвал здания был проложен отдельный тоннель, начинавшийся рядом со станцией «Дворец Советов». Этот тоннель был совершенно секретным объектом, и, вполне возможно, немцы так и не узнали о нем — а если и узнали, то не придали значения. Во всяком случае, операция по захвату дворца предполагала использование тоннеля.

Взятие дворца имело не только военное, но и политическое значение. Группа «ленинградцев», возглавляемая Ждановым, настаивала на проведении объединительного съезда ВКП(б) обеих стран. По сценарию, разработанному людьми Жданова, коммунистическая партия из параллельного мира войдет в состав ВКП(б), возглавляемой Сталиным, то есть фактически прекратит существование, как отдельная организация. Лучшего места для проведения такого съезда, чем Дворец Советов, было не найти. Сталин по соображениям безопасности не мог выступить на съезде. Предполагалось, что вместо вождя съезд проведет Жданов. Он выступит с программной речью, заклеймит Троцкого и объявит его предателем интересов трудового народа. После этого власть в СССР из параллельного мира постепенно перейдет в руки «ленинградцев», которые таким образом реализуют свои амбиции.

Генерал Говоров, сосредоточившись на военной части задачи, ничего об этом не знал.

К вечеру шестого июля штурмовая группа — батальон, усиленный приданными частями, прибыл на станцию метро «Дворец Советов». Командовал группой полковник Воронов — участник штурма рейхстага. Поздоровавшись со Скворцовым, он развернул на столе схему здания, достал карандаш и двумя резкими линиями начертил на ней тоннель.

— Как мне объяснили, — сказал он, — вход в него должен быть в тридцати метрах от восточного края платформы, недалеко от съезда. Проводите меня?

Скворцов кивнул. Вместе с полковником он спустились на рельсы и двинулись в глубину тоннеля. Централизованного освещения не было, пользовались фонариками. Сквозь звук шагов доносились приглушенные взрывы — где-то наверху шел бой с применением тяжелого оружия.

В свете фонаря один за другим проплывали ребра тюбингов, наполовину закрытые силовыми кабелями. Наконец, в одном месте кабели поднялись, образуя П — образную выемку, внутри которой виднелась небольшая закрытая дверь, в которую едва мог пройти человек.

— Это она? — спросил Скворцов.

— Если верить схеме, то да, — ответил полковник.

Один из разведчиков подергал за ручку — дверь не пошевелилась.

— Ключа у вас, конечно, нет, — на всякий случай спросил капитан.

Полковник усмехнулся.

— Шутите?

— И открыть ее надо быстро? — уточнил капитан.

Воронов кивнул.

— Как можно скорее.

— Ладно, — ответил капитан, — но будет шумно.

Полковник на секунду задумался.

— Ничего страшного. Дверь закрыта, и ей давно никто не пользовался. Если кто-то в дворце и услышит шум, то вряд ли поймет, откуда он и что означает.

— А с той стороны, во дворце, как будете открывать? — спросил капитан.

— Это уже наша забота, — заверил его полковник, — откройте с этой…

Информацию о захвате Дворца Советов Жданов получил почти сразу после завершении операции. Взяв донесение, он немедленно отправился к Сталину. Они разговаривали недолго, не больше десяти минут. После этого Верховный главнокомандующий связался с генералом Говоровым, поблагодарил за успешное освобождение «символа советской власти» и обозначил главную задачу на ближайшее время — создание зоны безопасности вокруг Дворца. «В ближайшее время во дворце пройдет очень важно политическое мероприятие, — сказал Сталин, — и мы должны быть уверены, что никто не сможет нам помешать. Справитесь, товарищ Говоров?»

Выбора у генерала не было.

Товарищ Жданов не знал, что все разговоры в его кабинете прослушиваются, а расшифровки наиболее важных тут же ложатся на стол народного комиссара внутренних дел. По этой причине Берия был прекрасно осведомлен о планах «ленинградцев» провести громкое политическое мероприятие с далеко идущими последствиями в только что освобожденном Дворце Советов. На это мероприятие люди Жданова планировали собрать послушных им делегатов, наспех выбираемых на освобожденных территориях под давлением органов. Да, активная работах против тех, кто поддерживал Троцкого, еще не велась, чтобы не злить партизан, но после съезда все изменится.

Только если съезд пройдет по сценарию Жданова.

У наркома, однако, были другие планы. Он собирался провести собственную спецоперацию — рискованную, но в случае удачи «ленинградцы» потерпят полное фиаско и отойдут на периферию политической жизни на долгие годы.

Берия поднял трубку черного телефона.

— Товарищ Судоплатов, зайдите ко мне… Да, лучше сейчас.

— Задание простое, — сказал Сазонов. — Летим в Челябинск, там открываем коридор, переправляем людей и закрываем. Потом все вместе возвращаемся в Москву. Поездом. Из вагонов по ходу движения выходить нельзя. Вот и все. Вопросы есть?

— А зачем вам мы? — спросил профессор Громов. — В Челябинске уже есть обученные ребята, почему бы им не поручить?

— Потому что операция совершенно секретная, — объяснил Сазонов, — вам начальство уже доверяет, а других людей искать некогда.

В Челябинске они приземлились во второй половине дня, и сразу со всем необходимым оборудованием выехали на место. Оказалось, коридор нужно пробить в районе железнодорожного вокзала. Ровно в 21.00 по местному времени коридор открыли и стабилизировали. Саша и профессор Громов следили за оборудованием и старались не обращать внимания на тех, кого перевели на эту сторону, но не узнать знаменитое лицо с пышной шевелюрой и бородкой клинышком было невозможно. Сазонов, представившись Троцкому, указал ему, куда надо идти. «Поезд уже подготовлен, товарищ председатель партии», краем уха услышал пораженный Саша.

Все оборудование приказали оставить на месте. Поезд тронулся через двадцать минут после перехода. Саша вышел их купе в коридор, и заметил, как профессор направился в тамбур. Саша последовал за ним.

— Александр Николаевич, — тихо начал Саша под лязг вагонного железа внизу, — как вы думаете, что это значит?

Громов внимательно посмотрел на него.

— Это значит, что сейчас многое стоит на кону, — задумчиво ответил профессор, — окончательно решение, что делать с Троцким и его государством, видимо, еще не принято.

— А какие есть варианты?

Профессор усмехнулся.

— Разные. С такой ситуацией марксистская наука еще не сталкивалась, так что приходится импровизировать.

Громов невидящим взглядом смотрел в окно на проносящийся мимо летний пейзаж. Наконец, что-то обдумав, он повернулся к Саше и сказал:

— Как, по-твоему, в нашей стране принимаются важные решения?

— Ну, я не знаю… — Саша растерялся. Вроде бы простой вопрос, но он особо никогда над ним не задумывался. — Наверное, на съездах партии?

— На съездах можно обсуждать решения, выяснять мнение партийных организаций, голосовать, в конце концов. Но готовятся решения задолго до съезда. Кто их готовит?

— Товарищ Сталин и его ближайшие соратники?

Громов кивнул.

— Это уже ближе.

Лязг сцепки между вагонами порой заглушал слова, но профессор считал, что так даже лучше.

— Всегда есть разные варианты, просто потому что у наших руководителей разный опыт, разные представления, как и какими средствами решать проблемы, разное понимание стратегии. Раньше по важным вопросам разворачивались партийные дискуссии, но их давно уже не было.

Профессор замолчал. Саша тоже не знал, что сказать. Сцепка лязгнула, поезд начал намного притормаживать.

— Если нет гласного обсуждения, борьба мнений ведется другими способами, иногда… — Громов сделал паузу, — не самыми лучшими. Думаю, прямо сейчас мы вовлечены в эту борьбу.

— Но кто борется и с кем? — спросил пораженный Саша. — И зачем это? Разве мнение товарища Сталина не является решающим?

Громов улыбнулся.

— Диалектический материализм изучал? — спросил он.

— Да, два семестра, — ответил Саша, — а при чем здесь это?

Профессор вздохнул.

— Да притом, что в одно ухо влетело, а в другое вылетело. Ладно, я тебе и так много наговорил, не вздумай это с кем-то обсуждать. Что касается того, кто с кем борется… могу только предполагать. Но я надеюсь, что мы на верной стороне.

Показались станционные огни.

— Ехать еще долго, — сказал Громов, — я, честно говоря, немного притомился. Пойду-ка на боковую. И тебе советую. Хотя вы, молодые, покрепче меня…

С этим словами профессор вышел из тамбура в коридор. Немного погодя Саша последовал за ним.

Глава 45. ГАМБИТ ГЕНЕРАЛА

В который уже раз за последние дни Хайнц Гудериан стоял перед штабной картой, анализируя географию боестолкновений. При первом взгляде ситуация не казалась критической, однако маршал знал — отраженное в донесениях всегда отстает от действительности. Складывалось впечатление, что немцы в основном контролируют город, и только в отдельных местах идут бои. Но на самом деле, как подозревал Гудериан, ситуация постепенно становится обратной — немецкие части контролируют места собственной дислокации и небольшой оборонительный контур вокруг них, а все остальное — серая зона. И вот еще одно подтверждение — батальон 45-ой пехотной дивизии, направленный для исправления ситуации у Дворца Советов, оказался заблокирован советскими автоматчиками возле здания бывшей библиотеки им. Ленина — теперь там размещался архив рейхскомиссариата Московия. Похоже, русские захватили не только красную линию метро, но постепенно брали под контроль наземную территорию между станциями.

На донесение, отправленное в ОКХ, фельдмаршал до сих пор не получил ответа: видимо, там переваривали информацию, тратя драгоценное время. Похоже, в ближайшие дни рассчитывать на подкрепления не приходится. Трудно это признавать, но сейчас надо сосредоточиться на том, чтобы вытроить надежную оборону объектов, имеющих стратегическое значение. Прежде всего — это Кремль, где находились основные руководящие органы рейхскомиссариата, а также штаб Гудериана, и ключевые транспортные узлы, наиболее важный из которых — площадь трех вокзалов. Фельдмаршал не сомневался, что имеющихся в наличии войск достаточно, чтобы создать надежно защищенную зону от Кремля до вокзалов. И нужен еще полный контроль хотя бы над одним направлением железной дороги. Только вот над каким именно — идущим на запад или восток? А вот это будет зависеть в том числе и от того, какие решения примут в Берлине…

Фельдмаршал вызвал начальника штаба.

— Генрих, отзовите штурмовые подразделения, отправленные к Яузе, они нам понадобятся в другом месте.

— Мы оставляем плацдарм русским? — спросил тот.

Гудериан кивнул.

— Надо признавать реалии. В нынешних условиях плацдарм возле Яузы не имеет решающего значения. К сожалению, он уже сыграл свою роль — дал русским захватить метро.

— Какой будет приказ?

— А вот это, Генрих, мне надо обсудить с вами…

Примерно через час напряженной работы общий контур оборонительного рубежа от Кремля до площади трех вокзалов был намечен. Эта работа доставила Гудериану некоторое удовлетворение — наконец-то он действовал на опережения, а не реагировал на уже случившееся. Конечно, не совсем таким образом, как хотелось бы, но, тем не менее. У него достаточно войск, чтобы организовать плотную оборону на выбранном участке. Это даст время, необходимое, прежде всего, чтобы в Берлине осознали все серьезность сложившейся ситуации.

Капитан Скворцов был поражен, попав в Дворец Светов. Он, конечно, слышал о проекте, который предполагалось реализовать в сталинском СССР — даже успели подготовить котлован и уложить фундамент высотной части и основания, — но война перечеркнула грандиозные планы, и, похоже, возвращаться к ним не собирались. А здесь, в параллельном мире, самое грандиозное в стране сооружение было почти закончено. Пять цилиндрических ярусов, как бы поставленных друг на друга, достигали высоты почти двести метров, причем последний цилиндр был постаментом пятидесятиметровой статуи Ленина, которую немцы, конечно же, взорвали. Реализованный в параллельном мире проект несколько уступал размахом задуманному в сталинском СССР (может, поэтому его и удалось осуществить), но все же производил ошеломляющее впечатление. Да, превзойти высоту Эмпайр-стейт-билдинг не удалось, но общая площадь помещений и их объем многократно превосходили эти же характеристики крупнейших европейских и американских зданий — за исключением Зала Славы, построенного Шпеером в Берлине в конце сорок четвертого — тот мог вместить одновременно сто пятьдесят тысяч человек, так что от их дыхания под куполом иногда образовывалось облако пара.

Большой зал Дворца Советов, выполненный в виде амфитеатра и вмещающий до пятнадцати тысяч человек, располагался над подвальными помещениями. Именно в этот зал поднялись штурмовые подразделения полковника Воронова, пройдя по секретному тоннелю и захватив подвал: немцы совершенно не ожидали нападения изнутри, сосредоточившись на защите внешнего периметра здания. Большой зал до начала войны не успели полностью оборудовать всем необходимым для проведения заседаний, но стальные сиденья, покрытые кожей, уже установили, хотя за четыре года запустения они несколько попортились. Из Большого зала через фойе можно было попасть в Зал Конституции, имевший прямоугольную форму и освещавшийся в основном за счет огромных окон, выходивших на фасад. Окна эти почти все оказались разбиты, так что в помещении гулял летний ветер, нанесший листву. Однако, поскольку из Зала Конституции открывался отличный обзор прилегающей местности, и он был освещен, пусть только естественным светом, полковник Воронов именно в нем решил разместить штаб гарнизона Дворца Советов. Немецкие части, выбитые из здания и его окрестностей, отошли в сторону Кремля, однако полковник в любой момент ожидал контратаки — вряд ли противник смирится с такой потерей.

Во Дворце предусматривалось обширное лифтовое хозяйство, позволяющее оперативно перемещать огромное количество посетителей между этажами — или, если сказать точнее, уровнями — но до осуществления этой части проекта руки не дошли. Капитан Скворцов вместе с разведчиками поднялись по пожарной лестнице, превосходящей по ширине парадные лестницы в иных дворцах прошлого, на последний уровень, где предполагалось разместить технические службы. Этот уровень и крышу верхнего цилиндра немцы использовали для размещений зенитных орудий и боеприпасов к ним. Впрочем, работы у зенитчиков в последние годы не было: бомбардировочная авиация Красной Армии с аэродромов за пределами Урала не могла достигнуть столицы.

— Похоже, действует, товарищ капитан, — сказал разведчик, осмотрев зенитку. Это было знаменитое 88-миллиметровое орудие, успешно используемое немцами и как противотанковое. — Может, стрельнуть? — предложил он, показывая на ящик со снарядами.

— Потом, — ответил Скворцов. — Решать будет товарищ Воронов, он здесь командир, а не мы.

Всего по углам квадратной площадки стояли четыре орудия, смотревшие во все стороны света. Скворцов прикинул, можно ли направить орудия так, чтобы бить по танкам внизу, если немцы решаться на контратаку с использованием бронетехники. Получалось, что можно.

— Интересно, как они их сюда затащили? — спросил один из разведчиков, понявшихся на крышу.

— По частям, иначе никак, — ответил капитан. — Разобрали, подняли и собрали. Тяжелая работа.

С высоты здания было видно, как в разных районах Москвы идут сражения. Больше всего выстрелов, в основном из танковых орудий, доносилось с севера — там немецкая бронегруппа все еще пыталась выбить Красную Армию с плацдарма возле Яузы. Отличный наблюдательный пункт, подумал Скворцов, надо будет сообщить Воронову.

— Отдохнули? — спросил он бойцов. — Все, спускаемся в штаб. Петров, остаешься здесь, будешь вести наблюдение. Проверь рацию.

— Есть, товарищ капитан, — ответил тот, — а рация работает, не волнуйтесь, я проверил перед подъемом.

— Хорошо, — откликнулся Скворцов. В самом деле, подумал он, надо прислать сюда кого-нибудь, кто имел дело с немецкими зенитками: может, и получится использовать трофей. Было бы очень кстати, иначе придется свои поднимать. Напоследок капитан посмотрел на небо: могут ли немцы бомбить Дворец? Да, такое вполне возможно, если и не прямо сейчас, то в ближайшем будущем. И тогда зенитки ох как пригодятся, особенно если учесть, что авиации у нас тут до сих пор нет…

Генерал Говоров анализировать ситуацию в Москве.

С одной стороны, положительная динамика налицо — кировская ветка метро уже целиком в руках Красной Армии, Дворец Советов взят, плацдарм у Яузы держится, несмотря на атаки, значительные немецкие силы блокированы возле мест постоянной дислокации. С другой стороны, интенсивность боев постоянно нарастает — как и следовало ожидать. Немцы вполне могут применить и авиацию — по тем районам, которые они не контролируют.

И, конечно, главный вопрос — что делать с Кремлем?

Говоров не сомневался, что немцы его взорвут, если решат, что проигрывают битву. Как этого не допустить?

У генерала был план — настолько неоднозначный, что он не рискнул выходить с ним на вышестоящее начальство: недоброжелатели, особенно те, кто не воевал с немцами, вполне могли обвинить его в предательстве. Кроме того, немцы должны сами созреть, чтобы его принять. Говоров считал Гудериана прагматичным генералом, имеющим богатый боевой опыт, и умевшим признавать поражение. Осознал ли он уже, что битва за Москву проиграна? Полной уверенности у Говорова не было.

Размышления генерала прервал начальник штаба, вошедший с докладом.

— Чем порадуете, Василий Евгеньевич? — спросил его командующий.

— С плацдарма у Яузы донесение. Немцы прекратили атаки и отходят к центру города.

— Интересно, — задумчиво проговорил генерал и после паузы добавил: — Вот что, Василий Евгеньевич. Мне нужен надежный офицер, умеющий держать язык за зубами и хорошо знающий немецкий. Есть такой на примете?

— А для чего?

Говоров хмыкнул.

— Для дипломатической миссии. Я хочу войти в контакт с Гудерианом. Только никто не должен об этом знать. Да, и вот еще что, — добавил генерал, — хорошо бы, чтобы этот офицер знал Кремль.

Начальник штаба, не задавая лишних вопросов, ответил:

— У меня есть такой офицер.

До войны Сергей Туманов собирался поступать на историко-филологический факультет МГУ. Способности к языкам у нег проявились еще в детстве — видимо, передались от матери, занимавшейся переводами на русский немецких философов и их комментированием. В десять лет Сергей знал наизусть «Страдания юного Вертера» — не потому, что мальчика привлек сюжет, а просто нравилось звучание языка, рифмованные строки и — что греха таить — восхищение юным дарованием со стороны взрослых.

В МГУ Туманов успел отучиться один год, а затем был призван на фронт. Начальство вскоре оценило его познания в немецком: Туманов консультировал офицеров, допрашивающих военнопленных, составлял и редактировал агитационные материалы, адресованные немецким военнослужащим, переводил трофейные документы — в общем, упражнялся в языке. К сорок пятому году Туманов дорос до майора, а в самом конце войны попал в группу переводчиков, участвовавших в подготовке и подписании документов о капитуляции, а также в допросах высших офицеров вермахта.

Именно этого офицера имел в виду начальник штаба. Суть задания Говоров объяснил Туманову с глазу на глаз, без лишних ушей — остальные, включая начальника штаба, знали только о некоем предложении, которое Говоров собирался передать Гудериану. Если Сергей и удивился, то вида не подал. Впрочем, вращаясь в высших военных сферах, Туманов много чего успел услышать и повидать, и план Говорова не был самым невероятным из того, в чем майору довелось принять участие.

Убедившись, что Туманов понял свою миссию верно, Говоров отпустил его и велел ждать приказа, который мог поступить в любой момент. К вечеру седьмого июля генерал решил, что время пришло. Стало ясно — Гудериан собирает мощный оборонительный узел внутри Садового кольца, передислоцируя подразделения с окраин Москвы ближе к центру города. Значит ли это, что фельдмаршал верно оценил свои возможности по контролю за всем регионом в целом? Говоров рассчитывал, что да.

Начальный этап был самым опасным в миссии Туманова. Рассматривался даже вариант, при котором коридор в параллельный мир пробивался рядом с Кремлем — например, в Александровском саду, — однако потом решили, что это слишком опасно: немцы могут начать стрельбу еще до того, как станет ясен мирный характер миссии.

Так что решили сделать по-другому, традиционно. На позициях возле Дворца Советов установилось относительное затишье, и оттуда до Кремля рукой подать, поэтому для перехода выбрали это место. Сначала над советскими позициями появился белый флаг, а затем показались переговорщики: майор Туманов и сопровождавший его разведчик, оба без оружия. Они шли на виду, не спеша и не делая резких движений. Сейчас больше всего опасались случайного выстрела, но все обошлось. Капитан Скворцов увидел, как Туманов с разведчиком невредимыми добрались до немецких позиций и скрылись в них. Что будет дальше? Оставалось надеяться на лучшее. По крайней мере, у немцев, похоже, пока не было приказа расстреливать любых парламентеров — как случилось в Будапеште.

Туманов громко и четко, на хорошем немецком заявил, что у него есть послание от советского командующего генерала Говорова немецкому командующему Гудериану. Советских переговорщиков тщательно обыскали. Послание в запечатанном конверте Туманову вернули.

После этого парламентеров посадили в «хорьх» с зашторенными окнами. Поездка, разумеется, была недолгой. Снаружи доносились отдаленные звуки боя, пару раз Туманов услышал лязг гусениц проехавших рядом танков. Наконец, колеса застучали по брусчатке — выехали на Красную площадь. Машину ненадолго остановили для проверки документов, и затем двинулись дальше, гораздо медленнее, уже по территории Кремля.

— Я прошу вас завязать глаза, — сказал офицер, протянув парламентерам темные повязки.

Те подчинились. Проверив, как парламентеры с этим справились, офицер открыл двери машины и приказал выйти. Поддерживая за локоть и время от времени указывая, где повернуть, а где притормозить, парламентеров провели внутрь здания. Туманов предположил, что это Кремлевский дворец. Судя по интенсивной разноголосице, дворец был полон военных. В разговорах чувствовалась атмосфера тревоги. Майор мысленно усмехнулся — неужели они думают скрыть это, завязав глаза?

Они поднялись по лестнице и прошли по длинному коридору. Здесь, в отличие от первого этажа, было довольно тихо. Парламентеров завели в помещение и, наконец, разрешили снять повязки.

— Ждите здесь, — приказал офицер и вышел. У двери стояли двое рядовых с оружием. Высокие окна были зашторены.

— Интересно, где мы? — поинтересовался разведчик, с любопытством оглядываясь, но солдат возле входа рявкнул на него, приказав молчать.

Минут двадцать они просидели молча, потом за дверью послышались приближающиеся шаги. Вошел офицер, который привел их сюда.

— Пойдемте, — приказал он, — фельдмаршал примет вас.

В этот раз обошлись без маскарада с завязыванием глаз. Коридор упирался в большую двустворчатую дверь. Перед ней офицер остановился.

— Дальше идете только вы, — сказал он, обратившись к Туманову. Разведчик вопросительно посмотрел на него. Майор кивнул, соглашаясь. Офицер открыл дверь, жестом пригласив Туманова войти, а сам тоже остался снаружи.

Фельдмаршал Гудериан был в кабинете один. Поздоровавшись, он спросил:

— У вас есть для меня сообщение от господина Говорова?

— Да, господин маршал. — Туманов протянул конверт адресату.

Гудериан, взяв со стола нож, вскрыл конверт, развернул сложенный листок и быстро прочитал. Ни один мускул не дрогнул на лице фельдмаршала.

— Когда господин Говоров хочет получить ответ?

— Как можно скорее, — ответил Туманов. — время идет, ситуация быстро меняется. Товарищ Говоров не знает, как долго сделанное предложение будет актуально.

Гудериан кивнул.

— Передайте генералу, он получит ответ.

Глава 46.ОПЕРАЦИЯ И АРЕСТ

Короткая летняя ночь прошла неспокойно — боевые действия с наступлением темноты, казалось, только активизировались. Гудериан распорядился провести ночную авиаразведку — это было несложно, так как у Красной Армии здесь все еще не было истребителей: проблему недостаточной ширины коридоров между мирами пока не удавалось решить. Разведка показала — судя по вспышкам от выстрелов сорокопяток, в большом количестве доставляемых сначала по тоннелям метро, а затем уже и по открытым на поверхности коридорам, — бои шли по всей Москве. Более-менее спокойной обстановка оставалась лишь внутри оборонительного периметра от Кремля до площади трех вокзалов — но и тут Гудериан подозревал, что Говоров в ожидании ответа на предложение приказал пока не активизировать действия в этих районах.

Фельдмаршал вновь достал конверт, доставленный парламентерами, и в который уже раз перечитал предложение советского командующего. Самое главное в нем формулировалось кратко и четко: «… в случае прекращения сопротивления гарантируем выход всех подразделений с личным оружием…» Гудериан усмехнулся: Говоров прекрасно понимал, что на предложение сдаться немцы ответят отказом — их положение, хотя и ухудшалось с каждым днем, отнюдь не было безнадежным, внутри периметра в центре города они могли держаться неделями.

Фельдмаршал знал, почему советский командующий выступил с такой инициативой: русские не сомневались в своей победе, но не хотели разрушить город тяжелыми боями. Пока что части советской армии занимали районы, где немецкие войска отсутствовали, или оказывали незначительное сопротивление. Но центр города, особенно Кремль, так просто никто не сдаст. Штурм главной цитадели столицы и всего государства почти наверняка приведет к ее разрушению. С какими чувствами освободители будут смотреть на руины крепости, построенной почти пять веков назад и являющейся символом российского государства?

«… выход всех подразделений с личным оружием…» — еще раз перечитал фельдмаршал. Никогда еще в ходе войны он не получал таких предложений. Правда, надо сказать, немецкие части редко попадали в окружение — тем более те, которыми командовал Гудериан. И вот еще вопрос — сможет ли советский командующий выполнить свое обещание? Согласовано ли его предложение со Ставкой? Фельдмаршал этого не знал, оставалось только гадать. Однако о реакции Берлина на предложение Говорова гадать не приходилось — Гудериан буквально видел то негодование, с которым в ОКХ и выше встретят любую мысль об оставлении Москвы. Фельдмаршал вздохнул — отставка и увольнение из армии станут наименьшим из возможных наказаний, если он согласится на план советского командующего.

Как мы пришли к такому положению, в очередной раз задал себе вопрос Гудериан, где произошла ошибка? Он вспомнил основные события последней недели — первый прорыв Красной Армии в Подмосковье, ответный — и вроде как успешный — удар под Подольском, первая из серии задуманных операций, призванных выбить русских из случайно, как тогда казалось, захваченных плацдармов. А потом бронированный немецкий кулак, собранный из лучших подразделений панцерваффе, оказался обездвижен действиями партизан. Гудериан при мысли о партизанах ощутил глухое раздражение: фактор, который никак не удавалось правильно учесть. Сколько операций против них было проведено за четыре года, и все без толку! Удары наносились словно в стену из ваты — вроде сопротивления нет, но как только теряешь бдительность, из ваты появляется игла и пронзает руку.

— Это бесполезно, — вслух сказал Гудериан. У меня здесь двести тысяч солдат, а нужно держать в повиновении территорию, на которой живут двадцать миллионов! Такое возможно, только если население изъявляет покорность к завоевателям, а иначе… иначе мы приходим вот к этому, подумал фельдмаршал, глядя на карту.

Гудериан сел за стол, взял лист бумаги со своим вензелем, быстро написал несколько строк и запечатал лист в конверте. Затем вызвал начальника штаба.

— Генрих, — сказал фельдмаршал, когда тот вошел, — этот конверт с парламентером нужно доставить русскому командующему.

— А что в нем? — осмелился спросить тот.

Гудериан усмехнулся.

— Поверь, Генрих, тебе лучше этого не знать. Просто выполняй приказ.

Немецкий парламентер с белым флагом появился перед советскими позициями у Дворца Советов в том же месте, где вчера начинал свой путь Туманов. Полковник Воронов был предупрежден о возможном желании противника провести переговоры, так что обошлось без эксцессов. Немецкую делегацию в составе двух человек доставили в штаб Говорова. Завязывать глаза не стали, равно как и запрещать немцам рассматривать войсковые колонны, движущиеся по дорогам: пару раз «виллису» пришлось свернуть на обочину, чтобы пропустить тяжелые танки, движущиеся к коридорам в параллельный мир.

Говоров принял парламентеров сразу, как только их привезли в штаб. Он молча прочитал послание от Гудериана и тут же вызвал начальника штаба. Немцам сказали, что в течение часа им дадут ответ, который нужно будет передать фельдмаршалу.

— Василий Евгеньевич, мне нужно организовать встречу, — сказал командующий, как только начальник штаба вошел в кабинет.

— С кем? — спросил тот.

— С Гудерианом, — ответил Говоров, глядя на карту. — Как думаете, где сподручнее всего это сделать?

— Э… а в ставке об этом знают?

Генерал повернулся, в его глазах появилась сталь.

— Василий Евгеньевич, пока я командующий, вы должны выполнять мои приказы. О взаимодействии со Ставкой я сам позабочусь.

— Да, конечно, — пробормотал начштаба, — просто это несколько неожиданно…

— Я понимаю, — ответил Говоров. — дело срочное, постарайтесь подготовить предложение в течение часа. Те, кто будут задействованы в операции, не должны знать о ее цели.

— Есть, — ответил начальник штаба. — Разрешить исполнять?

— Исполняйте!

Как раз в то время, когда Говоров получил ответ от Гудериана, поезд с Троцким и его соратниками прибыл в Москву. Чтобы не привлекать внимания, состав перевели в один из тупиков, уже подготовленных к сносу в рамках послевоенной реконструкции. Всех пассажиров вывели на небольшую платформу, окруженную оцеплением.

— Это операция НКВД, — тихо сказал Саша, показав на солдат, — по форме видно.

Профессор Громов кивнул, но тему развивать не стал. На платформе они ждали недолго: вскоре подъехали крытые грузовики, в которых разместились все пассажиры поезда. Ехали около часа. Городской шум, сопровождавший первые минуты пути, постепенно стих, свежий лесной воздух проникал под брезент. Наконец, остановились, и всем велели выходить. Это был один из ведомственных пансионатов НКВД — тот самый, в котором не так давно группа историков изучала выпуски газеты «Правда» из параллельного мира и готовила справку по истории альтернативного СССР для руководства страны.

— И что нам здесь делать? — спросил Саша.

Громов пожал плечами.

— Отдыхать, пока есть возможность. Погуляй вместе с Машей, подыши свежим воздухом. Нас здесь держат, чтобы мы до поры никому не рассказали, кого привезли в Москву.

Оказалось, что гулять можно только в пределах огороженной территории — ее периметр охраняли вооруженные солдаты с овчарками. Вечером, прогуливаясь с женой в ожидании ужина по аллее у главного корпуса, Саша заметил Троцкого: он что-то бурно обсуждал с человеком, похожим на кого… он не мог вспомнить.

— Литвинов, — почему-то шепотом сказала Маша, — ну надо же…

Троцкий бросил взгляд в их сторону, на миг задержавшись на Саше — может, вспомнил, что тот встречал его у коридора?

— Пойдем, — сказал Саша, — пусть они свои дела обсуждают…

Ближе к ночи, уже готовясь ко сну, Саша услышал мягкий шорох шин по дороге от ворот до главного корпуса. Выглянув в окно, он увидел большую черную легковую машину, затормозившую у входа в корпус. Из задних дверей вышли два офицера и осмотрелись по сторонам. Затем один из них открыл переднюю дверь рядом с местом пассажира. Из нее вышел человек в шляпе. В свете фонаря блеснуло пенсне. Это Берия, мелькнула мысль. Один из офицеров вдруг посмотрел в сторону Саши. Тот отодвинулся от окна. Его заметили?

— Кто там? — спросила Маша.

— Посетители, — ответил Саша и подумал: Громов прав, не надо совать нос, куда не просят…

Встреча Говорова и Гудериана состоялась в вестибюле станции «Смоленская». Она еще контролировалась немцами, но советские подразделения с каждым днем подбирались все ближе. Выбор на эту станцию пал потому, что еще с сорок второго года там оборудовали запасной командный пункт командующего группой войск рейхскомиссариата Московия. Говоров знал, почему Гудериан согласился встретиться тут — отсюда, так как и из Кремля, можно было командовать всеми войсками, дислоцированными в рейхскомиссариате. Но глаз и ушей, готовых следить за фельдмаршалом и докладывать в Берлин обо всем, что он делает, здесь почти не осталось.

Переговоры продолжались около двух часов — двое командующих и два переводчика. На самом деле Говоров знал немецкий довольно неплохо, но задержка в разговоре из-за перевода давала ему возможность лучше обдумывать свои ответы. Генерал знал, что больше всего беспокоит фельдмаршала, и уже в конце беседы, когда решили технические вопросы о безопасных коридорах для выхода немцев, Гудериан, наконец, его задал:

— Каковы гарантии, что вы исполните договор? Это согласовано со Сталиным?

Говоров посмотрел ему в лицо.

— Вы знаете, что нет. Иначе вы бы давно это спросили.

Гудериан, выдержав паузу, сказал:

— Вы ответили на второй вопрос. А каков ответ на первый?

— Мое слово.

Фельдмаршал медленно кивнул.

— Этого мне достаточно.

Гудериан подозвал помощника с папкой, взял ее и протянул Говорову.

— Здесь информация, которую вы просили.

С пяти часов утра по всей линии боевого соприкосновения было объявлено прекращения огня сроком на сутки. Приказ был подписан Говоровым, его нарушителям генерал грозил трибуналом. Военные регулировщики, подобранные штабом Говорова и ознакомленные с приказом за час до начала его действия, выехали на места, чтобы обозначить коридоры движения немецких войск.

Примерно через час после начала движения немцев к Белорусскому вокзалу, где уже были подготовлены эшелоны для их вывоза за пределы города, первые донесения о происходящем поступили в центральный аппарат НКВД. Дежурный офицер, поколебавшись минут десять, принял самое смелое решение за всю свою службу — разбудить наркома. Ситуация осложнялась еще и тем, что Берия только час назад приехал с ближней дачи под Кунцево — вождь опять устроил ночные посиделки до самого рассвета. С трудом проснувшийся нарком, выказав умеренное недовольство тем, что его бесцеремонно вытащили из объятий Морфея, прочитал донесение, сверкнул пенсне и тут же потребовал подтверждения этих невероятных сведений из других источников. Очень скоро эти подтверждения были получены.

— Никому не сообщать без моего ведома, — приказал нарком, к тому времени успевший совершить утренний туалет.

С этого момента вся деятельность Берии имела целью оттянуть, насколько это возможно, информирование высшего руководства страны о происходящем в Москве из параллельного мира, чтобы Говоров смог развернуть операцию по выводу немецких войск. До некоторой степени задача эта облегчалась тем, что у Абакумова, входящих в группу «ленинградцев», не было разветвленной сети осведомителей в армии. Однако к полудню слухи о происходящем в параллельной Москве достигли Жданова. Берия решил опередить его и сам связался со Сталиным, чтобы сообщить об операции Говорова. Вождь, выслушав его, приказал немедленно собрать политбюро на Ближней даче и срочно доставить туда генерала для объяснений.

Нарком, разумеется, взял под козырек и лично отправился в штаб генерала во главе кавалькады из двух черных «виллисов» и крытого грузовика с охраной — последнее на случай, если военные заартачатся. Говоров как раз получал доклад об отправке с Белорусского вокзала на запад второго эшелона с немцами, когда внизу ему позвонили и сообщили о прибывших «гостях». Через минуту в коридоре послышались громкие голоса, дверь распахнулась, и на пороге кабинете появился Берия собственной персоной. Лицо наркома выражало крайнюю степень недовольства.

— Товарищ генерал, вам необходимо пройти со мной, — сказал Берия, в упор глядя на Говорова. Вот артист, удивился тот.

— В чем дело? — осведомился генерал.

— Приказ товарища Сталина.

До дальнейших объяснений нарком не снизошел.

— Я могу передать дела своему заместителю? — осведомился генерал.

— Только не затягивайте, — разрешил нарком.

Это позволило выиграть еще полчаса. Наконец, генерал в сопровождении наркома и офицеров НКВД спустился на первый этаж и вышел из здания штаба. Офицер, стоявший у машины, открыл заднюю дверь и указал Говорову, куда садиться. Берия поехал в другой машине, чтобы не давать повода к обвинениям в сговоре.

Когда они приехали на Ближнюю дачу, остальные члены «семерки», управляющие страной, были уже на месте: Сталин, Молотов, Микоян, Маленков, Жданов, Вознесенский. Совещание проходило в кабинете вождя на первом этаже дачи.

— Товарищ Говоров, объясните, нам пожалуйста, что сейчас происходит в Москве.

Слова вождя, как всегда, были вежливыми, но тон — холоднее льда.

— Товарищи, — начал генерал, — как вы знаете, в последние дни Красная Армия достигла больших успехов в освобождении столицы. Под нашим контролем полностью находится кировская линия метро и прилегающие к ней территории, ряд станций метро, относящихся к другим веткам. Мы освободили Дворец Советов, вокруг которого создан оборонительный периметр. Эти успехи достигнуты благодаря инициативным действиям наших подразделений, в полной мере использовавших эффект внезапности…

— Товарищ Говоров, нельзя ли ближе к делу? — тон вождя стал еще холоднее. — Что происходит прямо сейчас?

— Прямо сейчас, товарищ Сталин, немецкие войска покидают Кремль, — четко, по-военному доложил генерал. Он понял, что лучше говорить коротко и конкретно.

— Покидают? — недоуменно спросил Сталин и оглядел присутствующих, словно в поисках у них подтверждения своего удивления. — Что значит «покидают»? Они сдались в плен?

— Нет, товарищ Сталин. По соглашению, заключенному мной с фельдмаршалом Гудерианом, немецкие войска получат возможность покинуть Москву в западном направлении по специально организованному коридору.

В кабинете воцарилась мертвая тишина.

— Кто вам позволил принимать такие решения? — спросил, наконец, Сталин.

Говоров, сохраняя хладнокровие, открыл папку, с которой он пришел.

— Это схема минирования Кремля, — сказал он.

Сталин вял папку и пролистал ее.

— Откуда она у вас?

— Получена от немецкого командования.

— И вы уверены в ее подлинности? — спросил Жданов.

— Да, — ответил Говоров.

— Какова численность немецкой группировки, выводимой из центра столицы?

— Около двадцати тысяч.

Сталин встал и прошелся вокруг стола.

— И эти войска усилят немецкую оборону на других участках, — сказал он, подойдя к генералу.

— Да, товарищ Сталин.

— Вы приняли это решение, полностью сознавая его последствия?

Генерал повторил свой ответ.

Сталин вернулся к своему месту.

— Правы вы или нет, станет ясно в ближайшее время. Очевидно, однако, товарищ Говоров, вы превысили свои полномочия. Поэтому я отстраняю вас от командования группой войск и считаю необходимым подвергнуть вас аресту. Товарищ Берия, обеспечьте. — Тот вскочил с места и, открыв дверь, позвал конвоиров. Вошли двое.

— Выведите арестованного, — приказал вождь.

Глава 47.ИНТРИГА НА СЪЕЗДЕ

Разминированием Кремля после ухода немцев занимался отдельный саперный батальон, приданный Кантемировской дивизии. Работы оказалось много — были заминированы все башни и дополнительно многие участки стены, Архангельский и Успенский соборы, Грановитая палата. Все было подготовлено для взрывов, осталось только нажать кнопку.

Но этого не случилось. Более того, передача схема минирования составило одно из условий соглашения, по которому немецкие войска смогли покинуть центр столицы, оставив при себе личное оружие.

Отделению капитана Григорьева приказали разминировать Водовзводную башню Кремля. Григорьева призвали в Красную Армию в сорок втором, он участвовал в разгроме немецких войск под Сталинградом, и тогда же началась его «тихая война». После того, как фронт откатился из приволжских степей далеко на запад, настало время восстанавливать почти полностью разрушенный город. Первое, что необходимо было сделать — избавить Сталинград и его окрестности от неразорвавшихся боеприпасов и мин. Работать приходилось быстро, и чаще всего их подрывали прямо на месте. Карты минных полей немцы уничтожили, так что в НКВД даже пришлось создать специальную группу из нескольких сотрудников, владеющих немецким, которые выявили в лагерях военнопленных тех, кто мог знать, где именно устанавливались мины. В результате выявили несколько десятков полей с общим числом противотанковых и противопехотных мин, превышающим двести тысяч. К концу весны их обезвредили. Работа в Сталинграде стала боевым крещением капитана Григорьева в новой специальности.

Если для большинства 9 мая 1945 стало окончанием войны, то для саперных подразделений — скорее началом новой, более интенсивной ее фазы. Работы хватало на всех фронтах — и в СССР, и на освобожденных территориях Европы. Как ни странно, проще всего было в Германии — немцы с типичным для них педантизмом составляли подробные карты минных полей с привязкой к ориентирам на местности, указанием количества мин, их типом и времени установки. После капитуляции эти карты оказались в руках союзников, что сильно облегчало работу.

За те три месяца, что прошли после Победы, капитан Григорьев повидал немало таких карт, и уже приноровился их читать. Однако здесь, в Кремле, все было по-другому. Под строения заложили мощные фугасы с десятками и даже сотнями килограмм тротиловой взрывчатки — это не противопехотная мина, и даже не противотанковая! Согласно карте, на нижнем ярусе Водовзводной башни заложили один из самых мощных фугасов. Григорьев оценил замысел подрывников — в помещении с узкими окнами взрывная волна ударила бы всей своей силой на стены и потолок, разрушив их.

Саперы, спустившись по ступенькам в нижний ярус, сразу обнаружили фугас — его заложили в выемку у основания стены, как раз там, где и указывала карта, переданная немцами. Григорьев облегченно вздохнул — по крайней мере, в этом карта не обманула. Теперь главное — чтобы обошлось без сюрпризов, каких капитан повидал немало в том же Сталинграде. Немцы часто оставляли мины-ловушки, иногда под самыми безобидными и нужными в хозяйстве предметами: например, под чашкой. Поднимаешь такую — и остаешься без кисти.

— Всем выйти, — скомандовал Григорьев, — через пять минут я начинаю.

Капитан знал, что поставлено на карту — Водовзводную башню решили разминировать первой, так что эта операция определит, удастся ли спасти Кремль. Капитан, не торопясь, размял пальцы — слава богу, сейчас лето, не нужно греть руки. Он опять вспомнил зиму сорок третьего в Сталинграде — разминировать на холоде был сложнее всего: в перчатках не поработаешь, а пальцы на морозе быстро теряли чувствительность… В башне было тихо, из узких окон, похожих на бойницы, звуки с улицы почти не проникали. Капитан взглянул на часы — пять минут прошло, можно начинать. На первый взгляд, механизм бы несложным — обычный дистанционный взрыватель, такие ему уже попадались: не в Сталинграде, там было попроще. А вот в Берлине такого добра хватало — немцы заминировали мосты, которые следовало взорвать, чтобы замедлить продвижение Красной Армии к центру города, однако далеко не все приказы на подрыв были исполнены, так после окончания боев пришлось обезвреживать фугасы.

— Главное — без сюрпризов, — тихо сказал капитан, как следует осмотрев взрыватель, — давай-ка мы тебя вытащим…

Минут через двадцать капитан вышел из башни, держа взрыватель. Обезвреженный фугас, начиненный ста пятьюдесятью килограммами взрывчатки, теперь следовало извлечь из нижнего яруса и увезти на полигон, где его утилизируют. Капитан отдал взрыватель, сел на скамейку и закурил — небольшой отдых, а потом следующий объект — Боровицкая башня, совсем рядом. Григорьев мысленно усмехнулся — никогда до этого он не был в московском Кремле, и вот такой случай! Вряд ли обычные посетители смогут пройтись по подвалам кремлевских башен.

— Как прошло, капитан?

Это был полковник Савин, командир саперного батальона. Григорьев вскочил для доклада, но полковник скомандовал вольно и сам сел на скамейку.

— Ничего сложного, товарищ полковник. Фугасы здоровые, но взрыватели обычные, мне такие знакомы. Но это здесь, а что там, — капитан кивнул на Боровицкую, — пока не знаю, не видел.

— Хорошо, — сказал полковник, — если там и в других башнях такие же заряды, сколько времени займет разминирование?

— Если еще ребят подключить, к вечеру точно управимся, — прикинул Григорьев, — правда, фугасы надо еще вывезти…

— Это уже не твоя забота, капитан, — заверил его Савин, — если все сделаешь, представлю к ордену, — добавил полковник, — и остальные бойцы без наград не останутся.

— Служу Советскому Союзу, — ответил капитан, — разрешите выполнять?

— Уже отдохнул? Не спеши, сам знаешь, спешка — главный враг сапера.

— Обижаете, товарищ полковник…

— Ладно, иди, если готов, — отпустил его Савин, — я тебе верю…

Донесение о разминировании Кремля Берия получил к вечеру и сразу связался со Сталиным. Выслушав наркома, после недолгой паузы вождь сказал:

— Значит, немцы не обманули.

— Не обманули, товарищ Сталин.

За долгие годы общения с вождем нарком усвоил, что повторение фраз, сказанных Сталиным, помогает наладить общение с ним. Такое повторение было типичным для вождя — чтобы лучше донести свою мысль, он использовал этот прием и в речах, и в письменных работах.

После еще одной, более долгой паузы, Сталин спросил:

— Что же нам делать с генералом, Лаврентий, а? Как ты думаешь?

А вот здесь повторением не отделаться, мелькнула мысль. Нарком ступал на тонкий лед — зная, что Берия благоволит генералу, вождь провоцировал его.

Но нарком умел не поддаваться на провокации.

— Я думаю, пусть пока посидит, товарищ Сталин.

Снова пауза.

— Ты прав, Лаврентий. Пусть посидит. Это будет ему хорошим уроком. А группировкой пусть пока командует его начальник штаба. Если справится, оставим.

Берия кивнул, забыв, что говорит по телефону, но тут же исправился:

— Согласен, товарищ Сталин.

Генерал Василий Евгеньевич Тяжлов, назначенный командующим группировкой Красной Армии в параллельном мире после задержания Говорова, готовил доклад об оперативной обстановке в Москве. Немцы полностью отошли из центра города и занимали теперь позиции на западных окраинах — в Киевском, Ленинградском, Краснопресненском и Ленинском районах. Москва-река делала здесь несколько поворотов, что облегчала обороняющимся защиту позиций. Куда именно Гудериан отправил тридцатитысячную группировку, выведенную по соглашению с Говоровым — оставалось только гадать. Впрочем, мелькнула мысль, совершенно не факт, что немецкими войсками в регионе командует знаменитый фельдмаршал — вполне вероятно, его уже отстранили за сдачу столицы.

Что ж, так или иначе, пора планировать следующий этап — против Гудериана, или нет — неважно. С немецкими частями на западных окраинах Москвы должно быть покончено. Да, позиции у них хорошие, но это им не поможет: в условиях, когда дороги частично или полностью контролируются партизанами или Красной Армией, регулярное снабжения воющих частей невозможно. А это значит, окружение или плен — лишь вопрос времени.

Тяжлов вызвал своего помощника, майора Веселова, и приказал в течение двух часов собрать штаб для обсуждения плана наступательной операции. Тяжлов не сомневался, что Ставка потребует такой план в ближайшее время. И вот еще что — успешное наступление, подумал Тяжлов, облегчит участь генерала. Бывший начальник штаба считал, что Говоров за блестящую операцию, спасшую Кремль, достоин награды вместо тюрьмы, но мнение Тяжлова никто не спрашивал. Может, оно и к лучшему, думал Тяжлов. Успехи на поле боя — лучшая помощь генералу…

За организацию и проведение объединительного съезда коммунистических партий СССР отвечал товарищ Жданов, и он рассматривал это мероприятие как важнейший шаг на пути установления власти «ленинградцев» в параллельном СССР. Это была своеобразная компенсация за отказ от плана организации Коммунистической партии РСФСР по примеру других союзных республик, возникшего после окончания войны. Сталин отнесся к этому плану, мягко говоря, прохладно, опасаясь потери контроля Политбюро над решениями, принимаемыми в самой главной республике. И вот теперь такая удача — СССР в параллельном мире, почти проигравший войну и поэтому прекрасно подходивший на роль младшего брата сталинского СССР. Вот здесь и можно развернуться.

Почти полное освобождение Москвы после проведенных Говоровым переговоров создало условия для проведения съезда во Дворце Советов — именно там, где предлагал Жданов. Делегатов спешно выбирали по всем освобожденным территориям. Эмиссары из Москвы убеждали, что объединение двух партий — естественный шал, необходимый для построения общего коммунистического будущего. Председатель Партии, Троцкий, в этих рассуждениях не упоминался, однако агитаторы давали понять, что именно он несет ответственность за катастрофические поражения Красной Армии в первые годы войны. Этот человек должен уйти — такие слова напрямую не произносились, учитывая по-прежнему высокий авторитет Троцкого в первичных партийных организациях, но вывод напрашивался сам собой.

Пока люди Жданова вели агитацию на местах, подготавливая делегатов к неизбежным решения, в самом Дворце Советов кипела работа по подготовке к съезду. Сделать надо было очень много. В период оккупации немцы использовали огромное здание в качестве склада, совершенно не заботясь о его внутренней отделке. Сначала Жданов предполагал провести съезд в Большом Зале Дворца, но вскоре стало ясно, что это невозможно — слишком многое надо сделать, чтобы оборудовать его всем необходимым. Скрипя сердце, Жданов согласился на Зал Конституции, имевший, по крайней мере, естественное освещение сквозь огромные окна, выходившие на фасад. В Зале немедленно начал устанавливать сидения для делегатов и монтировать сцену для президиума. Вставить стекла в окна, очевидно не успевали, поэтому ограничились тем, что привели в порядок рамы. Просторное, наполненное воздухом помещение чем-то напоминало открытые храмы древних греков и римлян, где среди колонн решались мировые проблемы. Жданов, осматривая зал, подумал, что Сталину это понравится — склонность вождя к внешним атрибутам древних империй глава «ленинградцев» подметил давно.

Съезд назначили на одиннадцатое июля. Сталин не собирался присутствовать на нем по соображениям безопасности, однако направил послание, зачитать которое поручил, естественно Жданову. Вечером десятого июля делегаты начали прибывать на съезд. Проект решений об объединении партий, отпечатанный тиражом, вдвое превышавшим число депутатов, раздавали при регистрации. Имя Троцкого не упоминалось ни разу. Казалось, плану Жданову ничто не угрожало, и мероприятие пройдет по его сценарию.

Рано утром одиннадцатого июля Сашу разбудил шум машин, остановившихся у входа в главный корпус профилактория. Не в силах преодолеть любопытство, свойственное любому научному работнику, Саша встал и слегка отодвинул занавеску. Оказывается, машин было три. За кем они приехали, мелькнула мысль. Ответа не пришлось долго ждать — вскоре из дверей появилась группа товарищей в деловых костюмах. Не узнать лицо в очках и с бородкой клинышком было трудно. Троцкий с Литвиновым сели в первую машину, остальные уселись в другие. Кавалькада тут же тронулась, быстро набирая скорость. Они явно куда-то торопятся, подумал он.

— Ты что не спишь? — спросила Маша, подняв голову от подушки. — Что там?

— Троцкий куда-то поехал, — ответил Саша.

— А… ну, так это — на съезд, наверное.

— Какой съезд?

— Объединительный. Ты что, я же тебе вчера за ужином рассказывала.

— Точно! — Саша сделал вид, что вспомнил. На самом деле он в который уже раз обдумывал, как расширить коридор между мирами чтобы можно было переводить самолеты без того, чтобы их разбирать. То, что говорила жена, он совершенно не воспринимал, отделываясь «угу» и «Надо же!» Задернув занавеску, Саша вернулся к жене. Неужели Троцкий едет присягать на верность? Странно как-то… Ладно, бог с ними, до подъема еще час, можно поспать…

Зал Конституции был полон. Делегаты слушали выступающих, сидя на широких и длинных скамьях, наспех установленных в зале. Из открытых окон долетал легкий летний ветерок, шевеливший красочные плакаты и лозунги, перемежаемые портретами Сталина. В президиуме на сцене сидели Жданов, Вознесенский, Кузнецов, Абакумов и другие, менее известные руководители. Берию в президиум не пригласили — прочем, он и не ждал.

После доклада Жданова выступали делегаты региональных партийных организаций. Выступления эти, зачитываемые по бумажке, были похоже одно на другое: благодарность доблестной Красной Армии за освобождение Москвы (хотя западные окраины еще удерживались немцами, но на это не обращали внимание), восхваление Сталину, гордость за великую родину и готовность влиться в ряды возглавляемой вождем ВКП(б).

В дальнем от сцены конце зала обозначилось движение: появились опоздавшие депутаты. Поскольку съезд собирался в чрезвычайных обстоятельствах, само по себе это обстоятельство не вызвало удивления. Это была делегация Челябинского обкома. На задних рядах поднялся шум, послышались приветственные возгласы. Жданов недовольно взглянул туда и похолодел — к президиуму шел Троцкий собственной персоной в сопровождении Рафаэля Саркисова, личного охранника Берии, и еще двоих вооруженных офицеров. Троцкий сел в первом ряду — те, кто был рядом, подвинулись, а Саркисов, не прерывая выступающего, направился к сидящим в президиуме. Те глядели на него, как завороженные. Что сейчас будет? Он пришел их арестовать по приказу Берии? Знает ли об этом Сталин? Жданов встал. Саркисов подошел к нему и что-то тихо и по виду почтительно произнес. Жданов, выдержав паузу, медленно кивнул и вернулся на свое место, а Саркисов спустился к делегатам и сел рядом с Троцким. Зал уже гудел, как улей, заглушая выступающего, слышались возгласы «Троцкий!», «Лев с нами!», «Ура Троцкому!» Депутат, скомкав выступление, освободил трибуну. Жданов тут же поднялся.

— Товарищи! — сказал он громким и четким голосом, видимо, уже оправившись от потрясения. — Товарищи, прошу тишины! Слово имеет представитель делегации Челябинского обкома!

Зал взорвался аплодисментами. Троцкий встал и направился к трибуне, сопровождаемый приветствиями. Сидевшие в президиуме являли полный контраст залу: никто из них не хлопал. Жданов был готов провалиться сквозь землю — он уже понял, что его обвели вокруг пальца.

Троцкий тем временем подошел к трибуне, встал за ней, и, поприветствовав делегатов и президиум, попросил тишины. Аплодисменты постепенно стихли.

Затем Троцкий начал говорить.

Глава 48. РАЗГОВОР ВОЖДЕЙ

Троцкий специально не обучался ораторскому искусству, но всю свою политическую жизнь внимательно подмечал характерные приемы, которыми умелые трибуны завоевывают слушателей. Он собрал целую коллекцию впечатлений от выступлений знаменитых ораторов — прежде всего, соратников и соперников по партии. Троцкий внимательно изучал то, как выступает Ленин, подмечая все — жесты, мимику, построение фраз. Заочный спор с оппонентом вождь революции начинал с цитаты из противника, и уже самим тоном, которым эта цитата произносилась, он давал понять — возражение не имеет под собой никаких оснований, оно насквозь фальшиво. Но этого мало — интеллектуального оппонента надо уничтожить, размазать перед лицом толпы. Для этого хороши все приемы — доведение утверждения оппонента до абсурда и затем осмеяние его, выдергивание мысли из контекста, искажение смысла. Да, потом, на холодную голову желающие прочесть выступление все это увидят, но это будет потом, а сейчас все средства хороши, чтобы получить власть над теми, кто слушает.

Сейчас, стоя на трибуне перед делегатами съезда, приветствующими его, Троцкий собирался сказать то, что еще совсем недавно — месяц назад! — считал немыслимым. Что ж, времена меняются, и очень быстро. Если политик хочет удержать власть, он должен это учитывать, и без колебаний отбрасывать личные пристрастия, когда они мешают делу.

Речь Троцкий продумывал уже давно — с тех самых пор, когда задумал совершить политический кульбит, приведший его на трибуну съезда. Он начал с краткой истории советского государства — от момента основания до событий войны, поставивших под вопрос само его существование. Троцкий напомнил, сколько жертв пришлось принести, чтобы сохранить страну и дать надежду на ее возрождение. Он рассказал о борьбе с врагом — на фронте, в тылу и на временно оккупированных территориях. И вот в этот момент, когда страна напрягала все силы в борьбе, случилось удивительное — помощь пришла, откуда не ждали. Братская страна победившего социализма, разгромившая врага у себя, теперь готова помочь и нам.

— … Столица нашей родины, четыре года жившая под пятой врага, наконец-то свободна! Есть ли слова, способные выразить безмерную благодарность народу, пришедшему на помощь? Думаю, каждый из нас сможет найти их в своем сердце, каждый может сказать что-то свое, особенное. И теперь, когда сделан первый, самый важный шаг, когда одержана важнейшая за последние годы победа над врагом, настало время важных решений. Именно для этого, товарищи, мы и собрались здесь.

Сказав это, Троцкий представил дело так, как будто бы он был организатором съезда. Жданов, сидевший в президиуме на сцене, все еще не оправился от шока и совершенно не представлял, что делать, как вернуть выскользнувшую из рук инициативу.

— Андрей Александрович, — услышал он тихий, но решительный голос. Это был Абакумов, сидевший рядом, — надо действовать.

— Как? — с раздражением спросил Жданов. — Арестовать его прямо здесь?

— Нет, конечно, — ответил тот, — выждем удобный момент. Но начинать надо прямо сейчас.

— Что конкретно вы предлагаете?

Абакумов рассказал. Жданов, выслушав его, после минутных размышлений под зажигательную речь Троцкого согласно кивнул.

— Действуйте, — сказал он.

Абакумов, поднявшись со своего места, спустился со сцены и покинул зал. Саркисов внимательно проследил за ним, и, как только Абакумов вышел из дверей, обернулся и сделал знак одному из своих людей, сидевшему на галерке и старательно хлопавшему Троцкому. Тот тут же поднялся и тоже покинул зал.

Между тем, пока в президиуме происходили все эти малозаметные постороннему наблюдателю, но имеющие далеко идущие последствия телодвижения, Троцкий на трибуне постепенно подводил выступление к кульминации. Повернувшись к президиуму, он выразил глубокую благодарность «нашим старшим товарищам, которые сочли возможным в это нелегкое время посетить наш съезд». Товарищи кисло улыбались — под видом любезности и даже почитания пассаж Троцкого свел их до положения гостей, пусть и почетных. Повернувшись к залу, он провозгласил:

— Товарищи! Организационный комитет съезда подготовил проект резолюции, он есть у все вас. О чем говорит этот проект? Нам предлагают объединить две наши партии. Мы знаем, товарищи, что каждая из партий прошла свой путь революционной борьбы, путь, увенчавшийся успехом. Вы знаете, что у нас есть много общего, но есть и различия — дорога к победе коммунизма не может быть простой и гладкой, и многое здесь зависит от конкретных условий, от местной специфики. Можно ли сказать, что предложение объединиться верно, и что оно своевременно? Или лучший путь — братское сотрудничество двух партий, всегда готовых подставить плечо друг другу, готовых поделиться опытом революционной борьбы и социалистического строительства? Вот тот важнейший вопрос, который мы с вами должны обсудить и решить.

Зал стих. Делегаты в большинстве своем понимали, что съезд вышел на развилку — либо Троцкий согласится с подготовленным без него решением, либо, как это бывало раньше, опрокинет доску и попытается навязать свои правила.

— Товарищи! Я могу высказать свое личное мнение. Вы знаете, что у меня нет должностей ни в правительстве, ни в партии…

Тут Троцкий лукавил — титул Председателя партии, хотя и неофициальный, всеми за ним признавался.

— …так что прошу считать мою позицию как одну из возможных.

Он сделал паузу и почувствовал напряжение и в зале, и у себя за спиной — в президиуме.

— Товарищи! Я считаю предложение об объединений партий и правильным, и своевременным! У наших государств один путь — к коммунизму! Я не сомневаюсь в коллективной мудрости съезда и выбранного им руководства партии!..

Послышались аплодисменты, с каждым словом становившиеся все громче.

… Я не сомневаюсь, — продолжил Троцкий, — что наша страна изучит и творчески воспримет опыт Советского Союза, построенного под руководством братской коммунистической партии и лично товарища Сталина. Впереди — долгие годы общей борьбы и совместного труда, и это путь мы пройдем вместе. Слава великой партии Ленина-Сталина! Слава великому Сталину — вдохновителю и организатору наших побед!

Последние слова потонули в громе оваций. Все встали. Жданов и весь президиум после секундного колебания тоже поднялся. На лицах отражалась внутренняя борьба — хлопать или нет? С одной стороны — как можно аплодировать предателю Троцкому? А с другой — нельзя не хлопать, когда произнесли имя Сталина! Наконец, один за другим, члены президиума присоединились к овации — чтобы не выделяться из всех: когда не знаешь, что делать, это самое верное…

— Черт возьми, что он задумал?

Жданов ходил туда-сюда по кабинету, Вознесенский и Кузнецов сидели за столом.

— И что теперь делать нам? Мы должны его арестовать, не так ли?

— Товарищ Абакумов сейчас решает эту проблему, — вставил Вознесенский.

— Решает проблему, — передразнил его Жданов. — Как вообще Троцкий оказался здесь, как такое стало возможным?

— Андрей Александрович, мы все знаем, как это стало возможным, — спокойно сказал Кузнецов, — Саркисов тут появился не просто так.

— Да, ты прав, Саркисов, — Жданов провел рукой по лицу и добавил после короткой паузы: — Я мог бы догадаться раньше, что этот… в пенсне затеет свою игру. Да, я подозревал, но, чтобы он решился на такое… Он же знает отношение Сталина к Троцкому! Зачем Берия притащил его сюда, на съезд? Он думает, запоздалое славословие поможет Троцкому?

Никто не ответил. Ясно было только одно — появление Троцкого спутало все карты. По сценарию, завтра должно было состояться голосование по объединению партий и по кандидатам в ЦК Восточного Социалистического Союза — такое название для СССР из параллельного мира в официальных документах. Разумеется, Жданов, Вознесенский, Кузнецов и их кандидаты должны были получить в формирующемся ЦК абсолютно большинство. Но теперь… теперь никто не сомневался, что Троцкий завтра выставит свой список.

— Если завтра будет голосование, Троцкий пройдет в ЦК, как пить дать, — сказал Жданов.

— Если только он сможет прибыть на съезд, — уточнил Вознесенский, — а это зависит от расторопности товарища Абакумова.

— И что, нам просто сидеть и ждать от него вестей? — язвительно спросил Жданов.

— Предлагаю пройтись по спискам кандидатов в ЦК, — сказал Кузнецов, — надо бы их еще раз просмотреть с учетом новых обстоятельств. Надо прикинуть, кто из делегатов может войти в списки Троцкого, и поработать сними.

— Согласен, — сказал Вознесенский.

Жданов кивнул — предложение Кузнецова показалось ему разумным. Он поднял трубку черного телефона, стоящего на столе под портретом вождя.

— Соедините меня с секретариатом ЦК… да, срочно! Прямо сейчас!

Охрана санатория нервничала.

Саша заметил это, когда после завтрака они с женой вышли прогуляться на свежем воздухе. Возле проходной дежурил усиленный патруль с овчарками, еще два дополнительных пустили по охраняемому периметру. Громов, когда Саша обратил его внимание на это, посоветовал оставаться в номере и не попадаться на глаза вооруженным людям.

— Но что все это значит? — спросил Саша.

Громов, чуть помедлив, ответил:

— Борьба за власть. Сейчас она идет такими средствами, что мы с тобой ничего сделать не можем. Так что держись подальше от этого. Сам и жене посоветуй.

Слухи о выступлении Троцкого на съезде распространились молниеносно — столовая на обеде гудела: были те, кто слышал его от начала и до конца. Что это значит, гадали гости санатория — Троцкий полностью реабилитирован? Разве может быть иначе, если ему позволили выступить на съезде ВКП(б)? Помнив сказанное профессором, Саша не вступал в обсуждения, а когда кто-то из знакомых спрашивал его мнение, отделывался общими славами вроде — поживем, увидим. После обеда по распорядку дня полагался тихий час, но, естественно, никто не спал. Ближе к трем часам дня на проходной обозначилось движение: к главным воротам подъехали черный «виллис» и два грузовика с автоматчиками. В мгновение ока они высыпали из машин и заняли позиции вокруг проходной.

— Что случилось? — спросила Маша.

— Ничего хорошего, — ответил Саша и добавил: — давай-ка пройдем в корпус.

Сидя в номере, они напряженно прислушивались к тому, что происходит снаружи. Примерно через полчаса с улицы послышался тяжелый топот бегущих людей. Саша удержался от того, чтобы выглянуть в окно, но он и так понял: автоматчиков пустили внутрь санатория.

Его догадка была верной. К проходной санатория явился Абакумов собственной персоной. Охрана санатория сопротивлялась, сколько могла, но против такого тяжеловеса козырей у нее не оказалось. Повинуясь руководителю МГБ, начальник охраны выдал номера комнат, где разместилась делегация из параллельного мира, возглавляемая Троцким. Сделал он это только после того, как многочисленные попытки связаться с Берией не увенчались спехом — нарком почему-то упорно не брал трубку.

Отделение автоматчиков, протопав по лестнице, поднялось на второй этаж. Вооруженные люди действовали вежливо, но твердо, потребовав от обитателей указанных комнат немедленно выйти в коридор. Когда все собрались в холле второго этажа, появился Абакумов.

— Где Троцкий? — спросил он, оглядев присутствующих.

Они молчали.

— Ну? — грубо повторил Абакумов.

— У него встреча, — сказал Литвинов.

— С кем?

— С товарищем Сталиным.

Абакумов, имея большой опыт допросов, сразу понял, что это правда. Выругавшись, он скатился вниз — надо было срочно позвонить Жданову.

Троцкого на ближнюю дачу привез Саркисов.

Выйдя из машины, Председатель партии критическим взглядом осмотрел неказистое двухэтажное здание, выкрашенное зеленым, и усмехнулся — вкусы у Кобы так и остались провинциальными.

— Лев Давидович, прошу, — вежливо, но с металлом в голосе сказал Саркисов, указывая дорогу. В дверях уже стоял Николай Власик, начальник личной охраны Сталина — дорогого гостя передали из рук в руки. Обошлось без обыска — видимо, по личному указанию вождя, иначе вряд ли начальник охраны отступился бы от протокола. Власик проводил Троцкого до дверей кабинета Сталина на первом этаже, и открыл дверь.

Сталин читал, сидя в кресле за столом. Увидев Троцкого, поднял взгляд.

— Здравствуй, Коба, — Председатель партии поздоровался первым.

— Садитесь, товарищ Троцкий, — Сталин вел себя подчеркнуто официально, нарочито не выделяя визитера из прочих, бывавших в этом кабинете, — располагайтесь, как вам удобно.

Не спеша осмотрев кабинет, Троцкий выбрал место за Т-образным столом и сел.

— В этой стране ты победил, — сказал он, — а потом убил меня. А я тебя всего лишь сослал в Сибирь, в знакомые места.

Сталин усмехнулся.

— Пришлось. Он никак не мог признать поражение и заткнуться.

Вождь остро взглянул на собеседника.

— Я признаю твое главенство, — сказал Троцкий, — ты был прав. Мировая революция провалилась. Надо было строить социализм в отдельно взятой стране.

— Чего вы хотите, товарищ Троцкий?

— Я публично признаю твое главенство, осужу то, что делал Троцкий здесь, в вашем мире, а ты оставишь меня во главе Восточного Социалистического Союза.

Сталин встал с кресла, раскурил трубку и прошелся вдоль стола. Ковер заглушал его шаги.

— Зачем нам это? — наконец, произнес он. — У нас есть проверенные товарищи — Жданов, Кузнецов. Они вполне смогут достойно проводить политику партии на новых территориях. Зачем нам Троцкий?

Председатель партии усмехнулся.

— Проверенные товарищи… Коба, я видел их. Каждый из них — лишь бледная тень тебя. В СССР не осталось личностей твоего масштаба, Коба — ты всех выжег.

— Личностей твоего масштаба… — повторил Сталин, — ваш, так сказать, здешний двойник думал по-другому.

— Я в курсе.

Сталин прошелся вдоль стола.

— Откуда мне знать, товарищ Троцкий, что вы не метите на мое место?

Тот усмехнулся.

— Во-первых, ты, наверное, уже слышал мое выступление на съезде. А во-вторых — кто сказал, что я не мечу?

Сталин остановился и в упор посмотрел на него.

— Потрудитесь объяснить свои слова, товарищ председатель партии.

Троцкий сохранял полное хладнокровие.

— Коба, ты создал страну, которая целиком зависит от тебя. Что с ней будет, когда ты умрешь? Кто возглавит ее, кто сможет ответить на новые вызовы? Жданов или Кузнецов? Или, быть может, Берия? Кто из них?

Сталин молчал. Троцкий, выдержав паузу, продолжил:

— Моя страна демократичнее твоей, Коба. У нас не было тридцать седьмого года, я не выжигал беспощадно всех, кто был со мной не согласен. Если ты умрешь раньше меня, и я еще сохраню силы, то да — я буду метить на твое место, потому что среди твоих соратников равных мне нет. Я устрою культ твоего имени, как ты устроил культ Ленина, и, прикрываясь цитатами из него и тебя, реформирую партию, чтобы могли появиться новые лидеры.

Вождь, пыхнув трубкой и выдержав паузу, произнес:

— У вас амбициозные планы, товарищ Троцкий, и вы не боитесь открыто их излагать. Вы хотите, чтобы я вам помог?

Троцкий усмехнулся.

— Достаточно, чтобы ты мне не мешал, Коба. С такими, как Жданов, я справлюсь сам.

Председатель партии поднялся.

— Вот то, что я хотел предложить тебе, Коба. Ну, а если я умру раньше тебя… — он усмехнулся, — что ж, тогда, похоже, моя страна превратится в филиал твоей.

Сталин подошел к Троцкому и тяжело посмотрел на него.

— Почему я должен тебе верить? — спросил он, наконец, отбросив политес.

— Потому что революция — это вся моя жизнь. Я не хочу, чтобы дело, которое мы начали, погибло. Надеюсь, ты тоже, Коба.

Сталин направился к своему креслу, уселся и указал на дверь.

— Идите, товарищ Троцкий. Я подумаю над вашим предложением.

Глава 49.НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Сталин принял предложение Троцкого, позволив ему остаться во главе Восточного Социалистического Союза. Вождь не стал вмешиваться в политическую борьбу на объединительном съезде, прошедшем во Дворце Советов в только что освобожденной от немецких захватчиков Москве параллельного мира. В этих условиях у Жданова и «ленинградцев» не было шансов устоять против Троцкого, и выборы в ЦК ВКП(б) Восточного Социалистического Союза они проиграли вчистую. Троцкий, сохранив за собой неформальное звание Председателя партии, убыл в Челябинск — там готовилось большое летнее наступление Красной Армии, имевшее целью выход к левому берегу Волги.

К началу августа вся территория Москвы, включая западные окраины, была полностью освобождена от немцев, как и северо-восток Московской области. На западе немцы дрались упорно, борясь за каждую деревню. Вермахт уже оправился от шока первого поражения. Гудериана отправили в отставку, так и не простив ему договоренности об оставлении центра столицы в обмен на выход войск с личным оружием. Место Гудериана занял Вальтер Модель — пожарный фюрера, гений оборонительной войны, беспощадный к местному населению. Установив жесткую дисциплину в войсках, Модель навязал Красной Армии изнурительные бои на западном направлении.

По коридорам между мирами в параллельный мир постоянно перебрасывались все новые и новые соединения. Проблема переброски авиации по-прежнему оставалась нерешенной — ширину коридоров не удавалось увеличить до необходимого значения. Тем не менее, казалось, общий баланс сил складывался в пользу сил Восточного Союза, пользовавшегося полной поддержкой СССР, победившего во второй мировой войне. Все ожидали, что в скором времени освобожденные около Москвы территории соединятся с Восточным Социалистическим Союзом, развивавшим наступление к Волге. Сопротивление немцев было незначительным — вероятно, фюрер не придавал решающего значения территориям от левого берега Волги до Урала. В самом деле, если за четыре года вермахту так и не удалось прорваться к важнейшим городам Уральского промышленного района, то в чем смысл держать там войска? Основное внимание немцы уделяли Волжскому Валу: ОКХ убедило фюрера, что широкая русская река с укрепленным правым берегом — непреодолимая преграда для войск Социалистического Союза. Правда, оборонительные сооружения Восточного Вала все эти четыре года сооружались ни шатко ни валко, потому что мало кто верил в возможность крупного наступления обескровленной Красной Армии. После первых атак советских войск из параллельного мира немцы зашевелились, но здесь появилась новая проблема — потеря Москвы и части Подмосковья сильно затруднило транспортное сообщение немецких войск, разбросанных по огромной территории. Чиновники военно-строительной организации имени Тодда не спали днем и ночью, пытаясь выстроить логистику в обход захваченных противником территорий, но все равно — отставание от графика строительства укреплений Волжского Вала с каждым днем только нарастало, и никакие угрозы не могли исправить эту ситуацию. Вальтер Модель, организовавший оборону на западе Московской области, провел инспекцию строившихся укреплений и отправил фюреру тревожное послание — если строительство и дальше будет отставать от графика, ему потребуются дополнительные войска, чтобы закрыть бреши в обороне. В ОКХ взяли паузу для размышлений — к требованиям подкреплений там всегда относились прохладно.

Лейтенант Шумов закончил проверку аппаратуры для установления очередного коридора между мирами и готовился ее подключить. Это был уже четвертый коридор лейтенанта, и он пребывал в той стадии развития молодого специалиста, когда после первых успехов кажется, что уже все освоил. Лейтенант прошел трехнедельные курсы подготовки в КБ-45, причем теорию им читал сам профессор Громов. Лейтенант мало что понял в физике плазмы, но практику окончил лучшим в группе — на гражданке работал слесарем в машинно-тракторной станции, поэтому с механизмами был на «ты». В результате Шумов простили огрехи с теорией и присвоили-таки квалификацию «командира запускающего подразделения».

— Внимание, подключаю питание, — произнес лейтенант строго по инструкции.

— Питание есть, — откликнулся оператор, отвечавший за трансформатор. Лейтенант и сам услышал характерное гудение и скрип запитанных током обмоток. Все шло штатно.

— Даю разряд, — сказал лейтенант.

Со стороны вакуумной камеры послышался глухой низкий звук, небольшое окошко слабо засветилось синим. Второй оператор запускающего подразделения склонился к окошку и снял показания монохроматора.

— Спектр в пределах нормы, визуально наблюдаю свечение, — доложил оператор.

— Устанавливаю коридор.

По инструкции это была финальная операция, после выполнения которой между мирами устанавливалась связь. Все шло, как обычно — от вакуумной камеры потянулся горизонтальный голубоватый цилиндр, с каждой секундой становившийся ярче. Стены цилиндра постепенно теряли прозрачность. Наконец, коридор образовался.

— Есть контакт, — сообщил оператор, следивший за излучением в вакуумной камере.

Ширина цилиндра постепенно росла, выходя на заданную величину — шесть метров в поперечнике. Именно такой размер сочли компромиссом между требованиями военных и возможностями инженеров. Теоретически ширину можно было еще больше увеличить, но с каждым дециметром величина необходимой для этого энергии удваивалась, так что стандартный коридор достигал именно такой ширины.

Шумов ожидал сообщения от оператора «заданные параметры достигнуты», что означало стабилизацию коридора и окончание их работы, однако оператор молчал. Прошла минута после установленного срока, затем еще одна…

— Василий, доложил параметры, — скомандовал Шумов.

— Ширина коридора пять метров пятьдесят сантиметров, — доложил тот.

— Растет?

Оператор, выдержав паузу, неуверенно сказал:

— Да вроде нет, товарищ лейтенант.

Это было необычно. Шумов взглянул на приборы — все показания были в норме. В чем же дело? Лейтенант попробовал увеличить напряжение на первичной обмотке трансформатора. Сияние в вакуумной камере стало ярче.

— Как теперь? — спросил Шумов.

— Пять метров пятьдесят сантиметров, товарищ лейтенант.

— Черт, — выругался Шумов сквозь зубы. Ширина на пятьдесят сантиметров меньше. Он оглянулся — на дороге, ожидая переброски в параллельный мир, стояла колонна грузовиков и танков ИС-3. Пяти с половиной метров должно хватить, чтобы пройти, так что переброска сорвана не будет, но военные так просто этого не оставят — нормативы-то не соблюдены! Да, без разбирательств не обойдется.

Коридор стабилизировался окончательно, установку можно отключать. Лейтенант убедился лично: пять с половиной метров. Шумов увидел, как к нему идет командир группы военных регулировщиков, и выражение его лица ничего хорошего не предвещало. Лейтенант мысленно вздохнул — это первый из череды предстоящих ему неприятных разговоров.

Телефонный звонок разбудил Сашу рано утром. За окном уже посветлело, но солнце еще не вышло. Саша быстро взял трубку, чтобы жена не проснулась.

Это был Громов. Извинившись за ранний звонок, профессор попросил Сашу приехать в КБ-45 как можно быстрее. Наученный опытом, Саша не стал спрашивать, в чем дело — если бы профессор мог сказать по телефону, он бы сказал.

Маша спала. Комнату в общежитии им выделили как семейным — роскошь в условиях повсеместной тесноты. На этаж было два туалета и одна кухня, ими пользовались по расписанию, особенно утром и вечером. Впрочем, комната частенько пустовала — молодожены носились в командировках по всей стране, обучая военных работать с установками, обеспечивающими доступ в параллельный мир. Иногда Саше казалось, что его жизнь похожа на калейдоскоп, в котором среди мелькающих цветных отражений есть две постоянные величины — Маша и профессор Громов…

Маша так и не проснулась, пока он собирался. Оставив ей записку, Саша вышел в коридор: там было тихо, все спали. Августовская прохлада бодрила. До главного здания КБ-45 Саша дошел меньше, чем за двадцать минут. В этот час почти все окна здания оставались темными — рабочий день еще не начался.

Предъявив пропуск на проходной, Саша вбежал по лестнице на второй этаж — именно там располагался кабинет Громова. Дверь была открыта, профессор сидел за столом с озадаченным видом и рассматривал какие-то бумаги. Поздоровавшись с Сашей, он взял со стола одну из этих бумаг и протянул ему:

— Что скажешь?

Это был отчет командира одного из запускающих подразделений — лейтенанта Шумова. Саша вспомнил его — интересный парень, на технику у него прямо чутье…

— Не вышли на заданные показатели ширины коридора… — пробормотал Саша, — ну, не вышли, и что? Может, у них трансформатор не тянет, или вакуумная камера прохудилась. Надо разбираться на месте. Мы-то здесь при чем?

— Видишь эти бумаги? — профессор стукнул пальцем по стопке. — Это все такие же отчеты. За вчерашний день их поступило двенадцать штук.

Саша посерьезнел.

— И что там?

— Одно и то же — проблема с достижением заданной ширины коридора.

Саша сел на кресло.

— В чем же причина? — задумчиво сказал он. — Может, заводской брак? В Подольском филиале вроде были проблемы.

Громов покачал головой.

— Возможно, но я сомневаюсь. Вот что, Саша. У нас ведь сохранилась собственная установка — та, что в ремонтном цеху аэродрома?

— Думаю, да.

— Давай-ка ее запустим.

— Прямо сейчас? — удивился Саша.

— Почему бы и нет. — Громов, подтверждая серьезность намерений, встал из-за стола и накинул пиджак. — Как там на улице, прохладно?

— Да не очень, — ответил Саша, — я, правда, шел быстро…

— Мы тоже пойдем быстро, — заверил профессор.

В раннний час ремонтный цех выглядел заброшенным. Громов и Саша без труда нашли ту его часть, что когда-то отвели для экспериментов по созданию коридоров между мирами. «Господи, как давно это было!» — подумал Саша, вспомнив, как работал здесь со Штирнером, изучая премудрости связи с параллельным миром. Казалось, с тех пор прошла целая эпоха.

Саша включил свет и осмотрел установку, оставшуюся здесь с тех времен. На вид целая.

— Ты можешь ее запустить? — спросил Громов.

Саша давно не видел профессора таким собранным. Когда он сказал «мы тоже пойдем быстро», так оно и оказалось. Похоже, дело серьезное, подумал Саша.

— Попробую, — ответил он.

Как здесь все это работает? Он огляделся, вспоминая. Да, кажется, источник высоковольтного напряжения здесь. Запитан ли он? Сейчас узнаем.

Саша резко опустил рычаг вниз, и услышал знакомое гудение. Он глянул на трансформатор — от него поднималась пыль: катушку не включали больше месяца, и теперь провода скрипели, пропуская через себя ток и приноравливаясь друг к другу.

— Ну надо же, — удивленно сказал Саша, — работает!

— Повезло! — откликнулся профессор.

Теперь следующий этап — зажигание плазмы. Саша запустил насос, откачивающий вакуумную камеру. Стрелка манометра поползла вниз. Минут десять, прикинул Саша.

— Что мы здесь делаем, Александр Николаевич? — неожиданно для самого себя просил он.

Громов ответил не сразу. Негромко стучал насос, откачивая воздух.

— Проверяем кое-что, — ответил он, наконец.

— Что именно?

— Ты сам все увидишь, — мягко сказал Громов, — это быстрее, чем если бы я объяснял.

Саша пожал плечами.

— Ладно, — ответил он не без обиды.

Следующие пять минут они молчали — Саша дулся на профессора, а тот явно был погружен в собственные мысли. Наконец, камеру откачали до нужного давления, и Саша, не говоря ни слова, запустил разряд. Как обычно, в камере появилось голубоватое свечение, с каждой минутой разгоравшееся все ярче.

— Так что мы проверяем? — спросил, наконец, Саша.

Профессор встрепенулся.

— Ах, да, извини, я не сказал… Попробуй пробить коридор шириной шесть метров. У нас ведь достаточно энергии?

— Вполне, — сухо ответил Саша, — во всяком случае, раньше получалось.

Но не в этот раз. Коридор стабилизировался, когда его ширина достигла пяти метров тридцати сантиметров, и, как Саша ни старался, увеличить ширину не получалось. Он повысил напряжение на трансформаторе до максимума, но, судя по показаниям приборов, стенки раздвинулись не больше, чем на сантиметр.

— Выключай, — распорядился Громов.

Саша дестабилизировал коридор, исчезнувший с легким хлопком.

— Похоже, у нас проблема, — тихо проговорил Громов.

— Да, — согласился Саша, — нужны более мощные источники энергии… — он хотел было добавить что-то еще, но осекся, внезапно поняв профессора. — Александр Николаевич, вы думаете… — он не договорил.

— Пока мы знаем вот что, — задумчиво проговорил профессор, — позавчера мне прислали докладную с полигона под Подольском — там максимальная ширина была пять метров семьдесят сантиметров. Я не стал тебя беспокоить, решил, что проблема в установке. Во вчерашних докладах — их было уже несколько — ширина упала до пяти с половиной, и вот теперь у нас пять тридцать. Думаю, сегодня нас завалят докладными.

— Но, если так будет продолжаться, скоро мы вообще не сможем открывать коридоры.

— Исключить этого нельзя, — признал Громов.

Он поднялся. На улице уже было совсем светло, на стене обозначилась полоса солнечного света. День обещал быть чудесным.

— Надо пробовать другие режимы, — сказал Саша. — Мы можем варьировать спектр излучения плазмы, глубину вакуума…

— Да, все верно, — согласился профессор, — составь мне краткую, на страничку, записку с перечнем первоочередных мер, мы разошлем ее по всем полигонам, пусть пробуют. А мне надо поговорить с начальством.

Разговор будет тяжелый, подумал Саша. Страшно представить, что будет с московской группировкой в Восточном Союзе, если прервется ее снабжение. Нет, этого нельзя допустить!

— Надо связаться с американцами, — вдруг вспомнил он, — узнать, что у них происходит. И в Челябинске! Кстати, оттуда есть донесения?

Профессор кивнул.

— К сожалению, да. Эффект затрагивает все коридоры, где бы они ни открывались. Ты поработаешь здесь, на этой установке?

Саша кивнул.

— Хорошо. Записка от тебя мне нужна не позже полудня. — Громов усмехнулся и добавил: — Думаю, к тому времени меня уже вызовут на ковер.

— Как вы думаете, мы удержим Москву? — вырвалось у Саши.

Профессор, остановившись в дверях, повернулся и посмотрел на него.

— А вот об этом думать не надо, — твердо сказал он. — Твое дело — разобраться с тем, что происходит. Каждый должен вносить вклад в победу на своем месте. Наше место здесь, и не отвлекайся на постороннее.

— Есть не отвлекаться, — по-военному ответил Саша, сам не зная почему.

Когда через двадцать минут Громов подошел к зданию КБ-45, его уже ждали — черный «виллис» с работающим двигателем у главного входа. Громов мысленно вздохнул — похоже, времени до полудня у него не будет. Что ж, никто не сомневался, что у Берии есть свои каналы, по которым поступает информация.

Передняя дверь машины открылась, из нее вышел офицер в форме НКВД и направился к профессору. Он узнал офицера — это был один из помощников генерала Синицына, с первых дней курировавшего проект по созданию коридоров в параллельный мир. Поздоровавшись, офицер сказал:

— Товарищ Громов, возникла ситуация, которая требует немедленного реагирования. Нам необходимо знать ваше мнение. Прошу вас, садитесь.

Громов кивнул. Он хотел было предложить захватить докладные из своего кабинета, но потом решил, что на столе у Синицына наверняка их будет достаточно. Как только они уселись, машина сразу тронулась. Доедем за полчаса, прикинул Громов, вполне достаточно, чтобы подготовиться…

Глава 50. ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕНЕРАЛА

Для генерала Громова дни заключения походили один на другой. Его поместили в одиночную камеру в «Матросской тишине». Никаких следственных действий не проводилось — видимо, наверху еще не решили, что с ним делать, а без этого непонятно, какой именно линии должна придерживаться следственная группа. О том, как идут дела на фронте, генерал не имел никакого представления — газет ему не давали, а на прогулку выводили одного. Еду в камеру приносил один и тот же молчаливый сержант с каменным выражением лица. На второй день генерала навестил начальник тюрьмы. Пробыл он в камере недолго. Говоров потребовал прояснить свой статус, на что начальник заявил: генерал считается задержанным.

— На какой срок? — спросил генерал.

Начальник пожал плечами.

— По закону вы обязаны опустить меня через семьдесят два часа после задержания. Или предъявить обвинение.

— Обязаны, — согласился начальник. На этом разговор и закончился.

По истечении пяти суток генералу, наконец, предъявили обвинение, почему-то по статье «Самоуправство». Допросы вел один и тот же следователь, и видно было, что относился он к своей работе формально, записывая ответы Говорова без интереса, никогда не переспрашивая и не уточняя. Генерал понимал, что вся эта комедия — лишшь способ держать его в заключении. Зачем? Ответа на этот вопрос у генерала не было. Возможно, в воспитательных целях — прежде чем договариваться с Гудерианом, нужно было спросить у начальства. Возможно, его готовили для какого-нибудь процесса над военными в духе знаменитых московских 36–38 года. Говоров не знал, как разрешилась ситуация с объединительным съездом двух коммунистических партий, и чья линия взяла верх. Генерал подозревал, что за его арестом стоит Жданов — у него давно вырос зуб на генерала за тесные связи с партизанами и отказ от жесткой борьбы с троцкистскими взглядами среди активистов в параллельном мире. Если на съезде победил Жданов, то кампания против Троцкого и его сторонников должна была уже развернуться. Но время шло, а ничего не происходило — все тот же равнодушно зевающий следователь с дурацкими, никому не интересными вопросами и ответами на них. С каждым днем у Говорова крепла уверенность, что Жданов потерпел поражение в борьбе за власть в параллельном мире — только этим можно было объяснить вялые следственные действия. В ином случае Жданов давно бы уже требовал материалов, разоблачающих троцкистов и их последователей, проникших в самое сердце Красной Армии!

В один из дней вначале августа генерала разбудили необычно рано, задолго до завтрака. В камеру вошел начальник тюрьмы собственной персоной и сказал, что пребывание генерала в «Матросской тишине» завершилось. Начальник вел себя так, словно Говоров был его личным гостем, а тюрьма — санаторием. Помог собрать вещи, лично проводил до выхода из тюрьмы, покрикивая на нерасторопных подчиненных. Под конец, явно волнуясь, он пролепетал нечто вроде… ну, вы же понимаете, приказ есть приказ… все могут ошибаться… а я старался по возможности смягчить… Генерал, подтвердив, что все могут ошибаться, сухо с ним попрощался.

У выхода стоял черный «Виллис». Из него вышел Саркисов — начальник охраны Берии — и пригласил Говорова сесть в машину.

— Куда мы поедем? — спросил генерал.

— На работу, — ответил Саркисов, усмехнувшись.

Минут через двадцать они добрались до Лубянки. Пока ехали, Саркисов ввел генерала в курс событий, произошедших в стране, пока он был в заключении. Выслушав его, Говоров уточнил:

— Значит, Троцкий теперь полностью реабилитирован?

— В пределах Восточного Союза.

— А что товарищ Жданов?

— Товарищ Жданов с коллегами сосредоточится на выполнении своих обязанностей в ленинградской партийной организации, — сухо ответил Саркисов.

— А как дела на фронте?

— Пока неплохо, — после короткой паузы сказал Саркисов, — подробности вы узнаете у себя в штабе. Но возникли некоторые обстоятельства, осложняющие ситуацию.

— Какие?

— Вот это мы и обсудим.

Проблему они обсуждали втроем: профессор Громов, генерал Синицын и генерал Говоров.

— Максимальная ширина коридора — три с половиной метра? — уточнил Говоров.

Профессор кивнул.

— Это сегодня. Завтра будет еще меньше.

— На сколько?

— Сантиметров на двадцать.

Говоров откинулся на спинку стула.

— И когда, по-вашему, коридоры полностью закроются?

— Точно неизвестно, — ответил Громов, — вероятно, через две-три недели доступ в параллельный мир будет закрыт.

Воцарилась тишина.

— Когда вы сможете решить эту проблему, Александр Николаевич, и что вам для этого нужно? — спросил Синицын.

Громов ответил не сразу.

— Я не могу дать никаких гарантий, — сказал он, наконец. — Нельзя исключить, что связь между мирами не восстановится.

Синицын посмотрел на Говорова в упор.

— Товарищ генерал, вам нужно спланировать оборонительную операцию с учетом того, что снабжение группировки может быть прервано.

После паузы Говоров спросил:

— Какие у меня полномочия?

Из папки, лежащей перед ним, Синицын достал приказ и протянул генералу:

— Вы назначаетесь командующим группы войск Красной Армии в Восточном Социалистическом Союзе.

Говоров бегло просмотрел приказ. Подпись — И. В. Сталин, Верховный главнокомандующий Вооружёнными силами СССР.

— А что с уголовным делом против меня?

— Оно закрыто.

— Основание?

— Отсутствие состава преступления. Вы готовы приступить к обязанностям?

Генерал кивнул.

— Куда вас отвезти? — спросил Синицын.

— В штаб, — ответил генерал.

Легковые машина еще проходили через коридор между мирами, так что Говоров без проблем добрался до штаба. Атмосфера там была тревожная, но рабочая.

— С возвращением, товарищ генерал! — встретил его начальник штаба, исполнявший обязанности командующего в отсутствии Говорова. — Рад снова служить под вашим руководством!

— Спасибо, Василий Евгеньевич, — ответил тот. — Времени у нас мало, решения надо принимать быстро. Доложите текущую обстановку.

Начальник штаба развернул карту с обозначением советских и немецких позиций. Генерал сразу отметил — за то время, пока он сидел в тюрьме, Красная Армия значительно продвинулась, особенно на востоке области. На западе немцы оказывали ожесточенное сопротивление, так что там линия фронта в среднем проходила километрах в двадцати от окраин Москвы. До сих пор советские войска занимали позиции, удобные для атаки, но сейчас ситуация коренным образом изменилась — теперь надо было думать прежде всего об обороне.

Начальник штаба изложил свои соображения на это счет. Основной упор он предложил сделать на использование рельефа местности и организацию долговременных огневых точке на базе тяжелых танков ИС-2 и ИС-3.

— Сколько их у нас? — спросил Говоров.

— Сто двадцать «двушек» и сто десять «трешек», — доложил начальник штаба. — Есть еще тридцатьчетверки, два батальона. Силы, в общем, значительные…

— А что у немцев?

— На текущий момент точных сведений нет, — признал начальник штаба, — но по данным недельной давности на западном участке действовали три батальона тяжелых танков общей численностью до ста машин — в основном «Тигры» и «Королевские тигры».

— А на восточном участке фронта?

— Там тяжелых танков у них нет.

Тактически ситуация не такая плохая, подумал Говоров, обороняться мы можем долго. Но вот стратегически? Какие ресурсы есть у Москвы и области, сможем ли мы наладить снабжение войск, если коридоры окончательно закроются?

— Хорошо, — сказал генерал, приняв решение. — Вот что, Василий Евгеньевич. Начинай планировать оборонительную операцию, прежде всего на западном участке. Учти, что танков больше не будет — через коридоры они уже не проходят.

— Они действительно закроются? — тихо спросил начальник штаба.

— Это наихудший вариант, — признал Говоров, — и мы должны исходить из него.

— Значит, мы можем остаться здесь навсегда? Как же быть с семьями? Они-то там, по ту сторону барьера.

Говоров кивнул.

— Это еще одно дело, которое я тебе поручаю. Пока коридоры действуют, надо дать возможность семейным вернуться.

— Ничего себе, — пробормотал начальник штаба, — и кем мы их заменим?

— Теми с нашей стороны, кто готов рискнуть. Кстати, а что у тебя с семьей?

— Жена уже здесь. Но сын у меня в Германии.

— Решай сам, — помолчав, сказал Говоров, — но знай, что ты мне нужен, Василий.

Начальник штаба кивнул.

— Я останусь, — ответил он, — я уже решил.

— Спасибо, — ответил генерал. — Давай, займись этим в первую очередь. Люди должны чувствовать, что мы думаем о них. Я сейчас в горком Москвы, обсудим снабжение, чем он смогут нас обеспечить…

Последние трое суток Саша спал не больше шести часов.

Информация о работе всех коридоров стекалась в аналитический центр КБ-45. Каждые шесть часов выходил бюллетень — количество открытых коридоров, их положение, максимальная ширина, параметры плазмы. Эта информация тут же поступала в машинно-счётное бюро, где ее обрабатывали по составленным Сашей и его сотрудниками алгоритмам, надеясь найти хоть какую-то закономерность между параметрами плазмы и шириной коридоров.

Результатов не было. Медленно, но неуклонно максимальная ширина коридоров между мирами уменьшалась. Один из них открыли непосредственно около здания КБ-45. То, что происходило там, напоминало суматоху эвакуации в сорок первом, когда все хотели попасть на отходящие поезда. Ситуация менялась буквально каждый час — грузовики, которые еще вчера можно было провести через коридор, приходилось заворачивать, а их поклажу перекладывать — насколько это возможно — в легковые машины, которые еще проходили. Надо было успеть перебросить на ту сторону как можно больше грузов, поэтому коридоры большую часть времени работали в одну сторону. Но случались и исключения — из параллельного мира возвращались семейные бойцы, отпущенные по приказу Говорова. Их появление еще сильнее подчеркивало всеобщие ожидание неизбежного — разрыва связи между мирами.

Поздно вечером, когда Саша в очередной раз сидел над бюллетенем о работе коридоров, к нему зашел Громов. Последние три дня они мало разговаривали — профессор переложил всю работу по сбору и обработке наблюдений на Сашу, а сам занимался другими делами — какими именно, он прямо не говорил, отделываясь общими фразами.

— Как дела? — спросил Громов.

Саша начал было готовить обширный ответ о проделанной работе, но, неожиданно для самого себя, сократил его до одного слова:

— Хреново.

— Ничего нет?

Саша помотал головой.

— Если закономерность и есть, она от меня ускользает. Возможно, слишком мало данных, нужны еще коридоры…

Громов, усевшись в кресло напротив него, вздохнул.

— Ты ведь знаешь, у нас больше нет установок. Мы уже все использовали.

Саша не знал, что сказать. Помолчав, он спросил:

— А у вас что? Вы ведь не просто пришли узнать, как у меня дела?

Профессор посерьезнел. Саша заметил, как заострились черты его лица за прошедшие дни. Интересно, а он сколько спал, мелькнула мысль.

— У меня появилась идея, — сказал он, — не бог весть что, но… может быть, зерно истины в ней есть.

Саша налил в чайник воды и поставил на плиту. Надо взбодриться. Если у профессора идея, это будет не простой разговор…

— Похоже, мы не можем предотвратить закрытие коридоров, — начал Громов. — Значит, через две-три недели мы окажемся в ситуации, когда связи между мирами не было.

— С этим не поспоришь, — признал Саша.

— Но ведь такая ситуация уже была. До первого эксперимента.

— Да, и что?

— Мы сведем задачу к уже решенной. Нам нужно пробить первый коридор в условии, когда связи между мирами нет.

— Я не понимаю, что мы еще можем сделать, — признался Саша. — через три недели мы попытаемся пробить коридор, но его ширина окажется нулевой, вот и все. Вы ждете другого результата?

— Думаю, он возможен, — сказал профессор, — если мы воспроизведём самый первый эксперимент.

— Самый первый? Но этим занимались в Германии, да еще с той стороны. У нас нет информации, что они там делали.

— Не совсем так.

Саша заварил чай и протянул кружку профессору. Отхлебнув, тот достал из портфеля папку и протянул ее Саше.

— Что это?

— Последние три дня ребята из НКВД плотно поработали со Штирнером и вытащили из него кое-какую информацию. Если вкратце, отчеты о первых экспериментах есть в архиве Общества немецких древностей.

Саша открыл папку. Это был отчет, подготовленный по материалам допроса Штирнера. Уже на первой странице он увидел знакомое название.

— Замок Вартбург, — пробормотал он, — неужели? Мы же были там.

— Мы были в замке, построенном в нашем мире, — ответил Громов, — Штирнер говорил о таком же замке в параллельном. Там хранится архив Общества немецких древностей. Первые эксперименты по открытию коридоров проводились при его поддержке, там должны быть и отчеты. По крайней мере, так уверяет Штирнер.

— Мы ведь можем добраться до них, да? — пробормотал Саша. — Пока коридоры еще действуют, такая возможность есть…

— Именно так, — подтвердил Громов, — сейчас формируется разведгруппа. Ее задача — захват части архива общества, содержащей описание экспериментов. Штирнер утверждает, что архив перевезли в замок на десяти грузовиках еще в сорок втором году и разместили в подвальных помещениях. Новые материалы добавляли туда. Значит, где-то там должно быть то, что нам нужно.

— Десять грузовиков? И как это все передать через коридор? — поразился Саша.

— Никак, — ответил профессор, — тем, кто туда пойдет, придется разбираться на месте.

— Там должен быть знающий человек… — начал было Саша и тут только догадался, куда ведет Громов. — Я могу пойти с ними.

— Это большой риск, Саша, — сказал профессор после паузы. — Надо все взвесить. Ты мне очень нужен здесь. Возможно, стоит составить инструкцию для разведчиков, как отбирать нужное нам. — Громов поднялся. — Подумай, какие есть варианты без твоего участия. Завтра обсудим.

Завтра стало ясно, что вариантов нет. Коридоры еще сузились, времени на подготовку операции почти не осталось. Разведчики день и ночь изучали внутреннюю планировку замка, разбираться с инструкциями Саши — а их еще предстояло написать! — было некогда. На совещании решили, что Саша отправится с группой. Один из разведчиков проверил, как Саша стреляет, и, после некоторых колебаний, на время операции ему все же выдали пистолет — три дня, проведенные еще в мае в разведшколе, даром не прошли. «Я еще и драться умею», — сообщил Саша, вспомнив уроки борьбы и советы мастера: если хочешь обезвредить врага одним ударом — бей резко и сильно ниже пояса. Разведчик сказал, что совет годный — для того, кто не владеет более действенными приемами.

Вечером следующего дня разведгруппа выехала в Германию, на место операции. От аэродрома до замка добиралась на «Студебеккере». Дорога петляла по Тюрингенскому лесу, и Саша узнавал понемногу знакомые места. Наконец, из-за поворота показался сам замок, венчавший гору. Грузовик остановился у основания крутой дороги, поднимавшейся к воротам. Командир разведгруппы вместе с сопровождающим офицеров из штаба Эйзенхауэра — замок находился в американской зоне оккупации — отправились на встречу с комендантом. Тоннель предполагалось пробить в подвале — в этом случае разведгруппа напрямую попадала в помещение, где, возможно, находился архив Общества немецких древностей. Получить разрешение на действия советской разведгруппы с территории, контролируемой американцами, было непросто, так что в отношениях с союзниками требовалось проявлять тактичность и гибкость. Оборудование для создания коридора в параллельный мир предполагалось доставить на следующий день, что дало разведчикам время освоиться и еще раз отработать действия в условиях, максимально приближенным к боевым. После изматывающих тренировок Саша добрался до постели, разделся и мгновенно заснул, как только закрыл глаза.

Никаких снов не было.

Глава 51. ОПЕРАЦИЯ В ЗАМКЕ

Разведгруппой, выбранной для проникновения в замок Вартбург в параллельном мире, командовал капитан Скадов. Ему и его бойцам уже довелось сражаться в Тюрингии, отстаивая плацдарм. Именно разведчики капитана вовремя обнаружили передвижение бронетанковой немецкой группы и позволили советским войскам, защищавшим плацдарм, подготовится к атаке. Да, тогда немцы продавили-таки оборону, но оборонявшиеся отошли организованно и с минимальными потерями.

На следующий день после прибытия группы Скадова в замок привезли оборудование, необходимое для открытия коридора. Саша упражнял свой немецкий, договариваясь об установке вакуумной камеры, трансформаторов, контрольных приборов и подключении к сетям. Пришлось немало повозиться, спуская все нужное в подвал по крутым каменным лестницам, да еще с резкими поворотами.

К вечеру, наконец, работу закончили. Саша проверил подключение оборудования, кроме последнего этапа — открытия коридора: немцы могли насторожиться, зафиксировав характерное излучение плазмы в вакуумной камере. Оставалось надеяться, что в нужный момент и последний этап пройдет штатно.

В половину одиннадцатого вечера Скадов собрал группу, включая Сашу, для крайнего инструктажа. Саша подозревал, что этот инструктаж предназначен главным образом для него, ни разу еще не участвовавшего в таких вылазках. Поглядывая на Сашу, капитан сказал: самое важное — обойтись без стрельбы, а если не получится, то оттянуть первый выстрел как можно дальше, потому что после него время побежит вскачь. При этом капитан поглядывал на Сашин пистолет, словно прикидывая — а может, забрать оружие у новичка? Но есть правило — в последний момент, перед началом операции, ничего не менять, если только на это нет веских оснований. Так что пистолет Саше оставили.

В половину двенадцатого разведгруппа спустилась в подвал в полном составе: командир, его помощник — дядя Ваня, сорокалетний усатый сержант, немногословный, спокойный, со стальным взглядом глубоко посаженных глаз, лейтенант Круглов — вечно улыбающийся, щуплый, совсем не опасный на вид знаток половины европейских языков, без промаха метающий нож с десяти метров, и наконец, Саша. В тусклом свете единственной лампочки под потолком поблескивали приборы. Скадов, взглянув на часы, приказал начинать. Саша выполнял привычные операции одну за другой — правда, обычно это делали на открытом воздухе, а здесь, в подвале с каменными стенами каждый звук от приборов отдавался эхом.

— Нас не услышат с той стороны? — спросил Скадов.

Саша мотнул головой.

— Пока коридор не открыт, они не знают о нас.

Запахло озоном и разогретым машинным маслом, и почти сразу после этого в вакуумной камере разгорелось голубое сияние.

— Минутная готовность, — предупредил Саша. На самом деле, он не был уверен, что коридор отроется ровно через минуту, но знал — военные любят конкретность.

Прошла минута, другая. Наконец, послышался треск, появился и начал расширяться коридор. «Только бы хватило ширины», — мелькнула мысль. Один метр, полтора, два… Стены перестали раздвигаться, когда ширина прохода достигла трех метров десяти сантиметров. Достаточно, хотя и впритык.

— Коридор стабилизирован, — доложил Саша спустя три минуты.

— Пошли, — скомандовал Скадов.

Первым шел дядя Ваня, за ним Круглов, Скадов и замыкал группу Саша. Расчет был на то, что немцы не ждут проникновения в этом месте — иначе операция обречена на провал.

Переход прошел гладко, вскоре все оказались в том же подвале замка Вартбург, только в параллельном мире. Было тихо. Света от стен пробитого коридора оказалось достаточно, чтобы разглядеть стеллажи под потолок с выдвижными ящиками. Штирнер не обманул — архив действительно разместили в подвале — по крайней мере, значительную его часть. В идеале, подумал Саша, нужные нам бумаги окажутся прямо здесь, мы их заберем и вернемся.

— Что теперь? — тихо спросил Скадов.

— Надо найти нужный раздел… — пробормотал Саша и огляделся. Штирнер говорил, что каждый из исследовательских отделов обществ составлял свой собственный архив, и все они были объединены одной картотекой со специально разработанным кодом. Каждая бирка на ящиках начиналась с двузначного числа, которое менялось от 19 до 45. Саша предположил, что это год, без указания тысячелетия и столетия. Он открыл наугад ящик с числом 38 — да, все верно, внутри оказались папки и бумаги, на которых год — 1938 — указали полностью. Теперь дальше: после двузначного числа следовали три прописные буквы, причем первая из них на всех бирках была одинаковая: «F», а вот остальные менялись. Кроме того, после трехбуквенного кода стоял дефис и числа, начинающиеся с единицы и доходящие до восемнадцати. Бирка с наибольшим числом выглядела так:

«39FGR-18»

Саша открыл ящик: папки, бумаги — по отдельности и скрепленные, карточки разного размера. Внимание привлекла сама толстая папка с анаграммой общества «Аненербе» и надписью на титульном листе: «Tibetische Expedition des Tausendjährigen Reiches»

— Тибетская экспедиция Шефера, — пробормотал Саша, — все верно, тридцать девятый год… Но почему именно здесь?

Он положил папку назад, задвинул ящик и еще раз осмотрелся. Да, первая буква одинаковая, но остальные менялись. По какому порядку? Явно не по алфавитному… Саша наугад открыл ящик с биркой «41FAs-1» и достал первую попавшуюся папку, озаглавленную «Bericht der Forschungsabteilung Astronomie zum Projekt "Grunwald"». Его осенило «As» — на бирке — это значит «Астрономия»! Тогда вторая и третья буквы кода — сокращение от названия отделов Общества!

Проверить догадку было делом одной минуты. Да, все верно — документы распределены именно так, по годам и отделам. Отчеты об экспериментах по открытию коридоров в параллельные миры относятся к отделу «Mathematik» — «Математика». Значит, надо искать ящик с кодом «FMa».

Таких ящиков в подвале не оказалось.

Присмотревшись, Саша понял — в этом помещении хранилась лишь небольшая часть архива. Действительно, Общество состояло более чем из тридцати отделов, но различных буквенных комбинацией на бирках здесь было только девять. Саша с трудом сдержал разочарование.

— Товарищ капитан, — тихо сказал он, обращаясь к Скадову, — того, что нужно, здесь нет.

Командир кивнул. Придется двигаться дальше.

План подвального этажа разведчики выучили еще при подготовке к операции. Этаж состоял из пяти отдельных помещений примерно равного размера, соединяемых узким коридором, идущим вдоль основания наружной крепостной стены. Дядя Ваня, имевший нужные навыки, занялся замком двери, ведущей в этот коридор. Разведчик старался не шуметь, но полностью избежать лязга не удалось. Наконец, замок подался. Дядя Ваня осторожно приоткрыл тяжелую дверь. Под конец она предательски скрипнула. «Если здесь есть охранник, он точно услышит», — подумал Саша.

Все замерли, прислушиваясь. Стояла тишина, только где-то впереди капала на пол вода. Раздался быстрый прерывающийся шорох — мышь или крыса, подумал Саша. Вот будет номер, если грызуны испортят нужные бумаги! Саша вдруг почувствовал чуть заметное движение воздуха по правую руку — это был один из разведчиков, скорее всего лейтенант Круглов, догадался Саша, он тут самый тихий.

Минуты текли она за другой. Наконец, Круглов подал сигнал, что снаружи безопасно. Один за другим разведчики и Саша вышли в коридор. Дверь прикрыли, чтобы скрыть свет от коридора. Пока нам везет, мелькнула мысль.

Из коридора в подвальные помещения вели пять дверей — все они были закрыты, за исключением той, которая вела в уже обследованное помещение.

— Куда теперь? — спросил Скадов.

Саша понятия не имел — кто знает, по какой системе складировали архив? Он указал на соседнюю дверь и Скадов дал знак дяде Ване. Тот снова принялся за работу медвежатника. На это раз он управился быстрее — видимо, появился опыт.

Саша зашел в помещение, разведчики остались снаружи. Включив фонарик, он осмотрелся — здесь было то же, что они уже видели: стеллажи под потолок с выдвижными ящиками. Саша быстро просмотрел буквенные коды на бирках — увы, нужной он не нашел. Наугад он выдвинул один из ящиков — и увидел ровно то, что ожидал: бумаги, строго распределенные по годам и по отделам Общества. «Математики» здесь не было.

Со следующим замком дядя Ваня справился еще быстрее. Документы должны быть здесь, ну, пожалуйста, взмолился Саша, сам не зная кому.

Наверное, его молитвы услышали.

По правую руку, в темном углу высился стеллаж с бирками «FMa». Саша тут же ощутил выброс адреналина. Он быстро посчитал — всего двадцать ящиков за года с 35 по 45 — нужные документы должны быть там. Первый эксперимент относится к концу тридцатых — началу сороковых — так, по крайней мере, говорил Штирнер, и Саша склонялся к тому, что это правда. Он вытащил на пробу ящик за сорок третий год и принялся перебирать бумаги.

Снаружи донесся лязг отпираемого замка.

Саша погасил фонарь, успев увидеть, как разведчик быстро зашли в помещение. Дверь, ведущая в коридор из верхних помещений замка, со скрипом открылась. Послышались тяжелые, медленные шаги. Похоже, вошедший был один. Щель внизу между полом и дверью слабо светилась.

Шаги приближались. Возле двери, за которой спрятались разведчики, они замедлились и остановились. Ручка дернулась, но дядя Вана держал крепко, так что дверь не шелохнулась.

— Was zum Teufel! [1], - послышался недовольный возглас. Ручка дернулась сильнее, но справиться с дядей Ваней немец не мог. Саша буквально чувствовал, как проворачиваются шестеренки в голове немца — как же так, дверь не заперта, но не открывается! Еще раз ругнувшись, он двинулся дальше. Немец остановился возле следующего помещения, обследованного разведчиками, и тут дверь уже никто не держал. Охранник, бормоча проклятия, лязгнул замком. Вдруг, чертыхнувшись еще раз, он двинулся дальше и открыл дверь в первое помещение, куда был пробит коридор между мирами. Все, конец, подумал Саша. В тот же миг дядя Ваня выскользнул из двери. Спустя пару секунд послышался сдавленный хрип и звуки борьбы — последние, впрочем, длились недолго. Скадов выглянул за дверь, перебросился парой слов с дядей Ваней и обратился к Саше:

— Сколько времени тебе нужно?

— Пять минут, — на автомате ответил тот, помня: военным отвечай всегда четко и ясно!

Он вернулся к открытому ящику и принялся быстро просматривать его содержимое: отчеты работе на вермахт, военно-воздушные и военно-морские силы, немецкого научно-исследовательского общества…

— Где же ты! — прошептал он, — куда тебя засунули…

Он рванул еще один ящик, но и там искомого — отчета об экспериментах по созданию коридоров в параллельный мир — найти не смог. Он растерянно огляделся — если они есть, то должны быть здесь…

— Товарищ капитан! — тихо позвал он. Скадов обернулся.

— Что?

— Нам нужно переправить все эти ящики. — Саша показал на стеллаж.

— Какие именно?

— Все с буквами «FMa».

Скадов кивнул. Они не знали, сколько у них времени, и когда хватятся убитого дядей Ваней охранника: может быть, сейчас, а может — только к утру.

Увы, ответ на этот вопрос разведчики получили очень скоро.

— Heinrich, wo bist du hingegangen? [2] — послышалось с лестницы, ведущей наверх. Дверь распахнулась, на пороге появилось двое эсэсовцев в черной форме. Один из них держал автомат. Первого лейтенант Круглов успел снять до того, как тот пикнул, но вот второй успел издать громкий возглас удивления и щелкнуть затвором, прежде чем нож в сердце оборвал его жизнь.

— Теперь жди гостей, — вздохнул лейтенант, — дядя Ваня, помоги ему с ящиками. — Лейтенант кивнул в сторону Саши.

Вместе с Кругловым они встали у дверей, готовые встретить как полагается всякого, кто захочет сунуться в подвал. Саша с дядей Ваней тем временем таскали тяжеленные ящики в помещение, где был пробит коридор домой. Один, второй, третий… всего их было двадцать. Может, и успеем, мелькнула мысль. Гора ящиков у входа коридор быстро росла, но их еще предстояло перетащить на ту сторону.

Когда Саша нес последний ящик, со стороны двери послышалась оглушающая стрельба. В голове сразу зазвенело: каждый выстрел отдавался эхом от каменных стен. Потеряв троих, немцы уже не лезли на рожон. Вдруг стрельбу короткими очередями прервали два сильных взрыва, раздавшихся один за другим: атакующие бросили гранаты. Вход в подвальное помещение заволокло дымом, дышать стало тяжело. Из дыма появился капитан Скадов, на щеке краснела ссадина.

— Ты закончил? — спросил он.

— Ящика у коридора, — ответил Саша, прокашлявшись, — их еще надо перенести к нам…

Скадов кивнул.

— Займись этим.

Обороняющиеся отошли на последний рубеж, отстреливаясь из-за двери в помещение, где был пробит коридор в параллельный мир. Саша таскал ящики, трое разведчиков отстреливались. Минуты текли одна за другой. В какой-то момент на той стороне коридора Саша увидел коменданта замка, американца — с двумя вооруженными офицерами он стоял возле вакуумной камеры. Звуки боя, приглушенные стенами коридора, доносились и сюда. Комендант спросил, нужна ли помощь. Они это уже обсуждали перед началом операции — любому бойца, переведенному в параллельный мир, придется потом оттуда выходить, так что при ограниченной пропускной способности коридора трое — оптимальная численность группы. Времени на объяснения не было, поэтому Саша отрицательно мотнул головой, поставил очередной ящик — осталось еще три — и двинулся назад, в помещение архива. У выхода его встретил дядя Ваня. Он тяжело дышал, на перевязанной выше локтя руке выступало красное пятно. Дверь в помещении висела на одной петле. Подорвали гранатой, догадался Саша.

— Этот отнесешь и больше не возвращайся, — хрипло сказал он, — сами разберемся.

Капитан Скадов лежал у косяка и стрелял в коридор короткими очередями. Оттуда доносились отрывистые команды на немецком — атакующие готовились к решительному штурму. Трещали автоматы немцев, по стенам то и дело щелкали пули. Если сюда попадет граната, будет плохо, мелькнула мысль.

Саша схватил ящик — самый тяжелый из оставшихся — и потащил на ту сторону. Что будет, если граната попадет в коридор между мирами — не схлопнется ли он, подумал Саша. Впрочем, что толку гадать об этом сейчас? Дотащив ящик до конца, он вышел из коридора, и вместе с американцами стал прислушиваться к звукам боя. Стрекот автоматов перекрыл глухой раскатистый взрыв, и сердце Саши упало — немцы кинули-таки гранату в помещение архива. Минуту спустя из коридора показался капитан Скадов — он тащил один из двух оставшихся ящиков. «Забирай», — приказал он и тут же отправился назад. Из коридора пошла волна дыма, комендант закашлялся. «Ну, где же вы!» — мысленно воскликнул Саша, ему уже было наплевать на ящики, главное, чтобы все вернулись живыми. На выстрелы немцев теперь отвечали одиночными. Наконец, в коридоре обозначилось движение — это был лейтенант Круглов. Вытащив последний ящик, он вылез из коридора.

— Как там? — спросил Саша.

Круглов, всматриваясь в коридор, не ответил. Ответная стрельба совсем стихла, слышался только стрекот немецких автоматов.

— Может, нужно помочь? — снова спросил Саша, но лейтенант и в этот раз не ответил. Дым из коридора усилился. Послышался прерывистый шорох. «Круглов, принимай!», донесся приказ Скадова. Лейтенант, согнувшись, скрылся в дыму, но вскоре появился, таща на себе дядю Ваню — сам идти тот не мог. Комендант тут же отправил офицера с приказом привести санитаров. Поддерживая голову, Круглов уложил дядю Ваню на пол. Саша заметил красное пятно, расплывающееся у него на животе.

— Закрывай! — приказал капитан Скадов, появившийся из коридора последним. Упрашивать Сашу не пришлось — рубильник вниз, и коридор с мягким хлопком исчез.

[1] Что за черт!

[2] Генрих, ты куда пропал?

Глава 52.ОРИГИНАЛЬНЫЕ РЕШЕНИЯ

Генерал Говоров ехал на улицу Горького, в Московский горком партии.

На улицах было непривычно пустынно. Генерал вспомнил, как приезжал в столицу незадолго до войны — его тогда поразила кипучая энергия четырехмиллионного города. Наверное, то же самое было и здесь, в параллельном мире. Но когда Троцкий объявил, что падение столицы неизбежно, ее население потянулось из города — так же, как и при вторжении Наполеона в первую отечественную войну. В отличие от в француза, любившего яркие жесты, немцы не стали дожидаться символических ключей от города, но, войдя в него, не могли не удивиться безлюдью на улицах — едва ли пятая часть от жителей осталась в городе. Освобождение Москвы, случившееся совсем недавно, пока еще не изменило кардинально эту ситуацию — территория столицы представляла собой анклав, окруженный со всех сторон немецкими войсками, так что сообщение с большой землей осуществлялось только через коридоры между мирами с их ограниченной пропускной способностью. Говоров подумал, что в нынешней ситуации это и к лучшему: если коридоры закроются, лишние гражданские здесь совсем не нужны — прежде всего, как их кормить?

Говоров звонком предупредил секретарит горкома о своем визите, но, видимо, никаких распоряжений не было сделано, и на вахте генерала попытались притормозить — молодой офицер не знал в лицо главнокомандующего. Недоразумение быстро уладили, но осадок остался. У генерала появилось нехорошее предчувствие по поводу того, как поставлена в горкоме организационная работа. Вместе с помощником, капитаном Скворцовым, Говоров по парадной лестнице поднялся на третий этаж, где располагался кабинет руководителя Московской партийной организации. Секретарша, которую успели предупредить, встретила высоких гостей в приемной и проводила их до дверей кабинета.

— Товарищ генерал, очень рад! — секретарь, сидевший по двумя портретами — Сталина и Троцкого (успел подсуетиться, подумал Говоров) — живо выскочил из-за стола и с несколько растерянной улыбкой на широком лице направился к вошедшим. — Разрешите представится, Самсонов Сергей Георгиевич. Что же вы не предупредили заранее, мы бы подготовились…

— Предупредили, — сухо ответил генерал, — видимо, вам не передали.

Растерянность вновь промелькнула на лице партийца.

— Увы, такое может быть, — проговорил он извиняющимся тоном, — работа аппарата еще не налажена, приступили совсем недавно, столько всего сразу свалилось… да вы садитесь, товарищи. Чаю принести? — и, не дожидаясь ответа, он кликнул секретаршу.

— Чай потом, — прервал его Говоров. — Расскажите, товарищ Самсонов, какие меры вы собираетесь предпринять.

— Меры? — переспросил тот, словно услышал незнакомое слово. — Меры в связи с чем?

С каждым произнесенным словом этот человек нравился генералу все меньше. Как он вообще попал на должность руководителя столицы Восточного Союза?

— Меры в связи с закрытием коридоров между мирами, — уточнил генерал, в упор глядя на Самсонова.

Тот, наконец, понял.

— Так они все же закроются, — проговорил он, — нас уверяли, что до этого не дойдет, что ученые справятся… у вас другая информация, товарищ генерал?

Говоров с трудом верил своим ушам.

— Вы понимаете, товарищ Самсонов, что угрожает столице, если коридоры на большую землю перестанут работать?

В кабинете повисла тишина. Стало слышно чириканье воробьев на подоконнике, секретарша с кем-то говорила по телефону — слов не разобрать, но, судя по тону, о домашних делах. Под ногой генерала скрипнул паркет. Растерянность на лице Самсонова теперь разбавлялась испугом. По первым дням войны Говоров хорошо знал это выражение — новости порою были настолько плохи, что разум отказывался их принять. Страх парализовал, не давал возможность осмыслить происходящее, сделать хоть что-то в критической ситуации. Вместо того, чтобы действовать, руководители ждали приказов из центра, а если их не было, прятали голову в песок.

Именно это случилось с Самсоновым, понял генерал.

— Вообще-то я здесь временно, — признался Самсонов, жалобно глядя на генерала, — занимаюсь текущими делами в ожидании товарища Бухарина.

— Какого товарища? — переспросил Говоров, не поверив своим ушам.

— Как какого? — в свою очередь переспросил Самсонов. — Бухарина Николая Ивановича, он же был первым секретарем горкома до войны. Сейчас возвращается из эвакуации, на днях должен прибыть…

Генералу потребовалось несколько секунд, чтобы переварить новую информацию. Бухарин, вот это новости… Что ж, тогда поведение Самсонова становилось яснее.

— Когда именно прибудет товарищ Бухарин?

— Точно не могу сказать, — Самсонов, видя удивление генерала, почувствовал некоторую уверенность. — Завтра они должны вылететь из Челябинска — уже в СССР, в… — он на мгновение запнулся — …вашем мире. Если все пойдет по плану, через день или два товарищ Бухарин начнет переход к нам.

Генерал задумался. Если пойдет по плану, через день или два только начнут переход, и несколько дней, чтобы войти в курс дела… да и справится ли он? Говоров вспомнил, что знал о Бухарине в СССР до московских процессов — крупнейший теоретик, любимец партии, главред «Правды». Но руководил ли он когда-нибудь крупным городом?

— Давно Бухарин стал первым секретарем?

— Да как раз перед войной, — охотно ответил Самсонов. — В основном товарищ Бухарин занимался строительством Дворца Советов, день и ночь там проводил. И правда ведь, замысел грандиозный. Эх, если бы не война… — скорбно закончил Самсонов и посмотрел на генерала, словно бы приглашая его тоже разделить это скорбь.

Однако у Говорова были другие заботы, более важные.

— Сделаем так, — твердо сказал он, — в связи с общей неопределенностью ситуации, вы остаетесь исполнять обязанности первого секретаря. Это первое.

— То есть как? — растерянное выражение вновь появилось на лице Самсонова. — А как же товарищ Бухарин? И как на это посмотрит товарищ Троцкий?

Генерал так взглянул на Самсонова, что у того слова застряли в горле.

— Военным комендантом столицы назначен я, товарищ Самсонов, — веско, четко произнося каждое слово, сказал он, — и у меня есть полномочия принимать необходимые решения по всем вопросам, включая кадровые. Я понятно выражаюсь?

— Да, — пролепетал тот, — вполне понятно… есть исполнять обязанности.

— Вот и хорошо, — генерал снизил тон — не дай бог, еще в обморок хлопнется… — Ситуация у нас, товарищ Самсонов, критическая. Мы исходим из того, что в ближайшие две-три недели коридоры на большую землю закроются.

Тот, глядя на генерала словно жертва на гипнотизирующего ее удава, кивнул — хотя Говоров не был уверен, что смысл сказанного в полной мере дошел до адресата. «Ладно, черт с тобой, — подумал он, — видимо, сейчас придется поработать за тебя…»

— Вот что, Сергей Георгиевич, — сказал он, — немедленно соберите здесь руководителей всех отделов. И еще мне здесь нужен председатель горсовета, исполкома. Кто сейчас руководит работой оборонных предприятий?

— Не знаю, — растерянно сказал Самсонов, — я не уверен, что такой человек есть, столицу-то недавно освободили…

Говоров с трудом удержался от резкости. Долго ты у меня здесь не просидишь, подумал он, отправлю тебя куда-нибудь поближе к передовой на перевоспитание — сразу, как только найду подходящую кандидатуру.

Самсонов смотрел на Говорова.

— Чего ждете, товарищ секретарь? — сухо поинтересовался тот. — Приступайте к исполнению

— Да, да, конечно, — пробормотал он, — а вы… вы пока здесь?

Говоров подтвердил. Самсонов, понемногу отойдя от шока, вызвал секретаршу и приказал немедленно обзвонить всех, кого указал генерал. «Пусть немедленно явятся сюда… да, сюда, в мой кабинет! Срочно!»

Что ж, дело сдвинулось, подумал Говоров. Надо еще своих тыловиков подтянуть, пришло ему в голову, они здесь помогут навести порядок. Кто же знал, что здесь такой бардак…

Генерал поднялся. Самсонов, уже полностью оправившись, гонял помощников и секретаршу, требуя обеспечить явку. Окликнув его, Говоров объявил, что совещание начнется через два часа, и чтобы к этому времени все здесь были. Неявка будет наказана по всей строгости военного времени.

— Есть, товарищ генерал! — ответил Самсонов, уже полностью прирученный. Говоров кивнул. Пока первый секретарь собирает всех, надо проверить, как работают коридоры.

Хороших новостей генерал здесь не ждал.

Саша плохо помнил то, что случилось сразу после закрытия коридора. Помещение наполнилось дымом, пришедшим с той стороны. Санитары, присланные за дядей Ваней, положили его на носилки, и двинулись вверх по узкой лестнице, осторожно наклоняя носилки на поворотах, чтобы пройти. Разведчики двинулись вслед за ними.

— Вы нашли, что искали? — спросил комендант замка Вартбург, кивнув на ящики. Он явно был заинтересован в ответе.

— Пока не знаю, — уклончиво ответил Саша, — надо разбираться. Что будет с раненым?

— Его отвезут в военный госпиталь, — сообщил комендант. Внимательно оглядев ящики, в сопровождении офицеров он двинулся к лестнице. — Если потребуется помощь, сообщите, — добавил он.

— Обязательно, — заверил его Саша. С уходом коменданта он почувствовал облегчение — союзники союзниками, но кто знает, что у них на уме? Не потребуют ли они первоочередного права на изучение материалов? И еще — что там с дядей Ваней? Рана у него, видимо, серьезная… Он почувствовал вину — если бы ты сразу догадался, что нужные ящики находятся в третьей комнате, может, вообще обошлось бы без стрельбы…

— Помочь?

Это был лейтенант Круглов, неслышно спустившейся по лестнице.

— Как дядя Ваня? — спросил Саша.

— Держится, — лаконично ответил тот, и по его тону Саша понял, что дело не очень хорошо. — А что с этим?

— Для начала поднять на улицу. А потом увезти отсюда как можно быстрее — подальше от глаз американцев.

Круглов кивнул и, закинув на плечо ближайший ящик, двинулся к лестнице. Саша последовал его примеру.

Минут через десять они перетащили все ящики к выходу из подвала.

— Что теперь? — спросил Круглов.

Саша на минуту задумался. Конечно, после боя в параллельном мире хотелось отдохнуть, но он вспомнил заинтересованное лицо коменданта — кто знает, что ему придет в голову? Не позарятся ли американцы на добытое?

— Мы можем уехать прямо сейчас? — спросил Саша.

— Сейчас узнаю, — ответил лейтенант и направился к выходу из замка. Машина, вспомнил Саша, мы оставили ее за воротами замка, у начала лестницы. Если она еще там, мы сможем уехать.

Лейтенант вернулся минут через десять, и по его лицу Саша понял — так просто убраться из замка не получится.

— Машины нет, — сообщил Круглов, — я поспрашивал местных — ее увел американец. Судя по описанию — один из тех, что стоял с комендантом.

— Что же делать? — растерянно спросил Саша. Такого резкого поворот он не ожидал, — как мы отсюда выберемся? Надо связаться с Громовым…

— Слишком долго, — ответил лейтенант, оглядевшись. — Давай так, пока отнесем все это к нам, а там посмотрим.

Один за другим они отволокли ящики с документами в комнату для гостей замка, отведенную комендантом разведчикам. Закончив с этим, Круглов тут же отправился наружу — оглядеться и поискать возможности, как он выразился. Саша направился к коменданту — узнать о том, когда они могут уехать.

Комендант принял его в своем кабинете, и, на первый взгляд был сама любезность. Прежде всего, он выразил уверенность, что американские врачи сделают все возможное, чтобы спасти жизнь раненого разведчика. Для нас это дело чести, добавил комендант не без пафоса. Саша, со своей стороны, выразил глубокую благодарность гарнизону замка и его командиру за хороший прием и заверил, что эта операция станет еще одной важной страницей в летописи совместной борьбы союзников с немецким фашизмом. После обмена любезностями, завершившимся на столь пафосной ноте, Саша поинтересовался, когда они смогут покинуть замок. В этот момент лицо коменданта приняло серьезное выражение. Выдержав короткую паузу, он сказал, что американская сторона, в духе союзнических отношений, хотела бы получить возможность ознакомится с информацией, добытой в ходе операции. Саша, в свою очередь, заверил, что советская стороны готова обеспечить доступ союзникам к захваченному архиву, но в текущий момент самое важное — как можно быстрее доставить документы советским специалистам, обеспечивающим работу коридоров между мирами.

После этого выражение лица коменданта стало еще более серьезным. Максимально мягким тоном он сообщил, что скором в замок прибудет группа американских ученых, специалистов по параллельным мирам. Сразу же после того, как они ознакомятся с документами, советская группа сможет отправиться домой. Саша ответил, что это противоречит первоначальным договоренностям, но комендант печально ответил, что понимает чувства и мысли советского коллеги, однако у него приказ, который нужно выполнить. Сказав это, комендант поднялся, давая понять, что дальнейшая дискуссия не имеет смысла.

Вернувшись в комнату, Саша обнаружил в ней Круглова с пустым матерчатым мешком, не очень хорошо пахнувшим.

— Ну, как? — спросил лейтенант.

Саша в двух слова пересказал итоги переговоров. Лейтенант кивнул, словно не ждал ничего другого.

— Документы надо сложить сюда, — сказал Круглов, показав на мешок.

— Зачем? — поразился Саша.

— Через три часа в город идет машина, — ответил тот, — среди прочего она повезет грязное белье на стирку. Я договорился с ребятами, меня подбросят. Меня и мой мешок. Я сказал, что там вещи дяди Вани и капитана.

— Но… но в один мешок все не поместится! — вскликнул Саша.

Круглов взглянул на часы.

— У тебя есть пара часов, чтобы отобрать самое важное.

— Пара часов, — пробормотал Саша, — ничего себе…

— Я могу чем-то помочь? — поинтересовался Круглов.

— Да вряд ли… хотя, нет, — спохватился он, — веревка у тебя есть?

Лейтенант усмехнулся.

— Веревка у разведчика всегда с собой, — сказал Круглов, вытащив из вещмешка моток бечевки, — хватит?

— Вполне, — ответил Саша.

Двадцать ящик с документами, по пять минут на каждый, чтобы выбрать самое важное.

Что ж, могло быть и хуже.

Донесения, отчеты, доклады, написанные на бумаге разного размера и качества, скрепленные и положенные по отдельности… На первом же ящике Саша выбился из графика, потратив на отбор двадцать минут.

— Слишком много, — безжалостно сказал Круглов, бросив взгляд на стопку, — если так дальше пойдет, все в мешок не поместится.

Лейтенант, стоя у окна, наблюдал за происходящим во дворе: не появится ли комендант, желающий нанести им внезапный визит? Грузовик в город стоял у основания лестницы, поднимающейся от дороги к замку, и отсюда не был виден. Солдаты носили грузы вниз, из чего лейтенант заключил — грузовик еще здесь.

— А так? — показал Саша на уполовиненную стопку.

— Сойдет, — смилостивился Круглов, — схожу вниз, как бы машина без меня ни уехала…

Перевязав пачку бечевкой и пометив, из какого она ящика, Саша принялся за следующий. При быстром просмотре он ловил ключевые слова: Штирнер, параллельные миры, а еще формулы, уравнения, матрицы, описание установок… Дело пошло быстрее. Через полтора часа Саша управился со всеми ящиками. Отобранные бумаги, перевязанные бечевкой, он сложил в мешок. В ящике осталось достаточно, чтобы пустить пыль в глаза американцам.

По крайней мере, Саша на это надеялся.

За спиной чуть скрипнула дверь. Саша обернулся — на пороге стоял Круглов, появившийся тихо, словно призрак замка Вартбург. Саша вообще не слышал, как лейтенант поднимался по лестнице — а под комендантом она скрипела, как плохо настроенный контрабас. Круглов, приподняв мешок, слегка его попинал, чтобы убрать выступы от плотно связанных папок, и, взяв за горловину, перекинул через плечо.

— Нормально? — спросил Саша.

Круглов кивнул.

— Если все пройдет по плану, я позвоню сюда и попрошу коменданта передать, что дядя Ваня вещи получил.

— А если что-то пойдет не так?

Лейтенант хмыкнул.

— Ну, тогда ты и так узнаешь.

Коротко попрощавшись, с мешком на спине он исчез за дверью. Спустился лейтенант так же тихо, как и поднялся.

Глава 53.СОЮЗНИКИ ИЛИ КОНКУРЕНТЫ?

То, что дядя Ваня получил свои вещи, комендант лично сообщил Саше. Видимо, американец чувствовал неловкость из-за необходимости задерживать добытые в операции документы, и хотел сгладить таким образом шероховатость. Саша поблагодарил коменданта за хорошую новость, а тот в свою очередь выразил надежду на скорейшее выздоровление раненого разведчика. Саша, разумеется, поинтересовался, когда прибудет группа экспертов для оценки захваченных материалов Общества немецких древностей. Комендант заверил, что завтра группа будет здесь. Можно ли ему верить, Саша не имел ни малейшего представления.

Итак, Круглов провернул-таки свою аферу с грязным бельем, и теперь самое важное из архива, скорее всего, уже в Москве, и профессор Громов начал работать с материалами. Впрочем, у Саши тоже нашлось дело — отбор этого «самого важного» шел в большой спешке, так как Круглов дал ему только два часа, поэтому в ящиках могло остаться немало ценной информации. Ее поиском Саша и занялся, делая выписки из материалов, привлекших внимание.

За все эти недели, прошедшие с начала удивительных событий в Тюрингии, у Саши почти не было времени спокойно подумать о том, как именно начались исследования, приведшие к открытию параллельного мира и к созданию коридоров между мирами. Разделение миров произошло в какой-то определенный момент, или они всегда развивались рядом, не пересекаясь до недавнего времени? Или эти пересечения случались и раньше, только современники не знали об этом? У каждого ли человека есть двойник в параллельном мире? По крайней мере, у руководителей государства они точно есть, это уже известно. А у обычных людей? Есть ли двойник у меня, подумал Саша, или у Громова? А у Маши, мелькнула мысль.

Поразмыслив, он пришел к выводу, что вряд ли миры долгое время развивались обособленно друг от друга — тогда они сильно отличались бы. Саша вспомнил, как на физфаке им преподавали численные методы решений уравнений движения — профессор Старцев, ведший курс, начал с того, что доказал: в отсутствие аналитического решения малейшие отклонения в начальных условиях двух траекторий с ростом времени движения приводят к неограниченному увеличению разницы между ними. Будет ли утверждение, верное для классической механики, работать в более общем случае, когда речь идет о сложных мирах, а не о частицах, подчиняющихся законам Ньютона? Саша не знал, но интуиция ему подсказывала, что да, будет. А если так, напрашивался следующий вывод, сколь простой, столь и неожиданный: параллельные миры долгое время существовали как единое целое, и разделились на два (или даже больше?) не так уж давно. Когда именно? Судя по разнице в истории СССР, лет двадцать назад, не позже.

Саша взял себе на заметку это соображение, чтобы обсудить с Громовым, и вернулся к работе с архивом, чтобы прошерстить бумаги еще раз — не пропустил ли где имя Штирнера…

Комендант не обманул — действительно, группа американских экспертов прибыла на следующий день. Возглавлял ее профессор Стоун. Поздоровавшись с Сашей со сдержанной любезностью, он попросил показать архив. Саша продемонстрировал все двадцать ящиков.

— Это все? — недоверчиво спросил Стоун. — Мне казалось, архив общества гораздо больше.

— Больше, — сухо подтвердил Саша. Тебя бы туда, подумал он, с автоматом в руках, тогда бы ты понял цену каждого из этих ящиков… — Мы считаем, что все относящееся к экспериментам находится здесь.

— Хорошо, — ответил Стоун после короткой паузы. Саша вдруг понял причину прохладного отношения американца к нему — тот, видимо, не забыл демарш профессора Громова в Берлине: тот без предупреждения покинул советско-американскую исследовательскую группу, работавшую в рейхстаге. Что поделать — советское правительство требовало независимой от американцев работы по открытию коридоров. Громов блестяще справился с этой работой, но осадок в отношениях с американцами остался, за что и приходилось сейчас расплачиваться.

Стоун привез с собой команду фотографов, чтобы запечатлеть на пленку все добытые материалы. Надо отдать должное американцам, работали они профессионально и быстро. Всего в двадцати ящиках содержалось более трех тысяч страниц, в основном с текстом с обеих сторон — и это не считая того, что увез лейтенант Круглов, — так что работы фотографам хватало. Лабораторию устроили в одной из гостевых комнат на первом этаже — там проявляли пленки и печатали фото: Стоун лично контролировал качество снимков.

Лишенный возможности работать с архивом — ящики с документами утащили фотографы — Саша вышел прогуляться во двор замка: при ходьбе ему всегда думалось лучше. Однако углубиться в размышления о феномене параллельных миров не удалось — его окликнул доктор Стоун.

— Прогуляемся? — предложил американец.

— С удовольствием, — ответил Саша. Ему показалось, что доктор несколько смягчился. Впрочем, вряд ли эмоции или чувства руководили действиями такого профессионала, как Стоун, мелькнула мысль.

— Вы знакомы с квантовой механикой? — неожиданно спросил американец.

— В общих чертах, — осторожно сказал Саша.

— В общих чертах, — задумчиво повторил Стоун. Он говорил так, как будто собирался обсудить важную проблему, но еще не решил, как к ней подступиться. — Вероятностная интерпретация волновой функции вам известна?

— Квадрат волновой функции прямо пропорционален плотности вероятности обнаружить частицу в данной точке пространства, — отбарабанил Саша выученное на физфаке и решил, что пришла его очередь спросить: — А почему вы интересуетесь?

Остановившись, Стоун достал из кармана набитую трубку и не торопясь раскурил ее. Саше поневоле наблюдал все эти манипуляции.

— Ваше определение волновой функции — это интерпретация Шредингера, — сказал, наконец, Стоун. — В определенной степени оно верно, и, во всяком случае полезно при решении некоторых задач. По какому учебнику вы учились?

— По Фоку. «Начала квантовой механики»

Стоун кивнул.

— Я знаю эту книгу. Весьма неплохо, — оценил он с некоторым снисхождением, пыхнув дымом из трубки. — Фок — прекрасный специалист по многочастичным задачам.

— Полностью с вами согласен, — заявил Саша с ноткой вызова — тон собеседника ему не понравился.

— Занимались такими задачами?

— Не доводилось, — признал он.

Они сделали еще несколько шагов, а затем Стоун резко остановился и в упор посмотрел на Сашу.

— Я кое-что заметил, — сказал американец. — Например, папки в третьем ящике пронумерованы от первой до двадцать восьмой, но номера с десятого по пятнадцатый отсутствуют. Как думаете, почему?

Саша пожал плечами. Ответ на этот вопрос был таким — потому что это не вы рисковали жизнями по ту сторону границы между мирами.

— Надо разбираться, — ответил он примирительным тоном.

— В четвертом ящике то же самое, опять крупная недостача, — продолжил Стоун. Не отводя взгляда от Саши, он выпустил вверх дым из трубки. — Как думаете, что я обнаружу в пятом?

Саша развел руками.

— Давайте посмотрим вместе, — спокойно предложил он.

В глазах американца мелькну гнев. Вытащив трубку, он резко произнес:

— Александр, не валяйте дурака. Я знаю, что часть документов из ящиков изъята. Где они?

— Господин Стоун, ваши предположения не соответствуют духу союзнических отношений между нашими странами, — высокопарно ответил Саша. Эту фразу он заготовил уже давно — как раз на такой случай.

— Я могу сообщить о своих подозрениях коменданту, — сказал Стоун. — Что он обнаружит, если прикажет обыскать вашу комнату?

— Такой приказ будет противоречить нашим договоренностям.

Стоун, не отрываясь, смотрел на Сашу.

— Вы не боитесь, — наконец, сделал он вывод, — да, я вижу это. Значит, каким-то образом вы ухитрились вывезти документы…

— Я не понимаю, чего вы хотите, — вполне искренне сказал Саша.

Стоун раскурил погасшую трубку и двинулся вперед. Саша последовал за ним.

— Есть два варианта развития событий. Я абсолютно уверен, что часть архива — видимо, самая важная, — в ящиках отсутствует. Если я сообщу об этом коменданту, он задержит вас до выяснения обстоятельств. Американская бюрократическая машина работает медленно — как, впрочем, и любая другая — так что сколько продлится ваше пребывание здесь, я не берусь предсказать. Вы будете томиться здесь, а профессор Громов, мой блестящий коллега, надолго лишится своего любимого помощника.

— А второй вариант? — полюбопытствовал Саша.

— Я рад, что вы спросили, — отреагировал Стоун. — Второй вариант таков. Я ничего не говорю коменданту. Завтра, после того как мы закончим, и я проверю качество снимков, вы сможете уехать, забрав архив. Но мне нужно, чтобы вы мне кое-что пообещали.

— Что именно?

— Вы пришлете мне снимки бумаг, которые вывезли.

Саша молчал. Ответить утвердительно — значит, признать его правоту. Отказать — что ж, тогда он вполне может выложить все коменданту, и тогда ситуация начнет развиваться по первому варианту.

— Отвечает за операцию профессор Громов, — осторожно ответил Саша. — Если у нас по какой-либо причине обнаружатся бумаги, имеющие отношение к этому архиву и в настоящий момент отсутствующие здесь, я обещаю сделать все от меня зависящее, чтобы переслать вам их фотографии.

Стоун усмехнулся.

— Дипломатично. Молодец, Александр, вы быстро учитесь. Что ж, положусь на ваше слово.

Пару шагов они сделали молча.

— Вы поняли, почему я спросил вас о квантовой механике?

— Нет, — признался Саша.

Стоун с видимым удовольствием выпустил изо рта кольцо дыма. Немного поднявшись, оно растаяло.

— Квантовая механика придумана немцами, — ответил Стоун. — В начале тридцатых немецкая школа доминировала в этой области. Когда к власти пришел Гитлер, ученые потянулись за границу. Сейчас они в основном в Америке. Кто-то осел в Англии. Понимаете, к чему я?

— Примерно.

Стоун хмыкнул.

— Хорошо. Но, если только примерно, я уточню. Ведущие ученые в области квантовой механики находятся у нас. Параллельность миров — эффект квантовый, в этом нет сомнения. Я очень уважаю профессора Громова и всех ученых Советского Союза, но без нашей помощи вряд ли вы разберетесь в причинах, породивших параллельные миры. Учтите это, Саша. Нам надо сотрудничать, это в общих интересах.

Саша взглянул на Стоуна — кажется, американец говорит искренне. Он и в самом деле считает, что без помощи Запада советские ученые не справятся с проблемой. Прав ли он? Саша не знал — его знаний не хватало, чтобы оценить, так ли это.

— Я передам ваши слова профессору Громову, — ответил он.

Стоун, в очередной раз пыхнув из трубки, удовлетворенно кивнул.

Бюрократическая машина по управлению Москвой, получившая хороший пинок от генерала Говорова, со скрипом, но начала шевелиться.

К назначенному часу в кабинете Самсонова собрались почти все, кто отвечал за работу основных служб города. Говоров, имея по правую руку Самсонова, и таким образом демонстрируя всем, что первый секретарь готов исполнять его указания, произнес короткую, но выразительную речь, в которой обрисовал всю серьезность ситуации. Вопрос был поставлен ребром: как спасти город? Посмотрев, как идет обсуждение, Говоров оставил за главного своего начальника тыла и отбыл в штаб — там его ждало не менее срочное дело: организация обороны Московского укрепрайона. Мероприятия, подготовленные начальником штаба, следовало немедленно обсудить, откорректировать и принять к исполнению.

Времени на раскачку совсем не оставалось — ширина коридоров уменьшалась с каждым часом, и все меньше оставалось сомнений: в скором времени они закроются полностью.

Майор Крутов, командир батальона тяжелых танков ИС-3, осматривал в бинокль немецкие позиции вблизи деревни Захарково на западе Московкой области, на излучине реки Москвы

За плацдарм возле деревни шли тяжелые бои всю последнюю неделю. Немцы всеми силами хотели удержать позиции на правом берегу, с которых свободно простреливалась река и левый берег. Саперный взвод уже во второй раз наводил переправу для танков, но немецкие 88-миллимитровые пушки разбивали ее. Только после того, как диверсионный отряд, переправившийся ночью на немецкий берег, уничтожил батарею, переправу удалось навести, и советские танки вошли в Захарково.

И вот теперь поступил приказ — отвести войска с занятых позиций на левый берег реки Москвы.

Крутов догадывался, с чем был связан такой приказ — слухи о проблемах с коридорами между мирами доходили до передовой. А два дня назад эти слухи получили подтверждение — из штаба пришел приказ о переводе семейных бойцов «на другие участки фронта» в связи с возможным прекращением сообщения с большой землей. Добровольцы могли остаться. Батальон Крутова лишился двух десятков бойцов — в основном, вспомогательных подразделений, но потеря все равно была ощутимой. В штабе, правда, обещали восполнить потерю. Сам Крутов семьей еще не обзавелся — до войны не успел, а потом было уже некогда. Перспективу навсегда остаться здесь, в этом мире — таком похожем на тот, где майор вырос, и все же отличающимся от него — майор еще не успел осмыслить: в круговерти последних дней на это элементарно не оставалось времени.

Отход на левый берег прикрывал взвод лейтенанта Сергеева. В других обстоятельствах танки вели бы беспокоящий огонь по лесополосе за деревней, но Крутов, опережая указания штаба, отдал строгий приказ беречь боеприпасы — если коридоры закроются, как их восполнять? Сможет ли Москва с имеющейся производственной базой наладить выпуск снарядов? И если да, сколько на это уйдет времени? Ответа на это вопрос пока еще не знал никто, включая генерала Говорова.

Немцы, однако, сидели тихо — видимо, еще не поняли, что происходит, и почему русские уходят с занятых недавно позиций. В бинокль было видно передвижение разведгрупп в ничейной полосе за деревней, но активных действий они не предпринимали. Крутов вдруг понял, что до недавнего момента не воспринимал эту землю своей — коридор, по которому приходилось преодолевать барьер между мирами, словно отделял родную страну от этой, чудесным образом появившейся ниоткуда. И война эта, хотя участвовал он в ней уже не первый месяц, до сих пор не стала его войной. Иногда казалось — вот проснешься утром, а мира этого нет, он исчез, как сон. И вот теперь это менялось прямо на глазах. Сейчас, глядя на отступающие по переправе войска, майор по-новому смотрел на все вокруг — на деревню с наполовину разбитыми домами, на реку, на Москву за ней, на невысокий лес, росший по берегам. «Я останусь здесь», — думал он, и эта мысль укоренилась в нем, заставляя воспринимать все иначе, чем раньше…

Зашипела рация, отвлекая Крутова от этих мыслей и чувств. Лейтенант Сергеев доложил об отводе войск.

— Как немцы? — спросил Крутов.

— Активных действий не предпринимают, — доложил лейтенант. Впрочем, майор и сам это видел.

Крутов дал команду взводу Сергеева на отход, приказав командиру батареи 76-миллимитровых орудий прикрывать танки на переправе. Уже стемнело, когда последний из ИС-3, взревев двигателем, по крутому подъему заехал на позиции батальона. Теперь надо окапываться. Саперы уже начали готовить окопы для танков на левом берегу — основные и запасные позиции. Скрытый в земле по самую башню, ИС-3 был почти неуязвим, вывести из строя его могло разве только прямое попадание авиационной бомбы. Держаться здесь можно сколько угодно, подумал Крутов, хватило бы боеприпасов. Майор не сомневался, что в штабе Говорова уже занимаются этой проблемой и сделают все для ее решения.

Глава 54.ТОЧКА БИФУРКАЦИИ

На стене оперативного штаба, созданного для обеспечения группировки Красной армии в Восточном Союзе, висела огромная карта СССР с обозначением всех действующих коридоров в параллельный мир. Больше всего их было в Москве и области — освобожденная от немцев территория буквально пестрела значками. Возле каждого коридора висела картонная карточка с основными сведениями: ширина коридора, дата открытия, планируемый и фактический объем доставленных по коридору грузу, их состав. Фигура человечка рядом с перечнем грузов означала возможность переправки по коридору людей. С каждым днем таких коридоров оставалось все меньше.

Штаб работал круглые сутки. Планы по переброске грузов то и дело приходилось менять — ширина коридоров постоянно уменьшалась, причем неравномерно, где-то быстрее, где-то медленнее. Службы тылового обеспечения сбивались с ног, пытаясь выполнить задание на день.

Саша только что вернулся в штаб с дневной смены. Двенадцать часов без перерыва он мотался от одного коридора к другому, пытаясь удержать их ширину. Это была сложная работа — даже небольшое увеличение ширины требовало значительного увеличения мощности. Соответственно возрастал риск спалить трансформаторы, без которых плазму не зажечь. Приходилось полагаться на чутье и опыт, накопившиеся за последние месяцы — Саша уже потерял счет коридорам, открытым им. И все же, несмотря на весь свой опыт, эту битву Саша проигрывал — сдержать сужение коридоров не удавалось. Сегодня самый просторный из них, пробитый возле Парка Горького, сузился до двух с половиной метров. Легковые машины еще проходили, но что будет через пару дней? Обстановка возле коридоров зачастую была тяжелой — особенно, если прекращался переход людей.

Саша отметился в канцелярии начальника штаба об окончании смены и собирался уже отправиться домой, где его ждала Маша, как вдруг заметил, что дверь в кабинет профессора Громова открыта. В последние дни профессор редко здесь появлялся. Причина этого была проста — сейчас он мало чем мог помочь штабу. В первые дни, когда коридоры только-только начали сужаться, от Громова и КБ-45 ждали решения проблемы. Однако со временем стало ясно, что быстро справится с ней не получится, о чем профессор прямо заявил. Разумеется, начальству такое заявление не понравилось, но Громов давлению не поддавался, и выдавить из него тщетные обещания никому так и не удалось. Время показало его правоту. Генерал Синицын, возглавлявший проект по связи между параллельными мирами, в конце концов отстал от Громова и позволил ему заниматься решением проблемы так, как тот считает нужным.

Архив отдела «Математика» Общества немецких древностей, захваченный в замке Вартбург, доставили в КБ-45 неделю назад. Громов и сотрудники КБ тут же приступили к работе с бумагами, пытаясь найти свидетельства самого первого эксперимента по созданию коридора между мирами. Саша сообщил Громову о договоренности с доктором Стоуном, по которой тот в обмен на фотокопии материалов обещал не раздувать скандал из-за незаконного вывоза части архива. Детали блестящей операции лейтенанта Круглова так и остались для американцев тайной за семью печатями.

Громов, усмехнувшись, сказал:

— Что ж, узнаю Джека. Он всегда был бизнесменом.

— В каком смысле? — удивился Саша.

— В прямом. «Ты мне — я тебе». Когда-то он мне сказал примерно так — чтобы получить от человека нужное тебе, надо что-то ему дать.

— Вроде разумно, — признал Саша.

— Разумеется, — согласился профессор тоном, в котором Саше послышалась ирония. Однако развивать тему Громов не стал, и пообещал договориться с первым отделом о передаче фотокопий американцам.

Разумеется, Саша горел желанием работать с архивом, но Громов отослал его в штаб, сказав, что его опыт по открытию и поддержке действующих коридоров между мирами незаменим. Саша, скрипя сердце, послушался. С тех пор прошла почти неделя. Все это время с профессором они почти не общались — у каждого был свой фронт работы.

И вот теперь, после недельного перерыва, Громов появился в штабе. С чего бы это?

Любопытство победило усталость, и Саша, постучав в полуоткрытую дверь, зашел в кабинет. Громов сидел за столом и читал, подперев кулаком лоб. Услышав Сашу, он поднял на него взгляд. Поздоровавшись, профессор предложил присесть.

— Как там дела с коридорами? — спросил он.

— Не очень хорошо, — ответил Саша и в нескольких словах обрисовал ситуацию.

— Сколько, по-твоему, до закрытия?

— Дней десять, — прикинул Саша, — в лучшем случае две недели.

— В штабе знают?

— Разумеется.

Немного помолчав, Громов сказал:

— Тебе, наверное, надо домой.

По интонации профессора Саша понял — это скорее вопрос, чем утверждение.

Саша устроился в кресле поудобнее и спросил:

— Вы что-то нашли, так ведь? Есть зацепка?

Громов не заставил себя упрашивать. Вот что он рассказал.

К 1917 году стало ясно — положение Германской империи после успехов начального периода Первой мировой войны с каждым месяцем ухудшается. На Западном фронте немецкая армия перешла к стратегической обороне. Хотя атаки союзников удалось отбить, немцы понесли тяжелые потери, возмещать которые становилось все труднее. Верховное командование в частном порядке признавало, что войну на истощение Германская империя выиграть не сможет, так как силы союзников медленно, но верно возрастали. К тому же перспектива вступления в войну США на стороне Антанты грозило еще больше склонить чашу весов не в пользу Центральных держав.

Выход виделся в стратегическом наступлении, которое позволит империи диктовать условия мира с позиции силы. Успех этого наступления должна была предрешить новая тактика — действия хорошо обученных, инициативных штурмовых групп, создание многократного преимущества в артиллерии и авиации на участках прорыва, — и новое оружие.

Летом 1917 года в немецкий Генеральный штаб поступило письмо от некоего Франца Штирнера, изобретателя и конструктора — как он сам себя охарактеризовал. В письме Штирнер описывал гипотетическое устройство, позволяющее мгновенно перемещать массивные объекты на большие — десятки километров — расстояния. По словам Штирнера, придуманное им устройство сможет пробивать коридор между двумя точками в пространстве. По этому коридору предметы смогут практически мгновенно попадать из пункта отправления в пункт назначения.

Хотя военное значение такого устройства было очевидно, письмо долгое время гуляло из одного отдела в другой, пока, наконец, не оказалось в департаменте научно-технической разведки. Эксперты отнеслись к идее автора весьма скептически, однако отметили, что представленные чертежи гипотетического устройства выполнены весьма профессионально. Вероятно, автор письма имел неплохое инженерное образование, и, вполне возможно, его опыт можно использовать в других, более реалистических проектах, курируемых департаментом. В результате к Штирнеру отправили эксперта для оценки как проекта, так и профессиональных способностей изобретателя.

В этом месте Громов прервался и достал из ящика стола папку с эмблемой Генштаба.

— Вот отчет эксперта, — сказал профессор, — кстати сказать, он был среди документов, доставленных Кругловым. Значит, ты оценил его значение.

— Да нет, я просто среагировал на фамилию Штирнера. Это ведь другой Штирнер, не наш? — уточнил Саша.

— Не наш, — подтвердил Громов. — Это его отец. Фамильное дело, видимо. Ты посмотри, какие там интересные схемы, — профессор показал на папку.

Открыв ее, Саша с первого взгляда понял, что именно подразумевал Громов. Отчет на десяти страницах, отпечатанный на машинке и составленный с немецкой аккуратностью, содержал несколько схем, в которых легко угадывались прототипы установок, нужных для открытия коридоров: вакуумной камеры, источников переменного напряжения, трансформаторов.

— Любопытно, — пробормотал Саша, пролистав отчет, — но здесь же ни слова о параллельных мирах. Может, совпадение?

— И в письме, отправленном в Генштаб, тоже ничего о них нет, — подтвердил Громов. — Но, отвечая на твой вопрос — не думаю, что это совпадение.

— Тогда что?

Профессор хмыкнул.

— Его величество случай. Задумали один эксперимент, а получился совсем другой.

— Что же было дальше? — заинтересованно спросил Саша.

Дальше было вот что. Штирнер оказался потомком старинного рода, занимавшегося морской торговлей еще с эпохи Ганзы. Со временем, как это водится, род захирел, и последние его представители риску путешествий в поисках выгодных сделок предпочитали иные занятия, понемногу проматывая накопленное столетиями наследство. Франц не стал исключением — однако, не в пример другим, менее достойным отпрыскам древнего рода, кабакам, варьете и игральным домам он предпочитал библиотеки. Не нуждаясь, в отличие от бедных студентов, в финансовой поддержке, Франц вольным слушателем посещал Берлинский университет имени Гумбольдта, где увлекся физикой, и особенно теорией электромагнитного поля, стремительно развивавшейся на рубеже веков. В своем особняке Франц перестроил бывшую конюшню в физическую лабораторию, оснастив ее по последнему слову техники.

— А зачем ему понадобились военные, если у него денег куры не клюют? — спросил Саша.

— Хороший вопрос, — сказал Громов, — и ответ на него такой: энергия. Для экспериментов ему нужен был источник переменного напряжения, причем очень мощный. Экономика Германии к 1918 году работала на войну, и без разрешения военных никто бы Штирнера не подключил. А построить персональную электростанцию было не под силу даже Францу Штирнеру.

— Ему удалось получить разрешение? — поинтересовался Саша.

Громов достал из ящика еще одну папку с эмблемой генерального штаба и протянул ее Саше.

— Удалось, да еще как, — прокомментировал он.

Это был отчет департамента научно-технической разведки Генштаба по проекту «Дверь в стене» — видимо, среди сотрудников был поклонник творчества Герберта Уэллса. Отчет выглядел весьма солидно, и начинался с весьма внушительного списка лиц, имевших отношение к проекту, с указанием их должности. Как и следовало ожидать, большинство из них служили в армии. Далее следовала таблица с календарным планом работ и отметками о выполнении каждого этапа. Речь шла о сооружении экспериментальной установки по генерации высокочастотного электромагнитного поля в одном из пригородов Берлина рядом с угольной электростанцией. На самом деле, как Саша понял из последующего, установку Штирнер уже собрал, речь шла только о том, чтобы ее доставить поближе к источнику энергии. Был и еще один момент — особняк Штирнера располагался в Штеглице-Целендорфе — одном из самых престижных районов столицы Германии, обитатели которого не любили лишнего шума и обладали достаточной властью, чтобы защитить свой покой от сумасшедших ученых. Другое дело рабочая окраина Берлина — там никто разрешений не требовал.

Внимание Саши привлекли фотографии — педантичные немцы снимали весь процесс, шаг за шагом. Фотоотчет начинался со снимка установки Штирнера, собранной в бывшей конюшне. Саша с любопытством рассматривал ее детали: вакуумную камеру размером с человека, форвакуумный насос, дизель-генератор с подсоединенным к нему трансформатором…

— Это он, Франц Штирнер? — спросил Саша, показав на полного человека в темном костюме и шляпе, наблюдавшего за погрузкой вакуумной камеры в грузовик.

— Весьма вероятно, — ответил Громов, — он там встречается еще на нескольких фото.

— Сынок-то фигурой не в отца пошел, — пробормотал Саша, вспомнив поджарого Штирнера.

Следующие снимки запечатлели установку, доставленную к месту эксперимента. Небольшой пустырь, поросший невысокой травой, окаймлялся мелким водоемом шириной метров в пять; на деревянных подмостках к воде склонилась женщина, пришедшая к воде со стиркой — видимо, жена рабочего. На заднем плане виднелись нещадно дымившие трубы, выраставшие из приземистого заводского здания красного кирпича — это и была та самая электростанция. Экспериментальное оборудование установили под навесом на дощатом помосте.

— Интересно, почему они не поместили установку в здание, поближе к станции? — спросил Саша.

— Думаю, решили не рисковать, — предположил профессор, — и будущее показало их правоту. Посмотри-ка дальше.

— О, господи, что это? — воскликнул Саша, перевернув страницу. На следующем снимке от сооруженного для проведения эксперимента павильона не осталось и следа: обрывки матерчатой крыши валялись на земле, а вакуумная камера с опаленной пробоиной в корпусе лежала, опрокинувшись, на остатках помоста; вырванные из креплений сломанные доски торчали в разные стороны. На этот раз людей поблизости не было. Лишь электростанция на заднем плане дымила трубами, как прежде.

— Результат эксперимента, — сказал Громов и кивнул н папку: — Там есть подробный отчет обо всем, что случилось. — Профессор взглянул на часы: время летело незаметно, они говорили уже больше часа. — Давай-ка я тебе сэкономлю время и перескажу, что там.

Установка Штирнера, как и ожидалось, генерировала плазму в вакуумной камере. По задумке изобретателя электромагнитное поле, создаваемое плазмой, и должно было пробить коридор — только не между мирами, а между двумя точками одного и того же мира. Зрелище было весьма впечатляющее — после подачи напряжения в камеру и образования плазмы через пару минут в воздухе появлялся светящийся цилиндр, начинавшийся от камер и уходящий вдаль. Свечение цилиндра по мере удаления от камеры постепенно бледнело и становилось невидимым метрах в пятидесяти от установки. Штирнер считал, что это и есть коридор между двумя точками, и внешне он действительно напоминал его.

— И как, удалось ему что-то передать по этому коридору? — спросил Саша.

— Похоже, что нет, — ответил Громов. — Во всяком случае, в отчете нет описаний удачных экспериментов. Сияющий цилиндр поначалу весьма впечатлил военных, но Штирнер обещал нечто большее, чем красивая картинка, и от него ждали выполнения обещаний.

— Но не дождались, — предположил Саша.

Громов согласно кивнул.

— Видимо, Штирнер занервничал. ОН привык быть хозяином самому себе, а тут у него появилось начальство, да еще военное. Сроки поджимали, приходилось искать быстрое решение.

— И он его нашел?

— Похоже, что нет. Судя по ежедневнику, Штирнер пошел по простому пути — увеличивал мощность, подаваемую на установку в надежде, что светящийся цилиндр все же станет коридором, по которому можно передавать объекты. — Громов взял у Саша папку и открыл на нужном месте.

— Взрыв случился 28 июня 1918 года. Установка была полностью уничтожена, двое инженеров погибли, а сам Штирнер получил серьезные травмы и потом долго лечился. Разумеется, военные разорвали с ним контракт.

— И на этом все? — спросил Саша.

— Эта часть истории заканчивается, — подтвердил Громов. — А следующая начинается через пять лет, уже в послевоенной Германии, и она в общих чертах тебе знакома.

— И каков вывод из всего этого? — после паузы спросил Саша.

Громов ответил не сразу. Казалось, он колебался, говорить или нет.

— Есть одна гипотеза, — произнес, наконец, профессор. — Тебе приходило в голову, что параллельные миры весьма похожи?

— Приходило, — признался Саша, — просто не было времени подумать над этим как следует.

— Весьма вероятно, что раньше мир был одним, а разделился на два не так уж давно.

— И это тоже приходило мне в голову, — признался Саша.

— Правда? — Профессор остро взглянул на него. — Это хорошо. Я просмотрел справку, которую готовили для ГКО специалисты Истфака. Так вот, один из выводов таков — ветвление в событиях появляется не раньше июля восемнадцатого года.

Саша почувствовал мурашки на коже.

— Вы считаете… вы думаете, эксперимент Штирнера разделил миры?

Громов опять сделал паузу.

— Надо проверить, — сказал он, наконец. — Если мы найдем ветвление раньше 28 июня 1918, это предположение неверно.

— А если не найдем?

— Давай не будем спешить с выводами, — уклончиво ответил Громов, — да, и прошу тебя: никому об этом ни слова.

Глава 55.КРУТОЙ ПОВОРОТ

Профессора Громова доставили на Лубянку как раз к моменту, когда генерал Синицын заканчивал просматривать его докладную. Сухо поздоровавшись, генерал предложил профессору сесть. Авторитет Громова в НКВД в последние недели сильно снизился — профессор и его КБ-45 до сих пор не могло разрешить кризис с закрытием коридоров между мирами. На генерала давили из Кремля, а Синицын передавал это давление дальше, то есть вниз. Вот только оказалось, что давить на Громова бесполезно — ситуацию он описывал, как она есть, без ложных обещаний.

Однако то, что Громову удалось раскопать в последнее время, хотя и не имело прямого отношения к кризису, все же заслуживало внимания. Закончив чтение, генерал отложил докладную и спросил, глядя в упор на профессора:

— Вы считаете, что мир, параллельный нашему, возник двадцать восьмого июня восемнадцатого года?

— Это предположение, — осторожно ответил Громов, — но весьма обоснованное.

Синицын мысленно поморщился — он привык, что «да» — это «да», а нет — это «нет», а у этих ученых всегда так — «может быть», «скорее всего», «полностью нельзя исключить» вместо четкого ответа. Ей богу, как дети — никогда не могут взять на себя ответственность!

— Что вам нужно, чтобы дать точный ответ?

Теперь настала очередь поморщится профессору: военные всегда требуют ответа, даже если его еще нет! Они не понимают, что есть случаи, когда речь идет только о вероятности того или иного события, и эту вероятность надо принимать в расчет… Взглянув на Синицына, Громов понял, что сейчас не время это объяснять. Наступив на горло собственной песне, он ответил:

— Мы провели предварительную работу у себя в КБ и пока не выявили расхождений в событиях в нашем и параллельном мире до указанной даты. Я полагаю, для большей уверенности нужно расширить поиск по документам — газеты, журналы, другие письменные свидетельства, может, в спорных случаях потребуется опрос свидетелей…

— Какого результата вы ожидаете? — резко спросил генерал.

Синицын последовательно гнул свою линию. Громов мысленно вздохнул — отступать было некуда.

— Если такой поиск не обнаружит расхождений, то да — я готов утверждать, что параллельный мир возник двадцать восьмого июня тысяча девятьсот восемнадцатого года.

— В результате эксперимента… — Синицын полез в докладную уточнить имя. — …Франца Штирнера.

— Именно так, — подтвердил профессор.

На лице генерала мелькнуло удовлетворение — он получил-таки от упрямого профессора желаемое — ясный ответ. Определенно, это движение в правильном направлении.

— Хорошо, — согласился Синицын, — я распоряжусь о создании специальной группы по этому вопросу в Институте всеобщей истории. Они получат доступ ко всем имеющимся материалам из параллельного мира. Согласны?

— В принципе да, — осторожно ответил профессор, — мне хотелось бы взглянуть на список сотрудников, рекомендуемых в эту группу…

— Вы, кажется, физик? — тон Синицына снова посуровел.

— Да.

— Вот и занимайтесь физикой, а историю оставьте тем, кто в ней разбирается. — Синицын отодвинул докладную Громова на край стола, дав понять — разговор на эту тему закончен. Профессор понял, что возражать бесполезно — права голоса в формировании группы историков у него не будет. Что ж, он по крайней мере, попытался.

— У нас с вами еще один вопрос, Александр Николаевич, — сообщил Синицын неожиданно мягким тоном. Громов насторожился — когда стелют мягко, спать часто приходится жестко…

— Какой именно?

— Прошу понять это правильно, — начал генерал, — ситуация с обеспечением группировки Красной армии в Восточном Союзе складывается крайне непростая, и причину вы знаете.

Синицын сделал небольшую паузу. Громов молчал — у него появились предположения, куда идет дело.

— Руководство страны требует от меня решения, — продолжил генерал, — мы не можем бросить наших бойцов на произвол судьбы.

— Вы знаете все возможные варианты, — вставил Громов.

Взгляд генерала потяжелел.

— То, что вы предлагаете — это не варианты, — резко ответил он. — По существу, ваши предложения сводятся вот к чему: либо вывести войска, вновь бросив мирных жителей под немецкую оккупацию, либо оставить нашу группировку в Восточном Союзе один на один с многократно превосходящим ее противником.

— Мне жаль, — искренне ответил профессор, — ничего другого пока я не могу предложить.

— Вы уверены? — помолчав, спросил генерал.

— Да.

Синицын кивнул.

— Что ж, Александр Николаевич, спасибо за честность. В этом плане я никогда в вас не сомневался. Но должен сказать, что у нас есть те, кто могут предложить другое решение.

— Кто же это? И какое именно решение?

— Профессор Андреев Егор Кузьмич. — Генерал достал из ящика стола бумагу и положил ее перед Громовым. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Это был короткий приказ из трех пунктов. В первом профессор Громов А. Н. освобождался от должности руководителя КБ-45, во втором временно исполняющим обязанности назначался профессор Андреев Е. К., а в третьем уведомлялось, что контроль за исполнением приказала генерал Синицын И. Л. оставляет за собой.

— Что он предлагает? — спросил Громов. Профессора Андреева он хорошо знал — энергичный и пробивной начальник, умеющий пускать пыль в глаза чиновникам, не разбирающимся в науке, он управлял командой из аспирантов и молодых кандидатов наук, установив в ней жесткую, почти военную дисциплину. Да, достижения у Андреева были, но относились они исключительно к прикладной области — недаром он защитил докторскую по техническим наукам. Неудивительно, что Синицын выбрал на роль нового руководителя именно его, мелькнула у Громова мысль. — Я могу с ним поговорить?

— Я ознакомил профессора Андреева с вашими последними результатами, — ответил генерал. — Во-первых, хочу вас поздравить: Андреев считает ваши выводы совершенно правильными и полностью согласен с тем, что именно опыт Франца Штайнера породил параллельный мир.

— И что дальше? — резко спросил Громов, не поддавшись на лесть.

— Он считает, что повторив опыт Штирнера — вероятно, с небольшими модификациями, — мы сможем восстановить коридоры, связывающие нашу страну и Восточный Союз.

Громов усмехнулся.

— Это ошибочный вывод.

— Почему же? — поинтересовался генерал.

— Потому то повторение опыта Штирнера скорее всего приведет к появлению еще одного параллельного мира.

— Правда? — Синицы взял с края стола докладную Громова и пролистал ее. — Здесь ничего об этом нет.

— Потому что это только предположения. Для более точных выводов мне нужно время. И ресурсы.

Синицын покачал головой.

— Александр Николаевич, времени у нас нет. Когда закроются коридоры, если ничего не предпринять?

— Через пять-семь дней. Надо продолжать исследования, другого пути нет. Мы не понимаем механизма возникновения параллельного мира. Непонятно, каким образом небольшое воздействие вроде опыта Штирнера приводит к таким серьезным последствиям.

Генерал посмотрел Громову в глаза.

— Профессор Андреев предлагает конкретный путь, как можно использовать ваши же наработки. Скажу откровенно — он считает, что у вас не хватает научной смелости, чтобы использовать ваши же результаты.

— Он не понимает мои результаты, — резко сказа Громов, — и гораздо важнее — он не понимает, как они получены.

— Он считает иначе. Слово одного профессора против слова другого. И я считаю, что профессору Андрееву надо дать шанс. В Кремле со мной согласны.

Громов понял, что этот раунд проигран. Что еще можно сделать, как достучаться до руководства страны?

— Я подам записку в ГКО о возможных последствиях намечаемых экспериментов профессора Андреева, — сказал он.

Во взгляде Синицына мелькнули удивление и злость.

— Это ваше право, — сухо ответил генерал, с трудом удержавшись от грубости. — А ваша обязанность на настоящий момент заключается в том, чтобы обеспечить передачу дел новому руководству. Прошу вас стать выше личных разногласий.

Синицын встал с кресла, дав понять, что разговор окончен. Громов также поднялся.

— В этом вы можете не сомневаться, товарищ генерал, — ответил он. — Если профессор Андреев окажется прав, я первым это признаю.

Синицын кивнул.

— Надеюсь, скоро у вас появится возможность сделать такое признание.

Новый руководитель прибыл в КБ-45 в этот же день. Представлял его генерал Синицын. Всех собрали в самом большом помещении КБ-45, приспособленном под актовый зал.

Громов предупредил Сашу о грядущих переменах. Тот тут же заявил, что уволится, но профессор уговорил его остаться. «Если я прав, Андреев недолго продержится на посту, и меня, скорее всего, вернут. Если же я не прав… будет много работы, и Андрееву без тебя не обойтись. Надеюсь, он это поймет».

Саша послушался своего учителя, и теперь сидел среди прочих в актовом зале. Синицын, соблюдая приличия, поблагодарил прежнее руководство за хорошую работу и прозрачно намекнул, что новые вызовы требуют новых методов работы. После этого генерал пригласил к микрофону профессора Андреева.

Встав на краю сцены, он некоторое время молчал, ожидая полной тишины. Наконец, последние шепотки смолкли под его пристальным взглядом. Крепкий, плотный, с толстой и едва заметной шеей и с лицом, покрытым глубокими морщинами, профессор больше напоминал бригадира на стройке, чем научного работника.

— Наша задача — спасти людей, — сказал он низким, с хрипотцой, голосом, — тех, кто оказался там — в Восточном Союзе. Задача поставлены высшим руководством страны и за ее решение мы отвечаем головой.

В зале воцарилась мертвая тишина.

— Мы работаем в условиях военного времени, — продолжил Андреев, — со всеми вытекающими последствиями. Сейчас решается вопрос о преобразовании КБ — 45 в воинскую часть. Гражданские сотрудники примут присягу и получат воинские звания.

Андреев, задрав рукав, взглянул на часы.

— Сейчас двенадцать часов сорок пять минут. Через пятнадцать минут я жду в кабинете руководителей подразделений для обсуждения первоочередных вопросов. На этом все. Возвращайтесь к работе.

«Круто начинает, — услышал Саша, выходя из актового зала, — как бы на повороте не занесло…» Он направился к себе, в вычислительный отдел, но его окликнули.

— Карелин Александр Васильевич?

Саша обернулся. Давно ко мне так не обращались, мелькнула мысль. Ему вспомнился тот майский день, когда офицер НКВД выдернул его из комнаты, которую он снимал, учась в аспирантуре МГУ. «Карелин Александр Васильевич»… тогда его полное имя произнесли с той же официальной интонацией, которой поневоле подчиняешься. Да только с тех пор много воды утекло, Саша многое успел повидать и так просто его уже не смутить.

— Да, это я, — ответил он капитану примерно своего возраста, — в чем дело?

— Вас вызывает профессор Андреев, — отчеканил капитан. Видимо, он у профессора вместо секретаря, мелькнула мысль.

— По какому делу?

— По важному, — отфутболил капитан. — Пройдемте со мной.

После секундного размышления Саша подчинился, помня указания Громова. Если он остается здесь работать, не нужно лезть на рожон из-за пустяков.

Капитан довел Саша до дверей кабинета и постучался в нее. «Войдите», — раздался низкий голос Андреева. Капитан открыл дверь и сделал приглашающий жест. Саша, не сдержав иронии, поклонился капитану и вошел в кабинет.

Андреев сидел за столом Громова и просматривал бумаги — в его толстых коротких пальцах они казались чужеродными предметами. Взглянув на Сашу, он аккуратно — словно боялся помять или порвать неловким движением — положил лист обратно в стопку и положил руки на стол, скрестив замком.

— Я знаю, вы тесно работали с Громовым, — начал Андреев, — он рекомендовал вас как хорошего специалиста.

— Надеюсь поработать еще, — с вызовом ответил Саша.

Андреев хмыкнул.

— Верность учителю — это хорошо, — оценил он, пристально глядя на собеседника и добавил, не меняя тона: — Я хочу, чтобы вы стали моим заместителем.

— По каким вопросам? — на автомате спросил Саша, не ожидавший такого поворота. Он-то думал, что речь пойдет о другом — будет ли он вообще здесь работать.

— По научным. — Андреев расцепил руки и постучал пальцем по стопке бумаг. — Мне нужен тот, кто растолкует все это.

— Растолкует? — опешил Саша. — Но … но как же так? Как вы собираетесь решать научные задачи, если не знаете предмета?

Андреев усмехнулся.

— Вы, Александр Васильевич, человек еще молодой, и не очень хорошо разбираетесь в том, как устроена практическая наука. По этой причине я прощаю вам вашу дерзость — на первый раз. Но на будущее зарубите себе на носу — два раза подумайте, прежде чем что-то сказать. И учтите — отвечать будете за каждое слово. — Андреев открыл папку и достал бумагу. — Это приказ о вашем назначении, прочитайте и распишитесь, что ознакомились. А решать научные задачи будет вы и весь коллектив КБ-45.

В дверь кабинета вновь постучали. Это был капитан, уже знакомый Саше.

— Товарищ генерал, все собрались. Приглашать?

Андреев кивнул. Он еще и генерал, мелькнула мысль, ничего себе! Саша просмотрел приказ, уже подписанный. Стало быть, подумал он, мое мнение тут ничего не значит. Он хотел было спросить у Андреева, что это значит: «решать задачи будете вы», но генерал-профессор, занимался уже другим — знакомился с начальниками подразделений. Отвлекать его от этого дела Саша не решился. Повертев приказ в руках, он расписался — а что еще делать?

Положив бумагу на стол, он остался стоять возле него. И что теперь? Он уже собирался выти из кабинета, но его остановил Андреев, жестом подозвав к себе.

— Товарищи, это мой новый заместитель по науке, Карелин Александр Васильевич, — сказал профессор. — Он будет координировать работу подразделений и докладывать мне о результатах. Считайте, что его вопросы — это мои вопросы.

Взгляды присутствующих скрестились на Саше — в большинстве нейтральные, но были и осуждающие. Они что, думают, я решил сделать карьеру, мелькнула мысль, да нафига мне это надо! Он почувствовал, что краснеет от негодования и смущения, но ничего не мог с собой поделать.

— Товарищ Андреев, что по поводу плана работ? — спросил руководитель мастерской. — У мня две плазменные установки в работе, а смежники задерживают детали для насосов. Профессор Громов обещал разобраться. Кто этим будет заниматься?..

Саша с облечением увидел, как внимание от него переключилось на Андреева. У окна был свободный стул, Саша занял его. На совещании Андреев слушал больше, чем говорил, и делал пометки у себя в блокноте, изредка задавая вопросы — короткие и точные. Было видно, что руководитель он опытный и жесткий.

Совещание было коротким, не больше получаса. Отпустив всех, Андреев велел Саше задержаться.

— Вот вам первое задание, — сказал он. — Мы будем собирать установку Штирнера — ту, что он использовал в восемнадцатом году. Вы знаете, как она устроена?

— Знаю.

— Составьте план работ с указанием ответственных в каждом подразделении. Сделайте это завтра к двенадцати. Вопросы есть?

Вопросов не было. Андреев отпустил его, велев напоследок немедленно приступать к работе.

Выходя из приемной, Саша краем уха услышал разговор двух девушек, одну из них, телефонистку, он помнил еще по работе в Германии. «Представляешь, у него там сын, — говорила она. — Где там? — не поняла другая. — Там, за барьером! Работает в штабе у Говорова. Он мог бы договориться о переводе, но не стал… Говорят, коридоры скоро совсем закроются…»

Значит, завтра к двенадцати, напомнил себе Саша, уже прикидывая, к кому зайти первым. И надо будет посоветоваться с Громовым…

Глава 56. НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА

Когда Говоров после очередной поездки в горком Москвы вернулся в свой штаб, обстановка там была тревожной и сосредоточенной — как, впрочем, и все последние дни. Дежурный по телефону выяснял, сколько коридоров между мирами еще работают и какие грузы по ним можно перемещать. Говоров бросил взгляд на карту — число флажков, отмечающих действующие коридоры, за три дня уменьшилось вдвое.

Начальник штаба, поздоровавшись, протянул сводку по снабжению за последние сутки: что планировали доставить с большой земли, и что удалось. План удалось выполнить едва ли на пятьдесят процентов. Хуже всего дело обстояло с боеприпасами большого калибра для танков и артиллерии. Удастся ли наладить их выпуск здесь, в осажденной Москве — большой вопрос, сегодня Говорову так и не дали точного ответа. Запасы пороха в городе есть, и с патронами к стрелковому оружию проблем не будет, но винтовками от «Тигров» и «Пантер» тяжело отстреливаться…

— Людей еще переправляют? — спросил генерал.

— Только по одному коридору, возле Парка Горького. По прогнозу, завтра закроется и он.

Генерал кивнул — что ж, это было ожидаемо.

— От Громова что-нибудь есть?

Не то, чтобы Говоров на что-то надеялся, но спросить должен был — вдруг профессор нащупал выход?

— Громова отстранили от работы, — сообщил начальник штаба.

Генерал удивленно посмотрел.

— Отстранили? Кто и почему?

— Синицын издал приказ. Официальная формулировка довольно гладкая, но в частных беседах дали понять — ГКО не устраивает ситуация с коридорами.

Говоров усмехнулся. Он понимал, в чем причина такого решения — по принципиальным вопросам профессор никогда не подстраивался под начальство, и говорил все, как есть. Если решения проблемы нет, он так и скажет. Говоров знавал и других людей, готовых идти на поводу у руководства в надежде на то, что кривая сама вывезет.

— И кто вместо него?

— Профессор Андреев.

— Не слышал о таком.

— Я тоже. Говорят, раньше работал в девятом управлении НКВД, в какой-то секретной лаборатории. По слухам, крутой мужик.

— Крутость хороша в армии, а здесь… ладно, посмотрим, что у него получится.

Начальник штаба кивнул на офицера, разговаривающего по телефону.

— У нас теперь его сын, капитан Валерий Андреев.

Говоров взглянул на капитана — молодой, наверное, еще нет и тридцати. Голос уверенный, спокойный — уже неплохо в непростой ситуации. Было слышно, как на том конце провода что-то эмоционального объясняют Андрееву, а тот короткими репликами старался погасить эмоции.

— Давно здесь?

— Вчера прибыл, с последней партией.

Значит, профессор не стал отмазывать сына, подумал генерал. Что ж, это нему в плюс.

— Ладно, Василий Евгеньевич, давай-ка посмотрим на наши планы, — сказал Говоров, открывая дверь кабинета, — сводку подготовили?

— Подготовили, товарищ генерал.

Начштаба мысленно вздохнул — разговор будет непростым. Как распределить ресурсы между фронтами? Очевидно, западный участок наиболее угрожаемый, но за восточным тоже надо следить. Хорошо хоть, транспортная система в регионе развита хорошо, не будет проблем с переброской частей с одного участка на другой.

Но на что мы все-таки надеемся?

Четкого ответа у начальника штаба не было. Впрочем, он подозревал, что сейчас на этот вопрос никто не сможет ответить. Если коридоры закроются насовсем, надежда останется только на контрнаступление войск Восточного Союза от Уральского рубежа. Да, в последнее время у них есть успехи, на севере войска Союза дошла до Кирова, но что будет дальше? Хватит ли сил Троцкому развить наступление, хватит ли производственных мощностей Танкограда, чтобы обеспечить армию тяжелой техникой? Они ведь тоже лишились поддержки большой земли.

— Ну, Василий Евгеньевич, какие ваши предложения? — спросил Говоров, усаживаясь на кресло и предложив соседнее своему заместителю.

— Есть два плана, — начал тот. — Первый предполагает, что коридоры закрылись навсегда. Второй — что эту проблему смогут решить в течение ближайших трех месяцев.

Говоров промолчал. Такой расклад ему не нравился — один вариант, второй вариант, а кто возьмет ответственность за выбор нужного? — но он решил дать начштабу высказаться.

— По первому варианту, — продолжил начштаба. — Мы сможем выдержать осаду в течение приблизительно трех месяцев, причем в ближайшее время немцы не смогут предпринять наступательных действий — перевес в живой силе и технике на нашей стороне, потому что еще недавно наступать готовились мы. Для успеха вермахту потребуется создать минимум двух — а то и трехкратный перевес, по крайней мере в артиллерии и танках. С учетом растянутых транспортных путей это будет непросто.

— А что с авиацией? — спросил Говоров.

— Это проблема, — признал начальник штаба. — Истребителей у нас нет, поэтому вся надежда только на зенитчиков. Фронт мы прикроем плотно, но закрыть всю Москву не получится. К счастью, мирных жителей в Москве не так уж и много, а метро надежно послужит как бомбоубежище.

— Мне нужен список первоочередных объектов в городе для прикрытия от атак с воздуха.

— Сегодня к вечеру будет. Горком тормозит с перечнем.

Говоров мысленно поморщился — опять Самсонов! Дал ему шанс, но не тянет он… Да и самого начала было ясно — не потянет, не того масштаба человек.

— Хорошо, — подытожил генерал, — у нас будет передышка, довольно длительная. А что потом?

— Если немцы сосредоточат атакующую группировку нужной численности, а мы не получим помощи, то ситуация резко ухудшится.

— Что такое «нужная численность»?

— Не менее шестисот тысяч живой силы, порядка пятисот тяжелых танков, не менее двух тысяч стволов.

Говоров в раздумье постучал пальцами по столу.

— Это месяц, не меньше, — сказал он, — а если партизаны активизируются, то и два…

— Да, но все же они смогут это сделать, пусть не сразу. Если не будет помощи, мы окажемся в тяжелой ситуации…

Говоров поднялся с кресла и подошел к карте.

— Месяц или два… — задумчиво произнес он, глядя на карту. — Скажите, Василий Евгеньевич, сколько у немцев войск на востоке Московской области и дальше?

— Там в основном силы прикрытия, две пехотные дивизии, два неполных танковых батальона, в основном Т — 4.

— Сведения какой давности?

— Недельной, — ответил начштаба и добавил: — у нас это направление не было приоритетным…

— Освежите данные по этому участку фронта. И свяжитесь с Челябинском, с Центральным штабом партизанского движения — запросите сведения о дислокации частей вермахта на линии Ростов — Ярославль — Кострома — Киров.

Он что-то задумал, мелькнула мысль у начштаба. Так часто бывало — тщательно обдуманный доклад отправлялся в мусорную корзину после первых нескольких минут. Похоже, в этот раз случится то же самое.

Что ж, именно поэтому Говоров и командующий — умеет увидеть возможность там, где другие замечают только проблему…

— А что, если нанести удар там, где немцы не ждут? — задумчиво сказал Говоров. — Вряд ли у немцев много войск на северо-востоке. Все резервы они перебрасывали на запад, чтобы закрыть дыры.

— А смысл? — спросил начштаба. По своему складу он всегда склонялся к оборонительным действиям, в отличие от Говорова. Впрочем, это была одна из причин, почему генерал держал его на этой должности — вместе они дополняли друг друга.

— Считаю, мы сможем пробить коридор до Ярославля, — глядя на карту, Говоров продолжал размышлять вслух, прямо не отвечая на вопрос, — там много заводов, это расширит нашу производственную базу. А затем — на Рыбинск или Кострому…

— У нас не хватит войск, — вставил начальник штаба.

— Риск есть, — признал Говоров. — Многое зависит от действий Троцкого. Если от Кирова они смогут двинуться в сторону Костромы, то мы сможем соединиться и прорвать окружение.

Начальник штаба молчал. Меньше всего ему нравилось планировать такие операции — слишком много факторов, не подающихся оценке, слишком непредсказуемо все.

— Боюсь, Ставке это не понравится, — наконец, сказал он.

Говоров хмыкнул.

— Ставке? — переспросил он. — Когда коридоры на большую землю закроются, Ставка не сможет давать приказы. Ответственность ляжет только на нас. Ну, и на руководителей Восточного Союза.

На это начштабу сказать было нечего.

— Василий Евгеньевич. — Говоров вернулся за стол. — Подготовьте, пожалуйста, план разведывательных мероприятий на восточном участке фронта, особенно в северо-восточном секторе. Задача — установить численность и места дислокации частей вермахта на максимальную глубину от линии боевого соприкосновения. И запросите эти сведения у Челябинска, думаю, у них есть оперативная информация. Приступайте немедленно.

— Есть, товарищ генерал, — ответил начальник штаба, уже прикидывая, с чего начать. За годы совместной службы с Говоровым одно он усвоил прочно — разрабатывая операцию, генерал вникает в мельчайшие детали, и, если не будет ответа — пеняй на себя.

За время службы майор Крутов давно уже привык, что обстановка на фронте меняется совсем не так, как ожидалось. Вот и на этот раз — он только что отвел свой танковый батальон на левый берег и начал закапываться в землю по самую макушку, как поступил приказ — первую и вторую роту отправить в состав резерва командующего группы войск генерала Говорова. В приказе также упоминалось, что передислокацию следует провести в ночное время, в условиях максимальной скрытности.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — у высокого начальства появилась задумка. Какая именно? Майор Крутов не имел никакого представления. Впрочем, кое-что было очевидно — задумка это явно не касается западного фронта, если с него отводятся наиболее боеспособные части.

Крутов связался со штабом бригады, уточняя — сам он должен остаться в расположении батальона, или проследовать с резервом? В штабе чертыхнулись — на этот счет указаний не было, все делалось с колес. Заместитель начштаба обещал выяснить этот вопрос утром, а когда Крутов резонно возразил, что танки надо отправить этой ночью, только посочувствовал.

Ну, и как теперь поступить, спросил Крутов самого себя?

Немцы здесь полезут, это факт. Последние несколько дней на правом берегу фиксировалась их активность — прибывали новые подразделения, обустраивались позиции для артиллерии. С другой стороны, стоящие в обороне "трешки", закопанные по самую башню, были грозной силой — Крутов сомневался, что немцы вообще смогут с ними что-то сделать до тех пор, пока у танков есть боезапас. Немцы это понимают, а если нет — им легко объяснят.

А что замышляет Говоров?

Крутов почувствовал, как в нем шевельнулась надежда. Еще по боям в Тюрингии майор помнил, как генерал сохранял хладнокровие в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях. Если он отводит войска, значит, у него есть план. Как всегда, рискованный, это да. Ну, а как в такой ситуации без риска?

Майор, приняв решение, вышел из блиндажа и подозвал сержанта, уткнувшегося в ведомость учета боеприпасов.

— Найдите лейтенанта Сергеева, — приказал Крутов, — передайте, чтобы он немедленно прибыл в штаб батальона.

Лейтенант хорошо справился с прикрытием отступления на левый берег — до боестолкновения с немцами тогда не дошло, но и без этого проблем хватало: переправа, крутой берег, так что пришлось еще искать, где танки могут подняться… Со всем этим лейтенант разобрался, так что пришло время расти выше.

Генерал-фельдмаршал Вальтер Модель мастерски затыкал дыры, возникавшие на фронтах в период активных боевых действий, и поэтому был известен в вермахте как «пожарный фюрера». Именно он сменил Гудериана на посту командующего войсками Рейхскомиссариата Московия после того, как тот оставил Москву в результате соглашения, заключенного с Говоровым. Модель как всегда умело организовал оборону, и сумел замедлить продвижение Красной Армии на западном участке фронта.

В последние две недели ситуация изменилась коренным образом. Войсковая разведка постоянно сообщала — группировка Красной Армии испытывает растущие сложности из-за проблем с коридорами между мирами. Общество немецких древностей тоже держало руку на пульсе, и по его прогнозам, в ближайшее время коридоры полностью закроются. А это означает, что плацдарм, с которого Советы собирались наступать на Германию, станет для них ловушкой.

Модель собирался этим воспользоваться. В кои-то веки он сможет разгромить крупнейшую войсковую группу Советов и вновь занять столицу Рейхскомиссариата. Генерал-фельдмаршал не сомневался, что ОКХ одобрит операцию и выделит необходимые войска.

План следовало разработать уже сейчас. Модель не любил атаки в лоб, предпочитая обходить позиции противника и брать их в «клещи» — этому он научился у Гудериана в 1941. Очевидно, самые боеспособные части Красной армии Говоров сосредоточил на западном участке фронта. И Гудериан, и Модель уже убедились в том, что новейшие советские танки ИС-3 в обороне представляли серьезную угрозы даже для «Маусов» — любимого детища фюрера, всегда приходившего в неистовство, когда ему докладывали о потерях «мышат».

Модель вызвал начальника штаба, генерала Ганса Кребса — тот достался ему от Гудериана. Генерал обладал феноменальной памятью, лично знал всех офицеров группы войск Рейхскомиссариата вплоть до батальонного звена, и за годы службы здесь объездил все вверенную ему территорию. Пережил уже три покушения, но всякий раз выходил сухим из воды, не считая легкой контузии, полученной во время поездки по плохо охраняемой дороге в лесах подо Ржевом.

Изложив свои соображения Кребсу, стоя перед огромной, во вся стену, картой Рейхскомиссариата, Модель спросил его мнение.

— Согласен с вами, мой генерал, что охват клещами предпочтительнее удара в лоб. Но есть серьезная проблема?

— Какая?

— Дороги.

Кребс подошел ближе к карте.

— Чтобы взять русских в клещи, нам нужно обойти их одновременно с юга и с севера. На северном направлении у нас есть свобода маневра, мы можем двигаться по Ленинградскому шоссе и по Волоколамскому, но вот на юге… — генерал покачал головой, — … придется преодолевать реку Москву. Новоспасский мост сейчас под контролем русских, и они прекрасно понимают его значение. Следующий мост, подходящий для тяжелой техники, находится вот здесь, — генерал спустился по карте значительно южнее, — и он контролируется нами.

— На сколько увеличивается маршрут? — спросил Модель.

— Километров сто пятьдесят — двести, не меньше, — ответил Кребс.

Модель в раздумьях зашагал по кабинету. Запас хода по шоссе у «Маусов» — всего сто километров, и это немецкие шоссе! Очевидно, они будут задерживать ударный кулак… об эффекте внезапности можно забыть. И еще одно неприятно кольнуло — а вдруг русские решат проблему с коридорами? Это был фактор неопределенности, предусмотреть который полностью он не мог. В любом случае, чем меньше времени будет у русских, тем лучше.

— Пожалуй, с этим мы ничего не можем сделать, — сказал Модель.

— Совершенно с вами согласен, мой генерал, — ответил Кребс.

— С одной клешней охватить русских не получится, — продолжил генерал-фельдмаршал, — тогда вся эта затея теряет смысл…

Модель остановился, глядя на план Москвы.

— Что ж, в таком случае остается один вариант — атака в лоб на западном участке фронта. По крайней мере, мы избежим всей этой возни с передислокаций тяжелых танков.

— Да, мой генерал. У нас полное господство в воздухе, и мы используем его полностью.

— Решено, — сказал Модель, повернувшись от карты к начальнику штаба. — Ганс, я прошу вас как можно быстрее оставить начальный план операции, отошлем его в ОКХ. Пусть там начнут шевелиться…

Глава 57.ПОДГОТОВКА К АТАКЕ

Передислокация подразделений с западного участка фронта на северо-восточный проходила ночью для обеспечения скрытности. Линия немецкой обороны на северо-востоке опиралась на реку Яуза и Верхнеяузкие болота. По данным фронтовой разведки, оборону здесь держали части второй румынской пехотной дивизии. Боевой дух румынских солдат был на невысоком уровне — в армии еще с сорок первого года росло глухое несогласие с Антонеску, решившим поддерживать операции вермахта далеко за пределами «Великой Румынии». И вот теперь политика диктатора привела к тому, что румынские солдаты должны воевать за Германию за тысячи километров от родной земли! Официально за такого рода разговоры полагалось дисциплинарное взыскание, однако на деле многие офицеры смотрели на это сквозь пальцы, сами разделяя подобное мнение.

Говоров сделал ставку на внезапное и быстрое продвижение танковых частей вдоль Ярославского шоссе. Основной ударной силой Говорова была Кантемировская дивизия, в составе которой имелись батальоны быстрых «тридцатьчетверок» и тяжелых «ИСов». Тактику использования танковых частей такого состава генерал отработал еще в Германии, в Висло-Одерской операции, когда подвижные соединения, прорываясь глубоко в позиции противника и обходя очаги сопротивления, кошмарили немецкие тылы и сеяли панику, внезапно появляясь там, где их не ждали. Этот же прием Говоров решил использовать и здесь. Он рассчитывал, что сейчас такая тактика окажется даже более действенной, чем в январе сорок пятого — во-первых, тогда советским частям противостояла немецкая армия, во-вторых, немцы воевали на своей земле, и в третьих — несмотря на все старания советского командования обеспечить внезапность, тогда вермахт ожидал наступление. Этих трех факторов, способных затруднить наступление, сейчас не было.

Итак, генерал решил, что внезапность и быстрота удара в данной ситуации важнее тщательной подготовки. Его начальник штаба, привыкший аккуратно взвешивать все «за» и «против», чувствовал себя некомфортно, но ничего поделать не мог — такова воля командующего.

И вот сейчас, во исполнение спущенного из штаба группы войск приказа танки майора Крутова двигались по ночной Москве на северо-восток плацдарма. Две усиленные роты в составе двенадцати ИС-2 и десяти ИС-3 были единственными соединениями тяжелых танков, которое Говоров решил задействовать в операции «Север». Основную ставку делали на тридцатьчетверки с пушкой калибра восемьдесят пять миллиметров — для борьбы с Т-4 этого должно хватить. Тяжелые ИСы штаб собирался использовать для прорыва долговременных оборонительных позиций вдоль Ярославского шоссе, если такие встретятся.

Командирский танк возглавлял колонну. Крутову дали провожатого из местных — иначе они бы заплутали в огромном городе, тем более ночном. Для маскировки и экономии электричества освещение Москвы свели к минимуму, лишь редкие фонари давали скудный свет, выхватывая из темноты стены домов и тротуары.

— Вот здесь налево, — скомандовал провожатый, показывая на перекресток, чуть видневшийся впереди. Парень лет двадцати, сидевший на броне танка, родился и вырос в Москве, и знал ее как свои пять пальцев и днем, и ночью. Когда пришли немцы, он подался в партизаны, получил медаль «За воинскую доблесть» — ту самую, с профилем Троцкого, из-за которой поломали столько копий — и теперь по приказу Центрального штаба партизанского движения помогал частям Красной армии.

Крутов по танковому переговорному устройству предупредил водителя. Тот на время поворота включил фары — обзор из танка не позволял выполнить маневр в условиях темноты, так что пришлось пойти на кратковременное нарушение светомаскировки. Танки перемигивались огнями, выполняя поворот.

— Вроде все прошли, — сказал Крутов, пересчитав огни и дав команду по рации выключить их до следующего поворота. На самом деле майор считал, что в штабе несколько перебрали со скрытностью, как бы она боком ни вышла… Сам майор потерял ориентацию вскоре после того, как они выехали из парка Сокольники, и теперь полагался исключительно на проводника.

— Володя, долго еще? — спросил Крутов.

— Скоро на Садовое кольцо выедем, потом поворот на Мещанскую, а оттуда до Ярославки рукой продать.

— Ясно, — буркнул майор, хотя мало что понял.

— В Мытищах румын стоит, — сказал проводник, — у них там штаб дивизии.

— Откуда знаешь? — спросил майор.

— Партизанил, — коротко ответил Володя, и, помолчав, добавил: — нет, румын против немца — не боец. Чуть надавишь на него, и он побежит.

— Нельзя недооценивать врага, — дипломатично ответил майор.

Мимо проплыл очередной фонарь. Проводник всмотрелся в темноту и предупредил о близком повороте.

— Вот и Садовое, — сказал он, показав вперед. — Мытищи вы легко возьмете, — продолжил он начатую тему, — а вот Ярославль немец держит, там вам придется повозиться.

Кутов мысленно чертыхнулся — этот парень рассуждал так, словно прочитал документы из штаба Говорова.

— Володя, ты поменьше болтай, ладно? Не стоит обсуждать планы командования.

Тот хмыкнул.

— Да все об этом уже знают! Вы ударите на северо-восток, а наши — на северо-запад.

Это «наши» покоробило Крутова. Кем они нас считают, мелькнула мысль? Наши, ваши…Теперь, когда коридоры закрылись, мы все в одной лодке.

Танки грохотали по проезжей части. Крутов вспомнил, как после отступления его батальон занимал позиции на левом берегу реки Москвы. Тогда впервые он осознал, что может остаться здесь навсегда, что эта земля — его новая родина, которую надо защищать. Но на этой земле живут люди, и как они примут его? Когда он станет своим среди них, и станет ли вообще?

— Смотри, как забавно, — Володя показал вперед, на часть здания, слабо освещенную фонарем, — никогда не думал, что увижу такое.

Стену трехэтажного дома почти на всю его высоту занимали два огромных плаката со Сталиным и Троцким. По воле тех, кто устанавливал плакаты, вожди смотрели друг на друга — Сталин с обычным прищуром, а Троцкий — прямо, с большими зрачками за стилизованным пенсе.

Крутов промолчал — он хорошо помнил московские процессы, и ему до сих пор было странно, что Троцкий остался руководителем Восточного Союза. Он не сомневался, что этому есть объяснение, просто в суматохе боевых действий политинформации не находилось времени…

— Да, интересно получилось, — Володя наклонился ближе к Крутову, чтобы тот лучше его слышал, — надо же, значит, у вас Троцкий — предатель революции, злейший ее враг. Как же так получилось?

Крутов оставил вопрос без ответа.

— Знаешь, что странно, — продолжил Володя, бросив на майора быстрый взгляд, — у вас почему-то никто не хочет об этом говорить. Кого ни спросишь, уходит от ответа, переводит разговор на другое. Почему? — спросил он с неподдельным интересом, — это что, запретная тема для вас?

— Да что тут обсуждать? — вырвалось у Крутова, — у нас так, у вас по-другому. Это все прошлые дела, зачем ворошить?

Сказав это, он тут же почувствовал досаду — опять «у нас» и «у вас»… Но вот зачем поднимать это? Ведь как-то все утряслось, воронки больше не ездят по ночам, и слава богу. А то, что случилось в тридцать седьмом — ну, может быть, так и надо было. В любом случае, это не моего ума дело…

— Ты ведь не подвергаешь сомнения решения партии? — спросил Крутов. Ему показалось, что он наконец, нащупал твердую почву под ногами.

— Нет, конечно, — тут же согласился Володя, и оглянулся — плакаты с Троцким и Сталиным остались далеко позади. — Еще пять минут, и поворот на Мещанскую, — проговорил он и тут же добавил: — но любому решению партии предшествует дискуссия, разве нет? У нас, по крайней мере, так.

А у нас на собраниях зачитывают передовицы «Правды», подумал майор, и всех это устраивает. Что, разве без собраний мало дел? Он собирался уже сказать это, но Володя его опередил:

— Я читал ваши газеты за тридцать седьмой год. Вы правда верите во всю эту чушь в право-троцкисткий блок, и что Троцкий хотел реставрации капитализма?

Крутов вскипел.

— Вот что, Володя, ваши газеты я тоже читал. Вы правда верили в мировую революцию? В то, что немецкий пролетариат восстанет, как только фюрер нападет на Советский Союз? Может, поэтому вы откатились до Урала, как думаешь? Может, вы слишком много дискутировали вместо того, чтобы решать и делать?

Володя, не ожидавший такого отпора, с удивлением смотрел на него.

— Вперед посмотри, — напомнил Крутов, — поворот не проехали?

— О, черт, — воскликнул тот, глянув вперед, — проехали!

Майор дал команду «стоп, колонна». Танки один за другим замерли. Крутов видел только середину колонны — там, где ее освещал одинокий фонарь. В ее свете ИС-3 с его щучьим носом, приземистой башней и огромной пушкой казался хищным чудовищем, неизвестно как оказавшимся на улицах города.

— Назад надо, — виновато сказал проводник, в пылу спора пропустивший поворот на Мещанскую.

Крутов, чертыхнувшись, отдал приказ водителю. Собой он тоже был недоволен — ввязался в бессмысленный разговор. Несвоевременный, тут же поправил он сам себя, а не бессмысленный.

Загорелись фары. Танк взревел и начал разворот. Через несколько минут колонна уже двигалась по Мещанской.

На атакующие позиции танки майора Крутова вышли ближе к рассвету. По плану первыми должны были двигаться тридцатьчетверки, роль тяжелых танков заключалась в подавлении долговременных огневых точек, выявленных при атаке. В первых лучах солнца блеснул купол церкви в Мытищах — ориентир танкистам при движении. Церковь уцелела, потому что боев здесь не было — армия Восточного Союза, оставив столицу в сорок первом, не сумела создать здесь оборону и откатилась дальше, за Волгу.

Как всегда перед атакой, на позициях царило оживление. Командиры на картах уточняли цели, бойцы проверяли оружие. Крутов заметил знакомого командира роты тридцатьчетверок, капитана Самонина, и подошел к нему.

— Ну как, капитан, настроение? — спросил он, поздоровавшись.

Тот, затянувшись папиросой, ответил в тон:

— Погоняемся завтра за румынами — говорят, бегают они быстро. Ты, я слышал, тоже в деле?

— Как всегда. Но ты, конечно, шустрее.

Самонин хмыкнул.

— Это пока топливо есть.

— А что, с ним проблемы? — удивился Крутов.

— Возможно, — ответил капитан. — Во всяком случае, у меня первая цель — хранилище ГСМ в Пушкино.

Крутов задумался — до Ярославля почти двести пятьдесят километров, это как раз запас хода ИС2 по шоссе. Без заправки не обойтись даже в одну сторону, а потом надо будет еще вернуться…

— Уверен, Говоров все обдумал, — сказал он, — и не будет пороть горячку.

Самонин кивнул и загасил окурок. Затем взглянул на часы.

— Двадцать минут до начала. Пойду-ка я к своим.

— Удачи.

Крутов тепло попрощался с товарищем. Значит, возможны проблемы с горючим, взял он себе на заметку. Что ж, будем иметь в виду…

Горком наконец-то начал работать, с удовлетворением подумал Говоров, выслушав доклад Самсонова. В кои-то веки тот сумел выделить ключевую проблему и сообщить о ней.

Эта проблема была — топливо. Расчеты показали, что для задуманного Говоровым наступления его хватит в обрез. Пополнить запасы горючего мог Московский нефтеперерабатывающий завод. Это было одно из немногих предприятий, продолжавших работать в Москве во время оккупации. Основное сырье для него, мазут с Бакинских промыслов, немцы доставляли баржами по реке Москве. К счастью, при недавнем отступлении завод взорвать не успели, так что недавно его опять удалось запустить. Несколько барж с сырьем ожидали разгрузки, и запасы непереработанного мазута еще оставались в хранилищах завода. Если эти запасы удастся переработать, то расход ГСМ в наступательной операции «Север» будет возмещен почти полностью.

Вот только была одна проблема. Завод находился практически на переднем крае. Говоров не сомневался — когда начнется наступление на Ярославль, немцы быстро сложат два и два и сообразят, что без ГСМ оно захлебнется. Вместе с начальником штаба генерал уже принял решение о переброске дополнительных подразделений в Капотню — снова за счет ослабления западного участка фронта, но Говоров полагал, что запас прочности там еще есть.

— А что с ПВО? — спросил генерал.

— Отправили туда все резервы, — ответил начальник штаба и раскрыл схему противовоздушной обороны завода. Говоров сразу понял — ее плотность недостаточна. Завод еще более-менее прикрыт, но и баржи на реке Москве — отличные цели, к ним бомбардировщики никак нельзя допускать.

— Василий Евгеньевич, защиту надо усилить, — распорядился генерал.

Начальник штаба развел руками.

— Как?

— Снять с других объектов.

Тот задумался. Генерал понял, что своим распоряжением вогнал заместителя в ступор — сейчас тот опять начнет взвешивать различные варианты, прикидывать, что и как. А решение надо принимать быстро, прямо сейчас.

— Снимем отсюда, — оп показал на позиции зенитных орудий, расставленных для защиты Кремля. Начальник штаба удивленно посмотрел на него.

— Это же Кремль, — сказал он, — как мы можем оставить его без защиты?

— Согласен, риск есть, — признал генерал, — но другого выхода я не вижу.

Начштаба задумался.

— Попробуем схитрить, — предложил он, — поставим макеты зениток на те позиции, где стояли настоящие орудия.

Говоров кивнул.

— Отличная идея. Сколько времени потребуется на переброску?

Начштаба вновь задумался. На это раз он был в своей стихии — наконец-то задача, которую можно разложить по полочкам и просчитать.

— Завтра к полудню управимся, — сообщил он через пару минут, — может, даже и раньше.

— Значит, меньше суток после начала наступления… хорошо, — подытожил Говоров и добавил: — Вряд ли немцы полезут на завод раньше, чем через сутки.

— Согласен.

Генерал взглянул на часы — половина одиннадцатого. Начало наступления назначение на завтра, пятого августа, и начнется с рассветом. Если удастся выдержать запланированный темп наступления, через четыре дня передовые части подойдут к Ярославлю. Будут ли немцы за него цепляться? Даже если и так, сил на долгую оборону у них не хватит — под данным разведки, там дислоцирован пехотный батальон со штабом и несколько тыловых частей. С резервами у немцев тоже проблемы — Ярославское шоссе будет перекрыто, так что с запада перебросить подкрепление не получится, остается восточное направление, с Костромы. Но и здесь проблемы — Восточный фронт немцев тоже задышал. Троцкий накопил силы для наступления, и это окажет давление на вермахт.

По четырехлетнему опыту войны Говоров знал: самое важное — захватить и удерживать инициативу. Именно это позволяло немцам в сорок первом и сорок втором добиться стратегических успехов, хотя в каждый момент времени перевес в живой силе и технике был на стороне СССР. Но к сорок третьему стратегическую инициативу немцы упустили, и это позволило Красной армии создавать многократный перевес на направлениях главного удара. Именно это Говоров и собирался сделать сейчас. На текущий момент группировка советских войск, сосредоточенных в Москве и области, не имела серьезного превосходства над немцами, и в дальнейшем соотношение сил могло измениться только в пользу вермахта — если не случится чудо и коридоры вновь не откроются. Однако войска Говорова, сконцентрированные на небольшой площади, легко могли бы переброшены с одного направления на другое; вермахт такой возможности не имел.

Командующий собирался использовать это преимущество в полной мере. Если данные разведки точны, на направлении главного удара Красная армия превосходит румынские части минимум втрое по живой силе, танкам и артиллерии. Говоров не сомневался, что наступление начнется успешно. А что будет потом… что ж посмотрим. Многое зависит от армии Восточного Союза. Троцкий тоже должен сказать свое слово.

Глава 58. КАТАСТРОФА НА КОНЧИКЕ ПЕРА

Коридоры между мирами окончательно закрылись в тот день, когда Говоров начал наступление на северо-востоке Московской области по направлению к Ярославлю.

В том, что коридоры больше не открываются, Саша убедился лично. Подав на трансформатор максимальное напряжение, он не добился ничего, кроме появления сияющий синим области, вытянутой в сторону от вакуумной камеры. Раньше такое сияние предваряло открытие коридора, теперь же плазма горела напрасно.

Попробовала несколько раз, просто для очистки совести, Саша выключил установку — сейчас она годилась лишь на обучение студентов основам вакуумной техники и физики плазмы. Придя в штаб, координировавший работу коридоров, Саша застал там атмосферу всеобщего уныния. Большая карта СССР, висящая в диспетчерской и еще недавно утыканная зелеными флажками с указанием мест, где есть связь между мирами, теперь была пустой. Коридор не удалось открыть ни в одной точке.

Составив отчет для Андреева, Саша позвонил профессору Громову и сообщил печальную, хотя и ожидаемую новость. Тот отреагировал спокойно. Саша исподволь ожидал, что Громов даст какой-то совет, укажет — или хотя бы намекнет, в каком направлении теперь двигаться, — но тот ничего такого не сказал.

Надо было работать по плану, утвержденному Андреевым. Вернувшись в КБ-45, Саша понялся на второй этаж. Его кабинет с табличкой «Карелин А. В., заместитель директора по науке» находился через дверь от кабинета Андреева. Саша не был в восторге от близкого соседства с требовательным начальником, которого за глаза называли самодуром, но выбирать не приходилось.

Андреев перестроил работу КБ-45 так, что бюро стало больше походить на военную часть. Два раза в неделю — по понедельникам и четвергам, — в его кабинете проходили совещания, на которых руководителей подразделений отчитывались о выполнении календарного плана работ. Никаких отклонений от плана без предварительного обсуждения с Андреевым не допускалось.

Начальник КБ-45 поставил задачу собрать установку Франца Штирнера, запуск которой, как предполагалось, привел к появлению двух независимых ветвей одного мира. Андреев настаивал, чтобы в мастерских строго следовали чертежам, обнаруженным в архиве Общества немецкий древностей и захваченных советскими разведчиками в результате операции в замке Вартбург. Разбираться в чертежах было непросто. Саша целыми днями пропадал в мастерской, разбираясь вместе с инженерами, почему тот или иной узел нужен именно в этом месте. Саша имел общее представление о принципах функционирования установки Штирнера, однако мало понимал в конкретных технических решениях. Инженеры же наоборот — разбирались в технике, но им не хватало общего кругозора и знаний физики, чтобы понять, каким образом работает установка. Ситуация усугублялась еще и тем, что требования Андреева неукоснительно копировать чертежи зачастую исполнить было невозможно — Штирнер собирал установку на электротехнике, доступной в 1918 году, а с те пор много воды утекло, и часто решения выглядели анахронизмом, да еще и сложным для воспроизведения. В особо трудных случаях Саша под свою ответственность разрешал отклоняться от чертежей Штирнера, надеясь, что Андреев не полезет подробно изучать конструкторскую документацию.

В этих унылых и зачастую бессмысленных боданиях — то с инженерами, то с начальством — проходили целые дни, и единственной отдушиной для Саши были редкие разговоры с Громовым. Профессор, отстраненный от руководства КБ, созданного им, теперь занимался теоретической работой. Идея Громова, что моментом ветвления был опыт Штирнера, стал официальной точкой зрения — исследование, проведенное специалистами Института всеобщей истории выявило отсутствие в архивах документов, доказывающих существование параллельных ветвей до 28 июня 1918 года.

Однажды, после очередной, особенно упорной стычки с Андреевым по поводу оригинальной детали в чертежах Штирнера, которую, на взгляд Саши, можно было заменить другой, попроще, он позвонил Громову, думая, что профессор с высоты житейского опыта даст пару советов, как смягчить острые углы. Громов посоветовал простую вещь — контролировать эмоции и взвешивать каждое слово, прежде чем говорить, — а потом неожиданно добавил:

— Может, оно и к лучшему. Не надо спешить с установкой.

— Почему? — удивился Саша.

Профессор ненадолго замолчал — видимо, следовал собственному совету: взвешивать каждое слово.

— На что рассчитывает Андреев? — наконец, спросил он.

— Что установка Штирнера поможет восстановить коридоры между мирами.

— Ты с этим согласен?

— Не особо, — признался Саша. — Во всяком случае, нет никаких доказательств, что это произойдет.

— Верно, — подтвердил профессор, — однако Андреев пообещал это Синицыну.

— И что?

— Как думаешь, что произойдет, когда установку запустят, а коридор не появится?

Саша ненадолго задумался.

— Наверное, нам всем дадут по шапке, и в первую очередь Андрееву — он же за все отвечал! Может, вас вернут в КБ? — с надеждой предположил Саша и услышал, как профессор хмыкнул.

— В общем ты мыслишь в правильном направлении, но не совсем точно, — сказал он. — Когда эксперимент провалится, Синицын назначит комиссию, которая начнет искать виновных.

— Так это же Андреев и есть! — сказал Саша, — что тут искать?

— Да ну? Что конкретно обещал Андреев?

— Что установка Штирнера пробьет коридоры, — недоуменно повторил Саша.

— Верно. Но то, что вы собрали, в некоторых деталях отличается от оригинала, так?

Саша смутился.

— Ну, в общем, да, но это совершенно неважно… — начал было Саша, но профессор его прервал.

— Это ты считаешь, что неважно, — сказал он, — у Андреева может быть другое мнение.

— Я точно знаю, что оно другое, — пробормотал Саша.

— Он подставит тебя, Саша, — сказал Громов. — Любое отличие собранной установки от оригинала даст ему повод обвинить тебя в невыполнении его распоряжений, что и повлекло неудачу.

Саша молчал, не зная, что сказать. С такой точки зрения он о проблеме не думал.

— Ну, не знаю, — наконец, проговорил он. — В любом случае, этот поезд уже ушел, там столько всего по мелочам заменено, и я брал на себя ответственность за это…

— А ты не спеши, — задумчиво повторил Громов то, с чего начал разговор, — не надо торопиться.

— Почему вы говорите об этом? — насторожился Саша. Он почувствовал — у профессора появилась задумка.

— У тебя есть время? — после небольшой паузы спросил Громов.

— Конечно.

— Как ты думаешь, что может произойти после включения установки Штирнера?

— Я не знаю, — признался Саша. — Может, ничего не произойдет. А может, появится еще одна точка ветвления, еще один мир, параллельный нашему.

— Да, именно это я и сказал Синицыну, когда он меня увольнял. Правда, тогда еще не было полной уверенности, что опыт Штирнера породил точку ветвления.

— А теперь есть?

— Пожалуй, да, — задумчиво проговорил профессор.

— Так может, это надо сообщить Синицыну? — спросил Саша. — Он должен знать!

— Да, ты прав, — согласился Громов. — Собственно, я это уже сделал — направил ему докладную, надеюсь, он прочитал.

По тону профессора Саша понял — это еще не все.

— Дело вот в чем, — продолжил Громов, — я провел кое-какие расчеты касательно плазмы, которую генерирует установка Штирнера, и получил некий любопытный результат. Но я в нем пока не уверен.

— Что за результат? — заинтересовался Саша.

— Я бы не хотел говорить заранее. Речь идет об физическом смысле одного из возможных решений полевых уравнений… В общем, я бы хотел, чтобы ты проверил мои расчеты.

— Вы уверены, что я смогу? — спросил Саша. — Я, конечно, польщен…

— Сможешь, — уверенно ответил Громов. — Тогда, в Тюрингии, я наблюдал за тобой. Ты справился очень хорошо.

— Ну, я в основном работал логарифмической линейкой…

— Не скромничай, — возразил Громов, — думаю, ты вполне созрел для самостоятельной теоретической работы. Проверка моих результатов станет первым шагом.

Вот почему он говорил, чтобы я не торопился, догадался Саша. Пока в мастерской будут возиться с воспроизведением оригинальных деталей по чертежам Штирнера, у меня появится время для работы с Громовым. Хитро, оценил он — вроде и указания Андреева выполняются, и настоящим делом можно заняться…

— Я согласен, — сказал Саша.

— Спасибо, — поблагодарил профессор. — Можешь ко мне заехать сегодня? Обсудим, что и как, и я передам тебе бумаги.

Саша взглянул на часы.

— Знаете, я могу приехать прямо сейчас, — сказал он.

Громов тут же согласился.

Тетрадь, исписанная формулами с краткими, понятными только посвященным, пояснениями. Саша был один из этих посвященных. В мастерской КБ-45 не могли не заметить перемену — если раньше зам по науке вникал в каждую мелочь, и старался найти компромисс между требованиями начальства и реальностью, то теперь он почти потерял интерес к установке Штирнера. Все его указания сводились к одному — надо делать, как показано в чертежах Штирнера.

Саша видел, как в мастерской растет недовольство. Он был бы рад объяснить, в чем дело, но не мог. Сутки напролет он думал о результатах, полученных Громовым. С одной стороны, все логично — расчеты профессора показывали, что запуск установки приведет к возникновению новой точки ветвления, и, как следствие — появлению нового мира, независимая жизнь которого начнется в этом момент.

Вроде все верно, и Громов предупредил об этом Синицына. И все-таки… все-таки что-то здесь было не так.

Одно из преобразований, проведенных профессором в уравнениях и критически важное для результата, казалось сомнительным. Саша нащупал это почти сразу. На вид все было логично, но какая-то мелочь не давала Саше покоя, щекотала мозг. Когда он сообщил о своих сомнения Громову, тот лишь кивнул и сказал:

— Я не сомневался, что ты нащупаешь это. Проверь, не ошибся ли я.

— Как? — спросил Саша. — Вы на порядок лучше меня разбираетесь в методах математической физики. Как я могу вас проверить?

Громов улыбнулся, подошел столу и взял с него логарифмическую линейку.

— Вот твой инструмент. И таблицы Брадиса. Я получил результат аналитически, а ты можешь проверить его численно. Используй то, в чем ты мастер!

Проверить численно… легко сказать. Перевод аналитический схемы расчета в численную занял у Саши двое суток, за которые он ни разу не появился в мастерской. В понедельник, на очередной планерке, Саша откровенно плавал, так что Андреев сделал ему замечание и велел зайти после совещания.

— В чем дело, Александр Васильевич? — спросил он. — В мастерской говорят, что вы в последнее время не проявляете достаточно внимания к работе на земле.

И вот и выбор — покивать, согласиться и обещать исправиться, или сказать правду. Саша колебался недолго — возможно, виной тому была накопившаяся усталость.

— Я должен кое-что проверить, — сказал он, — и это надо сделать до того, как будет запущена установка.

В глазах Андреева блеснула сталь.

— Что проверить? — ледяным тоном спросил он.

Саша провел рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Профессор Громов считает… — начал было он, но его тут же прервали.

— Простите, кто считает?

Из-за усталости Саша принял вопрос за чистую монету.

— Профессор Громов, — повторил он, взглянув на Андреева — и тут же сообразил — то все понял с первого раза.

— Александр Васильевич, вы работаете у меня, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — и должны выполнять то, что я говорю! — Андреев стукнул кулаком по столу, так что в подстаканнике звякнула ложка. — Любое отклонение от утвержденного плана работ будет расцениваться мною как саботаж в военное время. Со всеми вытекающими последствиями. Вы меня поняли?

И вот как раз в это момент, когда Андреев произносил эту грозную речь, в мыслях Саши что-то волшебным образом сдвинулось, и он увидел, как можно упростить численную схему расчета, что бы уложить все вычисления в несколько дней. Должно быть, это отразилось не его лице, потому что во взгляде Андреева, привыкшего видеть, как дрожат подчиненные от его грозных слов, на секунду показалось недоумение. Саша, глядя на начальника, догадался, что тот ждет ответа на какой-то заданный им вопрос, и сказал наугад:

— Будет исполнено, Егор Кузьмич.

Маша пришла домой поздно — пришлось задержаться в больнице. Ее муж, как и все предыдущие дни, склонился над письменным столом с логарифмической линейкой.

— Срочная работа? — спросила Маша за ужином.

Саша кивнул. Казалось, он хочет ее о чем-то попросить, но колеблется, стоит ли.

— Ты чего?

Саша, наконец, решился.

— Послушай, ты можешь мне выписать справку… ну, я не знаю, что гриппом заболел… мне очень надо поработать дома, а Андреев меня ни за что не отпустит.

Маша удивленно взглянула на него. Никогда она еще не видела мужа таким смущенным. По его лицу было видно — эта просьба далась ему непросто.

— Что у вас происходит? — спросила она.

Саша рассказал в двух словах, опустив то, о чем не мог говорить. Выслушав его и немного подумав, Маша неожиданно рассмеялась. Саша недоуменно уставился на нее.

— Значит, успешная работа целого КБ зависит от справки от врача… — сказала Маша, — вот это номер!

Саше, однако, было не до смеха.

— Не только КБ, — сказал он, — речь идет о гораздо большем.

Маша посерьезнела.

— Ладно. У меня завтра утренняя смена, что-нибудь придумаем. Но в больницу ты должен явиться сам.

Саша состроил жалобное лицо.

— А без этого никак нельзя?

— Нет, мой дорогой, — отрезала Маша, — без этого никак.

Саша вздохнул.

— Слушаю и повинуюсь.

Половину следующего дня и еще двое суток Саша работал, делая лишь небольшие перерывы. К концу этого времени он начерно закончил расчеты.

Результаты отличались от тех, что получил Громов.

Еще какое-то время он потратил, чтобы понять, в каком именно месте накапливается наибольшее расхождение, и переделал расчеты с более высокой точностью. Сомнений не осталось — результат, полученный численно, отличался от того, что сообщил ему профессор.

Саша позвонил Громову. Тот, выслушав его, попросил приехать.

Следующие несколько часов Саша объяснял, какую именно численную схему он применил, и как оценивал ошибки при расчетах. Это был форменный допрос, по сравнению с которым совещания Андреева казались легкой болтовней за обедом. Громов не грубил, не давил, но задавал вопросы, ответы на которые требовали от Саши напряжения всех умственных сил.

Наконец, глядя на разложенные по всему столу исписанные листы, Громов задумчиво произнес:

— Думаю, ты прав.

Ну наконец-то, мелькнула у Саши мысль.

— Что теперь? — спросил он.

— Мне надо обдумать все это, — сказал профессор.

Саша не смог сдержать откровенный зевок. Громов, глянув на своего ученика, предложил:

— Поезжай домой и выспись. Мне Маша рассказала, как ты работал последние дни. — Профессор хмыкнул. — Надо же, что придумал — справку о гриппе… не забудь теперь выписаться!

Саша устало улыбнулся и снова зевнул.

Дома он наскоро поужинал вместе с женой и тут же лег спать, хотя еще и девяти не было. Снов не было, а разбудил его телефонный звонок. Это был Громов. Поздоровавшись, профессор спросил:

— Когда собираются запускать установку? — спросил он.

— Не знаю, наверное, скоро, — ответил Саша, глянув на часы: половина шестого. Шевельнулась тревога — Громов не стал бы звонить так рано, если бы не срочное дело.

— Узнай немедленно, — сказал профессор. Саша проснулся окончательно, — запускать ее нельзя, ни в коем случае!

— Почему? — ошарашенно спросил Саша.

— Произойдет катастрофа, — кратко ответил профессор. — Я сейчас еду к Синицыну, постараюсь его убедить. А ты езжай в КБ, и любой ценой предотврати запуск, если он уже готовится. Понял меня?

— Да, понял, — ответил Саша, прижимая трубку к уху и натягивая брюки, — уже еду.

— Держи меня в курсе, — распорядился Громов и, попрощавшись, повесил трубку.

Глава 59. НА ВОЛОСОК ОТ ГИБЕЛИ

После того, как Саша ушел, профессор Громов работал еще около часа, разложив исписанные формулами листы на широком столе. Он прошелся еще раз по основным пунктам расчетов, проверяя, нет ли ошибки. Затем сделал то же самое с материалами, принесенными Сашей.

Все сходится. Интересно, понимает ли Саша физический смысл того, что он сделал? Похоже, нет, иначе обязательно задал бы вопрос.

С минуту Громов простоял над столом, борясь с желанием немедленно снять трубку и позвонить Синицыну. Затем все же переборол себя — цена ошибки может быть слишком высока. Надо сделать паузу, и потом еще раз проверить выводы на свежую голову.

Профессор вышел на улицу. Стоял теплый августовский вечер, но уже чувствовалось приближение осени: по обочине дороги лежали опавшие листья, тополя и березы тронулись желтизной, и темнело неожиданно быстро. Слышались звонкие голоса играющих во дворе детей: игровой шум прервал голос матери, из окна позвавшей сына домой; тот идти не хотел.

Неужели глобальная катастрофа, предсказанная на кончике пера, действительно возможна, подумал Громов. По расчетам выходило так. Он специально попросил Сашу проверить свой результат совершенно другим способом, чтобы не осталось сомнений.

Ну вот, теперь их не осталось, не так ли?

В голове крутились формулы — точнее, их бледные образы, собранные в логическую последовательность, где все они составляли звенья одной цепи, и, если хотя бы одно звено разомкнется, вся цепь рассыпется. Громов еще и еще раз прогонял основные приближения, проверял их правильность — сколько раз уже было, что результат, казавшийся верным при первом рассмотрении, оборачивался ошибкой! Одна из опасностей в работе теоретика заключалась в том, что физик с достаточным кругозором мог объяснить любой результат эксперимента, причем так, что все выглядело логичным. Но логичное — не значит верное, это Громов усвоил давно, когда учился еще в аспирантуре.

Неожиданно он обнаружил себя стоящим перед домом, в котором жил. Значит, размышляя о проблеме, он сделал круг и вернулся к исходной точке. Поднявшись по лестнице на свой этаж, Громов, сдерживая себя, неторопливо открыл дверь, переоделся в домашнее и вновь подошел к столу.

Посмотрел еще раз на разложенные листы.

Нет, решил он, мне нужен хотя бы краткий сон, чтобы освежить голову.

Громов завел будильник на пять утра, разделся и лег. Приказал себе не думать о проблеме, а вспомнить вечерню прогулку.

Через пять минут он уже спал.

Профессор проснулся без десяти пять с ясной головой. За окном начинался рассвет, на востоке над горизонтом протянулась светлая полоса. Умывшись, Громов заварил крепкий чай. Прихлебывая, подошел к столу.

Через полчаса он принял окончательное решение. С генералом Синицыным его соединили почти сразу — хороший знак, подумал профессор: назначив руководителем КБ Андреева, генерал не выкинул меня из обоймы. Кратко изложив суть проблемы, он попросил о немедленной встрече. Генерал сделал паузу в пару минут, и, наконец, ответил:

— Ждите. За вами приведет машина.

Громов, поколебавшись немного, сделал еще один звонок — Саше. Это был запасной вариант — на тот случай, если Синицын промедлит.

Машина приехала примерно через час, а еще через полчаса Громов сидел в кабинете у Синицына. Генерал явно не испытывал восторга от того, что ему приходится заниматься делами в столь ранний час. Сухо поздоровавшись, генерал приказал кратко изложить суть вопроса еще раз.

— А где товарищ Андреев? — спросил Громов. — Я рассчитал, что он тоже будет здесь.

— Товарищ Андреев, возможно, присоединится позже. Как вы знаете, он занят выполнением важного правительственного задания.

Профессор оставил этот укол без ответа. Он достал из портфеля папку и открыл ее.

— Мои результаты вкратце изложены на первой странице. Здесь же, — он показал стопку плотно исписанных формулами листов, — дан подробный вывод. Думаю, в академии наук имеет смысл организовать комиссию по проверки моих расчетов.

— Организуем, обязательно, — согласился Синицын, — так в чем, по-вашему, проблема?

— Запуск установки Штирнера 28 июня 1918 года привел к появлению двух независимых ветвей мира. Это мы считаем установленным.

Синицын кивнул.

— Продолжайте.

— Вопрос в том, к каким последствиям приведет повторный запуск установки. Товарищ Андреев полагает, что ему удастся восстановить прерванную связь между мирами.

— Но у вас другая точка зрения, так?

— Да, товарищ генерал, — подтвердил Громов, — моя точка зрения другая. Моя исходная гипотеза заключалась в том, что запуск установки породит еще одну точку ветвления, то есть появится еще один мир.

— Да, я помню, вы говорили об этом. Так что же, ваша точка зрения изменилась?

— Именно так, товарищ генерал. — Громов постучал пальцем по папке. — Проверка гипотезы о появлении еще одной точки ветвления привела к совершенно иному результату. Сейчас я убежден, что повторный запуск установки приведет не к появлению нового мира, а к схлопыванию существующих двух ветвей в одну.

— И что это значит?

— Это значит, произойдет катастрофа, масштабы которой трудно оценить.

Генерал вперил острый взгляд в профессора.

— Почему?

— Поточу что почти тридцать лет миры развивались по-разному. Например, в мире Восточного Союза строительство Дворца советов завершено, а у нас на его месте котлован. Что произойдет, когда миры схлопнутся? Должен остаться лишь один вариант, и это должно быть нечто среднее от двух имеющихся.

— И что такое это «нечто среднее»?

— Груда развалин, товарищ генерал, — ответил Громов.

Генерал откинулся на спинку стула.

— И это только один пример, — продолжил профессор, — за тридцать лет такие различия, мелкие и не очень, накопились повсюду. Их усреднение будет сопровождаться колоссальным высвобождением энергии. Я не знаю, уцелеет ли вообще хоть что-то.

Генерал потер ладонью лоб.

— И что вы предлагает? — спросил Синицын.

— Для начала, — предотвратить повторный запуск установки Штирнера. Затем провести экспертизу моих результатов. Они получены, что называется, на кончике пера.

— То есть вы не можете полностью исключить ошибку?

— Не могу, товарищ генерал, — признал Громов.

Синицын, раздумывая, пробежался пальцами по крышке стола. Затем взял трубку и распорядился:

— Свяжите меня с профессором Андреевым… да, руководитель КБ-45. Скажите, это срочно. Если он дома, пусть едет в КБ.

Положив трубку, Синицын тяжело посмотрел на Громова.

— Надеюсь, вы ошибаетесь, — сказал он.

— Я тоже надеюсь, — искренне ответил тот.

Синицын кивнул.

— Собирайтесь, мы едем в КБ, — распорядился он, — там проведем рабочее совещание. А потом подумаем, как организовать экспертизу ваших результатов.

Когда Громов только начинал свой доклад Синицыну, Саша, запыхавшись, как раз достиг проходной КБ.

— Опоздали? — сочувственно спросил вахтер.

— Куда опоздал? — У Саши появилось нехорошее предчувствие.

— То есть как куда? — удивился вахтер. — На полигон. Сегодня же испытания.

— Испытания? — Сердце Саши упало. — Вы не ошиблись, Андрей Петрович? И почему так рано, еще шести нет!

— Вы разве не знаете? — снова удивился тот. — в исполкоме сказали, что такую нагрузку сети выдержат только ночью или рано утром, до начала рабочего дня. А иначе ваша установка весь поселок обесточит! Уж как Егор Кузьмич не упирался, а сделать ничего не смог.

— Да, так и есть, — пробормотал Саша. Он вспомнил, как на последнем совещании возникла эта проблема, и Андреев пообещал разобраться. Значит, не разобрался.

— Андрей Петрович, можно позвонить? — спросил он.

— Пожалуйста! — ответил тот и посторонился.

Саша набрал номер Громова. Длинные гудки. Трубку так и не взяли — видимо, профессор уже уехал.

— На какой полигон они поехали? — спросил Саша.

Вахтер заколебался.

— А вы разве не знаете? — спросил он с ноткой подозрения.

— Я болел, только сегодня выхожу на работу, — ответил Саша. — Пожалуйста, Андрей Петрович, это очень важно! Я должен поговорить с Андреевым до начала эксперимента.

Тот, испытующе посмотрев на молодого человека, решился-таки ответить.

— Точно не знаю, — сказал он, — мне ж документов не показывают. Но я слышал, говорили о полигоне номер два.

— Номер два, — пробормотал Саша. — Спасибо!

Прыжками взлетев по лестнице на второй этаж, он отпер свой кабинет. Слава богу, нужная папка, озаглавленная «Этап № 3. Экспериментальная проверка работы изделия» лежала там, где он и думал — в правом ящике стола. Найдя схему расположения полигонов, он мысленно ее «сфотографировал». Выносить папку с секретными материалами из здания КБ категорически запрещалась, и даже в экстренной ситуации Саша не решился нарушить запрет.

До полигона от здания КБ было примерно километров десять. Как быстрее всего добраться? Машины не было, автобусы туба не ходят…

— Андрей Петрович, у нас тут есть где-нибудь велосипед? — спросил Саша, спустившись на первый этаж?

— Велосипед? — удивился тот, — Ну, дела… не знаю, в мастерской может быть. Михалыч вроде пользует.

Поиски не заняли много времени — трофейный немецкий «Панцерфауст», тяжелый, но надежный, стоял, прислоненный к стене. Через пару минут Саша уже катил к полигону.

Спустя десять минут к зданию КБ-45 подъехал черный «Газик». Из него вышли двое — генерал Синицын и профессор Громов. Что за беспокойное дежурство, подумал вахтер, по армейской привычке вытянувшись в струнку перед начальством.

Высокие гости пробыли на месте рано столько, чтобы узнать об испытании, и о том, что недавно здесь побывал зам Андреева по науке.

— Вы знаете, где это — полигон номер 2? — спросил генерал у Громова.

Тот кивнул.

— Поехали прямо туда.

Проселочная дорога к полигону шла через сосновый лес. Саша выжимал из велосипеда все, что мог, но скорость была невысокой — после вчерашнего дождя обе колеи заполнила вода, не желавшая уходить из глинистой почвы.

Наконец, дорога вывела его на пустырь рядом с окраиной поселка. На стороне, противоположной лесу, дымила труба угольной ТЭС, снабжавшей поселок электричеством. От электростанции отходили вышки высоковольтной линии — именно к ней через трансформаторы подключали установку Штирнера. На полигоне стояли два грузовика, а рядом с ними Саша увидел знакомые очертания генератора плазмы и прямоугольника трансформатора — от него к высоковольтной вышке тянулись провода.

Дорога сворачивала направо и дальше шла вдоль леса, огибая пустырь. Здесь, ближе к городу, она была раздолбана еще больше, чем в лесу. Саша понял, что теперь велосипед ему не помощник. Бросив его, он побежал, спотыкаясь на кочках, к полигону.

— Эй, — закричал он, размахивая руками. — Эй!

Но ветер дул против движения, его не видели. Испытательная команда собралась вокруг установки — видимо, ее скоро запустят. Саша ускорил бег, рискуя упасть и моля, чтобы кто-то обернулся и увидел его. Он закричал еще раз, но ветер снова унес слова. До полигона оставался километр, не меньше. Интересно, как это случится, мелькнула мысль, как сольются параллельные миры? Он отбросил ее. Саша заметил Андреева, раздававшего указания, судя по широким жестам. Один из инженеров, видимо, недовольный чем-то, повернулся к нему — и увидел Сашу. Тот, тяжело дыша, остановился и принялся махать руками, делая запрещающие жесты — ну, так, как он это себе представлял. Теперь и Андреев повернулся к нему. Саша — хотя и не мог этого видеть с такого расстояния — представил, как на лице начальника появляется недоуменное и одновременно сердитое выражение лица. Он отвернулся и попытался вновь отдать какое-то распоряжение, но уже слишком многие заметили Сашу, и Андреев вынужденно подчинился общему интересу.

Саша перешел с опасного бега на шаг, ступая между кочками пожухлой под летним солнцем травы. Через пять минут, тяжело дыша, он вышел к полигону и встал, переводя дух, упершись руками в колени.

— В чем дело, Александр Васильевич? — резко спросил Андреев. — Вы уже здоровы, как я вижу, и готовы приступить к работе?

Саша сделал жест — сейчас, отдышусь, — и через несколько секунд, распрямившись, сказал:

— Это… — прохрипел он, тут же закашлявшись и показал на установку, — это нельзя включать.

— Почему? — холодно спросил Андреев.

— Профессор Громов… — начал Саша и тут же понял, что ошибся — начинать так нельзя было ни в коем случае, но он слишком устал, чтобы сообразить это. Делать было нечего, поэтому он все же продолжил, — если включить, будет катастрофа.

Андреев отвернулся от Саши.

— Владимир Алексеевич, — обратился он к главному инженеру, — прошу вас продолжить в соответствии с планом предварительных испытаний.

Тот, однако, не торопился подчиниться. Главный инженер смотрел на Сашу — неужели он меня послушает, мелькнула мысль у того.

— Включать нельзя, ни в коем случае, — продолжил он, глядя в глаза инженеру. Дар речи вернулся к Саше в полной мере, — если это сделать, параллельные миры попытаются слиться. Атомы вещества окажутся слишком близко друг у другу и отталкивание между ними приведет к взрыву…

Тут он осекся, потому что догадался — главный инженер смотрит не на него, а ему за спину. Саша обернулся — по дороге, огибая пустырь и тяжело переваливаясь на неровностях колеи, полз черный «Газик».

— Егор Кузьмич, это к нам, — сказал главный инженер, — может, подождем?

Андреев, не отвечая, глядел на машину — похоже, он знал, кто на ней едет.

— Всем сохранять готовность, — распорядился он и двинулся ко входу в полигон, где кончалась дорога.

Саша на негнущихся после бега по кочкам ногах двинулся туда же. Высокие гости добрались до полигона через несколько минут. Из машины, выехавшей, наконец, на ровный участок и затормозившей рядом с грузовиками, выбрались Синицын и Громов. Андреев стоял спиной к Саше, поэтому он не видел выражения его лица. Громов мельком взглянул на Сашу и слегка кивнул ему.

Генерал Синицын в сопровождении профессоров и главного инженера осмотрел установку и обратился к присутствующим с короткой речью, в которой выразил благодарность всему коллективу КБ-45, и особенно команде испытателей за дружную слаженную работу. Других выступающих на импровизированном митинге не было. Затем Синицын вместе с Громовым и Андреевым уединились в штабной палатке.

— Ну, вы даете, Александр Васильевич. — к нему подошел главный инженер. — Что это за гонка по полям и лесам была? Что случилось?

Только сейчас Саша почувствовал, как навалилась усталость. Он взглянул на часы — была половина седьмого утра.

— Сегодня эксперимента уже не будет, так? — спросил он. — Скоро ведь рабочий день начинается?

— Пожалуй, что так, — согласился главный инженер и испытующе поглядел на Сашу: — Может, объясните, в чем дело? О какой катастрофе вы говорили?

Саша кивнул на палатку:

— Они посовещаются и скажут. Извините, Владимир Алексеевич, я не могу разглашать информацию.

Зря так сказал, подумал он тут же, надо было дипломатичнее. Из палатки вышел Синицын, за ним показались остальные. Генерал что-то коротко сказал Андрееву и пожал на прощание руку. Начальник КБ-45 двинулся к своей команде, в ожидании указаний бродившей возле установок. Генерал с Громов направились к машине, и профессор сделал в сторону Саши приглашающий жест. Молодой человек не заставил просить себя дважды — оставаться здесь и объясняться с Андреевым ему совершенно не хотелось.

Через пару минут они уже ехали назад в город, сделав остановку на краю поля, чтобы забрать брошенный Сашей велосипед. Громов и Синицын молчали — то ли уже все обсудили, то ли разговор был такой, что даже не для Сашиных ушей.

Глава 60. НАСТУПЛЕНИЕ И ПОЛЕТ

Рано утром 5 августа войска под командованием генерала Говорова перешли в наступление на северо-восточном участке фронта.

Генерал основную ставку сделал на внезапность удара. Передислокация танковых частей с западного участка была произведена за одну ночь — благо дистанция переброски в тридцать-сорок километров по хорошим дорогам позволяло сделать это. Теоретически такую масштабную передислокацию могли заметить воздушные разведчики, но штаб группировки приказал соблюдать драконовские меры светомаскировки, так что обнаружить движущиеся войска с воздуха было весьма проблематично. Разведка штаба не сомневалась, что при отходе из Москвы в городе остались шпионы, однако вряд ли они могли передать информацию настолько оперативно, чтобы Вальтер Модель успел принять меры.

Первый удар наносился по румынской пехотной дивизии, занимавшей позиции за рекой Яуза и Верхнеяузскими болотами. По плану, разработанному штабом, части Кантемировской дивизии должны были сбить румынские позиции на Ярославском шоссе по направлению к городу Калининград Московской области и с ходу захватить станцию железнодорожную станцию Мытищи.

Наступление началось без артиллерийской подготовки, чтобы еще больше усилить эффект внезапности. Майор Крутов наблюдал, как быстрые тридцатьчетверки с пехотой на броне одна за другой рванули вперед, мгновенно окутавшись пылью и дымом от дизельных двигателей, и скрылись за поворотом шоссе. Вскоре раздались звуки выстрелов из танковых орудий, иногда перемежаемые глухими ответным огнем противотанковых пушек.

Тридцатьчетверки прошли; настало время тяжелых танков. Обе роты под командованием Крутова развернулись в предбоевой порядок и двинулись по Ярославскому шоссе. К середине сорок пятого все танки уже были радиофицированы, так что Крутов получал информацию напрямую от передовых наступающих частей. Пока наступление развивалось по плану и поддержка тяжелых ИС-2 и ИС-3 не требовалась. Впрочем, ситуация могла измениться в любой момент — два батальона немецких Т-4, пусть и неполных, могли оказать сопротивление в умелых руках.

— Две 88-мм пушки, справа по шоссе, метрах в пятистах после церкви, — услышал Крутов, — обходим.

— Принято, займусь, — ответил он.

Первая работа для нас, подумал он. Немецкая зенитка пробивала броню Т-34 с расстояния более, чем в километр, неудивительно, что командир атакующего эшелона принял решения обойти их. Другое дело — ИСы. Их лобовая броня была гораздо мощнее и позволяла атаковать позиции артиллеристов в лоб, не боясь потерять танк.

Впереди блеснул золотом купол церкви — вот и ориентир. Колонна проехала мимо горевшего грузовика, рядом лежали несколько убитых румынских солдат. Первые пленные сидели на обочине под охраной и ошарашенно глядели на проносившиеся с ревом тяжелые советские танки, особенно на ИС-3 — такого они еще не видели. Справа, из леса раздался выстрел — столб земли взметнулся перед передовым танком. Пристрелялись неплохо, подумал Крутов. Позиции зенитчиков располагались метрах в трехстах от дороги, и были защищены бетонными блоками. На дороге дымилась подбитая тридцатьчетверка — оставалось надеяться, что экипаж выжил.

— Первый взвод — в боевой порядок, огонь по орудиям по готовности, — скомандовал Крутов. Атаковать больше, чем один взводом он не мог — развернуться было негде. Четыре ИС-3 устремились в атаку. На позиции зенитчиков один за другим посыпались выстрелы из мощных 122-миллиметровых орудий, крошащих бетон в пыль. Зенитчики пока еще отвечали — Крутов увидел прямое попадание в головной ИС: снаряд ударил в приземистую башню, но танк без видимых повреждений продолжил движение вперед. Наконец, через пару минут интенсивного боя на позициях зенитчиков взметнулся фейерверк — сдетонировал боезапас. Вражеские орудия замолчали.

Из четырех ИСов, атаковавших зенитчиков, только один получил незначительные повреждения — были разбиты передние фары и поврежден перископический смотровой прибор. Крутов приказал вывести танки на шоссе — двигаться дальше, подчищая то, что им оставили тридцатьчетверки. Немецкие Т-4 пока не появлялись: то ли еще не очухались, то ли собирались дать бой дальше по шоссе. Что ж, Крутов считал, что его танкисты готовы к любому из этих вариантов.

Спустя четыре часа наступления румынские войска полностью выбили с железнодорожной станции Мытищи и прилегающих кварталов — только возле штаба пехотной дивизии еще оставался очаг сопротивления. Появилась проблема, о которой не подумали — множество пленных, которых надо было охранять. Первый танковый бой произошел у Калининграда: взвод Т-4 устроил засаду на шоссе. Эффект внезапности сработал — немцам удалось в упор подбить тридцатьчетверку, но на этом их успехи закончились: слабая броня немецких танков прошивалась снарядами насквозь.

Примерно в это же время проявила активность авиация: звено «Юнкерсов» атаковало передовую колонну тридцатьчетверок. В отсутствии советских истребителей немецкие бомбардировщики чувствовали себя вольготно, пикируя на танки и сбрасывая бомбы с малых высот. Только ИСы, имевшие крупнокалиберные зенитные пулеметы, могли огрызаться — правда, довольно слабо, потому что боекомплект пулеметов был весьма ограничен. После появления самолетов боевое построение атакующих колонн несколько изменились, добавив к тридцатьчетверкам ИСы. Это замедлило темпы продвижения, но зато повысилась защищенность наступающих.

К вечеру в штабе Говорова подводили итоги первого дня наступления. Советские войска продвинулись по Ярославскому шоссе на расстояние до пятидесяти километров, подойдя вплотную к Загорску. Как и ожидалось, сопротивление румынских частей в общем и целом оказалось слабым, за исключением отдельных артиллерийских подразделений. Наибольшую опасность представляла авиация, особенно в условиях недостатка средств противовоздушной обороны в атакующих порядках.

— Что с погодой? — спросил Говоров, выслушав доклад начальника штаба.

— Завтра будет ясно, но потом обещают облачность с дождями, — ответил тот.

Говоров усмехнулся.

— Их бы устами да мед пить. Ладно, посмотрим…Что с потерями?

— Десять тридцатьчетверок и четыре тяжелых танка. Все ИСы можно отремонтировать, но четыре тридцатьчетверки потеряны безвозвратно.

— Причины?

— Артиллерийские засады, в основном зенитки.

Говоров мысленно вздохнул — в условиях высоких темпов наступления и отсутствия воздушной разведки с этим ничего нельзя поделать. Четырнадцать танков за один день, а пройдена только четверть расстояния до Ярославля. И это первый день, пока немцы с румынами еще не очухались как следует, и не начали принимать серьезные меры.

— Василий Евгеньевич, темпы продвижения неплохие, но потери у нас большие, — задумчиво сказал Говоров.

— И это еще не все, — ответил тот, — из-за действий авиация многие танки получили повреждения: фары, баки с горючим, перископы, пулеметы.

Генерал молча подошел к окну: он привык обдумывать проблему, глядя вдаль.

— А что с партизанами? — спросил он.

— Установили связь, организовываем взаимодействие. В Мытищах и Пушкино они взяли на себя зачистку от остатков румынских войск и охрану пленных. Там уже формируются органы местного самоуправления.

— Хорошая новость, — ответил Говоров. — Вот что, Василий Евгеньевич. Значит, наша главная проблема — это авиация и артиллерия, так?

— Верно, — согласился тот, — и еще добавьте два-три десятка Т-4.

— Согласен. Значит, вы говорите, с местными взаимодействие налажено, так?

— Да, и весьма неплохо.

— Тогда почему бы нам не использовать это на полную катушку?

Говоров вернулся к карте.

— Что вы имеете в виду, товарищ генерал?

— Наступление в темное время суток. Авиация немцам не поможет, да и эффективность засад резко упадет.

— А не заплутаем мы в темноте-то? — возразил начштаба.

Говоров улыбнулся.

— Василий Евгеньевич, я ведь не зря спросил вас о взаимодействии с местными. Нам нужны провожатые — те, кто знает местность и кому мы можем доверять. Есть такие?

— Наверняка найдутся, — задумчиво ответил тот, — но нужно время для подготовки…

— Так давайте начнем действовать прямо сейчас, — предложил Говоров, _ подготовьте приказ с указанием ответственных.

— Есть! — сказал начальник штаба и подумал: никогда не знаешь, чем закончится разговор с командующим. Но идея толковая, надо попробовать…

Над бесконечным лесами северо-востока России летел кукурузник.

Вылетел он из Москвы, с Тушинского аэродрома — базы московской школы Осоавиахима. В годы оккупации на нем базировалось звено «Юнкерсов», которое было выведено при отступлении немцев из столицы. В одном из многочисленных ангаров аэродрома с довоенных времен сохранился экземпляр У-2, использовавшегося в учебных целях. Немцев он, естественно, не заинтересовал, а при отступлении о нем просто забыли.

Однако те, кто работал в школе до войны, прекрасно помнили самолет. Получилось так, что в отсутствии полноценной авиационной группы старенький У-2 оказался единственным самолетом в распоряжении Говорова.

Генерал знал, как его использовать.

Это была опасная миссия — путь самолета лежал над оккупированными территориями, от северо-восточных окраин Москвы до Кирова, частично освобожденного войсками Восточного Союза: почти семьсот пятьдесят километров, предельная дальность полета с дополнительным баком. Стоит ли говорить, что при обнаружении уцелеть у тихоходного самолета шансов практически не было?

Пилотировал самолет лейтенант Карцев — воспитанник Осоавиахима, только в другом, параллельном мире. Карцев должен был доставить сообщение руководителю Восточного Союза товарищу Троцкому о плане советского наступления на северо-восток. Никто не знал, насколько велики шансы долететь до Кирова, потому что точных сведений о дисклокации немецких подразделений от Москвы до Волги и дальше на восток в штабе Говорова не было. Решили лететь по прямой — тем более, что длина маршрута оказалась практически предельной.

Самый опасный участок — над Волгой, потому что именно там немцы возводили оборонительный вал, преодолеть который, согласно немецкой пропаганде, войска Восточного Союза не смогут никогда. По этой причине вылет спланировали так, что в самое темное время У-2 пролетел как раз над рекой. Сначала лейтенант колебался, на какой высоте ему лететь — ниже или выше. У каждого варианта были преимущества: если лететь выше, звук двигателя на земле слышен меньше, но зато самолет заметить легче — особенно зенитчикам. Если ниже — звук громче, но заметен он меньше. В конце концов Карцев полетел низко — решил, что тарахтение кукурузника сильно отличается от гула самолетного двигателя и немцы могут элементарно спутать его с чем-то.

Волгу он пересек в два часа ночи — слава богу, молодой месяц почти не давал света, так что Карцев сообразил, что он над рекой, только когда почувствовал дуновение прохлады, поднимавшейся от водной глади. На противоположном берегу горели редкие огни. Он отвернул от них подальше, стараясь проскочить в темном промежутке. На мгновение ему послышались звуки гортанной немецкой речи, донесшиеся с кромки воды, но обошлось — Карцев продолжи полет без препятствий.

Ближе к концу маршрута встала еще одна проблема — как пересечь линию фронта? Опасность здесь угрожала с двух сторон — как с немецкой, так и советской. Разумеется, был еще вариант сесть в тылу у немцев и перейти фронт пешком, но это означало серьезную задержку по времени, не говоря уже о риске попасть в руки противника. Все эти обстоятельства обсуждались при планировании полета, но в конце концов все решения были отданы на откуп пилоту — а что еще сделаешь, если нет информации?

Карцев решил рискнуть, и пролететь над линией фронта. Ориентиром ему служила река Вятка с ее извилистым руслом: левый берег занимали немцы, правый — войска Восточного Союза.

Лейтенант поднял самолет на высоту трех километров, чтобы сориентироваться. Справа он заметил редкую россыпь огней — это был Киров. Большую часть города, расположенную на левом берегу, занимали немцы.

Топлива оставалось в обрез. Карцев решил пересечь Вятку подальше от города, рассчитывая, что плотность войск там будет меньше. Он начал снижать высоту, одновременно высматривая подходящее место для посадки. Небо на востоке посветлело, и Карцев подумал, что его самолет уже выделяется на фоне неба. Он отбросил эти мысли — решение принято, теперь будь что будет. Самолет уже летел над серединой реки, как вдруг лейтенант сквозь стрекот мотора услышал звуки разрывов — прямо по курсу появились серые облачка от разрывов зенитных снарядов. Карцев начал резкое снижение, одновременно бросая самолет вправо-влево. Кромка леса на противоположном берегу и поле за ней были совсем близко, и Карцеву показалось, что он уйдет от обстрела, но внезапно совсем рядом справа раздался оглушающий грохот, и лейтенант увидел, как в крышке над мотором появились рваные дыры и оттуда показался дым. От близкого взрыва в голове стоял сплошной звон, но по тому, как начал дергаться самолет и замедлилось вращение винта лейтенант понял — двигателю каюк. Дым становился сильнее, он лез в глаза, но пламени пока не было, слава богу. Карцев отклонился вправо, чтобы лучше видеть место планируемой посадки. Винт окончательно остановился, самолет снижался слишком быстро. Если шасси сильно заденет верхушки, то каюк, мелькнула мысль.

Не задели.

Дым становился все гуще, закрывая обзор. Карцев высунулся чуть ли не до пояса, пытаясь увидеть, где садиться. Повезло — поле на вид казалось довольно ровным. Самолет снижался слишком быстро, но с этим Карцев уже ничего не мог поделать. Земля стремительно приближалась. Сильный удар кинул лейтенант вперед, на приборную панель, и он потерял сознание.

Троцкий еще раз прочитал послание от Говорова, в котором тот сообщал о планируемом наступлении на Ярославль. Решение смелое и рискованное, но имеет шансы на успех. Это надо обдумать.

— Что с пилотом? — спросил Троцкий.

— Жив, — ответил Тухачевский, — получил сотрясение мозга. Ничего, оклемается.

— Хорошо. Так что же, Михаил Николаевич, чем мы можем помочь генералу Говорову. Или, наоборот, чем он может нам помочь?

Тухачевский подошел к карте, на который были обозначены позиции немцев и войск Восточного Союза вдоль Волги.

— Лев Давыдович, до того, как закрылись коридоры мы рассчитывали на серьезную военную поддержку со стороны СССР. Используя ее, мы могли бы полностью освободить Киров и начать наступление на Казань.

Троцкий поморщился.

— Это уже в прошлом. Давайте о настоящем.

— Если иметь в виду совместные действия с группой войск генерала Говорова, то здесь напрашивается следующее: обойти Киров справа по направлению на Орлов — там у немцев не должно быть серьезной обороны. Они рассчитывают, что мы начнем операцию по освобождению Кирова, и основные силы сосредоточили там.

— Какова конечная цель? — спросил Троцкий.

— Соединение с войсками Говорова между Костромой и Ярославлем.

Троцкий смотрел на карту — рискованно, коммуникации сильно растянуты. По существу, это будет тонкая ниточка, соединяющая западный анклав, освобожденный от немцев, с основной территорией Восточного Союза. Немцы, имея даже незначительные силы, смогут перерезать ее…

— Рискованно, Михаил Николаевич, — оценил он, — достаточно ли у нас войск для удержания этой дороги жизни, даже если мы ее захватим?

— Регулярных войск не хватит, — признал маршал, — но мы планируем привлечь партизанские соединения.

— Правильная мысль, — одобрил Троцкий, — расскажите подробнее…

Глава 61. БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Итоговое заседание комиссии АН СССР по оценке работы профессора Громова состоялось в кабинете генерала Синицына. Вел заседание Сергей Вавилов, президент Академии.

Свое выступление он начал с указания на специфику заседания — из-за секретности разбираемого вопроса далеко не все лучшие специалисты в области физики плазмы и квантовой механики смогли принять участие в работе комиссии. Это был упрек в сторону Синицына — тот категорически запретил расширять утвержденный ранее список допущенных к теме. Генерал поморщился, но спорить не стал. Далее Вавилов рассказал о порядке работы: сначала будет оглашен список вопросов, поставленных перед комиссией, а потом ее ответы, включая особые мнения — если таковые будут. После этого профессорам Громову и Андрееву будет предоставлена возможность краткого выступления с оценкой работы комиссии. Дискуссии не предусматривалось, окончательное решение по всем вынесенным вопросам оставалось за комиссией.

А вот право воспользоваться этим решением или оставить его без последствий принадлежало генералу Синицыну.

Докладчиком назначили академика Сырина — одного из лучших специалистов в СССР по квантовым эффектам, включая туннелирование через барьер. Докладчик начал с преамбулы, в которой кратко изложил историю вопроса, включая описание первых опытов по созданию коридоров между параллельными мирами и недавние безуспешные попытки остановить их схлопывание. Академик отдал дань работам профессора Громова на этом этапе. Не менее важным, по мнению докладчика, было обнаружение ключевого эксперимента Франца Штирнера, повлекшего разделение прежде единого мира на две независимые ветви.

Затем докладчик перешел к последней работе Громова — а именно, предсказанию катастрофических последствий слияния параллельных миров.

Саша насторожился — хотя он был молодым ученым, но уже хорошо знал этот тон — когда работу вроде бы хвалят, но между строк уже слышится приближающееся «Однако…». Саша покосился на Громова — тот по-прежнему слушал докладчика с непроницаемым видом, так что нельзя было сказать — почувствовал он то же самое, или нет.

Описав основные результаты Громова — надо сказать, это академик сделал корректно, не придерешься — Сырин перешел к критике. И вот тут прозвучало то самое «однако».

— В представленной работе рассмотрены стационарные решения уравнений, описывающие взаимодействие двух мировых ветвей, возникших в определенный момент, — говорил академик, — однако следует учесть зависимость от времени матричных элементов, определяющих вероятность туннелирования между мирами, и, в конечном итоге, связанные с ним эффекты, включая возможность формирования коридоров между мирами, а также их слияние.

Громов, невидящим взглядом смотрел на докладчика. Саша знал это взгляд — профессору хватило пары слов, чтобы ухватить основную идею академика Сырина, и теперь Громов во время его доклада пытался в уме прикинуть, что это изменит.

— Я не буду здесь приводить подробные вычисления, — сказал академик, — оглашу только результат.

Он достал из портфеля пачку листов и обратился к секретарю: — Раздайте, пожалуйста.

Это было краткое изложение работы Сырина: начиналось оно с уравнений, предложенных Громовым, затем те же уравнения были переписаны с добавлением зависящего от времени слагаемого, далее академик описывал метод решения, и, наконец демонстрировал результат, обведенный прямоугольником для наглядности.

Саша едва удержался от возгласа удивления — как они с Громовым, так долго занимаясь проблемой, могли упустит столь важный и одновременно простой подход! Сырин доказал, что учет временной зависимости приводит к умножению величин матричных элементов, определяющих силу связи между мирами, на слагаемое, экспоненциально убывающее с ростом времени, прошедшего с момента ветвления. Это значит, связь между мирами слабеет, и с этим ничего нельзя поделать…

— Каково характерное время затухания матричных элементов? — спросил Громов.

— Хороший вопрос, — оживился академик, — конкретные величины зависят от многих параметров, и это еще предстоит рассчитать…

— Одну минуточку, товарищи ученые, — прервал их генерал Синицын. — У вас еще будет возможность обсудить и подискутировать. Вячеслав Сергеевич, — обратился он к Сырину, — с практической точки зрения что означают ваши результаты?

Академик, как настоящий теоретик, не очень любил такие вопросы, но президент Академии предупредил — именно об этом его спросят, так что надо быть готовым.

— Товарищ генерал, это означает вот что: чем больше времени проходит с момента ветвления, тем слабее связь между мирами. Именно этим обусловлено недавнее закрытие коридоров.

— То есть профессор Громов ошибается, и включение установки Штирнера не приведет к слиянию миров? — без обиняков спросил генерал.

— Не совсем так. Слияние миров с катастрофическими последствиями, описанными товарищем Громовым, по-прежнему возможно, просто вероятность такого слияния уменьшается с течением временем.

— Вероятность? — переспросил генерал. — Что это значит?

Сырин на секунду замешкался, прикидывая, насколько сильно ему надо спуститься со своих академических высот.

— Например, при десяти подряд запусках установки Штирнера ничего не случится, а вот на десятый произойдет описанная профессором Громовым катастрофа.

— Один из десяти? Именно так?

— Это был только пример, — ответил академик. — Точную вероятность я пока не могу сказать.

Генерал откинулся на спинку кресла и забарабанил пальцами по столу, что было признаком недовольства. Опять двадцать пять — из этих ученых невозможно вытащить конкретное утверждение, особенно у теоретиков! Все «примерно, оценочно, по порядку величины…». Черт те что!

— Сергей Иванович, вы можете что-нибудь добавить? — спросил генерал у президента Академии.

Тот предвидел такой поворот событий и заранее подготовился:

— Товарищ генерал, я предлагаю вот что. Результаты академика Сырина очень интересны, однако ему не хватило времени довести работу до конкретных чисел. Кроме того, насколько я понимаю, профессор Громов сегодня впервые услышал о работе академика Сырина. Думаю, для дела будет полезно предоставить товарищу Громову и его ближайшим сотрудникам возможность ознакомиться с полученными результатами.

— Не возражаю, — бросил генерал.

— Спасибо. В связи тем, что работа комиссии привела к принципиально новым результатам по проблеме параллельных миров, предлагаю провести следующее заседание через неделю. К этому времени мы сможем сделать выводы и подготовить рекомендации. У меня все, товарищ генерал.

Синицын некоторое время молчал, обдумывая что-то, а потом сказал:

— Вот что, товарищи ученые. Хорошо, что вам удается получать новые результаты. Но главное — помнить о наших людях, которые прямо сейчас принимают неравный бой с фашистами на территории Восточного Союза. Чем мы можем им помочь? Вот о чем надо думать, день и ночь. Я рассчитываю, что работа комиссии даст ответ на этот вопрос. Согласны, Сергей Иванович?

— Целиком и полностью, товарищ генерал.

— Вот и хорошо. Значит, по этому вопросу у нас полное взаимопонимание.

Синицын поднялся.

— Следующее заседание — через неделю, — подытожил он. — На этом пока все.

К концу второго дня наступления передовые части советских войск достигли Переславль-Залесского. В самом городе подпольщики подняли восстание, поддержанное партизанами. Румынская пехота численностью в две неполные роты сопротивлялась недолго, частью разбежавшись, а частью сдавшись в плен.

Следующий день войска отдыхали, а тылы подтягивались к передовой. Крутов, помня разговор со знакомым капитаном перед наступлением о возможном дефиците горючего, уделял этосу вопросу особое внимание. Пока, однако, перебоев не было — как раз в Переславле танки его двух рот получили дизельное топливо и масло. Если наступление пойдет по плану, до Ярославля этого должно хватить.

Днем, как и вчера, стояла ясная погода, чем тут же воспользовалась немецкая авиация. Пока что в Переславле единственной защитой от нее были пулеметы танков ИС2 и ИС3. «Юнкерсы», опасаясь их, не снижались ниже четырехсот метров, что заметно уменьшало точность бомбометания, поэтому эффект от налетов имел в основном беспокоящий характер.

В эту ночь атакующая группировка впервые собиралась использовать тактику ночных атак, предложенную Говоровым. Два последних дня в штабе шла интенсивная работа — искали местных жителей, готовых стать проводниками для наступающих войск. Таким нашлось немало — в основном они были из партизанских отрядов. Оказалось, позиции румынских войск, в том числе артиллерийские, были им хорошо известны, что настраивало на позитивный лад.

Войска двинулись поздно вечером, когда стемнело. Тут же стало ясно, что задумка удалась не в полной мере: для предотвращения столкновений танкам то и дело приходилось включать фары, что полностью демаскировало их. Однако с выключенными фарами стало еще хуже — водитель ехал фактически наугад, ориентируясь на указания командира, смотревшего из открытого люка. То и дело приходилось тормозить, скорость движения колонн резко упала, а расход топлива и износ двигателя в режиме, кода его постоянно дергали, выросли. Фактически наступающим было не до противника — обеспечить бы собственное движение без небоевых потерь…

И все же тактика ночного наступления принесла некоторый успех — главным образом в силу неожиданности такого хода. Румынские солдаты, и, что еще важнее, артиллеристы спали. Разбуженные ревом советских танков, они не успевали открыть огонь — в чем Крутов убедился лично, когда головной танк первой роты буквально уперся в зенитку, охранявшую перекресток у деревни Ивановское. Вероятно, если бы фары не были включены, они проехали бы мимо — или получили бы снарядом в бок практически в упор, — а так на повороте световой конус выхватил длинный ствол. Зенитку расстреляли в упор и двинулись дальше, оставив пехоту разбираться с вражескими артиллеристами, если те уцелели.

К рассвету выступающие вымотались, как после полноценного боя, хотя стрелять пришлось совсем немного. Впереди показалось гладь озера Неро и через несколько минут танки уже катили по пригородам Ростова Великого. Румынских войск здесь не было. Виднелись следы долго пребывания вражеских войск: немецкие и румынские флаги, неисправная техника, брошенная при поспешном отступлении, вещи, разбросанные у домов, еще недавно занятые офицерами. Некоторые не успели сбежать — Крутов заметил группу пленных под охраной двух бойцов; румыны ошарашенно смотрели на колонны светских танков. Майор усмехнулся — их можно понять, жили не тужили четыре года, война откатилась далеко на восток, да вот вернулась с другой стороны, откуда совсем не ждали.

Ростов заняли без сопротивления. Крутов не испытывал особой эйфории по этому поводу — вероятно командование противника стягивает все войска к Ярославлю, чтобы там дать бой. Что ж, в этом был смысл: после двухсоткилометрового броска наступающие будут измотаны, а тыловые службы неизбежно отстанут, что скажется на обеспечении войск. Быстрое продвижение уже стоило майору трех танков: одной «двушки» и двух «трешек» — вышла из строя коробка передач. Разумеется, машины отремонтируют, и они вернутся в строй, но когда? Фактор времени в этом наступлении играл очень большую роль, и оно, время, работало на немцев, принимая во внимание общее превосходство немецкой группировки, сосредоточенной в центральном районе. Если румыны и переброшенные в Ярославль немецкие части смогут навязать оборонительные бои, судьба наступления окажется под вопросом.

Ладно, это будет завтра, подумал Крутов, или даже послезавтра, а сейчас можно порадоваться тому, что освобожден еще один советский город. Или, точнее сказать, город Восточного Союза, поправил он сам себя.

Пока войска генерала Говорова продвигались к Ярославлю, маршал Тухачевский начал наступление с востока, от занятой на правом берегу реки Вятки части Кирова. Как и ожидалось, основное внимание немцы уделили обороне левобережных районов Кирова, составляющих основную часть города. Тухачевский, предсказавший значительную роль крупных танковых соединений в будущих войнах, получил возможность проверить свои выводы на практике.

Танкоград Восточного Союза, так же, как и его аналог в СССР, освоил производство тяжелых танков, только назывались они не ИС, а «Лев» — в пику немецким «Тиграм» — ну, и еще по одной причине. Именно эти танки и были основной ударной силой Тухачевского.

Чтобы еще больше ввести заблуждение немецкое командование, наступление в обход Кирова началось артподготовкой по позициям вермахта в левобережных районах. Под прикрытием этой канонады ударные части, сметя небольшие заслоны в Мурыгино, двинулись по дороге на город Орлов. Примерно через три часа после начала артподготовки немцы сообразили, что лобового штурма левобережной части Кирова не будет. В это же время аэроразведка донесла о продвижении значительных танковых сил Восточного Союза в обход столицы области.

Этот момент был одним из поворотных; если бы немецкое командование разгадало подлинную цель операции — соединение с войсками Говорова, — возможно, все пошло бы по-другому. Однако генерал-майор Фриц Кремер, командующий северным флангом восточной группы войск вермахта, решил, что Тухачевский задумал окружение Кирова: вполне разумная мысль с учетом того, что лобовой удар неизбежно повлек бы большие потери. Вместо того, чтобы укрепить позиции возле Орлова, Кремер, наоборот, отвел часть войск на левый берег для предотвращения якобы намечаемой русскими переправы через Вятку и создания там плацдарма.

Из-за этой ошибки к концу первого дня наступления передовые части Тухачевского достигли пригорода Орлова. Стоящие там две пехотные роты, усиленные противотанковыми пушками, имели приказ сдерживать наступление до тех пор, пока не будет организована оборона на левом берегу: немцы с этой задачей прекрасно справились, доставив немало хлопот атакующим; два «Льва» они уничтожили, и еще несколько вывели из строя — это были самые серьезные потери за первый день наступления. В штабе Тухачевского уже ломали голову, какие меры принять для взлома неожиданно крепкой обороны, как вдруг немцы сами отошли на левый берег, оставив город согласно приказу Кремера. Командир батальона, оборонявшего Орлов, выполнил приказ скрипя сердце — только получив повторное подтверждение из штаба генерал-майора.

Уход немцев обнаружила полковая разведка ближе к ночи — тогда же выявили и новые позиции немцев на левом берегу. Не теряя времени, танковые подразделения вошли в город, заняв позиции на правом берегу. Немцы вели редкий беспокоящий огонь, наши отвечали тем же. Утром следующего дня, оставив прикрытие, танковые колонны двинулись дальше, на Котельнич. Кремер напрасно ждал весь день попыток русских переправиться на левый берег, и где-то к середине дня осознал свою ошибку. Но было поздно — части Восточного Союза закрепились в городе и выбить их имеющимися силами не представлялось возможным.

Только к концу дня, получив очередные данные аэроразведки, Кремер сложил два и два и понял, наконец, замысел Тухачевского. Все немецкие гарнизоны от Котельнича до Костромы — там заканчивалась зона ответственности Кремера — получили приказ занять оборону и предотвратить продвижение войск Восточного Союза на запад. Одновременно Кремер доложил в штаб Восточного фронта, что своими силами справиться с ситуацией не может, и запросил подкреплений.

Глава 62.НОВАЯ НАДЕЖДА

Саша и профессор Громов вновь занимались тем, что у них получалось лучше всего — на кончике пера пытались проникнуть в тайны природы. Уравнения академика Сырина, учитывающие дополнительный параметр — время — оказались еще сложнее тех, что они решали раньше. Те результаты, которые академик рассказал на заседании комиссии в присутствии генерала Синицына, были приближенными, полученными с использованием многих допущений и упрощений — да, вполне разумных, но все же. Генерал же требовал конкретные числа, основываясь на которых, можно было бы составить план помощи группировке Красной армии, сражавшейся вместе с Восточным Союзом против вермахта.

По части чисел главным был Саша. Вместе с Громовым он обсудил схему расчета уравнений Сырина. Профессор полностью одобрил его предложения, сказав, что в этой области математики он уже разбирается лучше него.

Саша жонглировал логарифмической линейкой, пока Громов корпел над уравнениями. Работали они, как и остальные члены комиссии, в одном из подмосковных домов отдыха, принадлежавших НКВД. Распорядок дня был такой: после завтрака все собирались в актовом зале для обсуждения результатов работы и планов на день. Этот семинар длился час или два, в зависимости от ситуации. Затем все расходились работать по группам. После обеда — короткий отдых, а затем вновь работа в группе. Перед ужином вновь в актовом зале обсуждали текущие вопросы, там же академик Сырин заместитель главы комиссии, готовил ежедневный доклад председателю комиссии — Президенту Академии Сергею Ваилову, — и генералу Синицыну.

Саша погряз в своих расчетах, в которых ему никто помочь не мог. Если бы у них было больше времени, то он бы смог использовать мощности машинно-счетной станции, имевшийся в КБ-45, но, поскольку на всю работу генерал Синицын отвел только неделю, это потеряло смысл: затраты времени на запись заданий в требуемом формате, набор и инструктаж групп расчетчиков, а потом еще обработка результатов оказались слишком велики. Так что Саша обходился собственными силами, постоянно щелкая логарифмической линейкой и листая таблицы Брадиса. Впрочем, от последнего он избавился, когда с подсказки Громова расшил тонкую книжечку и развесил листы на стене — как раз одной хватило.

На второй день после того, как комиссия обосновалась в доме отдыха, к Саше зашел Громов. Это было после вечернего семинара. Саша просил его отпустить с этого мероприятия, так как вопросы вычислительной математики все равно на нем не обсуждались, но Сырин не разрешил, сказав, что «настоящий ученый не должен замыкаться только на своей работе». Так что Саша добросовестно высиживал это вечерний час, используя его как отдых от своих утомительных упражнений с линейкой и таблицами.

— Что-нибудь вырисовывается, или пока еще рано? — спросил Громов.

— Пока рано, — признался Саша, — думаю, завтра к утреннему семинару будут первые результаты.

— Будешь докладывать?

— Если успею проверить. И обсудить предварительно с вами.

Громов улыбнулся.

— Спасибо, но это не обязательно. Тебе надо привыкать к самостоятельности.

Саша кивнул. В последнее время профессор все чаще говорил об этой Сашиной самостоятельности, но молодой человек не сомневался — профессору будет приятно, если он с ним посоветуется.

— А у вас как? — спросил он.

— Продвигаемся понемногу. Удивительно, как мы сами это упустили.

— Фактор времени?

— Да. Разумеется, я держал это в уме на перспективу, но, конечно, надо было заняться раньше.

Саша понял, что Громов пришел не просто так — вероятно, у него появилась идея, которую он хочет обсудить. И Саша не ошибся.

Профессор кивнул на стену, увешанную таблицами Брадиса и сказал:

— Не хочешь прерваться ненадолго?

— С удовольствием, — ответил тот. — Чаю заварить?

Громов согласился. Усевшись в кресло возле окна, он сказал:

— Помнишь такое высказывание — хорошее уравнение имеет гораздо больше смыслов, чем видит тот, кто написал?

Саша сел на стул напротив и ответил:

— Помню, правда в такой версии: хорошее уравнение умнее того, кто его написал.

Профессор хмыкнул:

— Да, эта версия мне тоже знакома. Суть в том, что из уравнения Сырина предсказывают любопытный эффект, о котором он не упомянул.

— Какой же?

— Эффект резонанса в определенном диапазоне частот, который пока мне неизвестен.

— Резонанса между чем?

— Между двумя состояниями плазмы, созданными в разных мировых ветвях. И вероятность резонанса не зависит от времени, прошедшего с момента ветвления.

Саша навострился.

— То есть академик Сырин ошибается, когда говорит, что вероятность контакта между мирами спадает по экспоненте?

Профессор покачал головой.

— Не думаю. Дело даже не в том, что говорит академик, мы сами видели, как один за другим закрываются коридоры. Уравнения Сырина прекрасно объясняют это, так что вряд ли академик ошибается.

— Тогда что значит этот резонанс?

Саша разлил вскипевшую воду по кружкам и добавил заварку. Громов, подув, осторожно, но с видимым удовольствием отхлебнул.

— Хороший у тебя чай, Александр. Откуда?

— Маша дала, она в этом разбирается.

— Передай ей привет.

— Обязательно.

Профессор поставил кружку на стол.

— Резонанс происходит в узком диапазоне частот, причем с увеличением времени, прошедшего от точки ветвления, этот диапазон сужается. Вот то, что мне удалось предсказать аналитически.

Саша возбужденно вскочил со стула.

— А если получится сгенерировать этот диапазон в излучении плазмы, мы сможем восстановить коридоры?

Громов скептически хмыкнул.

— Не уверен, Саша, совсем не уверен. Величины матричных элементов слишком малы для перемещения между мирами физических объектов. Тут что-то другое.

— Что именно?

— В этом и вопрос. Чтобы ответить на него мне надо знать, какие именно частоты попадают в диапазон.

Саша отхлебнул из своей кружки и поставил ее. Вот и еще одна задачка на вычисления.

— Алекандр Николаевич, я понял. Постараюсь помочь. Уравнения сложные?

— На собственные числа и собственные функции, — извиняющимся тоном ответил Громов.

Саша хмыкнул — да, с этим придется повозиться. Преобразование матриц займет много времени, и расчет определителя… многие методы надо будет освежить в памяти.

— Я понимаю, вопрос непростой, — сказал профессор, видя, как задумался Саша, — между делом его решить не получится, даже не пытайся. Переутомляться тебе нельзя, иначе начнешь ошибаться.

Громов встал с кресла.

— Спасибо за чай, очень вкусный. Я собираюсь поднять вопрос о резонансе на вечернем семинаре, но мне нужно знать твое мнение: если задание на расчет диапазона частот станет официальным, ты согласен взять его на себе?

— Конечно, Александр Николаевич. Задача интересная и важная.

— Отлично. Что ж, вечером посмотрим, как к этому отнесутся остальные.

С этим Громов ушел, а Саше пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернутся к текущим делам — новая задача захватила его, и мысли о ней возникали в голове и текли сквозь рутинные операции с логарифмической линейкой и таблицами Брадиса. Что означает этот резонанс между точками различных миров? Открытие коридоров тоже сопровождается резонансом, но Громов утверждает, что это другое, и материальные объекты нельзя передать. Тогда что можно передать с помощью резонанса? Остается одно — излучение. Да, именно так, догадался Саша, вот откуда берутся уравнения на собственные числа — каждое такое число связано с определенной частотой. Он все же оставил линейку и подошел к окну — не хотелось упускать только что родившуюся мысль, надо было дать ей прорасти хотя бы немного, чтобы не забыть. Если так, то Громов прав — главное, в каком именно диапазоне эти частоты? Если они хотя бы немного затрагивают радиодиапазон, есть вероятность установить связь между мирами, пусть и без передачи материальных тел, как раньше! Ему захотелось немедленно бросится к Громову, чтобы обсудить эту догадку, и он остановился только потому, что сообразил — профессор наверняка сам понимает это.

Ладно, сказал он сам себе, хватит дергаться, надо дождаться вечернего семинара.

Как обычно, вечерняя встреча проходила в актовом зале. Председательствовал академик Сырин, поскольку именно он составлял ежедневный доклад начальству. Саша с нетерпением ждал выступления Громова. Наконец, дошла очередь и до него.

Профессор начал издалека, первым делом отчитавшись о выполнении плана работ, составленного сразу после заседания у генерала Синицына. Сырин, не глядя на Громова, делал у себя пометки. Просто и буднично, как нечто само собой разумеющееся, Громов отметил, что тщательное исследование уравнений академика Сырина позволило обнаружить класс решений, который может быть связан с новым типом взаимодействия параллельных миров.

После этих слов аудитория притихла, и академик Сырин оторвался, наконец, от своих записей. Пользуясь небольшой паузой, сделанной Громовым, академик спросил:

— О каких эффектах идет речь, Алесандр Николаевич? Вы говорите о возобновлении коридоров?

Профессор выразил сомнение в возможности их перезапуска.

— Тогда о чем идет речь?

— Давайте посмотрим на уравнения, — предложил Громов, — и сделаем выводы.

Аудитории оживилась — заседание, успевшее стать рутинным, внезапно превратилось в нечто более интересное. Однако за мыслью Громова большинство из присутствующих уследить не могли — не хватало подготовки в области теоретической физики. О чем идет речь, кроме Громова и Саши понимали сам Сырин и его сотрудники. После доклада профессора Сырин высказался в том ключе, что найденное Громовым решение представляет теоретический интерес, однако не имеет непосредственного отношения к проблемам, решаемым в настоящее время.

Саша ожидал, что Громов скажет о возможности передачи излучения — но профессор почему-то отвлекался на другое. Лицо Сырина приняло скептическое выражение. Закончив, Громов, вернулся на свое место, и тогда Саша поднял руку. Сырин отреагировал:

— Александр Васильевич, у вас что-то есть? Только коротко, пожалуйста.

Саша вышел к сцене. На него смотрели с интересом — до этого он никак не проявлял себя на семинарах, предпочитая во время докладов отдыхать от рутинных расчетов. И все знали, что он лучший из учеников Громова.

Саша повернулся к доске, на которой профессор написал свои уравнения.

— Легко видеть, что представленные здесь уравнения описывают некий волновой процесс, — начал Саша, — то есть распространение волн в некоторой среде…

— Да, именно так, — нетерпеливо прервал его Сырин, — именно поэтому эти уравнения не имеют отношения к открытию коридоров между мирами. Мы это уже обсудили…

— Они могут описывать электромагнитный сигнал, передаваемый от одной ветки к другой, — сказал Саша и заметил, как Громов вперил взгляд в доску. Неужели это не пришло ему в голову, удивился Саша.

— Какой сигнал? — Сырин все еще говорил недовольным тоном, но было видно — эта мысль оказалась для него новой.

— Я не знаю, — признал Саша, — чтобы определить частотный диапазон сигнала, надо провести расчеты, довольно сложные. Но представьте себе, если радиоволны попадают в этот диапазон, мы сможем связаться с Восточным Союзом.

Аудитория загудело.

— Помочь нашей армии — это ведь именно то, что требует от нас генерал Синицын, так ведь? — напирал Саша. — Установление связи и есть пример такой помощи.

Академик Сырин глянул на Громова, а затем перевел взгляд на Сашу.

— Что вам нужно для изучения этой проблемы?

Тот мысленно вздохнул: ну что, обратить на себя внимание академика удалось, теперь держись…

Сырин решил, что докладывать генералу Синицыну будет Саша. Когда тот пробовал возражать, говоря, что работа основана на теоретических результатах Громова, академик только отмахнулся: профессор возражать не станет, а тебе такой опыт будет полезен.

Саша выучил свой доклад чуть ли не наизусть, и умудрился ни разу не запнуться перед высоким начальством. По лицу Синицына нельзя было понять, как он оценивает то, что услышал. Вопросов по ходу доклада он не задавал, только делал пометки в своем блокноте. После того, как Саша закончил, генерал с полминуты молчал, а потом спросил:

— Верно я понял, что вы считаете возможным установить канал связи между мирами?

— Да, если резонансные частоты попадут в радиодиапазон. Именно это нам и нужно установить.

— Сколько времени для этого потребуется?

— Если начать прямо сейчас… два дня непрерывной работы, — ответил Саша. Сырин закатил глаза — ох, уж эта молодежь: любой срок больше одного дня кажется им бесконечно большим…

Синицын усмехнулся и сказал:

— Даю три. — Повернувшись к Сырину, добавил: — Если что-то потребуется, обращайтесь.

— Обязательно, товарищ генерал, — ответил академик.

— Хорошо, приступайте к работе.

На прощание Синицын всем пожал руку. Саша впервые почувствовал крепость генеральского рукопожатия. «Признал тебя равным», — прокомментировал это Сырин. Саша не нашелся с ответом. Впрочем, детали этикета в научной и генеральской среде его не особо заботили — он уже прикидывал, с чего начать расчеты.

Разумеется, в два дня Саша не уложился — третий потребовался для проверки расчетов. Самым сложных было найти собственные числа матрицы, в которую он перевел уравнения Громова. Затем эти числа переводились в частоты излучения, на которых наблюдался резонанс между мирами.

Первые три собственных числа лежали в области, далекой от радиодиапазона, и Саша уже начал нервничать — если так дальше пойдет, то не только трех дней, а и целой недели не хватит! Но с четвертым числом повезло — соответствующая ему частота лежала в области коротких радиоволн.

Саша тут же сообщил этот результат Громову.

— Значит, несущая частота у нас есть, — сказал профессор. — Ты имеешь представление о принципах радиосвязи?

— Довольно приблизительное, — признался Саша.

— В самом простом виде: несущий сигнал определенной частоты подвергается модуляции — например, частотной. С помощью нее и передается информация.

— То есть модулированный сигнал содержит набор частот? — спросил Саша.

— Верно. Я понимаю, что ты хочешь сказать — резонансная частота только одна, и сигнал на других частотах может не пройти.

— Именно!

— Что ж, это риск, — признал Громов, — чем сильнее компоненты модулированного сигнала отличаются по частоте от несущего, тем больше вероятность, что сигнал не пройдет.

— А вообще пройдет только одна частота?

Громов хмыкнул.

— Будем использовать азбуку Морзе.

Пока Саша рассчитывал следующие собственные числа — и частоты проникающего сигнала — в мастерской КБ-45 собирали радиопередатчик с уже найденной несущей частотой. Передачу решили вести из Москвы — сомнений в том, что столица под контролем группы войск Говорова, не было.

Ранним утром девятого августа грузовик с установкой, когда-то используемой для открытия коридоров, появился на улицах Москвы. Грузовик подъехал к Московскому радиотехническому заводу — там можно было подключиться к высоковольтным сетям для питания плазменной установки, и там же планировали перенастроить передатчик, если сигнал плохо будет проходить на ту сторону. К полудню установку подключили, проверили и начали генерацию плазмы. Саша поймал себя на мысли, что ждет чуда — вдруг, как раньше, откроется коридор. Разумеется, этого не случилось — от вакуумной камеры шло голубоватое сияние, затухающее по мере удаления от нее.

Саша достал из папки бланк и протянул его радисту. На бланке была написана простая фраза: «Внимание! СССР вызывает Восточный Союз. Отвечайте на этой частоте после запуска установки для создания коридора». Ее следовало повторять круглосуточно, пока не будет ответа.

— Надо возвращаться, — сказал Громов, — нам сообщат, когда ответят.

Если вообще ответят, подумал Саша. Озвучивать это сомнение он не стал.

Глава 63. ОБХОДНЫЕ МАНЕВРЫ

К вечеру четвертого дня наступления передовые части войск генерала Громова подошли к Ярославлю. Чтобы взять под контроль город, наступающим нужно было преодолеть по крайней мере две водные преграды — реку Которосль, впадающую в Волгу и огибающую города с юга и запада, и саму Волгу. Переправа через Которосль затруднялась тем, что левый берег был гораздо выше правого, и это давало обороняющимся естественные преимущества.

Говоров подозревал, что немецкое командование, сдав без боя Ростов, решило не распылять скудные силы, имеющиеся в его распоряжении, а сосредоточило их в главном городе региона, чтобы там дать решительный бой советским войскам. Ситуация была непростой: наступающие колонны, пройдя за четыре дня больше двухсот километров, нуждались в отдыхе. На бумаге боевые потери были невелики, но значительной части техники требовался ремонт. Начальник штаба Говорова доложил, что прямо сейчас в штурме города может принять участие примерно половина группировки, начавшей наступление четыре дня назад.

— Думаете, этого хватит, Василий Евгеньевич? — спросил генерал.

Тот тяжело вздохнул.

— Ситуация непростая, товарищ генерал. По сведениям разведки все мосты через Которосль немцы подготовили к долговременной обороне. Не сомневаюсь, что наши ИСы смогут ее взломать, но времени на это уйдет порядочно.

— Какая альтернатива?

— Атака в лоб с большими потерями, — ответил начштаба.

Говоров прошелся вдоль карты, висевшей на стене его кабинета. Ни один из этих вариантов ему не нравился.

— А как там дела у Тухачевского? — спросил он.

— Пока неплохо. Взяли Орлов и двигаются к Котельничу. Похоже, нашим товарищам повезло, фрицы неверно оценили планы маршала.

Генерал кивнул. Что ж, повезло — это хорошо, но на войне не стоит рассчитывать на постоянное везение. Сегодня повезло тебе, а завтра — твоему врагу…

— Хорошо, — сказал он, — допустим, мы возьмем Ярославль. Сможем ли двинуться дальше, на Кострому? Для соединения с Восточным Союзом это необходимо.

Начальник штаба ответил не сразу.

— Тяжелый вопрос, товарищ генерал, — наконец, сказал он. — Считаю, что даже в случае успеха раньше, чем через неделю мы не сможем подготовиться к наступлению на Кострому.

— И эту неделю немцы получат для подготовки контрмер. Я знаю Моделя, он использует любую возможность для отражения атаки. Не говоря уже о том, что люфтваффе имеет полную свободу действий.

— Если Тухачевский сможет быстро продвинуться… — начал было Василий Евгеньевич, но командующий прервал его.

— А если нет? На начальном этапе ему повезло, но немцы совсем не дураки, нельзя их недооценивать.

Говоров вновь посмотрел на карту.

— А что, если мы обойдем Ярославль и сразу пойдем на Кострому? — спросил он.

Начштаба промолчал, не успевая за стремительным полетом мысли своего начальника.

— Между Телегино и Щедрино Ярославское шоссе пересекается с Костромским шоссе. Если мы возьмем эти два населенных пункта и сможем их удержать, дорога на Кострому будет открыта. Как считаете, Василий Евгеньевич?

— Эта проще, чем взять Ярославль, — признал тот.

Говоров усмехнулся.

— Разумеется. Придется оставить там довольно сильный заслон — немцы, когда разберутся, в чем дело, могут контратаковать.

— Чем? — спросил начштаба. — Из атакующих подразделений у них только два неполных батальона Т-4, да и те мы уже потрепали, а румыны те еще вояки…

— Хорошо, так и решим, — подытожил Говоров, — готовьте новый приказ, Василий Евгеньевич.

Предположение Говорова, что немецкое командование сосредоточит основные усилия на удержании Ярославля, в целом были верны, однако Модель, руководивший войсками рейхскомиссариата Московия, не упускал из виду и тот маневр с обходом города, который генерал обсудил со своим начальником штаба. По этой причине Щедрино, где начиналось Костромское шоссе, прикрывал батальон немецкой пехоты, усиленный противотанковыми орудиями. В качестве мобильного резерва в обороне Щедрино и собственно Ярославля задействовали те самые батальоны Т-4, которые пока еще не вступали в сражение — не считая взвода, разгромленного в первый день наступления.

Первое боестолкновение произошло на западной окраине Щедрино и закончилось в пользу немцев — противотанковые пушки, заранее пристрелянные по шоссе, ударили по колонне наступающих Т-34. Головной танк с перебитой гусеницей закрутился на месте, подставляя слабо защищенные бока под выстрелы. Вражеские артиллеристы тут же этим воспользовались: два снаряда один за другим ударили в борт: первый отскочил, но второй все же пробил броню. Танк остановился, из пробоины повалил черный дым.

Командир передового взвода принял решение отступить — теперь дело было за тяжелыми ИСами Крутова. Майор решил пусть на врага «трешки» — немцы на этом участке фронта еще не имели с ними дела, так что Крутов рассчитывал застать их врасплох. И не прогадал — обороняющиеся не знали, как бороться с новейшими советскими машинами с их покатой башней и «щучьим носом». Расчеты противотанковых орудий стреляли метко, но снаряды, пробивавшие броню тридцатьчетверок, ничего не могли сделать с Исами.

Бой закончился за полчаса. Танки майора Кутова двинулись дальше, мимо разгромленных позиций немецкой батареи. Однако это было лишь первое из нескольких сражений за Щедрино. Немцы, выгнав местных жителей, заняли оборону чуть ли не в каждом втором доме. Пехота, спешившаяся с брони танков, продвигалась медленно. Огневую поддержку танков, особенно 122-миллимитровых пушек ИСов, старались использовать только в крайнем случае, чтобы по возможности избежать разрушений: солдаты понимали, что освобождают свою землю. Немцы, напротив, совершенно не стеснялись лупить из всего оружия, что у них было.

Крутов, наблюдая за боем и будучи в готовности со своими тяжелыми танками снова прийти на помощь, когда потребуется, гадал — куда делись немецкие Т-4? Как командование будет их использовать? Неужели они решаться на атаку в лоб? Это решение будет самоубийственным — даже против тридцатьчетверок с 85- миллиметровой пушкой Т-4 имел мало шансов в лобовой атаке, не говоря уже про ИСы. Нет, решил Крутов, немцы не совершат такую глупость, это было бы слишком хорошо. Тогда что они сделают?

Одна из тридцатьчетверок, штурмующих Щедрино, сделала выстрел по бревенчатому дому, в котором засели пулеметчики, поливающие огнем главную улицу поселка. Крыша дома загорелась, но стрельба из окон по-прежнему велась. Еще два выстрела — и огневая точка подавлена, но и от дома остались только развалины. Крутов мысленно вздохнул — как бы ему хотелось, чтобы эти Т-4 появились прямо сейчас, вон там, на главной улице! Ну же, поддержите своих, разве не для этого нужны мобильные резервы?

Ладно, подумал он, поставь себя на место Моделя, как бы ты использовал эти танки? В чем их преимущество? Да, в прямом столкновении с советскими танками они проигрывают, но все же 75-миллимитровая пушка — грозное оружие. Машина неприхотливая, надежная, сравнительно экономная по топливу…

Крутову вдруг пришла в голову простая, ясная мысль — да, советское наступление развивается успешно, но коммуникации растянуты на двести километров. По существу, войска контролируют только узкую полоску земли вдоль Ярославского шоссе, а стоит отойти от него на пять — десять километров — и там уже ничейная земля, нет ни наших войск, ни румынских, ни немецких. Что мешает немцам организовать мобильную группу на основе Т-4 для атаки по растянутым коммуникациям и по тылам наступающих войск? Именно этим они и занимались в сорок первом, когда сеяли панику, прорываясь за линию фронта, и этим же занимались советские танковые бригады, только уже в сорок четвертом и сорок пятом.

Крутов связался по рации со штабом Кантемировской дивизии и изложил свои соображения. Оказалось, там думали в этом же направлении. Если предположить, что немцы задумали атаку на коммуникации и тылы, возникал вопрос, где они могли это сделать?

— Взвод Т-4 был уничтожен в первый же день наступления, в районе Мытищ, — сказал Крутов, — возможно, остальные танки еще там.

— Прошло три дня, — возразил ему начальник штаба, — за это время они могли уйти куда угодно.

— А как у них с топливом? — Крутов вспомнил разговор со знакомым капитаном перед началом наступления: тот говорил, что одна из его задач — обнаружить и уничтожить хранилища бензина для бронетехники.

— Достоверно неизвестно. — Начальник штаба вздохнул. — Хранилища мы обнаружили, но он были почти пусты: то ли немцы успели заправиться под завязку, то ли у них проблемы с бензином…

На этом разговор прервался — в Щедрино вновь потребовалась помощь тяжелых танков: зенитки, замаскированные в лесу у окраины села, открыли огонь по тридцатьчетверкам. Крутов скомандовал первым двум взводам перестроится в боевой порядок и выдвинуться к месту боя.

Размышления о пропавших немецких танках пришлось оставить на потом.

Последние три дня Вальтер Модель, командующий группой войск рейхскомиссариата Московия, спал не больше четырех часов в сутки: он действительно чувствовал себя «пожарным», как его и звали за глаза в высших кругах вермахта. Советский удар на северо-востоке оказался полной неожиданностью, и хуже всего было то, что цель этого удара на протяжении первых двух суток боевых действий оставалась неясной? Чего добивается Говоров? Какой смысл перебрасывать самые боеспособные части на восточный участок фронта, если немецкое наступление начнется на западном? Неужели, лишившись поддержки сталинского СССР из-за прервавшейся связи между мирами, Говоров решил оставить столицу и прорываться на соединение с Восточным Союзом?

Модель колебался, потому что плохо знал Говорова — этот русский генерал был для него темной лошадкой. Скрипя сердце Модель даже связался с Гудерианом, которого недолюбливал за вспыльчивый характер и особенно за авантюризм в планировании войсковых операций — Моделя особенно бесило, что прославленный командир танковых армий называл это смелостью и решительностью. Однако Гудериан был единственным представителем высших офицеров вермахта, лично разговаривавших с Говоровым. Возможно, решил Модель, тот лучше понимает, как мыслит этот русский.

— Сдать Москву? — повторил Гудериан, выслушав своего коллегу. — Дорогой Вальтер, я в это не верю. Говоров шел на огромный риск, договариваясь со мной. Думаю, он будет защищать этот город до последней возможности.

— Тогда в чем смысл его операций? — спросил Модель. — Ради чего он сильно ослабил западный участок фронта?

Гудериан хмыкнул.

— Риск и не так уж и велик, — возразил он. — Думаю, он знает, что вы не начнете наступления без долгой подготовки. — В этой фразе быстрый Хайнц не удержался от колкости: сам-то он предпочитал действовать по обстановке, с ходу, опираясь на инициативу офицеров среднего звена. — Скорее всего, его цель обратна той, которую вы предположили, дорогой Вальтер, — продолжил Гудериан, — я уверен, что Говоров хочет укрепить оборону Москвы…

Разговор с Гудерианом не дал Моделю ничего, кроме раздражения: что за бред, как может наступление на северо-востоке укрепить оборону Москвы? Однако на следующий день недоумение «пожарного фюрера» развеялось — и надо признать, это грубиян Хайнц в чем-то оказался прав. Да что там говорить, не в чем-то, а в основном прав! Именно в этот день из штаба восточного фронта пришли сообщения о фланговой атаке войск Восточного Союза в районе Кирова. В отличие от тугодумов, сидящих в штабе фронта, едва взглянув на карту Модель сразу понял — Говоров координирует свои действия с Тухачевским, командующим армией Восточного Союза. И, опираясь на оценку Гудериана, «пожарный фюрера» догадался — цель этих совместных операций заключается в том, чтобы соединить западный анклав с центром в Москве, с территорией, контролируемой Восточным Союзом.

Вот это вполне в духе генерала, готового идти на риск. Так что, увы, быстрый Хайнц оказался прав.

Поняв планы противника, Модель успокоился — хуже всего для него была неопределенность. Теперь, когда ситуация прояснилась, можно планировать ответные действия. Проблема была в низкой плотности войск на северо-восточном участке фронта: никто не ожидал наступления русских с этой стороны! Да и качество этих войск, прямо скажем, сильно проигрывало в сравнении с группировкой западного участка. В 1942 под Сталинградом румыны побежали со своих позиций, и только вовремя принятые Манштейном контрмеры позволили восстановить поплывший фронт. В результате этих, с позволения сказать, «союзничков», отвели на более спокойные участки фронта — как раз вроде того, где сейчас наступали танки Говорова. Ну, кто же мог предвидеть такое развитие событий?

Модель вызвал своего начальника штаба — генерала Ганса Кребса. На этого старого служаку всегда можно было положиться в части планирования — Кребс обладал прекрасной памятью и точно знал дислокацию всех подразделений, а также их командиров.

Когда Кребс вошел, Модель изучал карту рейхскомиссариата. Введя Кребса в курс дела, он попросил нанести на карту места дисклокаций подразделений вермахта и союзников на северо-восточном участке фронта от Мытищ до Костромы.

— Это все? — спросил Модель, когда начальник штаба закончил.

— Да, мой генерал, — ответил тот.

Модель ощутил, как в нем поднимается злость на его предшественника — этого выскочку Гудериана. Да, конечно, его любимое — смелые быстрые операции, танковые клинья… А об обороне кто-то подумал? Конечно, нет, ведь русских здесь никто не ждал.

Впрочем, сейчас жаловаться бесполезно — за неудачи ОКХ будет спрашивать с него. Все, что у него есть на протяжении почти трехсот километров — две румынские пехотные дивизии, которые наложат в штаны при виде русского танка, несколько батарей, в том числе противотанковых, и два неполные роты устаревших Т-4, неспособных бороться с тяжелыми советскими танками. Да. Господство в воздухе за нами, но войну на земле в воздухе не выиграть…

План, как всегда в критической ситуации, когда враг превосходил числом, а зачастую и умением, родился у Моделя быстро. Через минуту он уже диктовал распоряжение Кребсу, который тот переведет на язык четких и строгих приказов. Не прошло и получаса с того момента, как начальник штаба появился в кабинете Моделя, как немецкая военно-бюрократическая машина начала работать. Каков будет результат, мелькнула мысль у генерал-фельдмаршала. Что ж, посмотрим. Игра началась.

Майор Питер Курц, командир танкового батальона, с трудом осознавал происходящее. Вчера совершенно спокойный участок фронта, на котором и одиночные-то выстрелы обсуждались как важное событие несколько дней, буквально взорвался. Неизвестно откуда появившаяся лавина советских танков покатила по Ярославскому шоссе, сметая все на своем пути. И, что самое печальное, в напрасном бою с этой лавиной Курц потерял три танка со всеми экипажами.

В отсутствие распоряжений от командования Курц счел правильным отступить от проклятого шоссе в сторону — иначе через пару часов в его батальоне и вовсе не останется машин. Заправившись под завязку на топливной базе на окраине Пушкино, до которой советские войска еще не добрались, Курц отступил еще дальше, к поселку Правдинский. Именно здесь его и настиг приказ, переданный по радио прямиком из штаба Моделя: не вступая в бой, двигаться к Ярославлю, избегая контакта с советскими войсками. Главная задача, подчеркивалась в приказе — сохранить все машины в боеспособным состоянии. Ярославль, подумал Курц, ничего себе! А что, все остальное мы отдадим русским? Питер, это не твое дело, одернул он самого себя, начальству видней. Выполняй приказ.

Через несколько минут он уже обсуждал с командирами рот, как лучше всего это сделать.

Глава 64.ОПЕРАЦИЯ С ПЕРЕОДЕВАНИЕМ

Бой за Щедрино длился весь день — только к вечеру последние немецкие части удалось выбить с окраин поселка. Потери советских войск оказались немалыми — пять тридцатьчетверок, из них только две можно было вернуть в строй в полевых условиях. Взвод ИСов, поддерживающий средние танки и пехоту, отделался небольшим повреждениями — разбитые фары, пробитые внешние топливные баки, разбитые перископы.

Дорога на Кострому теперь была открыта. Оставив сильный заслон в занятом Щедрино, на пересечении Ярославского и Костромского шоссе, Говоров после ночного отдыха двинул войска дальше. Все понимали, что Кострому надо брать — этот город, в отличие от Ярославля, не обойдешь.

И ключевым объектом в городе был железнодорожный мост через Волгу — единственная надежная транспортная артерия, соединяющая правый и левый берега.

В штабе Говорова исходили из того, что немцы уже разгадали основную цель его наступления — бои у Щедрино наглядно это показали. Следовательно, командование противника понимает стратегическое значение моста, и будет его оборонять — или, в крайнем случае, уничтожит. Такой исход для советских войск был крайне нежелателен, поскольку даже в случае успеха наступления ставил под угрозу связь между основной территорией Восточного Союза и западного анклава во главе с Москвой.

Простой способ предотвратить уничтожение моста не просматривался, требовался нестандартный подход — даже на фоне операции, которая сама по себе была нестандартной. Решение пришло откуда не ждали. Штаб Говорова с самого начала наступления наладил тесное взаимодействие с местными партизанскими отрядами, получившими указание из Челябинска максимально содействовать регулярной армии. При отсутствии возможности вести авиационную разведку помощь партизан, докладывавших о передислокации подразделений вермахта, имела огромное значение. И вот, получив одно из таких сообщений, начальник штаба Говорова решил напрямую доложить о нем командующему.

— Товарищ генерал, — обратился он, — немецкое командование подтягивает резервы в Кострому, в том числе по железной дороге.

Говоров, рассматривающий карту боевых действий, оторвался от нее.

— Этого следовало ожидать. — Говоров усмехнулся. — Видимо, шоссе они бояться использовать.

— Вероятно, так, — согласился начштаба. — Из штаба партизанского движения сообщает, что в Космынино спешно собирают румынские части, отступившие от Ярославля, и готовят эшелон в Кострому.

Говоров внимательно посмотрел на своего заместителя.

— Почему это важно, Василий Евгеньевич? — спросил он. — Вы бы не стали докладывать мне об этом просто так.

Тот почесал затылок, не зная, как лучше начать. Выступать с инициативой начштаба не привык — он всегда был исполнителем искрометных замыслов генерала.

— Тут такая мысль появилась, — неловко начал он. — А что, если мы захватим эшелон и переоденем наших бойцов в румынскую форму?

— Вот!

Говоров, стукнув по карте в том месте, где было Космынино, возбужденно зашагал туда-сюда вдоль карты. Мысль начштаба он понял и принял сразу же.

— Прекрасно, Василий Евгеньевич! Очень рад, что вы, наконец, проявили инициативу. И как вы предлагаете это сделать? Уже есть соображения?

Соображения были.

Следующие полтора часа командующий и его заместитель провели в обсуждении дерзкой и рискованной операции — имевшей, однако, шансы на успех. Приказы частям начали поступать немедленно, и уже через пару часов колесики на местах завертелись…

Олег Орловский, командир соединения партизанских отрядов, действовавших севернее и восточнее Москвы, родился в конце 19 века, в Слонимской губернии, в многодетной крестьянской семье. В 1915 году его призвали в армию. Там Олег дослужился до унтер-офицера, а после Октябрьской революции и начавшейся гражданской войны перешел на сторону красных. Именно тогда Орловский приобрел первый опыт партизанской борьбы против кайзеровской армии — земли западнее Брест-Литовска отходили Германии, и мириться с тем, что на его родной земле хозяйничали захватчики, Орловский не собирался. Он собрал партизанский отряд и несколько лет сражался сначала с кайзеровскими оккупантами, а потом с польскими захватчиками в землях Западной Белоруссии.

После окончания гражданской войны Ордовский поступил на учебу в Коммунистический университет национальных меньшинств Запада имени Мархлевского, где много времени проводил в библиотеке, изучая историю, главным образом военную. Затем он вернулся в Белоруссию, где ему поручили возглавить подготовку партизанских кадров на случай войны империалистических держав против СССР. Подготовка эта велась основательно — будущих партизан обучали прыжкам с парашютом, минно-взрывному делу, готовили снайперов и пулеметчиков, радистов.

В конце тридцатых Ордовский отправился в Испанию, где работал советником в диверсионно-разведывательных отрядах. Здесь он занялся тем делом, которое хорошо знал — возглавив небольшой отряд, члены которого были отобраны им лично, совершал длительные рейды по тылам франкистов, где взрывал мосты и пускал под откосы железнодорожные эшелоны. Франко объявил награду за поимку командира дерзкого отряда, но настичь его не мог никто: так же, как и в двадцатые, Орловский прекрасно ориентировался в сложной обстановке и умел принимать неожиданные и в то же время верные решения.

После поражения республиканцев Орловского направили в Китай для создания советской агентурной сети в преддверии войны с Японией. Троцкий, во внешней политики которого Китай занимал особое место, уделял этой работе большое внимание. На востоке Орловский и встретил начало Великой Отечественной войны. С конца сорок второго он занимал пост заместителя начальника Штаба партизанского движения в Челябинске, где использовал свой огромный опыт для организации подрывной и диверсионной работы на временно оккупированных территориях. Два раза он с риском для жизни пересекал линию фронта, и лично встречался с командирами отрядов — прямо под носом у немцев. Визиты легендарного партизана поднимали дух бойцов и вселяли уверенность, что захватчики будут изгнаны с родной земли.

Орловский быстро понял, что кабинетная работа в Челябинске, да еще и рядом с высшим партийным начальством, ему не подходит, и он начал проситься на фронт — или, если точнее, за линию фронта. Наконец, его отпустили, и летом сорок третьего Орловского направили в северо-восточные области Европейской части РСФСР для организации там партизанского движения — довольно слабого на тот момент. Орловский эту ситуацию быстро исправил — уже через две недели после того, как он с небольшой группой приземлился с парашютом в предместьях Ярославля, первый эшелон с техникой вермахта полетел под откос.

К августу сорок пятого, когда войска генерала Говорова начали наступление в регионе, Орловский командовал целым партизанским соединением, насчитывающим несколько десятков отрядов различной численности. Именно от Орловского начштаба Говорова получил информацию о формировании эшелона румынской пехоты в Кострому, и при общении со знаменитым партизаном и родилась идея дерзкой операции.

По разведданным, румынские части, собиравшиеся в Космынино, не имели тяжелого вооружения, только стрелковое, что неудивительно — крупнейшая магистраль региона, Ярославское шоссе, контролировалось советскими войсками, так что при поспешном отступлении под натиском советских танковых колонн румыны вынуждены были просто бросать технику. От агентурной сети, действовавшей во всех городах и поселках региона, Орловский знал, где именно останавливались на ночь румынские солдаты. Предполагалось внезапной ночной атакой захватить их врасплох и взять в плен. Далее, переодевшись в румынскую форму, на следующее утро партизаны должны были погрузиться в уже приготовленный состав и двинутся в строну Костромы. Главное — беспрепятственно пройти мост и захватить плацдарм на том берегу, который следовало удерживать до подхода основных сил.

Кто управлял движением поездов на оккупированной территории? Железнодорожный транспорт имел стратегическое значение, поэтому, согласно директиве гауляйтера рейхскомиссариата Московия, ключевые должности в компании Östliche Eisenbahnen [1] должны были занимать граждане третьего рейха, но персонала постоянно не хватало, поэтому компания нанимала местных, и на это закрывали глаза. Так получилось, что и машинист, и его помощник, назначенные на «румынский эшелон» оказались из русских. Оба они входили в обширную агентурную сеть Орловского.

В середине ночи десятого августа 1945 года на тихих улицах поселка Космынино появились тихие партизаны. Отряд двинулся к поселковой школе — именно там ночевали солдаты перед отправкой в Кострому. Несмотря на темноту на улицах, партизаны двигались в правильном направлении — их сопровождал местный житель.

Часового у входа в здание школы сняли без шума — тот, не ожидавший сюрпризов в таком захолустье, даже не успел понять, что произошло. Штурмовая группа проникла внутрь, не поднимая шума. Всего румын было около сотни, они спали в классных комнатах и актовом зале. Когда посереди ночи в здании внезапно загорелся свет, продравшие глаза вояки увидели автоматы, направленные на себя суровыми мужчинами. Их вид не оставлял сомнений в готовности пустить оружие в дело, если потребуется. Сопротивление оказал лишь командир первой роты со штабными офицерами — он как раз вышел в туалет и, заметив в коридоре неизвестных, успел схватить свой шмайсер и даже выпустить очередь, ранив одного из партизан. Ответным огнем офицер был мгновенно убит.

Пленных собрали в актовом зале и оставили там под охраной. Примерно в это же время проходила параллельная операция в доме начальника железнодорожной станции Вальтера Курца — такую должность местным, разумеется, отдать не могли. Именно начальник станции должен был сообщить в Кострому об отправке эшелона, и Орловский принял меры, чтобы он это сделал должным образом, несмотря на изменения в составе пассажиров.

Курца взяли тепленьким, в своей спальне. Он был пожилым, полным, и считал недели до возвращения в родную Баварию — именно оттуда его командировали в ненавистную Московию год назад. Курца пообещали отпустить, если он сделает все, что нужно. Примерно через полчаса в дом Курца доставили несколько комплектов румынской военной формы, а еще через пятнадцать минут начальник станции покинул свой дом в сопровождении «румынских офицеров» — такова была версия для непосвященных в проводимую операцию.

Погрузка на эшелон началась, как и планировалось — в семь утра. «Румынские солдаты» были непривычно молчаливы и, против обыкновения, не уделили должного внимания придорожной торговле, пройдя мимо рядов со всякой снедью. Заподозрил ли кто-то на станции, что дело неладно? Возможно, но о таких подозрениях нужно еще сообщить куда надо — в первую очередь, начальнику станции, но он был плотно окружен «румынскими офицерами», сопровождавшими его повсюду.

— А куда делся Ион Илиеску? — спросил Курца его помощник, Франц Кремер и тут же добавил самодовольным тоном: — Мы вчера с ним провели превосходную партию в бильярд, и теперь он мне должен пятьдесят марок. Мелочь, а приятно!

Однако Курц, в другое время любивший поболтать о бильярде — единственной отраде в этой дыре — сейчас предпочел не развивать тему и сухо ответил, что Иона срочно вызвали штаб. На лице помощника появилось досадливое выражение — похоже, он попрощался с выигрышем.

В семь двадцать погрузка эшелона завершилась и Курц известил Кострому о готовности к отправке эшелона. Там немедленно дали добро — более того, попросили поспешить: такое впечатление, что на горизонте там уже видели советские танки.

— Все, я свободен? — спросил Курц.

— Вы поедете с нами, — сказал Орловский, и, заметив ужас в глазах немца, успокаивающе добавил: — Не бойтесь, перед самой Костромой вас высадят. Я лично гарантирую вашу безопасность, — усилил он свои слова, опасаясь, что начальник станции от волнения грохнется в обморок. Слава богу, обошлось, и Курц послушно поднялся по ступенькам в пассажирский вагон.

Состав тронулся. Орловский приказал радисту отряда доложить в штаб об успешном окончании первого этапа операции. Бронегруппа, предназначенная для прорыва к костромскому мосту, начала разворачиваться в боевой порядок. Ей предстояло сделать рывок от Левашово, где сейчас дислоцировались передовые части Говорова, до железнодорожного моста для поддержки действий партизанского отряда.

Тридцать километров от Космынино до моста состав должен был преодолеть примерно за час. На станции Ордовский оставил прикрытие: под видом румынских военных, ожидающих прибытие новой партии своих товарищей, партизаны контролировали все виды связи между станцией и Костромой.

На повороте, за которым блеснула Волга, высадили Курца, и состав медленно двинулся к мосту. Стали видны оборонительные позиции возле моста на обоих берегах: долговременные огневые точки, защищенные бетоном, окопы полного профиля, опоясывающие въезды на мост, позиции 88-милимметровых зениток, используемых как противотанковые орудия. Очевидно, взять мост с ходу не получилось бы.

Орловский, учитывая длину моста, рассчитал так, что вагоны со штурмовыми группами окажутся напротив укреплений по обоим берегам. Состав медленно ехал по мосту, с противоположного берега за ним наблюдали, ничего не подозревая. Когда паровоз выехал с моста на съезд, машинист еще уменьшил скорость. Теперь состав полз со скоростью пешехода.

Штурмовая группа, нацеленная на захват правобережных укреплений, располагалась во втором и третьем вагонах. Орловский прикинул: от железнодорожной колеи до окопов порядка ста метров. Значит, у обороняющихся будет секунд пятнадцать, чтобы среагировать.

Немного.

Состав остановился. Немцы смотрели на него, считая остановку обычным делом — что-то там не заладилось у железнодорожников…

— Начинаем через десять секунд, — скомандовал Орловский по рации.

— Принято, — ответили на том конце состава.

Когда закончился обратный отсчет, двери четырех товарных вагонов — двух в головной части состава и двух в хвостовой — резко поехали вправо, и из них на землю посыпались партизаны, открывшие огонь на поражение. После короткой и яростной атаки окопы на правом берегу были взяты. На все ушло не больше двух минут. На левом пришлось повозить дольше — там вагоны с партизанами остановились несколько дальше от позиций, что дало обороняющимся больше времени на отражение атаки.

Вскоре все было кончено. Штурмовые группы потеряли пятерых убитыми и семерых ранеными. Погибших немцев не считали. Сдавшихся в плен разоружили и согнали в штабной блиндаж, оборудованный на левом берегу.

Следующий час ушел на разминирование моста и организацию обороны. Никто не сомневался, что противник использует все возможности, чтобы восстановить контроль над мостом или уничтожить его. По плану отряд Орловского должен был продержаться шесть часов до подхода основных сил. Бронегруппа — две роты тридцатьчетверок с пехотой на броне, — уже рвалась к Волге, обходя огневые точки и оставляя их движущимся следом тяжелым танкам.

Орловский услышал артиллерийский выстрел — метрах в двадцати перед окопом взметнулась земля. Огонь вели из противотанкового орудия, укрытого за скоплением вагонов далеко впереди. Быстро немцы собрались, подумал Орловский, похоже, эти шесть часов будут жаркими. Ничего, обычное дело — если задание действительно важное.

1. Восточные железные дороги (нем.)

Глава 65. ДВИЖЕНИЕ НАВСТРЕЧУ

Доклад Тухачевского военному совету о ходе боевых действий за последние четыре дня слушали в кабинете маршала, в здании Генштаба на улице Спартака. Армия Восточного Союза продвигалась на запад на соединение с войсками Говорова, хотя и медленнее, чем рассчитывали вначале. На третий день после начала наступления в обход Кирова немцы раскусили его цель, и начали предпринимать контрмеры, усиливая оборону населенных пунктов вдоль реки Вятка. В Котельничах у немцев оказалась сильная противотанковая оборона, и передовые части понесли серьезные потери — впервые за все наступление. Тухачевский принял решение обойти город по объездной дороге, и, оставив заслон, двинуться дальше.

Троцкий чувствовал, как сгущается атмосфера в кабинете. Доклад Тухачевского слушали те, от кого во многом зависела судьба страны: Бухарин, так и не доехавший до своей любимой Москвы из-за закрытия коридоров между мирами, Литвинов, державший связь с Соединенными Штатами, от поставок которых по ленд-лизу зависела работа Танкограда, Валерий Громов, председатель Центрального штаба партизанского движения — его работа с каждым днем становилась важнее из-за растянутости коммуникаций войск.

Троцкий хотел понять, что они думают о текущей ситуации.

Дело ведь не только в наступлении. Дело в том, что во второй раз за несколько месяцев обстановка в стране кардинально поменялась. В мае, когда появились первые свидетельства о СССР из параллельного мира, никто не решался в это поверить. Однако свидетельств становилось все больше, а когда внезапно началось великое контрнаступление под Москвой, для сомнений не осталось места. И потом — это потрясение, когда они узнали, кто стоит во главе СССР! Ко бы мог подумать, что неприметный Коба достигнет таких высот? Во всяком случае, не Троцкий. Но что делать — пришлось смириться, глупо спорить с ее величеством историей. И эта встреча со Сталиным, когда они обо всем договорились — по крайней мере, так показалось…

И вот теперь еще один поворот. Только-только страна начала понемногу привыкать, что у нее есть большой брат, победивший Германию и теперь протянувший руку помощи, как вдруг — новая беда, закрытие коридоров. По эту сторону барьера еще не успели создать собственную школу изучения феномена параллельных миров, поэтому приходилось верить на слово советским специалистам. И эти специалисты во главе с профессором Громовым только разводили руками — восстановить прерывающую связь между мирами они не могли. И что это значит — Восточный Союз снова остался один? И, кстати, не стоит ли вернуться к прежнему названию: СССР?..

— Товарищ Тухачевский, разрешите вопрос?

Это был Громов, главный партизан страны.

— Пожалуйста, Валерий Георгиевич.

— Правильно я понимаю, что Котельничи контролируются немцами, и штурма города нашими войсками не планируется?

— Правильно.

— Но Котельничи — это крупный железнодорожный узел, — возразил Громов. — там депо, подвижной состав, парк грузовых вагонов. Захватив все это, мы могли бы продвигаться быстрее.

Тухачевский, секунду, помолчав, ответил:

— Согласен с вами, Валерий Георгиевич, в этом плане Котельничи имеют большое значение. Немцы тоже это прекрасно понимают, и поэтому сильно укрепили город. Сходу взять его не удалось, и если сейчас мы ввяжемся в городские бои, то потеряем темп наступления…

Они обменялись еще парой реплик, но было видно, что каждый остался при своем мнении — Громов считал важным занять Котельничи, а Тухачевский — что ради города не стоит снижать темпы наступления. К дискуссии присоединился Бухарин, высказавшийся в том духе, что за местными задачами ни в коем случае нельзя забывать о главной — соединение с войсками Говорова и защита Москвы.

Сквозь все эти замечания и реплики Троцкий почувствовал главное — никто из присутствующих не высказал сомнений в необходимости продолжать наступательную операцию, хотя связанные с ней риски были очевидны.

Тухачевский закончил доклад. Дав высказаться всем присутствующим, Троцкий задал свой вопрос:

— Товарищ маршал, какие у нас есть средства, чтобы захватить Котельничи и при этом не сбавлять темпы наступления?

Тот после секундной паузы ответил:

— Чтобы выполнить обе эти задачи, необходимо усилить ударную группировку механизированными частями и создать дополнительные штурмовые отряды для действий в городской черте.

— Мы можем это сделать?

В этот раз Тухачевский думал дольше.

— Лев Давыдович, у нас есть резервы, но они предназначены для развития наступления от Котельничей до Шарьи.

— А если снять с других участков фронта?

Тухачевский развернулся к карте. Линия фронта тянулась на юг вдоль уральского хребта. Последние три года она практически не изменилась, не считая недавнего наступления к Кирову и нынешнего броска на запад. Немцы, после успехов 1941-42 годов, дальше продвинуться так и не смогли, а армия Троцкого, пользуясь гористым рельефом и близостью Уральского промышленного региона, снабжавшего армию всем необходимым, выстроила крепкую оборону, о которую редевшие дивизии вермахта обломали зубы.

— У нас есть мобильные резервы в районе Челябинска, но они предназначены для отражения возможного наступления немцев… — начал было маршал.

— Немецкого наступления не будет, — прервал его Троцкий.

В кабинете воцарилась мертвая тишина.

— Откуда у вас такие сведения, Лев Давыдович? — наконец, спросил Тухачевский.

— Ниоткуда. — Троцкий вновь почувствовал себя в своей стихии — рискованная ситуация, которую надо точно просчитать и найти единственно верное решение. — Это результат анализа. На текущий момент немцы потеряли инициативу и реагируют на наши действия — и возле Москвы, и на нашем фронте. Уверен, они встревожены создавшимся положением, и гадают, какие еще сюрпризы можно от нас ожидать. Они не знают точно, сколько войск есть у нас, и сколько у Говорова. Товарищ Тухачевский, вы же сами говорили — немцы решили, что мы окружаем Киров?

— Да, так они считали, но это уже в прошлом…

— Я понимаю. Но сам факт такой ошибки показывает, какой разброд царит в немецких штабах на Восточном фронте. Уверен, если у них и были мысли о наступлении, то теперь их нет.

Тухачевский, помолчав, спросил:

— Вы предлагается перебросить стратегические резервы фронта на север?

— Да, я предлагаю именно это.

— Какую их часть?

— Все танковые и механизированные бригады.

Лицо Тухачевского застыло.

— Если так сделать, то на всем фронте от Уральска до Кирова у нас не останется ни одной танковой роты.

Троцкий повернулся к Геннадию Бурцеву, наркому тяжелой промышленности.

— Сергей Васильевич, — обратился он к нему, — сколько танков у нас сейчас выпускается в месяц?

— За прошлый месяц — сто тридцать семь, — ответил министр, обладавший феноменальной памятью на числа, — из них пятьдесят в Танкограде и восемьдесят семь — в Нижнем Тагиле.

— Эти машины уже переданы на фронт?

— Пока нет, экипажи проходят обучение.

— Вот, видите. — Троцкий вновь повернулся к Тухачевскому. — Скоро у вас будет целый батальон, а то и два.

— Лев Давыдович, бригада — это не только танки… — возразил маршал, но Троцкий прервал его.

— Я считаю, что риск оправдан. Нам ни в коем случае нельзя сбавлять темпы наступления, иначе отдадим инициативу в руки врага. Говоров продвигается на восток быстрее, чем мы на запад, а у него ситуация сложнее. И рискует он куда больше нас. Согласны, Михаил Николаевич?

С этим Тухачевский спорить не стал.

Первый налет на железнодорожный мост через Волгу, захваченный партизанами Орловского, начался всего через час после боя. Скорость, с которой враг отреагировал на потерю важнейшего стратегического объекта, неприятно удивила Орловского, но его бойцы были готовы к налету: оборонительные сооружения, выстроенные немцами по обоим берегам возле моста, строились на совесть и разрушить их можно было только прямым попаданием. К счастью, таковых не случилось, к тому же «Юнкерсы», не зная об отсутствии у партизан противовоздушной обороны, не рисковали пикировать прямо на позиции.

Эшелон, предназначенный для перевозки румынской пехоты и доставшийся партизанам, пострадал больше — после выгрузки боеприпасов машинист отвел его от моста на несколько километров. Поезд на открытой местности оказался легкой целью для бомбардировщиков, и после первого же захода загорелись три вагона в середине состава. Пламя быстро распространялось по эшелону, а гасить его было некому. Машинист, втягивая голову в плечи от рева пикирующих бомбардировщиков, отцепил паровоз от состава и, рискуя жизнью, повел его назад, к мосту. Машинисту повезло — к тому времени «Юнкерсы» уже практически израсходовали боезапас и ограничились пулеметными очередями, поднявшими фонтанчики песка на насыпи.

Капитан Самонин, командовавший передовой ротой тридцатьчетверок, из тех сил, что шли на помощь партизанам Орловского, притормозил головной танк возле развилки с указателем: «Космынино — 30 км». Места были глухие — указатель до сих пор не продублировали на немецком. Впрочем, Самонин сомневался, что немцы часто здесь бывали.

Капитан развернул карту местности. Космынино — это ориентир, если этот поселок в тридцати километрах, они уже недалеко до моста. Колонна двигалась по местным дорогам, потому что Костромское шоссе частично еще оставалось под контролем румынских и немецких войск. И, разумеется, риск попасть под авианалет там был выше.

Павел, бородатый щуплый мужичок из местных, вызвавшийся сопровождать колонну, сказал:

— В Космынино румын стоит, я точно знаю.

— Нам туда не надо, — сказал капитан, — нам до моста надо добраться как можно быстрее…

— Тогда поворачивай, — Павел показал на дорогу в сторону от направления на Космынино. Впрочем, от дороги там было одно название — колея в земле, наполовину заросшая травой. На карте ее обозначили редким пунктиром. Ездили туда явно нечасто. Что ж, сейчас это и к лучшему.

— Взгляни-ка, Павел, — капитан показал проводнику карту. — Если сюда свернем, придется проехать две деревни.

— Точно, — сказал тот, даже не посмотрев, — и не две, а их там с пяток будет…

Капитан вздохнул.

— Немец там есть?

— Про немца не слышал, — сказал Павел, пожевав губами, — а вот в Бакшаевке румын стоял.

Самонин вновь взглянул на карту — эта Бакшаевка совсем рядом с мостом. Ничего удивительно, если там расположился гарнизон, охраняющий стратегический объект.

— Ладно, — капитан сложил карту, — поехали дальше. На тебя, Павел, вся надежда.

По лесной дороге двигались медленно, километров двадцать в час. Один раз попалась мелкая речушка, Павел показал, где ее можно переехать. Вскоре после реки показались бревенчатые, с маленькими окнами дома — не деревня, а скорее хутор, брошенный несколько лет назад.

— Люди почему ушли? — спросил капитан, — из-за немцев?

Павел, нахмурившись, ответил не сразу:

— Может, из-за немцев. А может, еще из-за кого… Всякого тут повидали и при царе, и после царя.

Капитан не стал уточнять. В свои двадцать пять он уже повидал достаточно, чтобы усвоить: иногда молчание — действительно золото.

Вскоре еще проехали не то хутор, не то деревню — здесь жили, из труб понимался дымок. Старуха, сидевшая на скамейке возле крыльца, проводила колонну равнодушным взглядом. Привлеченный шумом, на крыльцо вышел ее старик, и тоже почему-то остался равнодушным к таком чуду — советские танки в глубоком немецком тылу! Самонин вдруг подумал, что эти люди за последние сорок лет повидали столько, что уже ничему не удивляются, и вся их жизнь состоит из простых ежедневных забот, главные из которых — что поставить на стол, да есть ли дрова в поленнице.

Проехали еще такой же хутор, после очередного поворота лес расступился, показалось поле. Павел показал на купол церкви, сверкнувший вдали солнечным лучом:

— Бакшаевка.

— Понял, — ответил капитан, и по рации предупредил колонну.

Танки въехали на дорогу, огибавшую поле. Крестьянин с телегой, обернувшись на грохот, съехал на обочину, вытаращив глаза от удивления. Придя в себя, все же помахал рукой вслед. Самонин с облегчением увидел, что въезд в деревню просматривался хорошо, и решил не останавливаться — да, есть риск нарваться на противотанковую засаду, но каковы шансы, что с этой стороны будут ждать атаку?

Через пару минут танки уже катили по главной улице. Да, румыны здесь были — на здании сельсовет висел флаг со свастикой, а возле крыльца на скамейках устроился на отдых румынский патруль: сидели развалясь, расставив ноги, винтовки прислонили к стене. При виде танков со звездами их охватило оцепенение — похоже, солдаты не могли поверить своим глазам. «Дать, что ли, по ним очередь?» — подумал Самонин, но потом решил не отвлекаться на такую мелочь. К тому же, если надо будет, танки в хвосте колонны уделят им внимание. Впереди над лесом поднимался дым — как раз недалеко от моста. Что там случилось, мелькнула мысль, неужели немцы подожгли позиции?

Теперь главное — мост. Боевая задача у Самонина была такая — переправиться на левый берег и усилить обороняющийся у моста партизанский отряд. Но как именно переправить танки по железнодорожному мосту? Штатный вариант — перевезти на платформах и затем разгрузить — реализовать не было возможности, потому придумали такую схему — примерно в полукилометре от моста железную дорогу пересекал переезд. На переезде танки предполагалось развернуть вдоль колеи — так, чтобы рельсы оказались под танком, между гусеничными лентами. Переехав мост, тридцатьчетверки должны были съехать с колеи на еще одном переезде, устроенном почти сразу после моста. Маневр непростой, но другого способа доставить тяжелую технику на другой берег Волги не было.

Водитель Самонина был самым опытным в роте, поэтому его тридцатьчетверка двигалась первой. После Бакшаевки вражеских частей на пути колонны больше не попадалось — возможно, немецкое командование еще не успело отреагировать. За переездом, дальше от моста, Самонин заметил попавший под бомбежку эшелон. От догорающих вагонов поднимался дым, который капитан заметил еще у Бакшаевки.

Маневр на переезде успешно совершили все танки, кроме последнего, неопытный водитель повернул слишком резко, и рельс порвал гусеницу. Танк, крутанувшись на месте, замер. Самонин не мог им помочь — времени на ремонт не было. Танк, замерший на переезде, превратился в отличную мишень для немецких бомбардировщиков. Скрепя сердце, Самонин приказал незадачливому экипажу покинуть машину.

Мост приближался. Справа по ходу Самонин заметил группу вражеских солдат — они готовились к атаке на захваченные партизанами позиции. Самонин приказал первому взводу сделать несколько беспокоящих выстрелов — один оказался удачным, подняв столб земли совсем рядом с грузовиками. Солдаты, пораженные появлением советских танков, да еще на железнодорожной колее, разбежались.

Под гусеницами загрохотало сильнее — танк Самонина въехал на мост. На той стороне Волги шел бой — румынская пехота пыталась окружить позиции партизан. Мы вовремя, мелькнула у Самонина мысль. Теперь главное — соскочить с колеи на переезде уже за мостом.

В этот раз повезло меньше — застряла шестая тридцатьчетверка, заблокировав путь седьмой и восьмой. Пять танков с ходу вступили в бой, поливая огнем атакующих. Румыны, не имевшие противотанковых средств, тут же отступили в ближайшие улицы. Самонин не сомневался — атака скоро возобновится, и наверняка враг подтянет зенитки для борьбы с танками. Но время выиграно — это главное, и его теперь надо использовать, чтобы вытащить с железнодорожной колеи застрявшие машины.

Капитан не сомневался, что его люди справятся с задачей.

Глава 66.НИТЬ МЕЖДУ МИРАМИ

Еще две недели назад лейтенант Николай Алексеев имел все основания считать себя важным человеком — он управлял установкой, открывающей коридоры между мирами. Восточный Союз еще не успел обзавестись собственной научной базой для изучения явления параллельных миров, и поэтому полагался на помощь СССР в этом вопросе. С момента взаимного обнаружения параллельных миров и возможности связи между ними число установок, пробивающих коридоры в барьере, постоянно росло, и на пике достигало несколько десятков. Николай, окончивший физико-математический факультет Томского университета уже во время войны, и призванный в армию Восточного Союза по мобилизации, сразу же заинтересовался теорией параллельных миров и связи между ними. Алексеева направили на курсы в КБ-45 для подготовки управлением аппаратами класса «Коридор-2», обеспечивающими связь между мирами через тоннели средней ширины — до пяти метров. Николай возился с установкой день и ночь: днем обеспечивал переброску людей и техники между мирами, а после смены, проведя обязательную профилактику, разбирался, как сделать установку лучше. И ему это удалось — подправив конфигурацию электродов в вакуумной камере, Николай добился увеличения ширины тоннеля до семи метров, повысив класс установки до максимального — «Коридор-3» без увеличения энергопотребления и размеров вакуумной камеры. А если бы мне дали заводской «Коридор-3», мечталось Николаю, я бы модернизировал его так, чтобы самолеты могли летать по тоннелю! Алексеев направил письмо в КБ-45, изложив свои предложения по совершенствованию конструкции установок серии «Коридор», и вскоре получил ответ: сам профессор Громов предложил ему встретиться и обсудить его идеи! Николай был на седьмом небе от счастья и уже собирался в командировку, как все внезапно изменилось.

Коридоры начали сужаться, день за днем.

Его визит в КБ-45 все же состоялся, но приоритет поменялся — главной задачей стала поддержка связи между мирами в условиях, когда ширина тоннеля уменьшалась. Громов проявил интерес к идеям Алексеева, и после обстоятельного обсуждения они пришли к обоюдному решению — Николаю лучше вернуться к своей установке, которую он знал как свои пять пальцев, чтобы попробовать предотвратить сужение тоннелей.

Лейтенант с энергией взялся за новую задачу, но заниматься ею с каждым днем становилось все сложнее. Если раньше, в относительно спокойные времена, его «Коридор-2» работал в одну смену, то теперь командование удвоило число смен — поток людей и грузов для переброски между мирами постоянно рос, а возможности транспортировки снижались. А потом, после двух смен, нужно было проводить профилактику установки. Времени для исследовательской работы катастрофически не хватало. Лейтенант обращался к командованию, но ничего не добился — сверху требовали в первую очередь обеспечить связь между мирами, а решением проблемы сужения тоннелей занимались в КБ-45. Николай связался с Громовым. Тот обещал поговорить с генералом Синицыным, курировавшим проект «Параллельные миры», но заранее предупредил, что шансов на успех мало.

— Почему так получается? — спросил лейтенант с наивностью молодости. — Я же не для себя прошу, а для дела! Неужели никто не понимает всей важности вопроса?

Громов устало вздохнул.

— Понимают, Николай. Просто у всех есть свои задачи, за решение которых они отвечают. Первую очередь начальство беспокоится об этом.

— Но если тоннели закроются… что же тогда будет?

— Давай не опережать события, — спокойно предложил профессор. — Я попробую выбить тебе время на исследования, но ничего обещать не могу. — Немного помолчав, он добавил: — Нынче мое влияние в высоких кабинетах не очень велико, вот в чем дело. Но я попробую.

Удивительно, но кое-что Громову удалось — из канцелярии генерала Синицына пришло распоряжение о переводе группы Алексеева на работу в одну смену. Освободившееся время следовало использовать на решение проблемы сужения тоннелей.

Николай с головой ушел в работу, однако радовался он рано: на третий день на позиции, где размещалась его установка, заявился лично командир воинской части, где служил лейтенант, и под угрозой трибунала потребовал «прекратить самодеятельность». Алексеев пытался возражать, показав распоряжение Синицына, но успеха не имел.

Пришлось подчиниться.

Командир, видя, что лейтенант готов выполнить приказ, смягчил тон и даже снизошел до объяснений.

— Понимаешь в чем дело, — сказал он, — где Синицын, а где мы?

Лейтенант недоуменно уставился на командира.

— Вижу, не понимаешь, — резюмировал тот и усмехнулся. — Надо же, с такими сложными штуками управляешься, — он кивнул на вакуумную камеру, из которой исходило голубоватое свечение, — а тут не можешь сообразить.

Алексеев молчал, не зная, как ответить. Командир, сделав короткую паузу, сказал:

— Дела, Николай, развиваются так: связь между мирами слабеет. Ни Синицын, ни Громов не знают, что с этим делать. Если так пойдет дальше, мы останемся здесь одни. И что тогда будет стоить слово Синицына, или твоего любимого Громова?

Николай растерялся — с такой точки зрения он не смотрел на проблему.

— То-то и оно, — продолжил командир, — пока коридоры еще действуют, нам нужно обеспечить наш плацдарм всем, чем только сможем, по максимуму. А для этого коридоры должны работать, день и ночь. Понял?

Лейтенант кивнул, скрепя сердце. Да, логика в словах командира была, но какая-то очень узкая, слишком прямолинейная… Сразу Николай не нашелся с ответом, а потом было уже поздно. Да если бы и нашелся, то что? Неужели ему удалось бы убедить командира отменить приказ? Да ни в жизнь!

Последнюю неделю, пока тоннели еще не закрылись, лейтенант и его команда работали почти круглые сутки, урывая на сон три-четыре часа. Николай делал все, что мог, поддерживая ширину тоннеля, но все же проигрывал битву с природой — пять метров, четыре, потом три… Самым тяжелым был день, когда по коридору перестали пускать людей — это стало слишком опасным. Родственники тех, кто не успел перейти, растерянно стояли за пределами зоны отправления, ожидая, что решение сейчас отменят и их все же пропустят. Постепенно приходило осознание — возможно, они остались здесь навсегда. Начальник охраны пункта сообщения между мирами оказался, по счастью, человеком понимающим и старался, как мог, успокоить людей, зачастую выдавая спасительную ложь за правду.

А потом все кончилось. Тоннели закрылись, и голубоватое сияние, исходящее от вакуумной камеры, таяло в воздухе метрах в пяти от установки.

— Как дела? — спросил командир, заявившись на следующий день. — Есть коридор?

— Никак нет, товарищ майор — ответил лейтенант.

Тот кивнул.

— Вот теперь, лейтенант, можешь возиться с установкой в свое удовольствие, — сказал командир.

Николай хотел сказать, что «возиться» надо было раньше, когда еще был шанс исправить проблему, но… но он ничего не сказал. А смысл нарываться, если уже ничего не исправишь?

Прошло еще несколько дней. Поскольку установка больше не работала, ее расчет уменьшили, оставив только командира — самого Николая, — и радиста: он отвечал за связь радиосвязь между мирами, когда коридоры еще работали. Впрочем, Алексеев подозревал, что и радиста у него скоро отберут.

В то утро, как обычно, они возились с установкой — Николай проверял, без особой надежды, возникающие идеи — как можно восстановить тоннели между мирами, а радист — двадцатилетний парень, окончивший двухмесячные курсы связистов и после войны мечтающий устроится на флот, чтобы повидать мир, возился с приемником, выясняя, почему плывет частота приема. Внезапно шорох радиоэфира, доносившийся из динамика, сменился прерывистым треском, сквозь который прорывался голос, еле слышный:

— …вызывает Восточный Союз. Отвечайте…

— Володь, что там у тебя? — спросил Николай.

Тот пожал плечами.

— Не знаю. Передача какая-то. Может, наши пытаются связаться с той стороной?

Лейтенант задумался. Да, наверное, попытаться можно, хотя какие шансы на успех, если коридоры закрыты? Он уже собирался высказать эту мысль, как вновь раздался треск, и из динамика донеслось:

— …СССР вызывает Восточный Союз. Отвечайте…

Николай с Володей переглянулись.

— Это не наша передача, — сдавленным голосом сказал радист, — она идет оттуда! — он показал себе за плечо.

Николай вскочил на ноги.

— Лови сообщение, — распорядился он, — постарайся записать его целиком. Если с той стороны и правда пытаются с нами связаться, оно не будет длинным.

Володя кивнул.

— А ты куда? — спросил он.

— К командиру, — ответил лейтенант. Боже мой, билась в голове мысль, неужели получится? Надо снова собирать команду, упросить майора всех вернуть… и начать как можно скорее, чтобы не упустить шанс.

На этот раз, пообещал себе Николай, он уговорит майора.

Спустя пару часов ситуация прояснилась. Командира долго убеждать не пришлось, он с первых же слов осознал значение сообщения, принятого радистом. К тому времени, когда Николай с майором вернулись к установке, Володя уже знал полный текст:

««Внимание! СССР вызывает Восточный Союз. Отвечайте на этой частоте после запуска установки для создания коридора».

— Запускай установку, — распорядился командир.

— Есть, товарищ майор, — ответил Николай.

— А что ты им передашь?

Алексеев ненадолго задумался.

— Ну, например, так. «Говорит Восточный Союз. Ваше сообщение принято.»

— Годится, — одобрил майор, — так и передавай. И ни слова больше. Понял?

— Так точно!

Впервые за последние три месяца профессор Громов не знал, что ему делать.

Нет, разумеется, как и все последние тридцать с лишком лет, он вставал в семь часов утра — или раньше, если так складывались обстоятельства, — и после утренних процедур и завтрака садился за письменный стол, заваленный чужими статьями, монографиями и черновиками. Какое-то время уходило на то, чтобы проверить результаты, полученные вчера вечером — и довольно часто в них находилась ошибка. Громов относился к этому спокойно, без досады, потому что за долгие годы работы теоретика вывел для себя: ошибка, если только это не тривиальный математический просчет, таит в себе не меньше возможностей, чем верный результат.

Но вот теперь, усаживаясь в мягкое кресло, удобное для мысленных путешествий по просторам науки, Громов не мог погрузиться полностью в очередную задачу. Ныряя в нее, он чувствовал, как сразу же выскакивает назад, на поверхность — как пробка из воды. Почему, спрашивал он самого себя?

Потому что ты ждешь ответа стой стороны.

Но ведь это от тебя не зависит, резонно возражал он сам себе, ты сделал что мог, займись другими задачами!

Разумно. Но он не мог.

Текст радиограммы — «СССР вызывает Восточный Союз…» — вновь и вновь всплывал в мозгу, стоило ему хоть немного отпустить контроль над собой. Ответят ли они? Умом он знал, что гадать бесполезно, но не мог перестать. Целый мир, в который еще недавно можно было легко проникнуть, теперь оказался отрезанным. Как это понимать? Почему законы природы устроены именно так?

Ответов на эти вопросы не было.

Телефон зазвонил, когда Громов в очередной раз перебирал собственные черновики, пытаясь в очередной раз создать порядок из хаоса. Взяв трубку, он с возрастающим волнением выслушал сообщение от Саши, взглянул на часы, и коротко ответил:

— Я еду. Буду через полчаса.

В мастерской КБ-45 царило оживление. Радиограмма, полученная из Восточного Союза, перечитывалась вновь и вновь: «Говорит Восточный Союз. Ваше сообщение принято». Горячие головы тут же предлагали организовать обмен сообщениями между сторонами, но начальник мастерской стоял насмерть: без санкции руководства никто ничего передавать не будет.

Тем временем руководство КБ-45 в лице профессора Андреева отбыло на совещание в Лубянку, к генералу Синицыну. Туда же вызвали и остальных, имевших отношение к успеху — академика Сырина и профессора Громова. Синицын начал с того, что поздравил ученых с этим успехом, а затем попросил обрисовать текущую ситуацию и перспективы. Слово по старшинству взял академик Сырин, однако он выступил коротко, еще раз в понятных терминах обрисовав причины, по которым возможна радиосвязь между мирами. В основном объяснение адресовалось Андрееву — нынешний руководитель КБ-45 был далек от этой темы. Закончив, Сырин предложил передать слово профессору Громову. Возражений не было.

Громов подошел к вопросу с практической точки зрения, предложив немедленно организовать сеть радиостанций для налаживания связи с Восточным Союзом. Так как для трансляции радиосигнала требовалось, помимо передатчика, работающая установка класса «Коридор — 1» или «Коридор — 2», радиостанции проще всего было разместить рядом с этими установками. Громов призвал не медлить, так как неизвестно, сколько еще радиосвязь будет возможна.

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросил генерал Синицын.

— Нам повезло, товарищ генерал, что связь вообще удалось установить, — сказал Громов. — Диапазон частот, в котором происходит резонанс, пока еще достаточно широк, но с течением времени он неизбежно будет сужаться.

— И что тогда?

— Качество связи станет ухудшаться.

Генерал забарабанил пальцами по столу.

— Товарищ академик, вы согласны? — спросил он у Сырина.

— Целиком и полностью, — ответил тот, — в конце концов для связи у нас останется только одна резонансная частота. Рано или поздно нам придется перейти на азбуку Морзе.

— Азбуку Морзе, — повторил Синицын, и после короткой паузы добавил: — Что ж, если потребуется — перейдем на азбуку Морзе. Сколько у нас есть времени для нормальной связи?

— Надо смотреть по динамике приема сигнала, — ответил Громов, — думаю, через пару дней будет ясно.

— Хорошо. Товарищ Андреев, — обратился он к руководителю КБ-45, - в течение суток я жду от вас развернутых предложений по организации радиосвязи между мирами. За основу возьмите доклад профессора Громова.

Андреев кивком подтвердил согласие. Синицын спросил, есть ли вопросы. Вопросов не было. Генерал поднялся, вслед за ним встали и остальные.

— Товарищи, не будем терять времени, — напутствовал генерал.

Известие об установление радиосвязи с СССР застало Говорова в штабе — там как раз обсуждалась текущая обстановка, сложившаяся в районе Костромского железнодорожного моста. Немецкие и румынские части не оставляли попыток выбить партизан, усиленных ротой тридцатьчетверок, с позиций возле моста. Люфтваффе совершило уже два налета, и если раньше «Юнкерсы» пикировали на позиции партизан, то теперь их целью стал и мост — вероятно, немецкое командование уже не было уверено в том, что сможет вернуть контроль над объектом. Одна бомба уже угодила в полотно, повредив шпалы. Целостности сооружения это не угрожало, но для возобновления движения поездов требовался ремонт. Говоров спросил, что можно сделать для организации противовоздушной обороны моста.

— У нас на подходе ИСы майора Крутова, — сказал начальник штаба, — какое-то время они смогут удержать «Юнкерсы» на приличной высоте.

Говоров хмыкнул: тоже мне «приличная высота», четыреста метров… Если немцы захотят разбомбить мост, зенитными пулеметами их не остановить.

— Мы можем перебросить к мосту пятьдесят вторые? — спросил Говоров, имея в виду зенитки К-52 — орудия калибром 85 миллиметров.

— Серьезная задача, — проговорил тот.

В это время в кабинет Говорова вошел офицер и передал ему записку. Прочитав ее, генерал посмотрел на своего начальника штаба, и тихо сказал:

— Василий Евгеньевич, думаю, вы сможете поговорить с сыном.

Глава 67. ТРУДНЫЕ БУДНИ

Очередь к переговорном пункту начиналась от перекрестка, вилась по всему переулку и заканчивалась у входа в двухэтажный каменный дом — один из многих особняков, выстроенных помещиками в Москве после пожара 1812 года. Теперь в этом особняке размещался узел связи между СССР и Восточным Союзом. После катастрофического схлопывания тоннелей, пробивающих барьеры между мирами, многие семьи остались разделенными, и новость об установлении радиосвязи мгновенно разлетелась по Москве. Для частных сообщений отводили не так уж и много времени, однако люди в очереди надеялись, что сегодня им удастся передать весточку родным — стандартное сообщение по утвержденной форме: фамилия, имя, отчество, год рождения и место проживания, и еще примерно триста знаков, в которые следовало вместить все, что хотелось сказать. Примут ли их на той стороне? Точно этого не знали, но надежда на ответ оставалась, пока есть связь.

Управлял переговорным пунктом лейтенант Алексеев — именно его группа приняла первую радиограмму с той стороны. Половину дня потратили на то, чтобы разобраться, как отправлять сообщения — оказывается, радиопередатчик следовало запускать в связке с генератором плазмы. Следующие сутки Алексеев спал не больше двух часов, раз за разом объясняя командирам расчетов установок «Коридор — 2» и «Коридор — 1», как именно передавать сообщения через барьер. В результате через двадцать четыре часа после приема первого сообщения заработали больше десятка трансбарьерных радиостанций.

Первым делом, разумеется, передали фронтовые сводки. В советском Генеральном штабе с изумлением узнали о наступательной операции, предпринятой генералом Говоровым. Первая оценка была однозначной — плохо продуманная авантюра, ставящая оборону Москвы в Восточном Союзе на грань краха, — однако по мере увеличения информации о замысле командующего группой войск тон комментариев заметно смягчился. Тем более, что нельзя было не признать успехи Говорова — его передовые части уже бились за Кострому, а немцы пока не смогли воспользоваться частичным ослаблением западного участка фронта — да и вряд ли смогут в ближайшие недели, так как не успеют сосредоточить силы для наступления. В свою очередь, войска Тухачевского заметно продвинулись на запад, так что перспектива встречи наступающих с двух сторон армий становилась все более реальной.

Алексеев, передавая сообщения в Восточный Союз и принимая ответные с той стороны, не особо вдумывался в их содержание — за последние двое суток он слишком устал для этого. Где-то между делом к нему подошел офицер в форме НКВД и потребовал подписать бумагу. Лейтенант глянул на нее мельком — это была форма допуска к материалам с грифом «совершенно секретно». Значительную часть бумаги занимало перечисление законодательных кар, готовых обрушиться на голову подписанта за разглашение доверенной ему информации. Николай в сомнениях глянул на офицера.

— Просто формальность, — сказал тот успокаивающим тоном, — все, кто передает правительственные радиограммы, подписывают.

— Хорошо, пусть будет формальность, — пробормотал Алексеев и подмахнул бумагу.

После этого офицер достал из папки радиограмму и отдал ее лейтенанту. Тот взглянул на текст — он оказался зашифрован.

— Передайте лично и немедленно, — распорядился офицер, — это распоряжение Ставки.

По обычаю, сложившемуся после войны, совещание на Ближней даче в Кунцево началось поздно вечером. Берия, Маленков, Хрущев, Вознесенский и Жданов уселись на привычные места за Т-образным столом, председательствовал за которым Сталин. Новичком здесь был генерал Синицын — его пригласили для рассказа о последних событиях вокруг параллельных миров.

Заседание началось с выступления Синицына. Генерал кратко рассказ, как именно удалось установить радиосвязь с Восточным Союзом, какие для этого нужны средства и какие возможности открывает. Жданов, недавно потерпевший поражение в борьбе с Троцким за контроль над партией большевиков Восточного Союза, слушал выступление генерала с особым вниманием.

— Товарищ Синицын, означает ли ваше сообщение, что мы сможем полностью восстановить сообщение с Восточным Союзом? — спросил он, когда генерал закончил.

— Наши специалисты утверждают, что нет, — ответил он. — Радиосвязь возможна из-за особого эффекта, но его нельзя использовать для передачи материальных тел.

Жданов хмыкнул.

— Мне кажется, ваши ученые не очень хорошо разбираются в этом, — сказал он. — Сначала они проспали закрытие тоннелей. Потом этот, как его….

— Андреев, — подсказал Синицын.

— …этот Андреев обещал заново открыть коридоры. Потом выяснилось, что открывать их нельзя ни в коем случае, а то случится мировая катастрофа. Теперь вот оказалось, что можно наладить радиосвязь. Ведь об этом не говорили раньше, верно?

— Верно, — признал генерал.

— Так какие могут быть гарантии на этот раз?

— Стопроцентных гарантий я дать не могу, — признал генерал, — однако сейчас мнение ученых едино, а это большая редкость. Профессора Громов и Андреев, а также академик Сырин — все они уверены, что коридоры между мирами не могут быть восстановлены.

— Товарищ Синицын, — гнул свое Жданов, — что ответили бы ваши профессора и академики полгода назад, если бы у них спросили: существует ли параллельный мир, в котором Советским Союзом управляет Троцкий, и он чуть не проиграл войну немцам?

Еще недавно мало кто осмелился произнести здесь это имя, да еще в таком контексте! Но времена меняются, Троцкий из параллельного мира побывал в этом кабинете лично, и договорился со своим извечным врагом о разделении сфер влияния. Правда, лидер Восточного Союза приобрел нового врага — Жданова, которого оставили за скобками этих договоренностей. И теперь Жданов искал возможность вновь вернуться в игру.

— Я думаю, Андрей Александрович в чем-то прав, — негромко, с расстановкой сказал Сталин. — Хорошо, товарищ Синицын, что ваши ученые на этот раз имеют единое мнение. Но, как мы знаем, истина в науке не устанавливается голосованием.

Все молчали. Сталин поднялся со своего места — он любил ходить, когда размышлял. Ковер в кабинете вождя приглушал и без того мягкие шаги.

— Нам нужен план на случай, если полноценная связь между мирами восстановится. Даже если вероятность такого события мала.

Никто не возражал.

— Есть еще вопросы к товарищ Синицыну?

Вопросов не оказалось. Самый заинтересованный из присутствующих — Жданов, — уже высказался, Берия и так все знал из отчетов о работе КБ 45, а остальные выжидали, куда подует ветер.

— Вы свободны, товарищ генерал, — сказал Сталин, — возвращайтесь к работе.

Дверь за Синицыным закрылась. Сталин, вернувшись за стол, посмотрел на Берию и сказал:

— Лаврентий, раздай товарищам материалы.

Тот открыл лежащую перед ним папку с отчетом об операциях генерала Говорова в Восточном Союзе и их оценкой Генеральным штабом. Особо отмечалось, что Говоров отдал приказ о наступлении на северо-восточном участке фронта без консультаций с командованием и подчеркивалась недопустимость такого самоуправства.

— Что думаете, товарищи? Действительно ли генерал Говоров виновен в самоуправстве?

Жданов и в этот раз высказался первым — тема отношений с Восточным Союзом занимала его больше остальных.

— А что они хотят, в генштабе? — Жданов недоуменно развел руками, — как он мог получать от них приказы, если связи не было?

— Я думаю, товарищи в генштабе беспокоятся о будущем, — сказал Сталин, — они хотят, чтобы Говоров принимал решения только по согласованию с ними.

— Наверное, это разумно, — осторожно сказал Маленков. — Говоров командует группой войск Красной армии и должен согласовывать свои действия.

— Вопрос в том, за кем последнее слово, — сказал Жданов. Ему пришло в голову, что Говоров вполне сможет стать фигурой, авторитет которой будет не меньше, чем у Троцкого, особенно в случае успеха наступления. Этим можно воспользоваться, чтобы поколебать позиции Председателя партии. — Пока тоннели между мирами закрыты, у нас нет возможности перебрасывать войска. Получается, Говоров предоставлен самому себе. Возможно, ему на месте виднее, как поступить? Его наступление имеет успех, потому что началось внезапно, неожиданно для немцев. А если бы его пришлось согласовывать с генштабом?

Вопрос повис в воздухе. Жданов на глазах у Сталина затевал игру, но больше никто вписываться в это не хотел.

— Товарищ Жданов задает верный вопрос, — наконец, сказал Сталин. Жданов понял, что выиграл — так же, как и он, Коба хочет ослабления Троцкого. Единственный, кто может составить ему конкуренцию — это Говоров, если его наступление завершится успехом. И Генеральный штаб здесь нужен не больше, чем пятое колесо в телеге.

— Чем товарищ Антонов может помочь товарищу Говорову? — спросил Сталин. Все присутствующие знали, что этот вопрос — риторический, иначе товарища Антонова — начальника Генерального штаба — пригласили бы на заседание. Жданов вдруг понял, что по Говорову Сталин уже все решил до заседания, и теперь просто ломал комедию с обсуждением. — Я думаю, лишь одним — добрым и мудрым советом. Я уверен, что генерал Говоров прислушивается к словам, сказанным с искренней заботой о нашем общем деле — борьбе с фашистской нечестью.

Сталин снова поднялся с председательского кресла, и зашагал туда-сюда за спинами сидящих.

— Так какое решение нам принять? — спросил он. — Есть два варианта: оставить генерала Говорова в подчинении Генеральному штабу, или дать ему возможность принимать самостоятельные решения.

Жданов, бросив мгновенный взгляд на вождя, сообразил — сейчас ему лучше помолчать. Уже тридцать лет любое важное решение Коба представлял как результат консенсуса, как коллективное мнение партии, которому противостоят лишь отдельные отщепенцы. В данном случае партию представляло малое политбюро.

Берия понял, что ему надо высказаться — в конце концов, именно его ведомство отвечало за связь между параллельными мирами. Он прекрасно понял игру Жданова и всю политическую подоплеку возможного возвышения Говорова как противника Троцкого, но сейчас ничего не мог этому противопоставить.

— Я считаю, генералу на месте виднее, — сказал Берия. — По крайней мере, пока полноценная связь между мирами не восстановится.

Сталин кивнул.

— Спасибо, Лаврентий, — поблагодарил он. — Еще есть мнения? Никита, Георгий?

Хрущев и Маленков присоединились к сказанному Берией.

— Значит, решено, — подытожил вождь. — Генерал Говоров может действовать самостоятельно, но при этом обязан извещать о своих планах Генеральный штаб. Все согласны?

Возражений не последовало.

Генерал Говоров, глядя на расшифрованную радиограмму с пометкой «срочно», полученную с той стороны, мысленно поморщился — от него требовали отчета о потерях, понесенных в ходе наступления на Ярославль, и о расходе боеприпасов. Бессмысленная бюрократическая процедура — какое им дело до этого, если помочь они все равно не могут? Говоров скинул это на верного начальника штаба. Надо признать, что установление радиосвязи с Советским Союзом Говорову пока что не принесло ничего, кроме головной боли.

Отдав распоряжение начштабу о подготовке доклада для московского начальства — того, что по ту сторону барьера, генерал приказал доложить, как обстоят дела в Костроме. Там уже почти сутки шел тяжелый бой за удержание плацдарма на левом берегу у железнодорожного моста. Немцы с румынами накатывали волна за волной, желая отбить у русских стратегический объект. В перерывах между атаками на цель заходили «Юнкерсы». Из средств защиты от них были только зенитные пулеметы на четырех ИСах, прорвавшихся к защитникам.

— Что с зенитками, Василий Евгеньевич? — спросил Говоров. — Когда их доставят к мосту?

— Жду доклад, товарищ генерал, — ответил тот, — отправили четыре орудия из Левашово.

— Сопровождение?

— Взвод тридцатьчетверок.

— Хорошо. Как только будут известия, сообщите немедленно.

Говоров провел рукой по лицу. Усталость, накопившаяся с начала наступления, давала себя знать. Да, войска движутся вперед, но каждый шаг дается все труднее. Ударная группировка тает на глазах, и во основном не из-за боевых потерь, а из-за поломок. Сможем ли мы двинуться дальше на восток, за Кострому? Хороший вопрос, и ответ на него сейчас добывают партизаны Орловского, защищающие мост. Пока они держатся.

И самое главное — защитить мост, пока проклятые «Юнкерсы» не разнесли опоры.

В Центральном штабе партизанского движения работа кипела день и ночь. Председатель штаба Валерий Громов с того самого дня, когда на совещании у Троцкого приняли решение о встречном наступлении на Кострому в обход Кирова, знал — партизанам придется внести весомый вклад в достижение целей операции.

Отношения у Громова с Тухачевским были, мягко говоря, прохладными — маршал не верил в то, что в современной войне нерегулярные формирования могут оказать серьезное влияние на исход сражения. Тем более, если эти формирования не подчиняются непосредственно армейскому командованию. Эту точку зрения Тухачевский неоднократно высказывал на совещаниях. Громов, будучи старше Тухачевского на пятнадцать лет, не спорил — он знал, что правота проверяется на поле боя, а не в кабинетах на совещаниях.

И этот момент, наконец, настал. Войска Восточного Союза, начавшие наступление довольной бойко, все же забуксовали. Последнее решение Троцкого об усилении наступающей группировки мобильными резервами, переброшенными с других участков фронта, придало наступлению дополнительный импульс. В частности, удалось провести решительный штурм Котельнича и захватить железнодорожный вокзал и депо. Остатки обороняющейся группировки вытеснили за реку Вятка.

Неприятным сюрпризом для Тухачевского оказалось появление танков Т-4: эти машины не могли противостоять тяжелым танкам Л1 и Л2 — аналогам советских ИСов, однако были способны наносить удары по тылам наступающих войск. Так и случилось — почти сразу после взятия Котельничей рота Т-4 внезапной атакой разгромила колонну с боеприпасами, выдвинувшуюся из Орлова. Т-4 обладали высокой мобильностью и большим запасом хода, особенно с дополнительными топливными баками. Немецкие танки улизнули от погони и теперь наверняка готовились к следующей операции. И вот тогда Тухачевский пришел-таки на покон в Центральный штаб — он хотел знать, куда скрылись немцы. Ситуация усугублялась плохой погодой, установившейся восточнее Костромы, так что провести разведку с воздуха возможности не было.

Что ж, общее дело превыше всего. Громов не стал вспоминать пренебрежительное отношение маршала к партизанским соединениям, и сразу после встречи с ним засел со своим штабом разрабатывать операцию. По факту войска Тухачевского контролировали лишь дорогу от Кирова до Котельничей и полосу шириной десять — пятнадцать километров по обе стороны от нее. Дальше начиналась серая зона, формально занятая немцами и румынами, но на деле во многих деревнях, особенно вдали от дорог, захватчики появлялись не чаще раза в год: партизаны чувствовали себя там, как дома. Но в крупных населенных пунктах гарнизоны были. Впрочем, в каждом из таких пунктов Штаб имел агентуру, собиравшую информацию о дислокации и передвижении вражеских частей.

Настало время активизировать эту сеть. Танки Т-4 — это не иголка в стоге сена, так просто им не скрыться. По лесным тропам они не передвигаются, следы гусениц на грантовых дорогах читаются на раз, и танкам нужно топливо, так что рано или поздно они попадутся. Проблема в том, что вариант «поздно» командование не устраивал — затягивать наступление было нельзя, время поджимало. На поиски Тухачевский дал двенадцать часов.

Громов не сомневался, что его люди справятся.

Глава 68. КОНЕЦ БАТАЛЬОНА

Полковник Армии Восточного Союза Артем Ковалев воевал с первых дней войны, с того самого часа, как двадцатого мая 1941 года фашистская Германия напала на его родину. Тогда он был еще сержантом, командовал средним танком «Октябрьская Революция». Близость войны перед роковой датой ощущалась во всем — постоянные провокации на границе, полеты немецких разведывательных самолетов, якобы случайно залетавших на чужую территорию, скопление вражеских войск по ту сторону границы. Сержант Ковалев постоянно тренировал свой экипаж, и спуска ни в чем не давал. Его танк первым вышел за ворота казармы, когда батальон подняли по тревоге. Через полчаса, в первом же боестолкновении с дивизиями Гудериана экипаж Ковалева подбил два легких танка противника — те, с их слабой пушкой ничего не могли поделать с броней «Октябрьской Революции».

Однако успех отдельных командиров не смог переломить общую тяжелую ситуацию. Дезорганизация управления, отсутствие взаимодействия родов войск, провалы в тыловом снабжении — все это привело к тому, что армия откатывалась на восток. На третий день войны от всего батальона, в котором служил Ковалев, в строю остались только три танка — остальные были потеряны, причем большинство из них пришлось бросить из-за поломок и нехватки горючего. В отсутствии офицеров Ковалев принял на себя командование импровизированным взводом. На фронте царила чересполосица — танковые клинья немцев прорвались глубоко в тыл, с другой стороны, отдельные подразделения Красной армии, пытаясь выполнить приказ Троцкого о немедленном ударе по врагу всеми силами, переходили в контрнаступление. Взвод Ковалева прошелся по тылам немцев, сея там панику — действия танкистов оказались настолько смелыми и неожиданными, что их принимали за начало крупного советского подразделения силами не меньше танковой бригады. Ковалев, нанеся удар, мгновенно скрывался. Боеприпасы танкисты пополняли из брошенных машин — к сожалению, их было в достатке.

Рейд этот продолжался примерно две недели, а потом возможности пополнения боекомплекта стали иссякать. Ковалев принял решение пробиваться к своим. Сделать это ему удалось в районе Смоленска — тогда в город на своем знаменитом бронепоезде прибыл сам Главнокомандующий, Лев Троцкий. Председатель Партии выступал на митингах, думая, по примеру гражданской войны, изменить ход сражений зажигательными речами. К тому времени слухи о бесстрашных танкистах, кошмаре немецких тылов, достигли уже и советской стороны, и когда они вышли к своим, то оказались нарасхват. Троцкий вцепился в Ковалева и его ребят, и целую неделю им пришлось колесить по дорогам вместе с Председателем, являя собой живой пример героизма советских солдат. Потом, наконец, Троцкий отпустил их, присвоив Ковалеву звание капитана — теперь Артем на законных основаниях командовал взводом, который сам и сколотил.

Вермахт удалось сдержать только на Уральском рубеже, где началась долгая позиционная война. И вот теперь, в августе сорок пятого, Восточный Союз перешел, наконец, в наступление. К этому времени Ковалев уже командовал батальоном тяжелых танков «Лев», на которых с успехом боролся с немецкими «Тиграми» и «Пантерами».

Батальон Ковалева стоял в оперативном резерве фронта, в районе Перми, когда получил приказ срочно передислоцироваться в поселок Слободской под Кировым. Там Ковалев должен был ожидать дальнейших приказаний.

И такие приказания командир батальона получил — танки Ковалева включили в состав штурмовых групп, атакующих Котельничи. После двухдневных непрерывных боев город был взят. Немцы оборонялись умело, и победа досталась высокой ценой — пятнадцать «Львов» из двадцати двух получили повреждения, а три подбитых танка не подлежали восстановлению. Ковалев запросил два дня на ремонт, но командование не разрешило — надо было двигаться дальше, на соединение с войсками генерала Говорова.

Ковалев свел исправные танки, готовые выступить немедленно, в одну роту, вошедшую в состав группы войск, выступившей в направлении Шарьи. Остальные машины должны были присоединиться к наступающим войскам после срочного ремонта. Командование требовало ввести танки в бой как можно скорее. В итоге получилось так, что спустя двенадцать часов Ковалев на двух «Львах» выдвинулся вдогонку сформированной им роте. Остальные «Львы», несмотря на грозные окрики из штаба Тухачевского, все же не могли выдвинуться без минимального ремонта.

К концу сорок четвертого года все тяжелые танки Восточного Союза были радиофицированы, так что командир на марше имел возможность переговариваться с другими машинами. Дальность связи достигала сорока километров — это было неплохо, особенно если сравнить с первым годом войны, когда низкая надежность бортовых радиостанций, установленных, к тому же, только на командирских машинах, крайне затрудняло координацию действий.

Ковалев со своими двумя танками отъехал от Котельничей километров на десять, когда его вызвал штаб армии, располагавшийся в только что отбитом у немцев городе. Региональный штаб партизанского движения получил информацию о дислокации батальона немецких танков Т-4, недавно проведшего успешную атаку на тыловые подразделения наступающих войск Восточного Союза.

— Где и когда их видели? — спросил Ковалев.

— Два часа назад на проселочной дороге недалеко от поселка Свечи. Местные насчитали одиннадцать машин.

— Есть предположения об их задаче?

— Скорее всего та же, что и два дня назад — атака тыловых частей, — предположили в штабе.

— Согласен, — сказал Ковалев.

— Штаб армии получил приказ обнаружить и уничтожить противника. Решение задачи возложено на ваш батальон, — это был уже командующей армией, генерал Хвостов.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Ковалев.

— Держите меня в курсе, — распорядился генерал, — и помните: нам нужно двигаться вперед как можно быстрее, чтобы соединиться с частями Говорова.

— Так точно, товарищ генерал.

Закончив разговор, Ковалев задумался. Одиннадцать машин — внушительная сила, несмотря на то, что каждая из них уступает «Льву»… Полковник развернул карту. До поселка, возле которого заметили немецкие танки, оставалось километров двадцать. Значит, немцы могут появиться в любую минуту. Связаться с ротой, отправленной к Шарья, полковник уже не мог — она уже была километрах в ста впереди, что превышало дальность радиосвязи. Оставалось два варианта — двигаться дальше с риском нарваться на немецкую засаду, или вернуться в Котельничи, чтобы усилить группу за счет отремонтированных машин: тогда уже немцы лишаться преимущества. Но темп будет потерян, и за эти несколько часов танки вполне могут покинуть район поселка. И где их тогда искать?

Едем дальше, решил Ковалев. Два «Льва против одиннадцати Т-4… Что ж, шансы всегда есть, если только грамотно ими воспользоваться.

Впереди показался поворот. Немцы могут быть где угодно — прямо за этим поворотом. Ковалев приказал остановиться и провел краткий инструктаж. Двигаться вперед теперь надо было со всей возможной осторожностью и смотреть в оба.

Командир батальона Т-4 Вальтер Курц оказался в своей стихии. Он был ярым поклонником Гудериана, изучил все его операции на Восточном фронте, особенно те, что «быстрый Хайнц» провел в первый год, и считал, что вполне перенял его искусство наносить неожиданные и стремительные удары. Правда, сейчас, в августе сорок пятого, ситуация неожиданно изменилась — вермахт оказался в положении обороняющейся стороны. Однако Курц быстро приспособился — не вступая в прямое столкновение в превосходящими его машины по огневой мощи и бронированию советскими тяжелыми танками, он совершал дерзкие рейды по тылам противника. И сейчас он готовил очередное такое нападение.

Разведка донесла Курцу, что пять часов назад в направлении Шарьи проследовала колонна тяжелых советских танков. Разумеется, Курц не рискнул ступить с ними в бой — преимущество «Львов» перед Т-4 слишком велико, даже эффект внезапности не помог бы. Но вот после этой колонны рано или поздно по шоссе должны были проехать бензовозы — а это уже лакомая добыча. Разумеется, бензовозы будут с охраной, но Курц считал, что справится с ней — все же одиннадцать Т-4 — немалая сила. К тому же вряд ли в боевое охранение поставят танки — их гнали на передовую.

Так что Курц, выслав дозор к дороге, ждал добычи. Его танки стояли на грунтовой дороге в нескольких сот метрах от шоссе, готовые к немедленной атаке по приказу командира. Быстрый и внезапный удар, в стиле Гудериана.

Однако Курц не знал одного — за ним наблюдают. Раз обнаружив танки, разведка партизан их уже не упускала. Оставалось только предупредить тех, кто едет по дороге, о засаде.

Это был парень в штанах и рубахе навыпуск, подпоясанный ремнем. Лес в этом месте подступил вплотную к обочине, и когда парень выбежал на дорогу, стрелок от неожиданности чуть не полоснул очередью. Отпустив гашетку, он провел рукой по лицу: пронесло…

— Ты что, совсем дурной? — заорал водитель, показываясь из люка. — Ну-ка, брысь с дороги!

Парень, однако, не послушался. Подойдя к танку, он ловко забрался на броню.

— Там немцы, — сказал он Ковалеву и показал вперед, — там, за поворотом.

— Сколько их? — спросил полковник.

— Одиннадцать танков, — сказал парень.

— Какие? «Пантеры», «Тигры»?

Парень помотал головой.

— Другие, поменьше. — Он еще раз показал вперед и добавил: — Там, за поворотом, у них лазутчики сидят, наблюдают. А сами танки дальше, в лесу, на дороге.

Ковалев достал карту и развернул ее. Он уже понял, что это те самые Т-4, других вариантов не оставалось.

— Знаешь, как к ним подобраться?

Парень взглянул на карту, потом отвел взгляд.

— Я знаю дорогу, — сказал он. — Можно подобраться к ним сзади. Там ельник густой, они не заметят.

— Поедешь с нами?

Парень кивнул.

— Вот и отлично. Трогаем.

Пришлось сдать назад примерно на километр — именно там был съезд на грунтовку, на вид заброшенную. Дорога сначала шла вдоль невспаханного поля, а затем круто свернула в густой лес. Высокие сосны постепенно сменялись елями, их широкие лапы гладили бока танков. В какой-то момент парень сделал знак остановиться.

— Они близко, — сказал парень, высматривая впереди одному ему видные приметы, — дальше нельзя, услышат.

— Покажешь? — спросил полковник.

— Покажу, — согласился тот.

— Володя, сходи с ним на разведку, — распорядился полковник. Наводчик из всех танкистов был самым глазастым — ему и карты в руки. Через минуту оба исчезли в темно-зеленом море, скрывающим дорогу в паре десятков метров впереди. Прошло пять минут, потом десять. Наконец, разведчики вернулись. Ковалев спрыгнул с башни, встречая их.

— Ну, что видел?

— Все точно, — ответил наводчик. — Они там, одиннадцать Т-4. Стоят в засаде, дулами к дороге. Ждут команды.

— Далеко до них?

— С полкилометра.

Ковалев задумался. Конечно, зайти сзади — неплохой ход, но все же полной внезапности достичь не получится — звук танковых моторов выдаст. И все-таки, это лучше, чем нарваться на засаду на повороте…

Парень вдруг метнулся вперед.

— Я скажу им, что едет трактор! — закричал он.

— Стой, куда ты! — рванул за ним Володя, но угнаться за парнем шансов у него не было — тот уже скрылся за размашистыми еловыми лапами.

— Упустил, — развел он руками, вернувшись, — эх, кто же знал-то…

— Ты не виноват, — успокоил его командир, — давай в танк, сейчас поедем.

Сколько ему нужно, чтобы добраться до немцев, подумал Ковалев? Минут пять? Где-то так. Когда время вышло, полковник приказал трогать.

Трактор, мелькнула мысль, удастся ли парню обмануть немцев. Да и вообще, что он им скажет? Дяденьки, не стреляйте, это мирный советский трактор, а не танк! Бред какой-то… Ковалев приказал выбросить это из головы, теперь главное — бой.

Серый силуэт показался неожиданно, будто вынырнул из зеленого моря. Башня смотрела в сторону от дороги. Немцы стояли возле своей машины, повернув головы на шум. Когда они поняли, в чем дело, было уже поздно — Володя с сотни метров снес башню первым же выстрелом. Немцы забегали. Силуэты Т-4 показывались один за другим — для стоянки танкисты выбрали небольшую поляну справа от дороги, и теперь это работало против них. Ковалев в который раз пожалел, что скорострельность «Львов» низкая — ни ничего не поделать, придется потерпеть… Когда прозвучал первый ответный выстрел, три Т-4 уже горели. Остальные двинулись к дороге, намереваясь по ней отступить — видимо, немцы не подозревали, что с ними бьются только два танка. Второй «Лев» двинулся по кромке поляны, намереваясь поразить головной Т-4, уже выехавший на дорогу. Со второго выстрела это получилось, но «Лев» сам получил два попадания в гусеницы и лишился возможности маневрировать. Уцелевшие танки, объезжая подбитые, продирались вдоль обочины, ломая ветки вековых елей.

— Черт, уйдут, — ругнулся Ковалев. И действительно, Т-4 обладали большей подвижностью, и теперь, когда они удирали с поля боя, это преимуществом стало явным. Ковалев понял, что догнать их не получится. Кроме того, один из «Львов» не мог передвигаться, и теперь надо было решать, что с ним делать.

Из леса, окаймляющего поляну, раздались автоматные очереди — подоспели партизаны. Они стреляли по экипажам подбитых танков, залегших возле своих машин. Шансов у обороняющихся не было. Те, кто это сообразил, прекращал сопротивление и вставал с поднятыми руками.

Ковалев высунулся из башни и огляделся. На поляне дымили шесть Т-4, еще один — на обочине дороги. Значит, если партизаны не ошиблись, четырем танкам удалось скрыться, в том числе командирскому. Ковалев мысленно чертыхнулся — результат операции получился неоднозначным. С одной стороны, немецкому танковому батальону нанесен сильный удар, а с другой — под умелым командованием и четыре танка могут терзать тыловые порядки. И еще надо разобраться, что там со «Львом».

Ковалев спрыгнул с брони. Партизаны уже уложили сдавшихся лицом вниз, связав руки за спиной — особо церемониться с немцами никто не собирался. Полковник сделал себе заметку — напомнить командиру партизан, что пленные на его личной ответственности, все должно быть по закону. Ковалев вдруг заметил знакомую рубаху — из леса выскочил тот самый парень, их проводник.

— Ну ты даешь! — сказал он, обнимая его. — Как, поверили тебе немцы?

— А они ничего не поняли! — затараторил парень. — Я им говорю — трактор, трактор, пока они соображали, уже и вы подоспели!

Ковалев поблагодарил партизан за помощь. Парня звали Олегом, ему было шестнадцать, и партизанил он уже два года. Поговорив с командиром, в том числе и о пленных, полковник направился к подбитому «Льву». Механик-водитель осматривал поврежденную гусеницу.

— Ну как, Валерий? — спросил полковник.

— Справимся, товарищ командир, — ответил тот, — два трака надо заменить, и порядок. Будет как новый.

— Отлично, — одобрил Ковалев, — понадобится помощь, зови.

— Есть!

Партизаны обступили подбитые немецкие танки с явными намерениями распотрошить их — наверняка внутри много полезного. Ковалев уже договорился с командиром партизан, что все найденные документы он ему передаст. Осталось составить донесение для штаба армии.

Через два часа, закончив ремонт, оба «Льва» уже двигались по дороге. На повороте к шоссе их ждал приятный сюрприз — один из уцелевших Т-4, брошенный экипажем — слетела гусеница на резком повороте, и немцы не рискнули останавливаться для ремонта. Что ж, теперь от батальона осталось только три машины. Еще одно усилие — и угроза тылу будет ликвидирована.

Глава 69. НОВЫЙ ПЛАН МОДЕЛЯ

Последние дни Вальтер Модель чувствовал, что операция на северо-востоке идет не так, как он рассчитывал.

С одной стороны, определенные успехи отмечались — войска Говорова так и не решились начать штурм Ярославля, и город, за исключением южных предместий, оставался в руках вермахта. То же и с Костромой — да, противнику удалось провести весьма остроумную комбинацию с якобы румынским эшелоном и захватить стратегически важный объект — железнодорожный мост, — но, опять же, вглубь города Говоров продвинуться не смог. Еще вечера Модель полагал, что эти относительные успехи в оборонительных боях достигнуты за счет правильно организованной обороны и маневрами резервами. И это действительно так: то, что крупнейшие города региона оставались под контролем немцев, оказалась возможным исключительно благодаря оперативному искусству Моделя и офицеров его штаба, сумевших правильно распорядиться скудными силами — особенно с учетом того, что большую часть пехоты составляли румынские дивизии, воевавшие через пень колоду еще со времен Сталинграда.

А вот сегодня у Моделя появилось ощущение, что Говоров его переигрывает — советский генерал заставил думать немецкого военачальника, будто противник непременно нацелится на города региона. На самом же деле, начинал подозревать Модель, Говоров считал возможным пробить «дорогу жизни» между московским анклавом и территорией Восточного Союза и без взятия городов. Действительно, захватив Щедрино и выставив там сильный заслон, Говоров контролировал пересечение Ярославского и Костромского шоссе. В серьезности заслона Модель уже убедился — контратака, поддержанная артиллерией и авиацией, захлебнулось: русские буквально закопались в землю на окраине села и не сдвинулись ни на шаг. Потерпев неудачу, Модель оставил попытки отбить Щедрино — у него просто не было возможности расходовать скудные силы в столь кровопролитных боях, особенно с учетом полностью попавшего в плен румынского батальона в Космынино. А теперь — костромской мост. А что, если у Говорова и не было плана взять под контроль город? Захватив мост, он может обойти Кострому с юго-восточной стороны и двинуться по дороге к Судиславлю — на соединение с войсками Тухачевского. Или более сложный вариант — установление контроля над железнодорожной веткой, проходящей в пределах Костромы, включая захват городского вокзала. Тогда Говоров получит еще одну транспортную артерию для связи с Восточным Союзом. Но ни один из этих вариантов не требует контролировать весь город.

Одним из достоинств Моделя была способность структурировать планы, распределять задачи по времени и классифицировать их на тактические и стратегические. После потери железнодорожного моста немцы не могли помешать Говорову обойти город — если тот выберет именно этот вариант. Однако для защиты вокзала гарнизон города имел силы и средства. Именно эта задача сейчас в приоритете, решил Модель. Но она имеет лишь тактическое значение — впрочем, как и любое действие, являющееся только ответом на инициативу противника. Стратегические задачи должны быть направлены на перехват этой инициативы. Надо заставить врага отвечать на твои действия — только так можно выиграть сражение, да и войну в целом.

От размышлений Моделя отвлек генерал Ганс Кребс — начальник его штаба. По лицу генерала Модель сразу понял: новости плохие. К чести начштаба, плохие новости он предпочитал сообщать лично, не сваливая на подчиненных.

— В чем дело? — резко спросил фельдмаршал.

— Только что доложили. Танковый батальон Курца понес тяжелые потери.

— Какие?

— В строю осталось только три Т-4, включая командирскую машину.

Модель с трудом удержался от ругательства.

— Как это случилось?

— Засада в лесу. Курц нарвался на колонну «Львов».

Какая ирония, мелькнула у Моделя мысль — сидя в засаде, самому в нее угодить! Фельдмаршал прошелся вдоль карты. Да, новость крайне неприятная! Танки Курца — быстрые, с высокой проходимостью — должны были терзать советские тыловые коммуникации, замедляя снабжение ударных соединений. А теперь что? Что можно сделать с тремя танками?

— Курц жив?

— Да, мой генерал.

— Пусть меня свяжут с ним при первой же возможности. Теперь вот что, Ганс. Доложите обстановку на костромском участке.

Начальник штаба четко и кратко обрисовал ситуацию. За последние сутки серьезных изменений не произошло — русские по-прежнему удерживают железнодорожный мост, и к ним подошли значительные резервы. Курц со свойственной ему прямотой сказал, что в этих условиях считает нецелесообразными дальнейшие попытки отбить мост.

— А что авиация? — спросил Модель.

— Действия авиации значительно осложнились, — ответил генерал. — Русские сумели доставить зенитные орудия и установить их. Сегодня при воздушной атаке моста был сбит один «Юнкерс» и еще один поврежден.

Замечательное новости идут со всех сторон, с раздражением подумал Модель. Впрочем, раздражение это он тут же подавил: поддаваться эмоциям — это последнее дело, особенно в такой сложный момент. Но все же он позволил себе буркнуть:

— Ганс, а хорошие новости сегодня есть?

— Есть, мой генерал, — ответил тот.

— Правда? — вскинулся фельдмаршал.

— Пятьсот тринадцатый и пятьсот десятый батальон тяжелых танков дивизии «Викинг» сегодня в пять часов утра прибыли в Вязьму.

— Прекрасно! — одобрил Модель. Две недели назад эти батальоны предполагалось использовать для атаки на Москву, но, возможно, сейчас им придется решать другие задачи. Говоров перебросил свои тяжелые танки с западного участка на северо-восток — а это значит, русские здесь не будут предпринимать никаких наступательных действий. Теперь остается решить, как лучше использовать подкрепления.

— Когда батальоны будут готовы к участию в боевых действиях? — спросил Модель.

— Через двое суток, если не возникнет проблем с разгрузкой.

Фельдмаршал поморщился — высокая масса была ахиллесовой пятой тяжелых немецких танков. Особенно остро это чувствовалось здесь, за тысячи километров от столицы. Краны на советских сортировочных станциях и без того не отличались надежность, а постоянный саботаж — явный и скрытый — со стороны местного населения зачастую превращал разгрузку и погрузку танков в настоящую войсковую операцию.

— С учетом ослабления западного участка фронта русских, с прибытием дивизии «Викинг» у нас будет превосходство по тяжелым танкам в три раза, по артиллерии в два с половиной раза, по авиации — абсолютно превосходство, у русских ее в московском регионе нет до сих пор. Как и предполагалось, мы сможем начать наступление в самое ближайшее время.

Модель в раздумьях прошелся вдоль карты. Начать наступление, как и предполагалось… Да, еще недавно это шаг казался очевидным, но Говоров опрокинул доску с фигурами. Несомненно, советский генерал учитывал возможность немецкой атаки на Москву. Какие сюрпризы он там подготовил? Модель уже имел возможность убедиться, что новые танки русских, ИС-3, весьма эффективны против «Тигров» обеих модификаций — особенно, когда действуют из засады.

А что, если наступление захлебнется? Что, если Говоров не станет передислоцировать войска с северо-восточного фронта на помощь Москве? Даже если удастся прорвать фронт, наступающая группировка неизбежно увязнет в городских боях. С гибелью батальона Курца на Ярославском направлении практически не осталось мобильных резервов, способных оперативно отреагировать на изменение ситуации.

Что важнее — двинуться на Москву в попытке захватить город, или воспрепятствовать установлению коридора между Москвой и остальной территорией Восточного Союза?

Начальник штаба ждал реакции командующего, а Модель смотрел на карту, но не видел ее — он пытался вникнуть в образ мыслей советского военачальника, понять его приоритеты. Говоров пошел на огромный риск, сняв ударные части с западного фронта. Он мыслит стратегически, подумал Модель — в условиях, когда связь между параллельными мирами прервана, Москва как анклав, со всех сторон окруженная противником, не имеет шансов на выживание.

Говоров не остановит наступление, решил Модель, даже если за это придется заплатить потерей западных районов столицы. Хорошо, допустим, что так. Допустим, мы захватим часть Москвы, но при этом развяжем руки советам на северо-восточном участке. Уже сейчас ясно — если не перебросить туда подкрепления, Говоров и Тухачевский встретятся. Тогда окруженная столица сможет получать необходимые для обороны ресурсы прямиком из Восточного Союза. Этого нельзя допустить ни в коем случае.

Модель принял решение.

— Ганс, какие у нас есть возможности для скорейшей переброски батальонов тяжелых танков на северо-восток, к Ярославлю? — спросил он, по-прежнему глядя на карту.

Даже не оборачиваясь, фельдмаршал увидел, как поползли вверх брови у начальника штаба. Ничего, подумал Модель, он найдет решение. А имея два батальона тяжелых танков, тонкую нить между Москвой и Восточным Союзом перерезать будет легко. И на этот раз место удара будем выбирать мы.

В последние пару дней, с тех пор как открылась радиосвязь между параллельными мирами, в штабе Говорова царило оживление — многие получили возможность впервые за долгое время получить весточку от родных, некоторым даже посчастливилось услышать голоса близких. Для генерала эти дни были сложными — с момента закрытия тоннелей между мирами он привык действовать самостоятельно, а теперь за его плечами вновь появилась тень Москвы. Говоров не сомневался, что Генеральный штаб потребует от него отчета обо всех действиях, особенно о наступлении на северо-восточном участке фронта. И неудивительно — операция с целью соединения с Восточным Союзом вообще никак не обсуждалось, поскольку до закрытия тоннелей в ней не было нужды. Что скажет Ставка, когда узнает о том, как Говоров ослабил оборону Москвы? Оставалось только гадать.

В дверь кабинета постучали — это был начальник штаба. В руках он держал радиограмму.

— Какие новости, Василий Евгеньевич? — спросил Говоров.

— Новости хорошие, — ответил он и положил радиограмму на стол перед командующим. — Наверное, хорошие, — добавил начштаба с некоторым сомнением.

Генерал, прочитав радиограмму с грифом «совершенно секретно», отпер сейф и положил ее в специальную папку.

— Что думаешь, Василий Евгеньевич?

Тот после короткой паузы ответил:

— С одной стороны, хорошо. Москва дает нам разрешение действовать на свой страх и риск с условием, что мы будем заранее ее информировать о наших намерениях.

— А с другой?

Генерал, отвечая, выбирал слова — привычка, выработанная еще в тридцатых.

— Я думаю, товарищ генерал, что в Москве не надеются на открытие коридоров. Вот почему они разрешают нам действовать по своему усмотрению.

Говоров хмыкнул.

— Соглашусь с тобой, — сказал он, — у меня такое же мнение.

Генерал открыл папку с донесениями с передовой за последние двадцать четыре часа.

— Что у нас в Костроме? — спросил он.

— Мост держим. Капитан Самонин докладывает, что на улицах, ведущих к центру города, у немцев сильные позиции с противотанковыми пушками. Пробиться можно, но будут потери.

Говоров ткнул в карту.

— А что с вокзалом? — спросил он. — Сможем его взять?

Начштаба ответил не сразу.

— Я спрашивал у Самонина. Он ответил, что сможем, но это будет непросто.

— Будет непросто… — повторил Говоров, — а то я не понимаю. Простых решений тут нет.

Генерал задумался. Тухачевский двигался на восток медленнее, чем предполагалось вначале. Ему надо помочь. Штурм Костромы, пусть даже с ограниченными целями, вроде захвата железнодорожного вокзала, отвлечет силы от главной задачи — организации коридора между Москвой и Восточным Союзом.

— Обойдем Кострому с юга, — решил Говоров. — Нам надо встретиться с войсками Тухачевского, как можно скорее. Иначе вся операция окажется под угрозой.

— Есть, товарищ генерал, — ответил начальник штаба.

Олег Орловский с наблюдательного пункта осматривал немецкие позиции.

Сегодня атаки прекратились — видимо, немцы с румынами оставили планы отбить мост. Авианалетов тоже не было: обломки сбитого вчера «Юнкерса», разбросанные по правому берегу Волги, красноречиво напоминали, чем закончилась вчерашняя воздушная атака — пошли вторые сутки, как батарея 85-миллиметровых зениток охраняла небо над мостом по обеим берегам реки.

Особого движения на вражеских позициях Орловский не заметил. Возможно, противник взял день на отдых. Что ж, весьма кстати. Из штаба Говорова пришел приказ расширить плацдарм, чтобы увести зону боевых действий подальше от моста: пришло время использовать его по прямому назначению. Правда, железнодорожные составы по мосту ходить пока не могли: во-первых, полотно повредилось из-за обстрелов и бомбежек, особенно в первые дни, когда партизаны сражались без прикрытия с воздуха, а во-вторых, составу после моста элементарно не было ходу дальше — вокзал находился на вражеской территории, а у Говорова решили, что операция по его захвату потребует слишком много сил. Расширить плацдарм Орловский должен был с приданной ему ротой танков Т-34 под командованием капитана Самонина.

Закончив осмотр, Орловский вернулся в блиндаж.

— Ну что, товарищ капитан, какие есть предложения? — спросил он.

Капитан усмехнулся.

— Предложение одно — ответил он, — выполнять приказ. Надо прощупать их оборону, особенно противотанковую.

Орловский кивнул. Ему нравился этот капитан, из нового поколения молодых командиров, закаленных в горниле войны. Спокойный, не лезет вперед, когда не надо. Когда один из его танков застрял на переезде с железнодорожной колеи, действовал грамотно — отогнал врага, а затем вывел на буксире в безопасное место. И танк сохранил, и людей.

— Добро, — сказал командир партизан. — Это я беру на себя.

Капитан согласился.

В разведку отправились ближе к ночи, когда стемнело. Орловский лично собрал группу из троих бойцов — самых тихих, ловких и глазастых. Языка он приказал не брать — не нужно, чтобы враг что-то заподозрил. Командовал группой Володя Шевцов — из местных, костромчанин, город знал как свои пять пальцев и мог пройти его туда и обратно хоть днем, хоть ночью.

С километр группа прошла вдоль русла Волги, а потом поднялась в город. Улицы были пустынными и темными — с десяти вечера до семи утра действовал комендантский час, введенный оккупационными войсками с начала наступления советских войск и активизации партизанской борьбы. Улица, по которой Шевцов повел группу, состояла из частных бревенчатых домов, окруженных заросшими палисадниками. Кое-где в окнах виднелись огни керосинок — электричество здесь не подавали с начала оккупации. Некоторые дома явно были брошены: сломанные или наполовину разобранные заборы, выбитые окна. Шаг за шагом, укрываясь от пеших патрулей, группа двигалась к вражеским позициям, заходя к ним в тыл. Наконец, приблизилась передовая — стали слышны переговоры военных, приглушенное ржание лошадей, лязг оружия, отрывистые команды. Шевцов выбирал позиции для наблюдения, сменяя их так, чтобы охватить всю линию боевого соприкосновения. Группа работала всю ночь, до четырех утра, когда небо на востоке начало понемногу светлеть. Вернулись тем же путем — сначала по улице, которая едва угадывалась по чуть светлеющим крышам, а затем вдоль русла Волги. Обошлось без происшествий. Каждый из троицы нарисовал расположение вражеских позиций, особо указав противотанковые пушки и зенитки. Затем эти планы сличили и утрясли разногласия. Разведгруппу отправили на отдых, и Орловский и Самонин принялись составлять план сражения.

Глава 70. ЗНАМЕНАТЕЛЬНАЯ ВСТРЕЧА

Начальник Центрального железнодорожного узла рейхскомиссариата Московия Оскар Ланг все последние дни крутился, как белка в колесе. С отступлением из Москвы большая часть подвижного состава, сосредоточенного в столице, оказалась потерянной. Еще бы, какому какое дело до каких-то там вагонов, когда речь шла о спасении армии! Лангу так и сказали, когда он заикнулся о том, что надо бы вывести из депо хотя бы паровозы — те, что на ходу. Ему пообещали сделать все возможное, но обещания оказались пустыми — кроме эшелонов, на которых немецкую пехоту по договору Гудериана с Говоровым вывезли из Москвы, остальной подвижной состав полностью достался русским! А теперь, когда ОКХ начало готовить контрнаступление, воодушевившись разрывом связи между параллельными мирами и потерей Говоровым поддержки со стороны СССР, им, видите ли, нужно срочно перебросить на восточный фронт две танковые и четыре пехотные дивизии! И это только начало! А откуда я возьму вам подвижной состав?

— Снимайте с других участков, — жестко ответил Модель, когда Ланг задал ему этот вопрос. «С каких это других?» — хотел было спросить начальник железных дорог, но осекся — взгляд генерала-фельдмаршала сделался стальным. Оскару почему-то вспомнились в этот момент истории, которые передавали о Моделе из уст в уста: о его жестокости при обращении с местными, о тактике выжженной земли, которую он практиковал при отступлении, и, наконец, о расстрельных командах, восстанавливающих дисциплину в деморализованных подразделениях. Именно Модель предотвратил катастрофу под Москвой зимой сорок первого. Именно тогда будущий «пожарный фюрера» наработал те меры, что позволили ему столь эффективно затыкать дыры на фронтах.

— Если не справитесь, мы найдем того, кто справится, — спокойно сказал Модель. — Но учтите, Оскар, ваша карьера в железнодорожном поприще на этом закончится. Я за этим прослежу лично.

— Да, мой генерал, — пробормотал, опустив глаза, Оскар. Железнодорожник разом потерял весь свой запал. К вечеру, уже успокоившись, насколько это было возможно, он дал себе слово — при первой же возможности запросить перевод назад, в метрополию, пусть даже с понижением! Нет, эти бескрайние русские просторы явно не для немецкого человека. Кто там говорил о жизненном пространстве на востоке? Боже мой, какая глупость, кому нужно это пространство!

Разумеется, вслух ничего подобного Оскар не осмеливался говорить, весьма благоразумно держа эти мысли при себе. Надо сказать, после втыка, полученного от Моделя, Ланг обнаружил в себе скрытые резервы, да еще какие! Оказалось, выполнить требование о срочной переброске крупной войсковой группировки на восточный фронт очень даже возможно — особенно, если пригрозить трибуналом начальникам узловых и сортировочных станций. Те забегали, как тараканы под тапком, и в результате — вот оно, войска движутся на восток почти по графику, отставание каких-то жалких двенадцать часов.

И все бы хорошо, если бы не новая блажь Моделя. Теперь, видите ли, пятьсот тринадцатый и пятьсот десятый батальон тяжелых танков дивизии «Викинг» нужно перебросить на север.

Вот это номер.

Ланг заранее продумал, где именно и как будут разгружать этих монстров — «Тигров» обеих модификаций, а затем еще и «Маусов»: последние двигались медленнее основного эшелона, так как перевозились на специальных двенадцатиосных платформах. И вот теперь все планы летят к чертям!

Ланг в очередной раз уставился на карту железных дорог России. Ничего не поделаешь: единственный способ выполнить приказ Моделя — провести эшелоны по северной железной дороге до Ярославля. На окраинах города идут бои, но Модель заверил, что вермахт удержит позиции. Ланг снял трубку телефона и потребовал немедленно соединить его с начальником станции Ярославль-Главный Гюнтером Бергом. Оскар знал его еще со службы в Германии — они вместе работали на вокзале в Лейпциге. Хорошие были времена.

— Гюнтер, у нас с тобой проблемы, — сообщил Оскар после взаимных приветствий. — Через пару-тройку дней к тебе прибудут эшелоны с тяжелыми танками.

— Ты шутишь? — не поверил тот.

— Приказ Моделя. Ты ведь знаешь, какой у него нрав?

В трубке молчали, слышно было только недовольное сопение. Начальник станции проходил через фазу принятия — фазу гнева пришлось пропустить.

— Как будешь разгружать? — спросил Оскар.

— Не знаю, как, — буркнул тот. — За последние пять лет ничего тяжелее грузовиков мне спускать на землю не приходилось.

— Знакомо, — посочувствовал Оскар. — Ну, у тебя есть время подготовиться. Если чем могу помочь, сообщи.

Ланг поспешно положил трубку — пусть его старый товарищ переварит новости. Сейчас он какое-то время будет на эмоциях — так же, как и сам Оскар, когда узнал о приказе Модели.

Пусть оторвется на подчиненных. Для чего же они еще нужны?

Модель изучал карту боевых действий.

Несмотря на все его усилия, русские продвигались навстречу друг другу. Как и предполагал фельдмаршал, Говоров не пошел на штурм железнодорожного вокзала Костромы, а решил обойти город с юга и двинуться дальше, на соединение с войсками Тухачевского. Тот, после разгрома танкового батальона Курца, подошел к Шарья. Модель поморщился — что за дурацкие русские названия, язык сломаешь, пока выговоришь…

Хорошей новостью было то, что дивизия «Викинг», а именно, два батальона тяжелых танков, вскоре сможет принять участие в боях.

Модель вызвал начальника штаба, и через пару минут тот уже заходил в кабинет.

— Доброе утро, Ганс, — поздоровался фельдмаршал. — Удалось отдохнуть?

Хотя день только начинался, выглядел генерал несколько уставшим — сказывался недосып последних дней: планирование переброски прибывающих подкреплений с западного участка на северо-восточный требовало постоянного внимания. Русские дороги — как автомобильные, так и железные — не слишком хороши были приспособлены для транспортировки тяжелых немецких вооружений.

— Немного, — дипломатично ответил тот.

— Ничего, Ганс, скоро будут полегче, — оптимистично заверил Модель своего верного соратника. — Я принял решение: мы нанесем удар по войскам Говорова под Ярославлем, вот здесь. — Он ткнул пальцем в Щедрино.

Кребс понимающе кивнул — будь он командующим, сам поступил бы так же. Захват Щедрино позволит рассечь группировку Говорова. Все части восточнее Ярославля окажутся отрезанными от снабжения и будут легко уничтожены за несколько дней. И, разумеется, стратегическая цель советского наступления на северо-востоке — создание «дороги жизни» между Москвой и Восточным Союзом — не будет достигнута.

— Основной ударной силой будут пятьсот тринадцатый и пятьсот десятый батальоны тяжелых танков, — сказал фельдмаршал, — двадцать восемь «Тигров» и двадцать два «Королевских тигра». Кстати, что там с «Маусами», Ганс?

В состав батальонов входила еще и рота «Маусов» — восемь машин, включая штабную, но начальник железной дороги буквально валялся в ногах, умоляя передать фельдмаршалу, что за неделю перебросить «Маусы» в Ярославль нет никакой возможности. Сам он сказать такое Моделю не решался, и Кребс вполне его понимал.

— Они прибудут через десять дней, не раньше, — ответил начальник штаба.

Фельдмаршал в раздумьях зашагал вдоль карты.

— Не страшно, — неожиданно сказал он, и у Кребса отлегло от сердца, — эти «мышки» не примут участия в штурме Щедрино, мы их используем по-другому.

— Как именно, мой генерал? — спросил Кребс.

— Как долговременные огневые точки, — ответил Модель, — после захвата Щедрино мы выстроим мощные позиции на пересечении Ярославского и Костромского шоссе. Вот там-то «Маусы» нам и пригодятся.

— Отличная идея! — откликнулся начальник штаба, но мысленно добавил: если штурм Щедрино пойдет по плану. Говоров наверняка просчитает эти планы и предпримет встречные меры. Другое дело, его ресурсы ограничены. Что он может противопоставить ударной мощи двух батальонов тяжелых танков? Роту ИСов? Наверное, это максимум…

— Приступайте к планированию операции, Ганс, — распорядился Модель. — Не будем терять время.

Гюнтер Грасс, командующий гарнизоном Костромы, пребывал в недоумении. Еще вчера он направил докладную в штаб Моделю, где четко указал — русские готовятся к наступлению с плацдарма возле железнодорожного моста. Возможная цель наступления — вокзал Костромы, захват которого позволит русским контролировать железную дорогу на значительном протяжении. Нет, Грасс, конечно, понимал, что неудачные попытки отбить мост могли посеять сомнения в его способности дать отпор врагу, но распоряжение, полученное им утром, выходило за всякие рамки! Согласно приказу, Грасс должен был немедленно отправить третий гренадерский батальон — самая боеспособная часть гарнизона — в Ярославль! С кем, позвольте спросить, он будет оборонять Кострому? С тремя неполными ротами румынской пехоты, которая покинет позиции, едва завидев советские танки? А чем бороться с этими танками? 47-миллимитровыми пушками? Да они даже Т-34 не берут, не говоря уже о тяжелых ИСах! Да и этих пушек у Грасса было всего шесть — меньше, чем танков у противника.

Командир гарнизона связался со штабом Моделя и попытался, выключив эмоции, обрисовать ситуацию. Там его выслушали, заверили, что понимают возникшие проблемы, и приказали удерживать занимаемые позиции до особого приказа. Приказ последовал ближе к вечеру, и суть его была такова — во-первых, подкреплений не будет. Во-вторых — основной задачей Грасса объявлялось удержание железнодорожного вокзала Костромы. Сохранить над ним контроль следовало даже ценой потери части городской территории — если иного выхода не будет.

Что ж, подумал Грасс, пожалуй, эту задачу он выполнить сможет — даже с ослабленным гарнизоном.

Наступление, как и запланировали Орловский с Самониным, началось утром. Артиллерии у атакующих не было — кроме зенитных пушек, но их боезапас берегли для отражения воздушных атак на мост, — поэтому обошлось без артподготовки. Ночная разведка выявила позиции немецких противотанковых орудий, так что направления атаки тридцатьчетвёрок выбрали так, чтобы по возможности не подставляться под удар.

Задача, стоявшая перед Орловским, была проста — расширить плацдарм возле моста, чтобы обеспечить движение на восточный берег без угрозы артиллерийского поражения со стороны противника. Для этого следовало занять ближайшие к мосту улицы на восточном берегу — западный уже и так контролировался партизанами. Вся операция, к удивлению наступающих, заняла не больше часа — противник отступал практически без сопротивления, и потери сторон оказались минимальными. Самонин, расставив танки на отбитых позициях, вызвал по рации Орловского и предложил ему двинуться дальше — на железнодорожный вокзал.

— Не спеши, капитан, — ответил тот. Орловский, имевший богатый опыт обманных маневров, подозревал ловушку. — Мы не знаем, почему они так быстро отступили.

— Так давайте выясним, — предложил Самонин. Капитану, воодушевленному успехом, хотелось действовать дальше. Орловский мысленно вздохнул.

— У нас какой приказ? — спросил он.

— Обеспечить движение по мосту.

— Мы его обеспечили?

— Обеспечили, — признал капитан.

Орловский сделал небольшую паузу.

— Давай вот как, — сказал он. — Подготовь доклад для штаба о сегодняшнем бое и включи в него предложение по захвату вокзала. Посмотрим, что скажут у Говорова. Возможно, они поддержат нашу инициативу.

Самонин признал, что это разумный вариант. На том и порешили.

Первая встреча передовых отрядов Говорова и Тухачевского произошла чуть восточнее Судиславля, вечером того же дня, когда группа Орловского вывела из-под прямого артиллерийского обстрела железнодорожный мост через Волгу. Предложение о дальнейшем наступлении в Костроме для захвата железнодорожного вокзала в штабе Говорова отклонили, а вместо этого приказали сформировать отряд для дальнейшего движения на восток. Признаться, такой приказ Самонину был по душе — капитан не любил, когда его тридцатьчетверки стояли на одной позиции. Он считал, что это танк создан для движения — быстрого разящего удара в неожиданном месте, где враг не ждет.

Посовещавшись с Орловским, капитан оставил взвод Т-34 у моста — на тот случай, если опомнившиеся румыны решать контратаковать после поспешного отступления. С остальными пятью танками Самонин выдвинулся по Костромскому шоссе к Судиславлю.

Согласно оперативным данным, полученным от партизан, вражеских войск на этом отрезке не было — ни румын, ни немцев. Объяснялось это тем, что восток Костромской области оказался на стыке между зонами ответственности рейхскомиссариата Московия и Северным крылом Восточного фронта. Самонин двигался быстро, выжимая около сорока километров в час. У деревни Калинки остановились пополнить запасы воды. Несколько бревенчатых домов жались к дороге. Колодец — журавль стоял немного в стороне, на краю поля, заросшего густой травой. Пока танкисты запасались водой, из ближайшей избы вышла старуха. Постояла возле двери, глядя на солдат. Самонин приветственно помахал ей, но она никак не отреагировала.

— Не рады нам тут, что ли? — буркнул лейтенант Федоренко, командир первого взвода.

— Не суди строго, — ответил Самонин. — Вспомни лучше партизан. Они будь здоров, как нам помогают.

Федоренко почесал в затылке.

— А ведь верно, товарищ капитан, — сказал он, — спасибо, что напомнили.

Старуха, медленно развернувшись, ушла назад, в дом. «О чем она думала?» — мелькнула у Самонина мысль. За годы войны капитан много раз видел, как она бьет по тем, кто слабее остальных — по старым и малым. Как выживает здесь эта женщина, в такой глуши? Самонин не знал.

Колонна двинулась дальше. Вскоре показались дома — сначала низкие, в один этаж, стоящие отдельно, потом они пошли чаще, образовалась улица; забор стал сплошным. Это был Судиславль. Самонин сбавил ход до двадцати километров в час. Справа блеснуло — заходящее солнце отразилось в куполе Спасо-Преображенского собора, стоящего на возвышении. К собору вела улица — почти такая же широкая, как и шоссе. Самонин дал команду свернуть на нее. Танки один за другим с ревом выкатились на небольшую площадь перед собором и остановились.

У наполовину открытых ворот на каменных ступеньках сидел старик с седой бородой. Капитан, спрыгнув на землю, двинулся к нему. Старик поднялся. Самонин спросил, есть ли в городе румыны или немцы. Старик покачал головой.

— На колокольню как подняться? — спросил капитан.

Старик показал на дверь.

— Проводишь?

Пожевав губами, тот после паузы проронил в бороду:

— Старый я, куда мне наверх…

И сел обратно на ступеньки, дав понять: разговор окончен.

Самонин позвал своего механика-водителя, сказав, чтобы тот захватил бинокль. Капитан со скрипом открыл дверь, ведущую в колокольню. Внутри пахло деревом и голубиным пометом. По витой каменной лестнице с высокими щербатыми ступеньками капитан и механик поднялись к звоннице. Колокола, конечно, давно уже сняли.

Вид на окрестности открывался великолепный, но любоваться им не пришлось: по шоссе со стороны, противоположной той, откуда в город вошла боевая группа Самонина, шли три танка. Капитан, посмотрев в бинокль, передал его водителю:

— Что скажешь, Егор?

Тот, не отрываясь от окуляров, ответил:

— Это не «Тигры» и не «Пантеры».

— И не «четверки», — добавил капитан.

Водитель опустил бинокль.

— Похоже на «Льва». Тяжелый танк с той стороны.

Капитан, еще раз приложив бинокль к глазам и присмотревшись, подтвердил:

— Ты прав, Егор. Что ж, поехали им навстречу. Надеюсь, тридцатьчетверки они ни с чем не спутают.

Глава 71. ПЕРЕБРОСКА ВОЙСК

Известие о первой встрече с войсками Восточного Союза застало Говорова на позициях батальона, оборонявшего Щедрино. После нескольких неудачных контратак здесь установилось тревожное затишье, и командующий решил посетить поселок, имевший стратегическое значение: здесь пересекались Ярославское и Костромское шоссе. Без контроля над поселком не стоило и думать об организации «дороги жизни» между Москвой и территорией Восточного Союза в Приуралье.

Прочитав донесение о встрече, генерал протянул его своему начальнику штаба:

— Хорошие новости, Василий Евгеньевич — наши, наконец, встретились.

— Хорошие, — согласился тот, — значит, Тухачевский дошел до Судиславля.

Говоров покачал головой.

— Не стоит переоценивать успехи Восточного Союза. Нам нужно не просто обняться, а установить надежный контроль над всем маршрутом. А до этого пока далеко.

Начальник штаба согласно кивнул.

— Знаете, что мне не нравится, товарищ генерал?

— Кострома?

— Именно! Слишком легко немцы дали нам расширить плацдарм возле моста. Фактически, они ушли после первого же удара. Помните — Орловский даже предлагал двинуться дальше на железнодорожный вокзал.

— Помню, — ответил Говоров, — может, и стоило ему разрешить. Такое впечатление, что немцы отвели войска из города — во всяком случае, значительную часть гарнизона.

Василий Евгеньевич скептически хмыкнул.

— Отвести войска из Костромы? Это же второй по значению город региона! Может, противник просто не выдержал нашего удара? Я знаю этих ребят, воюют они давно, а против них поставили румынские части, готовые разбежаться при виде тридцатьчетверок.

— Может, и так, — задумчиво сказал генерал. — А ответ на вопрос, куда могут отводить войска из второго по значению города ясен — в первый по значению.

— Сюда, в Ярославль? Но зачем?

Говоров ответил не сразу.

— Помните, Василий Евгеньевич, вчерашнее сообщение от партизан?

— О дивизии «Викинг»?

— Именно. Два батальона тяжелых танков прибыли в Вязьму. Мы предполагали, что они двинутся дальше, на запад, для участия в штурме Москвы. Но, по информации от партизан, эшелоны все еще в Вязьме. Почему?

Начштаба пожал плечами.

— Дополнительной информации пока нет. У вас есть предположения, товарищ генерал?

Откуда-то справа, со стороны шоссе, раздался свист снаряда и взрыв — немцы время от времени открывали беспокоящий огонь.

— Василий, поставь себя на место Моделя, — предложил Говоров. — Думаю, он уже понял, что не сможет воспрепятствовать соединению наших войск. Что ему остается делать? Что бы сделал ты на его месте?

— Войска могут встречаться сколько угодно, — задумчиво проговорил начштаба, — но, если не установлен надежный транспортный коридор, цель нашего наступления не достигнута.

— Вот именно. Наша «дорога жизни» узкая и длинная, стоит ее прервать в любом месте, и движение по ней встанет.

— Думаете, на это нацелился Модель?

Говоров кивнул.

— Вполне возможно. Модель не любит широкомасштабных наступательных операций в стиле Гудериана, но вот мощный локальный удар — это то, в чем он мастер.

— Вы думаете, он нанесет его здесь?

Раздался грохот артиллерийского выстрела — наши ответили немцам: пусть знают, что здесь не спят.

— Может быть.

Говоров поднял бинокль к глазам, осматривая немецкие позиции. На первый взгляд, там было тихо — никакого движения на передовой.

— Поэтому мы и здесь. — Опустив бинокль, генерал взглянул на часы. — Пойдемте, Василий Евгеньевич, все уже должны собраться. Обсудим данные полковой разведки, а затем будем решать, что делать дальше.

Начальник центрального железнодорожного узла рейхскомиссариата Московия Оскар Ланг последние три дня почти не спал — он разрабатывал маршрут для переброски двух батальонов тяжелых танков к Ярославлю. Модель ясно дал понять: от этой операции зависит карьера Ланга — и здесь, и в метрополии. А зная жесткий характер «пожарного фюрера», можно было предположить, что на кону не только карьера. Модель задумал операцию — важнейшую за последние несколько недель, а при подготовке к операции фельдмаршал неукоснительно требовал ото всех — и военных, и тыловиков — полной отдачи.

К сегодняшнему утру Ланг, наконец, согласовал маршрут со всеми начальниками станций, через которые пройдут эшелоны. С западной железной дороги их переведут на Северную. Если все пойдет по плану, через двое суток эшелоны подойдут к станции Ярославль-Главная. А дальше начнется канитель с разгрузкой — это уже забота Гюнтера Берга, начальника Ярославского железнодорожного узла.

Но до Ярославля надо еще доехать. Северная железная дорога с начала войны активно не использовалась — основные события первых двух лет вторжения, после которых Восточный Союз откатился за Урал, развернулись южнее. Выдержит ли железнодорожное полотно тяжелые платформы с «Королевскими тиграми»? А еще и «Маусы»! Слава богу, даже Модель понимает, что этих монстров за ближайшие дни в Ярославль не доставить. Но и без «Маусов» хлопот предостаточно.

Ланг вызвал диспетчерскую — передвижной ремонтно-диагностический состав вчерашним утром вышел из Вязьмы и уже должен был прибыть в Ярославль. Ланг приказал, чтобы ему сразу доложили о результатах проверки полотна, но терпения у него не хватило — позвонил сам.

— Дайте начальника поезда, — потребовал он у дежурного в диспетчерской. Тот, с одного слова поняв настроение Ланга, бросился на поиски. Они увенчались успехом — через четыре минуты начальник ремонтного состава, Карл Бремер, взял трубку.

— Ну? — нетерпеливо спросил Ланг. — Что там?

В трубке послышался протяжный вздох. Бремер, прослуживший на немецких железных дорогах больше двадцати лет и привыкший, что все делается по правилам, не спеша, с расстановкой, до сих пор пребывал в стрессе от неожиданного приказа — срочно проверить состояние полотна на всем протяжении Северной дороги от пересечения с Западной до Ярославля.

— Отчет готовится, — сообщил он, — будет сегодня до обеда.

— К черту отчет! — рявкнул Ланг, — скажи мне прямо сейчас — выдержит ли полотно платформы с «Королевскими тиграми»?

Бремер на том конце телефона закрыл глаза. Господи, подумал он, и какого черта тебя понесло в эту Россию? Впрочем, он знал, какого — здесь один год стажа шел за два. Раздумывая о том, чтобы подписать контракт о работе на оккупированных территориях, Бремер посчитал, что уже через пять дет он выйдет на пенсию, и, наконец, уединится в семейном поместье в Баварии — тихая спокойная жизнь на лоне природы, среди ухоженных садов и парков. И вот, из этих пяти лет прошло только два, но Бремер уже понял: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Двойной коэффициент по сроку службы явно не компенсировал те неудобства и беспокойства, которые несчастному немцу пришлось испытать на чужбине.

Эти привычные мысли пронеслись у Бремера за пару секунд, и он усилием воли отбросил их — ему задали вопрос, надо было отвечать. Глянув в черновик отчета, он ответил, коверкая русские названия:

— Самые большие проблемы на перегоне Шушково — Рязанцево. Требуется замена рельсов и после этого плановая выправка путей.

— Сроки? — немедленно спросил Ланг.

— Я оставил там бригаду, так что к работе уже приступили. Завтра к полудню должны закончить.

Ланг сделал пометку в ежедневнике железнодорожника.

— А что с охраной?

— Какая охрана? — не понял Бремер.

Ланг мысленно закатил глаза.

— Карл, ты что, первый день в этой стране? Ты ничего не слышал о партизанах?

— Слышал, конечно, но… — начал было тот, но Ланг прервал его.

— Значит, твои люди там одни, без прикрытия?

— Да, — растерянно ответил Бремер, чертыхаясь про себя, — но там никогда не было партизан…

— Я договорюсь об охране, — Лонг снова прервал его и добавил: — отчет жду через два часа, и чтобы без задержки.

Не попрощавшись, он бросил трубку. Это ж надо — оставить рабочих одних, в такой глуши! Все знают, что по факту оккупационная администрация контролирует только крупные населенные пункты, а в некоторых деревнях, особенно стоящих на отшибе, представителей официальных властей не видели годами! Ланг бросил взгляд на карту — Шушково, Рязанцево: до сего момента этих названий он не слышал никогда. Еще одно подтверждение того, какая эта глушь. Ближайший город, где наверняка есть немецкий гарнизон — это Александров.

Ланг поднял трубку.

— Соедините со штабом Моделя… скажите, это Оскар Ланг, начальник железных дорог, по срочному вопросу.

Ему сказали ждать. Оскар понимал, что за оплошность Бремера ответственность несет он — его начальник, — поэтому проблему надо спихнуть на военных как можно быстрее. В сердцах Ланг подумал — вот если бы партизаны действительно взорвали бы пару мостов по ходу движения, проблема транспортировки в ближайшие дни снялась бы сама собой! Он сразу же испугался таких мыслей — так и до измены недалеко!..

Наконец, трубку взяли — это был один из штабных офицеров фельдмаршала. Записав сообщение, он заверил, что доведет его до сведения Моделя, как только тот закончит оперативное совещание. Лангу этого было вполне достаточно — он довел проблему до военных, пусть они ею и занимаются.

Оскар Ланг не знал, что беспокоится он зря — фельдмаршал Модель, прекрасно осведомленный об активности партизан в районе, заранее побеспокоился об охране железнодорожного маршрута, по которому танки тяжелых батальонов перебросят к месту сражения. Войска, отозванные из гарнизона Костромы и других мест, предназначались как раз для этого. В результате на каждой платформе по ходу движения состава удалось организовать временный укрепленный пункт с приличным — до двух взводов — гарнизоном, готовым оперативно выдвинуться на участок, если обнаружится угроза. Кроме того, по распоряжению Моделя была организована постоянна воздушная разведка вдоль маршрута.

Фельдмаршал понимал, что такая активность не останется незамеченной противником. Несколько эшелонов с тяжелой техникой — не иголка в стоне сена, их не спрячешь. Несмотря на строгие распоряжения из Берлина, на низовые должности в железнодорожной отрасли приходилось нанимать местных — граждане рейха отнюдь не стремились ехать на работу на оккупированные территории. И, конечно, кто-то из этих граждан работал на партизан. Военная контрразведка не справлялась с проблемой — у нее были другие задачи — так что оккупационный властям осталось только смириться с тем, что враг в курсе всего что происходит на железных дорогах.

Следовательно, он в курсе того, что готовится переброска тяжелых танков на северо-восток. И конечный пункт маршрута тоже был очевиден — это Ярославль.

Так что Модель исходил из того, что Говоров в ближайшее время узнает о планируемом контрударе под Щедрино. Ставка была на подавляющее преимущество такового кулака дивизии «Викинг» перед теми силами, которые генерал успеет собрать для отражения удара. Советские танковые части измотаны непрерывным наступлением на сотни километров, боезапас истощен, многие машины требуют ремонта. А дивизия «Викинг» начнет бой со свежими силами и с полным осознанием важности задачи — о последнем фельдмаршал постарается особо. После череды поражений на северо-восточном фронте победа вермахту нужна, как никогда, и он, Модель, добудет ее — так было раньше, так будет и теперь.

Майор Валерий Круглов, начальник полковой разведки, доложил кратко и четко: в настоящее время на линии боевого соприкосновения в районе Щедрино аномальной активности противника не наблюдается. В общем, на этом доклад можно было и закончить, но майор, будучи инициативным офицером, через Штаб партизанского движения установил неформальные контакты с ярославским подпольем. И самую интересную информацию майор получил как раз от них.

— Товарищ генерал, на станции Ярославль-Главная наблюдаются приготовления к приему тяжелой техники.

— Какие приготовления?

— Ремонтируются съезды с платформ, проверяют работу кранов. Вчера первый раз за полгода заработали мастерские в депо. Я думаю, там будут менять гусеницы на «Тиграх».

Говоров и начальник штаба переглянулись. Генерал подошел к карте с отметками о дислокации наступающих частей на всем протяжении от Мытищ до Судиславля.

— Василий Евгеньевич, срочно запросите данные у всех командиров танковых батальонов о состоянии техники. Нам нужно понимать, какие силы мы можем собрать здесь, в Щедрино, в ближайшие двое суток. То же самое относится к зениткам калибра 85 миллиметров.

— Есть, товарищ командующий, — ответил начштаба.

Фельдмаршал Модель всегда отличался жестоким отношением к местному населению, и оно отвечало ему тем же. Модель знал это — как и то, что контроль на захваченными территориями на самом деле во многом оставался иллюзорным. Идеологи завоевания «жизненного пространства», сидевшие в Берлине и отвечавшие за программу переселения немцев на Восток, в красках расписывали их блестящее будущее на новых землях. Модель, однако, знал, что все это вранье. Может, лет через пятьдесят или сто так и будет, но точно не ближайшем будущем.

По этой причине фельдмаршал совершенно не стеснялся обставить транспортировку тяжелых танковых батальонов как настоящую войсковую операцию. На все про все отводилось двое суток. Эшелоны двигались только днем, со скоростью двадцать пять километров в час со всеми возможными предосторожностями. На каждой станции по пути следования был размещен гарнизон и установлена зоны его ответственности. С погодой Моделю повезло — тучи, обычные в августе на Севере, разошлись, так что истребители постоянно патрулировали с воздуха маршрут движения. Более того, фельдмаршалу удалось получить из Берлина два звена вертолетов «Колибри» — всего шестнадцать машин, из которых без поломок до места назначения добрались двенадцать — довольно высокий процент. Эти легкие машины без кабины оказались идеальными средствами разведки, особенно в России с ее огромными пространствами и недостаточно развитой дорожной сетью. Вертолеты прекрасно управлялись на скорости шестьдесят километров в час, а при необходимости могли разгоняться до ста семидесяти. Недостатком вертолета оставалась слабая защищенность — фактически пилот оказывался беззащитным перед огнем с земли. Вертолеты патрулировали эшелоны на всем протяжении маршрута, и это было первое боевое применение таких машин на оккупированных территориях.

Беспрецедентные меры, предпринятые Моделем, дали результат: партизаны не смогли воспрепятствовать движению эшелонов. Одному диверсионному отряду удалось подобраться на расстояние в полкилометра до полотна, но его обнаружили с воздуха — как раз тот самый «Колибри». Появление вертолетов оказалось сюрпризом для партизан, тактики борьбы с ними еще не было. По позициям отряда тут же нанесли удары истребители — потерь отряд почти не понес, но, обнаружив себя, провалил миссию. Другие попытки диверсий также не имели успеха.

Утром пятнадцатого августа передовой эшелон с «Королевскими тиграми» прибыл на станцию Ярославль-Главная. Оскар Ланг впервые за несколько последних дней перевел дух — кажется, обошлось.

Разгрузка началась сразу же — танки максимально облегченные, с зауженными гусеницами, специально предназначенными для транспортировки, своим ходом съезжали с платформ на бетонный дебаркадер, усиленный для приема тяжелой боевой техники. К полудню пятнадцатого августа первые двенадцать машин были уже на земле, и их начали «переобувать». Пустой эшелон отогнали, и его место вскоре занял следующий.

Ланг тихо гордился собой — свою часть работы он выполнил на «отлично». Он был уверен, что Модель учтет это — фельдмаршал не забывал ни успехов, ни провалов своих подчиненных.

Глава 72. СОМНЕНИЯ ЛЕЙТЕНАНТА

Лейтенант Отто Ланг, командир одного из «Тигров», только что доставленных в Ярославль, наблюдал, как экипаж меняет узкие гусеницы, поставленные на время транспортировки по железной дороге, на широкие. Четверо новобранцев, только что закончившие танковую школу под Дрезденом, во второй раз демонстрировали свои навыки — первый случился еще на родине, когда они «переобували» свою машину для погрузки на платформу. Тогда стрелок-радист — девятнадцатилетний парень, призванный из университета Гумбольдта, где он изучал французскую средневековую литературу, — уронил на ногу лом, отчего до сих пор не вполне оправился. Ну, ничего, теперь будет расторопнее. Ланг не сомневался, что сколотит приличный экипаж из этих юнцов — дайте только время.

Лангу было уже за тридцать, и за годы службы в панцерваффе повоевать он успел немало — в Африке, на туманном Альбионе и здесь, на бескрайних просторах России. Начинал он еще на Т-4, и та машина по сравнению с «Тигром» казалась теперь игрушкой. Начало операции «Морской лев» Отто встретил механиком-водителем, и сражение с британскими пехотинцами стало его боевым крещением. Впрочем, сражение — это громко сказано, как он понял несколько позже, в зимних степях под Троцкоградом, до революции известном как Царицын. А тогда, на острове, для вермахта все сложилось весьма удачно. В Дюнкерке королевская армия потеряла практически всю тяжелую технику. После окончания французской кампании Гитлер нацелился на Англию. Подготовка к высадке десанта сопровождалась непрерывными боями в воздухе. Дела у Геринга сначала шли неважно, но потом Черчилль дал слабину — ежедневные бомбежки сделали жизнь лондонцев невыносимой, и премьер-министр отдал приказ отправить истребители на защиту столицы. Это было именно то, чего и добавился Геринг. Двадцатого августа 1940 года около двухсот «Юнкерсов», которых прикрывали «Мессеры» в таком же количестве, совершили серию налетов — волна за волной — на базы королевских военно-воздушных сил, расположенных вдоль побережья. Атака люфтваффе сопровождалась отвлекающим ударом — бомбардировкой Лондона. Английские истребители, отправленные на битву за столицу, не смогли вернуться вовремя для защиты своих аэродромов. В результате последние остались без надлежащего прикрытия и были снесены с лица земли. От этого удара королевская авиация уже не оправилась, и с конца августа небо над Ла-Маншем безраздельно принадлежало люфтваффе.

Когда началась операция «Морской лев», британский флот, все еще первый в мире по тоннажу, самоотверженно бросился на защиту метрополии. Однако надежного прикрытия от атак с воздуха у флота не было — зенитки не справлялись с массированными налетами бомбардировщиков и торпедоносцев. Крейсер «Худ» погиб в первый же день сражения — от взрыва бомбы сдетонировал боезапас, из всего экипажа спаслись только девятнадцать человек. Затем настала очередь линкоров «Принц Уэльский» и «Кинг Джордж V» — первого потопила подводная лодка, а второй, получивший сильный крен на левый борт после атаки торпедоносцев, вынужден был покинуть поле боя и вернуться на базу флота в Девонпорте.

Флот больше не мог защитить свою страну, и для высадки вермахта не осталось препятствий. Первого сентября 1940 года — в годовщину начала второй мировой войны — в воды пролива из континентальных портов вышли тысячи барж. Погода стояла ясная, небо не омрачилось ни единым облаком, и немецкие истребители и бомбардировщики тоже двинулись к острову. Остатки королевских военно-воздушных сил бросились на защиту прибрежных укреплений, но это был акт отчаяния — сопротивление англичан подавили задолго до того, как первая баржа подошла к Дувру. Защищаться было нечем — сражаться на пляжах, как обещал Черчилль, не получилось. После катастрофы Дюнкерка метрополия располагала лишь небольшим арсеналом устаревших орудий времен первой мировой войны. Организовать с их помощью серьезную оборону против дивизий панцерваффе, поддержанных с воздуха, не было возможности. Для Ланга, как механика-водителя, основной заботой тогда стало вовсе не сражение с врагом, а постоянная борьба со всякого рода мелкими неисправностями. Он гнал от себя мысль — а что, если бы еще пришлось и воевать по серьезному?

Через три недели Лондон пал. Черчилль и его клика поджигателей войны вместе с королевской семьей бежали в США на присланном за ними эсминцем. Преследовать корабль не стали — время объявлять войну заокеанской державе еще не пришло. Ланг и его экипаж принимали участие в параде возле Букингемского дворца. Английскую делегацию на мирных переговорах возглавлял Чемберлен — правда, до церемонии подписания старик не дожил: за день до исторического события его доконал сердечный приступ.

А спустя почти год, в мае сорок первого, началась война с СССР, который с некоторых пор начал называть себя Восточным Союзом. К тому времени Отто уже присвоили звание лейтенанта — за успешные действия при выполнении операции «Морской лев» — и он стал командиром танка. Первые недели запомнились офицеру бесконечными маршами по пыльным русским дорогам: пыль покрывала все; смешиваясь с потом, ложилась на лица и руки плотной коркой. Жара стояла невыносимая, адски хотелось пить, но командование категорически запрещало пользоваться колодцами — говорили, русские при отступлении их отравили. Дошло до того, что иногда пили из луж. Отто благодарил судьбу, что он уже не механик — водитель: тот почти не спал, вычищая пыль, забивавшуюся повсюду.

Первая неделя вторжения обошлась без боестолкновений, и поэтому казалось, что восточная кампания будет даже проще, чем континентальная и островная. Но вскоре выяснилось, что это не совсем так. Однажды ночью, когда танкисты после очередного марша дрыхли без задних ног, на них напали. Взвод спасла выучка и дисциплина — боевое охранение вовремя заметило опасность и отреагировало. В круговой обороне отстреливались больше часа, а когда начало светать, все прекратилось также внезапно, как и началось. Утром в посадках вдоль дороги обнаружили несколько трупов — это были рядовые красноармейцы, возле одного лежала винтовка. Патронташ оказался пустой. Вероятно, окруженная часть пыталась прорваться к своим и наткнулась на лагерь танкистов.

А потом танк Отто познакомился с Т-34.

Первые слухи о советском супертанке начали расходиться уже на третий день после начала боевых действий, но Отто относился к ним скептически — не может быть, чтобы немецкая разведка ничего об этом не знала! А если знала, то, конечно, им бы сообщили о таком сюрпризе. На двенадцатый день бесконечных маршей по пыльным российским дорогам Отто увидел его. Хотя это запрещалось инструкциями, командир головного танка наблюдал за дорогой, высунувшись из верхнего люка — иначе в пыли ничего нельзя было разобрать. Впереди показалась низина с кустами и невысоким мусорным лесом — вероятно, русло реки. Танкисты предвкушали купание и постирушки. Впереди показался мост, а за ним, прямо на дороге, стоял он — вражеский танк со слетевшей гусеницей, возле которой возился экипаж. Завидев немцев, они дружно нырнули в башню. Это было странно — неужели русские думали, что у них есть шансы против двух взводов Т- 4?

Оказалось, что да.

Первый обмен выстрелами пришелся в «молоко», однако со второго выстрела Т-4 поразил противника: было хорошо видно, как снаряд ударил в башню. Да только праздновать победу оказалось рано — советский танк, словно не почувствовав попадания, спустя полминуты поразил головной немецкий. Как потом выяснилось, снаряд прошил броню насквозь, наводчику оторвало руку, а остальные члены экипажа отделались мелкими ранениями.

Отто среагировал мгновенно — надо было уйти с линии огня. Лейтенант скомандовал водителю свернуть с дороги в канаву, отчего профиль танка сразу уменьшился и целиться в него стало сложнее. За время этих маневров русский танк подбил еще один немецкий. Эфир заполнился криками и бессвязными командами — такого поворота событий никто не ожидал. Отто дал приказ двигаться перпендикулярно дороге, по вспаханному полю — он хотел ударить в борт. Лейтенант не знал, как устроен это советский монстр, но из общих соображений считал, что бортовая броня должна быть слабее лобовой. Раздалось еще несколько выстрелов. В Т-34 опять попали, но советский танк по-прежнему отвечал на огонь, поразив еще один Т-4. Отъехав от дороги метров на двести, лейтенант скомандовал остановиться — с этой точки борт советского танка, лишенного подвижности, хорошо просматривался. Отто увидел, как поворачивается башня противника, готовясь снова послать снаряд. Но сейчас удача оказалась на стороне немцев — танк Отто выстрелил первым. Из борта Т-34 показался черный дым. Экипаж, видимо, решил биться до конца: из уже пораженного танка раздалось еще два выстрела, и на этом все закончилось.

Итог боя оказался неутешительным — три подбитых Т-4, не подлежащих восстановлению, и еще два поврежденных, отправленных на ремонт в полевую мастерскую. За этот бой Отто и весь его экипаж получили нагрудный знак «за танковую атаку».

Пожалуй, именно тогда Отто ощутил, что кампания на восточном фронте пойдет совсем не так, как на западном. Один русский танк уничтожил три немецких. А сколько их всего у Советов? И почему их не предупредили об опасности заранее? Как разведка могла допустить такую оплошность? Смыв с себя грязь и пот в той самой реке, переход через которую достался столь высокой ценой, Отто поднялся на крутой высокий берег и оглянулся по сторонам. Всюду, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные поля, перемежаемые кое-где невысоким лесом. Лейтенант посмотрел на танковую колонну, и она показалась ему такой жалкой на фоне этих просторов. Мы правда думаем, что завоевали всю эту землю, мелькнула мысль? Во Франции и в Англии Отто видел хотя бы в бинокль, как наступают соседние подразделения, он чувствовал дружеский локоть. А здесь? Они двигались без потерь в этих бесконечных полях, и вдруг такая засада. Какие еще сюрпризы ждут впереди?

Лейтенант встряхнулся и отогнал плохие мысли. В конце концов, он военный, и его задача — выполнять приказ. Генштаб знает, что делает, и залог тому — три успешные кампании: против Польши, Франции и Англии. Проблемы всегда случались, и всегда удавалось найти решение. Нет оснований полагать, что здесь будет иначе.

Этот эпизод с советским танком со временем почти забылся, а вспомнил о нем Отто спустя полтора года, в битве под Троцкоградом. Войска Председателя партии, казалось, уже разбитые, внезапно перешли в наступление, прорвав фронт на северном участке, где стояли румынские пехотные дивизии. При виде тридцатьчетверок союзники разбежались, оголив фронт. В прорыв ринулись многочисленные советские бригады, жаждавшие реванша. И сейчас, спустя уже три года, после объявления победы, правда о том сражении оставалась под прочным замком цензуры. Официальная версия гласила, что немецкое командование специально спровоцировало советское контрнаступление, чтобы выманить с оборонительных позиций подготовленные резервы врага и уничтожить их быстрым ударом. Да только Отто сомневался, что все было именно так. Он бы сказал иначе — судьба армии Паулюса висела на волоске. Если бы Манштейн опоздал с деблокирующим ударом на несколько часов, все могло бы повернуться иначе. Лейтенант чувствовал, какая нервозность тогда царила в штабах — атмосфера неуверенности, против воли офицеров, передавалась вниз и доходила до тех, кто бился на земле. В конце концов, русские дивизии, опрометчиво устремившиеся вперед, угодили в котел, и очередные десятки тысяч пленных потянулись на запад, а победное наступление вермахта продолжилось. Остановилось оно уже на Уральском рубеже, и немецкая пропаганда торжественно объявила о победоносном завершении войны. Да только мирный договор — как с Францией или Англией — так и не был подписан: Советы с демонстративным презрением отвергали любые попытки дипломатии. Разумеется, отказ от переговоров идеологами третьего рейха выставлялась как еще одно доказательство варварства славянских племен.

Война приняла вялотекущую форму. В сорок третьем в панцерваффе появились тяжелые танки, как ответ на советские машины. Первые батальоны отправили на восток, в Урал и в северную Африку: считалось, что если Соединенные Штаты и предпримут десантную операцию, то именно там. На самом деле США больше были озабочены войной с Японией, которая шла с переменным успехом, и помощью Восточному Союзу в его борьбе с Германией на уральском рубеже. Экипаж Отто был одним из первых, кто осваивал новую машину, и, несмотря на «детские болезни», бывалым бойцам она понравился. Механик-водитель не переставал восхищаться: танк массой под шестьдесят тонн управлялся почти так же легко, как и автомобиль!

До мая сорок пятого, когда внезапно выяснилось, что существует параллельный мир, в котором — кто бы мог подумать! — Германия проиграла войну, тяжелые танковые батальоны почти не принимали участия в боевых действиях. И вот теперь все изменилось. Впервые за последние три года вермахт столкнулся с противником, готовым атаковать на территории, которую рейх считал своей. Неудачи немецкой армии под Москвой, уступившей поле боя фактически десанту, переброшенному по тоннелям между мирами, заставляла задуматься: в чем причина неудач? Отто жадно ловил новости с нового участка восточного фронта, по вечерам читал газеты и просиживал у радио, пытаясь найти зерна истины в пропагандисткой шелухе. Как-то раз в середине июня Отто повстречался со старым товарищем, Вильгельмом, приехавшим на побывку как раз с «западного восточного фронта», как в разговорах между собой стали называть линию боевых действий, опоясавшую Москву. После третьей рюмки шнапса Вильгельм наклонился к Отто и громко спросил, будто продолжая спор, начатый с кем-то другим:

— Вот скажи, на хрена нам эта земля? Там только местные и мы, и местных в сто раз больше, чем нас. И знай, Отто, — они нас крепко не любят, и с каждым годом становятся злее…

Отто спустил разговор на тормозах — не дело говорить такое, особенно офицеру. Особенно в людном месте, где много лишних ушей. Когда отпуск закончился, Вильгельм отбыл назад, в расположение пятьсот шестого батальона. Через неделю он погиб в лобовой атаке на позиции, защищаемые новыми танками русских — теми, что с приземистой башней и «щучьим носом». Узнав об этом, Отто вспомнил последний разговор с Вильгельмом и задумался — а так ли уж неправ был его товарищ? И то, как Модель организовал транспортировку тяжелых танков в Ярославль — целая спецоперация, с боевым охранением, с самолетами и даже вертолетами! — казалось, подтверждало правоту Вильгельма. Лейтенант испытывал сложные чувства — с одной стороны, удовлетворение тем, как четко и слаженно сработали все службы и подразделения охраны, не допустив ни одного серьезного инцидента, а с другой… мы что, теперь каждый раз будем перемещаться по этой земле именно так?..

Отто, докурив сигарету, оглянулся по сторонам, возвращаясь из прошлого — далекого и не очень, — в настоящее. К черту философствования, надо делать свою работу. Пока лейтенант предавался ненужным мыслям и воспоминаниям, его экипаж продвинулся в «переобувании» — широкая гусеница уже зашла на большую часть траков. Еще пару часов и «Тигр» будет готов к боевой работе. Стрелок-радист — тот самый, из университета, — работал наравне со всеми, забыв о хромоте после случая с ломом. Вот что значит командный дух, с удовлетворением подумал лейтенант. Через неделю эти парни начнут понимать друг друга с полуслова — а в бою это не менее важно, чем калибр орудия и исправный движок…

Глава 73. ВЕРТОЛЕТЧИК

Ганс Буш, главный конструктор вертолетов «Колибри», с детства был фанатом винтокрылых машин. Нет, конечно, самолеты ему тоже нравились, но вертолеты — это нечто совсем другое. Самолет казался Гансу чем-то вроде автомобиля или даже автобуса — да, здорово ехать быстро, смотреть по сторонам, но все же ощущение скорости совсем не то, что на мотоцикле или даже велосипеде. Возможность зависнуть над землей, плыть над ней — быстро или медленно, как душе угодно — поражала воображение мальчика. В представлении Ганса именно вертолет воплощал вековую мечту человека о крыльях за спиной. Получилось немного не так, как мечталось, силы рук оказалось недостаточно для покорения неба, но с этим вполне можно было смириться.

С ранних лет мальчик пропадал в мастерской отца — школьного учителя физики и химии, предпочитавшего демонстрировать ученикам законы природы с помощью экспериментов, а не доски и мела, отчего порою у него возникали конфликты с администрацией — где опытным путем постигал законы аэродинамики. В десять лет от сделал свой первый вертолет — с деревянным винтом, раскручиваемым резинкой. Пилотом — или, вернее, пассажиром — была лягушка, пойманная в пруду возле дома. Вертолет поднялся выше дома, что Ганс счел успехом. Отец, сдержано похвалив сына, сказал:

— Видел, как он крутится?

— Да, — ответил Ганс, — винт в одну сторону, а корпус в другую.

Отец кивнул.

— Знаешь, почему так происходит?

Путаясь и сбиваясь, мальчик ответил, насколько смог. Выслушав сына, отец сказал.

— Молодец, Ганс, интуитивно ты понимаешь верно. Но, знаешь ли, интуиция — это только первый шаг в работе ученого, инженера и конструктора. Любое предположение следует проверять законами природы — только так поймешь, обманывает тебя интуиция, или нет.

— А как узнать эти законы? — спросил мальчик. — Ты меня научишь?

Отец, улыбнувшись, кивнул.

— У тебя есть и способности, и желание. Кроме того, ты мой сын. Так что, да — я тебя научу. А потом ты будешь учиться уже сам. Надеюсь, — добавил он, — ученик превзойдет учителя!

Ганс окончил гимназию с высшими оценками по математике, физике и химии, и поступил в Бременский Технологический институт. Параллельно он работал в мастерской отца. Ганс двигался шаг да шагом, увеличивая размеры своих моделей. Чтобы решить проблему с вращением корпуса, он разработал схему с двумя винтами, посчитав, что это лучший способ обеспечить устойчивость машины. Все свои идеи Ганс — теперь уже студент престижного института — неизменно обсуждал с отцом, часто внося поправки в проекты после жарких споров — уже на свежую голову.

После поражения в первой мировой войне Германии запретили иметь авиацию, однако, пока разработки Ганса оставались на уровне мастерской отца, этот запрет никак его не останавливал. Когда же Буш, уже закончивший с отличием Бременский институт, взялся за разработку винтокрылого устройства, способного поднять человека, политическая ситуация изменилась, и прежние запреты потеряли значение. Молодого талантливого инженера приняли на работу в фирму Фокке и Вульфа. Ганс целыми днями пропадал в ангаре фирмы в бременском аэропорту. Проблема заключалась в том, что знаменитых друзей больше интересовали самолеты. Выслушивая идеи Ганса и признавая их, они неизменно направляли молодого инженера в то русло, которое интересовало их самих.

Такое положение не устраивало Буша. Вскоре появилась возможность покинуть фирму повернутых на самолетах друзей, и открыть собственную. Помог случай. На встрече выпускников гимназии Ганс разговорился со старым приятелем, Карлом — добродушным толстячком, отец которого, разбогатевший на торговле кофе, любил на досуге почитать о последних достижениях науки и техники. Карл пригласил Ганса домой, чтобы тот рассказал отцу о своих изобретениях. Торговец кофе настолько увлекся идеей необычной машины, на которой можно «висеть в воздухе», что тут же отвалил изрядную сумму молодому инженеру. Буш сразу открыл собственную фирму, нанял пару помощников, и уже через неделю гремел железом в ангаре, соседнем с тем, что занимали Фокке и Вульф.

Пятого сентября тридцать шестого года при большом скоплении зрителей состоялся первый демонстрационный полет машины Буша, получившей название «Колибри». Очертаниями вертолет и впрямь напоминал небольшую птичку, а еще больше походил на нее необычной легкостью, с которой совершал в воздухе маневры, недоступные самолету. Зрители были в восторге. Буш уже предвкушал большие заказы от министерства обороны, однако с этим оказалось не так гладко. В ведомстве Геринга к вертолету, тем более легкому, отнеслись прохладно, не слишком хорошо понимая, для чего именно эту машину — безусловно, интересную, — можно использовать. Начались долгие утомительные переговоры в кабинетах. В конце концов, к началу тридцать седьмого изобретатель и военное ведомство пришли к соглашению о выпуске ограниченной партии — десять штук — для разведывательной авиагруппы. Одновременно Буш согласовал техническое задание на разработку проекта тяжелого транспортного вертолета с грузоподъёмностью тысяча килограмм, что позволяло перемещать по воздуху отделение солдат с полным вооружением. К этому времени в фирме Буша работало уже больше двадцати сотрудников — инженеры, мастера, испытатели.

С началом войны вертолеты все чаще стали применять для тактической разведки и патрулирования. Разумеется, на масштабе фронта винтокрылые машины не могли конкурировать с «Рамой» или, как еще называли детище Фокке и Вульфа, «Летающим глазом», способным подниматься выше семи километров и фантастически живучим. Но зато «Колибри» мог разглядеть подробности, ускользающие от «Глаза». Заказы военного ведомства на машину постепенно росли.

Последние события на Восточном фронте, особенно активизация партизанского движения на оккупированных территориях, вновь пробудила интерес к легкому вертолету как средству разведки. Буш с интересом узнал, как Вальтер Модель использовал эскадрилью «Колибри» для сопровождения эшелонов с тяжелой бронетехникой. Вертолеты Буша прекрасно справились с задачей, выявив несколько диверсионных групп, собиравшихся подорвать железнодорожное полотно на маршруте эшелонов. После успешного завершения операции Модель пригласил Буша посетить расположение немецких войск в районе Ярославля, чтобы обсудить перспективы использования вертолетов в разведывательных и военных операциях. Буш, разумеется, согласился — он надеялся, что с помощью «пожарного фюрера», имевшего немалое влияние в ОКХ, вертолетостроение, наконец, займет достойное место в военной промышленности третьего рейха.

Первым делом Буш высказал пожелание лично осмотреть место дислокации звена вертолетов и поговорить с пилотами — причем без начальства, чтобы их не смущать. Модель согласился — он не сомневался в честности знаменитого инженера и его желании выполнить работу как можно лучше. Пункт базирования винтокрылах машин оборудовали на северной окраине Ярославля, рядом с железной дорогой. Десять вертолетов стояли в ряд на грунтовой площадке, огороженной простым забором — бывшее футбольное поле, ничего лучше в спешке не успели подобрать. Когда Буш вместе с командиром эскадрильи уже заканчивал осмотр машин, к нему подошел один из пилотов и по-военному попросил разрешения обратиться. Ганс, разумеется, разрешил. Пилот — парень лет двадцати, невысокого, как все вертолетчики, роста, и с огоньком в глазах, — подвел именитого инженера к своей машине.

С одного взгляда было ясно, что тот предлагает. По обеим сторонам от кабины — или, вернее, сиденья пилота, потому что оно было открыто всем ветрам — парень укрепил два реактивных противотанковых гранатомета, называемых панцершреками.

— Тебе понадобиться стрелок, — сказал Буш.

Пилот, на глазах обретая уверенность, хмыкнул и залез в вертолет.

— Стрелок не нужен, — сказал он. — Вот, смотрите… — и он показал на рычаг, явно самодельный, рядом с креслом. — Отсюда усилие передается на спусковое устройство.

Пилот нажал на рычаг, и спусковые скобы обоих гранатометов поднялись — при снаряженном оружии прогремел бы выстрел.

— Ты уже пробовал это в деле? — спросил Буш. Что и говорить, задумка выглядела интересной — первый шаг на пути превращения разведывательного вертолета в штурмовой!

— Никак нет, — ответил тот.

— Почему? — спросил Буш.

Пилот выразительно скосил глаза в сторону командира эскадрильи. Тот, слегка замявшись, сказал:

— Все же машина новая, опыта боевого применения у нас еще мало. Гранатометы смещают центровку, неизвестно, как это повлияет на устойчивость в полете. К тому же основные задачи у нас разведывательные, а не боевые… герр Буш, что вы делаете? — воскликнул командир, глядя, как создатель винтокрылой машины, чуть кряхтя, усаживается в кресло пилота. Бросив взгляд на панель управления, он сказал, усмехнувшись:

— Я сам проверю центровку и остальное, господин майор. Никто лучше меня не знает эту машину.

Спустя минуту Ганс был уже в воздухе, вновь испытывая наслаждение от полета. Он сделал круг над площадкой с машинами: все присутствующие стояли, задрав головы и глядя на него. Ганс разогнался до предельной скорости — сто семьдесят пять километров в час, и почувствовал легкую вибрацию: сказывалось аэродинамическое сопротивление панцершреков. Развернувшись, инженер полетел обратно, снизив скорость до шестидесяти километров в час — это был самый комфортный режим полета. Как и ожидал Ганс, в этом режиме вертолет с гранатометами летел почти так же, как и без них. Буш почувствовал раздражение — очевидно, командир эскадрильи просто не хотел поддержать инициативу своего подчиненного, и тормозил ее под предлогом заботы о безопасности полетов.

Заложив перед посадкой эффектный вираж, Буш приземлился. Поговорив еще пару минут с пилотом, предложившим новшество, он попросил его кратко изложить свою идею на бумаге и, поспрошавшись во всеми, отбыл на встречу с фельдмаршалом. Теперь ему было что предложить Моделю в плане боевого применения вертолетов.

Тот живо откликнулся на идею, и к вечеру того же дня на дороге, ведущей к стоянке вертолетов, показалась представительная делегация во главе с главнокомандующим. Командир эскадрильи, предупрежденный заранее, поднял всех на ноги. Работники стоянки спешно устанавливали большой — два на три метра — щит, которому предстояло послужить учебной мишенью, а пилот, еще вечера в очередной раз просивший командира разрешение на пробный полет с гранатометами, теперь готовился к боевым стрельбам, в десятый раз проверяя работу спускового механизма.

— А что с прицелом? — спросил Модель, когда пилот, смущаясь от волнения при виде столь высокого начальства, изложил ему суть изобретения.

— Прицел не нужен, — ответил тот и бросил взгляд на гранатометы. — Я и так знаю, куда они полетят.

Фельдмаршал усмехнулся.

— Значит, и так знаешь… ну хорошо, посмотрим.

В гранатометы зарядили выстрелы, и вертолет поднялся в воздух. Удалившись от мишени метров на триста, он развернулся, и, сбавив скорость до шестидесяти километров в час, устремился к мишени, установленной у кромки леса на безопасном расстоянии от стоянки и зданий. На расстоянии ста пятидесяти метров пилот выстрели и сразу же свернул вправо, успев увидеть, как гранаты, попав в центр щита, вдребезги его разнесли.

Через минуту пилот уже был на земле. Лично поблагодарив его за великолепный полет, фельдмаршал пригласил Буша в машину:

— Думаю, нам есть что обсудить, — сказал Модель.

Фельдмаршал и инженер понимали друг друга с полуслова — каждый был профессионалом в своем деле. Буш знал, на что способны его вертолеты, какие изменения потребуются в конструкции, чтобы превратить разведывательный вертолет в штурмовой, и как быстро его фирма сможет наладить серийный выпуск. А Модель знал, на какие кнопки следует нажать в Берлине, чтобы заказ на первую партию оформить без проволочек.

— Панцершрек — это только первый шаг, — сказал Буш. — Пилот, конечно, молодец, но сто пятьдесят метров — слишком близко.

Модель кивнул. Одно дело — стрелять из окопа, а другое — с вертолета. Последний поразить куда проще, чем пехотинца. Представление с разнесенным в щепки щитом, которое они увидели на стоянке «Колибри», не могло ввести в заблуждение фельдмаршала — от кустарно переделенного энтузиастом легкого вертолета до боевой машины, способной поразить танк в реальных условиях, очень далеко.

— А мы можем поставить на вашу машину пулемет? — спросил Модель.

Буш ненадолго задумался.

— Почему нет? Запас по грузоподъемности есть.

— А где будет стрелок? Сзади?

Тут инженер задумался. «Колибри», несмотря на малые размеры, мог поднять двоих — пилота и наблюдателя. Последний сидел лицом назад — для целей разведки это не было так уж критично, однако для прототипа штурмового вертолета становилось серьезным недостатком.

Буш взял лист бумаги и за несколько секунд набросал схему вертолета с соблюдением масштаба. Он знал каждую деталь в своей машине и ее предназначение. Что можно сделать, чтобы дать разведывательной машине стрелковое вооружение? Буш понимал, что Модель хочет какое-то решение прямо сейчас, чтобы использовать его в предстоящей битве. Есть ли оно?

— Можно поставить пулемет для пилота, — наконец, сказал он.

— Для пилота? — удивленно переспросил фельдмаршал? — Как же он будет управлять вертолетом?

— Есть режим, в котором машина очень устойчива, так что можно отвлечься от пилотирования на стрельбу.

Модель встал и прошелся вдоль стола.

— Ганс, я, конечно, доверяю вам во всем, что касается устройства вертолетов. Но должен честно сказать — как военному, такая идея мне не по душе.

— Мне тоже, — признался Буш, — но попробовать стоит. А еще можно поставить турель с пулеметом сзади, где сидит наблюдатель. Тогда вертолет сможет стрелять вперед и по сторонам.

Фельдмаршал удовлетворенно кивнул.

— Уже неплохо. И как это будет выглядеть?

Буш добавил несколько штрихов к своему рисунку, сопроводив их пояснениями.

— Это должны увидеть в управлении вооружений сухопутных сил, и как можно быстрее, — сказал он. — Такая машина позволит нам покончить с партизанским беспределом и с теми, кто поддерживает бандитов.

Буш промолчал. Он знал, какие слухи ходили о Моделе, о том, как он обращается с местным населением и о его жестокости в борьбе с партизанами. Значит, его винтокрылая машина — воплощение детской мечты о свободном полете — будут использовать для таких целей… На мгновение инженер почувствовал укол совести, но быстро справился — идет война, сейчас не время для сантиментов. В конце концов, сам он не будет жать на гашетку пулемета, это дело военных и их ответственность…

— Хорошо, с этим решили, — сказал Модель. — Но это дело будущего — надеюсь, не очень далекого. А в ближайшие дни, дорогой Ганс, нам предстоит важнейшая битва, и произойдет она прямо здесь, под Ярославлем. Я хочу переоборудовать все вертолеты для стрельбы панцершреками. Удивим русских.

— Психологический эффект будет, — признал инженер, — а вот боевой результат…

— Посмотрим, — ответил фельдмаршал.

На потери ему плевать, понял Буш, главное — набрать опыт. Ему снова пришлось подавить неприятное чувство — новая штурмовая машина будет оплачена жизнями пилотов, которых через пару дней бросят атаковать русские танки панцершреками… Я буду много работать, успокоил себя Буш, чтобы сделать штурмовой вертолет как можно лучше, и как можно быстрее.

Модель поднялся, дав понять, что разговор окончен. Фельдмаршал распорядился, чтобы инженера незамедлительно доставили в аэродром — там его ждал самолет до Берлина. Поглядев на удаляющуюся землю, Буш откинулся в кресле — после напряженной работы он нуждался в отдыхе.

Глава 74. ГРОЗА БЛИЗИТСЯ

Щедрино, небольшая деревня на пересечении Ярославского и Костромского шоссе, имела стратегическое значение для связи между Москвой и Восточным Союзом. Сейчас Щедрино контролировали войска генерала Говорова, но фельдмаршал Модель собирался отбить деревню и таким образом перерезать формирующуюся дорогу жизни. Если «пожарный фюрера» сможет добиться этого, смелая операция Говорова, начатая им в начале августа, не достигнет цели, и судьба Москвы повиснет на волоске.

Щедрино уже пострадало во время недавних боев, однако немцев оттуда выбили довольно быстро, так что значительная часть домов уцелела. Самым большим сохранившимся зданием была каменная усадьба в один этаж с мансардой, выстроенная местным помещиком на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Во время революции владельца усадьбы расстреляли большевики, а здание передали под сельскохозяйственный техникум. После недавнего освобождения деревни в усадьбе расположился штаб батальона, занявшего позиции вокруг Щедрино. Спокойно здесь не было никогда — немцы, как только потеряли деревню, предприняли несколько контратак с целью вернуть позиции, но безуспешно. Однако теперь, когда Моделю удалось перебросить к Ярославлю два батальона тяжелых танков, ситуация резко изменилась — перевес оказался на стороне вермахта. Говоров понимал, что решающая битва за Щедрино начнется в ближайшие дни, и тоже готовился к ней, стягивая под Ярославль резервы. Командующим танковой группой он назначил майора Крутова — две усиленные роты в составе двенадцати ИС-2 и десяти ИС-3 под руководством майора были единственными подразделениями тяжелых танков, с которыми Говоров начал операцию «Север».

Майор вместе со своим заместителем, капитаном Самониным, поднялись на мансардный этаж усадьбы Щедрино, еще недавно бывшим обителью голубей. Их сухой помет хрустел под ногами. Офицеры подошли к разбитому окну, из которого открывался просторный вид: ровные поля, перемежаемые кое-где невысоким лесом, справа плавно спускавшиеся к Волге, отсюда невидимой. Вдали виднелись пригороды Ярославля, а за ними возвышались купола церквей и храмов. Крутов не сомневался, что немцы используют их как наблюдательный пункты — советские позиции просматривались оттуда, как на ладони. «Надо было брать город», — мелькнула мысль, и тут же сомнение: а если бы увязли при штурме высокого берега Которосль?

— Что скажешь, капитан? — спросил Крутов.

Тот, немного помолчав, ответил:

— Позиция сложная, товарищ майор, естественных препятствий нет. «Тигры» здесь пройдут без проблем.

Крутов кивнул.

— Что предлагаешь?

— Во-первых, нужен мобильный резерв для встречного боя, — ответил капитан.

— Так. Что еще?

— Опорники с круговой обороной, расстояние между ними не больше километра. В каждом опорнике — зенитки, пехота с противотанковыми ружьями. Закопать танки с неисправной ходовой частью, использовать их как доты в составе опорников.

Кивнув, майор достал из полевой сумки карту и развернул ее на подоконнике.

— Наметь места для опорников.

— Есть, — козырнул капитан.

Крутов спустился на первый этаж, где кипела штабная жизнь. Атмосфера приближающегося сражения чувствовалось в разговорах и жестах, в том особом сосредоточении, которое возникает при мысли о возможной смерти. Майору это состояние было привычно, смерти в лицо он смотрел не раз. На собственном опыте Крутов усвоил, что лучший способ справиться с напряжением и с ненужными мыслями — это думать, как победить врага наличными силами. А подумать было о чем, потому что сил в распоряжении майора после двух недель непрерывных боев оставалось немного. Из двенадцати ИС-2 на ходу осталось только шесть, а с трешками ситуация оказалась еще хуже — постоянные поломки коробки передач и двигателей вывели из строя две трети машин. И сейчас для отражения атаки двух батальонов «Тигров» в распоряжении майора была только неполная рота тяжелых танков. Ситуация усугублялась сложной для обороны местностью — ровные поля, по которым «Тигры» с легкостью могли обойти оборонительные позиции, если встречали упорное сопротивление. И засаду так просто не организуешь — лесок слишком жидкий, все просматривается…

Послышался приближающийся гул самолетных моторов — на горизонте показались «Юнкерсы». Шли одни, без прикрытия — знали, что у Говорова нет истребителей. Надежда оставалась только на зенитки. Юнкерсы шли высоко и снижаться не собирались — видимо, пилоты примеривались к бомбометанию, знакомились с местностью. Несколько бомб упали в поле, выстрелы зениток тоже оказались в молоко. Разминка перед боем.

Ладно, подумал Крутов, надо решать, как лучше распределить скудные силы. При отсутствии тяжелых танков в бой против «Тигров» придется бросать тридцатьчетверки. Потери будут, и большие…

Генерал Говоров просматривал донесения подпольщиков Ярославля. Немецкие танкисты завершили переобувание «Тигров» на широкие гусеницы, и заканчивали подготовку машин к бою. Модель, похоже, ввел режим осажденной крепости: по его приказу часть зданий железнодорожного вокзала переоборудовали под временные казармы и окружили их оцеплением, выходить за пределы которого танкистам категорически запрещалось. Такие жесткие меры диктовались партизанской активностью: фельдмаршал не без оснований опасался нападений на танкистов, если те выйдут в город. Да, в спокойные времена порядок в городе удавалось поддерживать, но сейчас, в преддверии решающего сражения, подпольщики наверняка готовы активизировать борьбу. И если не получилось пустить под откос эшелоны с танками на пути в Ярославль, то можно уничтожить тех, кто эти танки управляет. Поэтому фельдмаршал, несмотря на недовольство офицеров, желающих расслабиться после тягот походной жизни, запретил выход в город.

Итак, решающая битва близится, Модель может начать атаку хоть завтра. Четыре десятка свежих «Тигров» с опытными экипажами — грозная сила. Что им противопоставить? Десяток ИС и еще примерно столько же тридцатьчетверок? Этого не хватит, особенно с учетом рельефа местности. Ровное поле, засаду устроить негде.

Стук в дверь отвлек генерала от невеселых мыслей. Это был начальник штаба с очередным донесением. В нем сообщалось о переброске на северную железную дорогу тяжелых двенадцатиосных платформ.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил генерал.

Начштаба кивнул.

— Думаю, да. Модель готовится к транспортировке «Маусов».

— Согласен.

Говоров прошелся вдоль карты, размышляя.

— Ну, и что ты думаешь об этом, Василий Евгеньевич?

Тот ответил не сразу.

— Тут есть два момента, — осторожно сказал он. — Конечно, «Маусы» увеличат боевой потенциал ударного кулака немцев. Но, с другой стороны, ему потребуется время, чтобы их сюда доставить. А время работает на нас. Войска Тухачевского уже близко, они смогут нам помочь.

Генерал остро взглянул на своего заместителя.

— «Время работает на нас», — повторил он, — неужели ты думаешь, что Модель, король обороны, не понимает этого?

— Уверен, что понимает. Но все же он хочет нарастить мощь бронетанковой группы, чтобы действовать наверняка.

Говоров покачал головой.

— У меня другое мнение. Он начнет атаку до того, как прибудут «Маусы».

— Но тогда какой смысл возиться с их транспортировкой? Зачем ему эти машины, если они не будут участвовать в бою?

— Он рассчитывает выиграть сражение уже имеющимися силами, а мышата ему нужны, чтобы закрепить победу. Модель хочет захватить Щедрино и создать там оборону, о которую обломают зубы и мы, и Тухачевский. И «Маусы» сыграют в этом ключевую роль.

Начальник штаба ненадолго задумался.

— В этом есть смысл, — признался он.

— Это еще и психологическая игра, — продолжил генерал, — он понимает: мы узнаем о подготовке к переброске «Маусов», и рассчитывает, что мы решим, будто он отложит наступление до их прибытия.

— И ударит, когда мы не будет ждать, — тихо проговорил Василий Евгеньевич.

— Именно, — подтвердил Говоров. — Так что информацию о «Маусах» принимаем к сведению.

— Интересно, а сопровождение мышат по железной дороге Модель организует так же, как для «Тигров»?

Генерал хмыкнул.

— Хороший вопрос. Если так же, часть авиации ему придется отвлечь на выполнение этой задачи, что ослабит наступательный потенциал. А если нет, то у партизан появится шанс нанести удар… надо обсудить это с Центральным штабом в Челябинске, — резюмировал Говоров. Сделав пометку в блокноте, оно продолжил: — Ладно, в любом случае «Маусы» — это не то, что нас должно волновать в первую очередь. Как нам остановить лавину «Тигров», да еще поддержанную с воздуха — вот в чем вопрос…

Начальник штаба молчал. Говоров щелчком выбил сигарету из портсигара и, щелкнув зажигалкой, закурил.

— Что скажешь, Василий Евгеньевич? — тихо спросил он, выпустив дым.

После паузы тот с глубоким вздохом ответил:

— Будет тяжело.

Генерал подошел к окну. Штаб группы войск размешался в усадьбе Урусовых села Спасское в нескольких километрах западнее Ярославля. Окраины города виднелись на горизонте. Никакого движения там пока не наблюдалось, но Говоров знал: это спокойствие обманчиво — вражеские танки могут появиться в любой момент. Причем не только днем, но и ночью — в тепловизорах немцам не было равных.

За последние сутки генерал мысленно перебрал множество тактических схем, пытаясь понять, как остановить немецкое наступление. Ни одна из них не удовлетворила его. В широких полях под Ярославлем преимущество в тяжелых танках, ставшее очевидным после переброски двух батальонов из-под Москвы, компенсировать было нечем. Тем более, задача Вальтера Моделя представлялась весьма ограниченной — его войскам надо было всего-то продвинуться на несколько километров южнее Ярославля, чтобы достичь цели: перерезать дорогу между группой Говорова и войсками Восточного Союза. Добившись этого, Модель начнет медленное, но неуклонное удушение Москвы, и помешать этому уже не получиться…

— Нам нужна помощь, — сказал Говоров, — встречный удар с восточного направления. Без этого мы продержимся пару дней, не больше. Василий Евгеньевич, свяжитесь с Тухачевским, доложите обстановку и выясните, чем он может нам помочь, причем в ближайшее время.

— Есть, — ответил начальник штаба. Признавать свою слабость было неприятно, но он знал: без трезвой оценки сил — своих и противника — успеха не добиться. Что ж, теперь надо, чтобы Тухачевский понял, насколько серьезно их положение. Впрочем, у начальника штаба были основания подозревать, что тот в курсе: разведка партизан работала исправно, так что в Челябинске должны все знать. Другое дело — захотят ли там пойти на риск и выдвинуть войска столь далеко на запад? Ответ на этот вопрос пока оставался неясен.

Войска Говорова и Восточного Союза впервые встретились в городе Судиславле, что восточнее Костромы, несколько дней назад. Тяжелые «Львы» полковника армии Восточного Союза Артема Ковалева и тридцатьчетверки капитана Самонина встали бок о бок на обочине дороги, ведущей из Шарьи — опорного пункта, только что захваченного войсками Тухачевского. Эта встреча во многом была символической — танки Ковалева совершили рискованный бросок на запад, и в тылу могли находиться еще боеспособные подразделения румынской и немецкой пехоты. И где-то там, между Судиславлем и Шарьи, оставались еще три танка Т-4, ускользнувшие от Ковалева. Для тыловых подразделений без серьезной охраны они представляли реальную угрозу.

Пока Модель занимался переброской двух батальонов тяжелых танков, армия Тухачевского укрепляла контроль над магистралью от Судиславля до Котельнича. На всем протяжении пятисоткилометровой трассы в деревнях и селах обустраивались гарнизоны. Наибольшее внимание штаб Тухачевского уделял ситуации возле Котельнича — нельзя было исключать попытки удара со стороны северной группировки Восточного фронта вермахта, возглавляемой генералом Кремером. Западнее Шарьи плотность немецких войск, по данным разведки, была невысокой — соответственно, сил для защиты дороги требовалось меньше.

Донесение из штаба Говорова Тухачевский получил, когда вместе со своим штабом разбирался, какие части после формирования гарнизонов на освобожденных территориях можно выделить для дальнейшего движения на запад. Прочитав донесение, Тухачевский, немного подумав, обратился к Якиру, своему заместителю:

— Иероним Петрович, на пару слов. А вы, товарищи, продолжайте работать.

За рабочим кабинетом Тухачевского, предназначенным для совещаний, находился еще один, совсем небольшой — вернее, даже на кабинет, а спальня: там военачальник ночевал, если не успевал вернуться в квартиру. Именно здесь маршал обсуждал самые важные вопросы.

— Прочитай это, — он протянул донесение Уборевичу.

Тот с непроницаемым выражением лица пробежался глазами по строчкам и вернул бумагу начальнику.

— Что будем делать? — спросил Тухачевский.

Уборевич уселся на стул, стоявший у небольшого письменного стола, и закинул ногу на ногу.

— Два батальона тяжелых танков — серьезная сила, — сказал он.

— У Говорова тоже много танков, — возразил Тухачевский, — по моим сведениям, не меньше, чем у Моделя. Почему ему нужна наша помощь?

— Ваши сведения устарели, товарищ маршал, — сказал Уборевич. — Эти «трешки» с приземистой башней и хищным носом, которые вам так понравились, оказались не очень надежными. Ходовая часть постоянно выходит из строя. Кроме того, у Говорова проблемы с топливом — Московский НПЗ работает на запасах, а они близки к концу.

— И каков вывод?

— Танки у него есть, но он не может доставить их куда надо — под Щедрино. Вот в чем проблема.

Тухачевский задумался. Неприятная новость. Последние две недели казалось, что советский генерал, посланник из параллельных миров, прочно оседлал военную удачу, а теперь просит о помощи… Нет ли здесь тайного замысла, не стоит ли за этим тень Сталина?

— Иероним, откуда у тебя эти сведения? — резко спросил Тухачевский. — Что за источник?

Уборевич хмыкнул.

— Разведка партизан. У нас есть там свои люди. Они присматривают не только за немцами, но и за своими. Доверяй, но проверяй.

— Почему я об этом не знал?

Уборевич пожал плечами.

— Вы не спрашивали.

Скользкий, как уж, мелькнула мысль у маршала, скользкий, но полезный.

— Хорошо, — решил Тухачевский, — будем считать, что Говоров говорит правду, и у него действительно тяжелая ситуация.

Маршал закурил. Уборевич молчал — он знал, когда можно и нужно высказаться, а когда стоит придержать мысли при себе.

— Ему нужен полный батальон «Львов», не меньше, — размышлял вслух Тухачевский, — это обеспечит Говорову мобильный резерв для ликвидации возможных прорывов. Кто у нас ближе всего к Костроме?

— Полковник Ковалев, — ответил Уборевич, обладавший прекрасной памятью, — три дня назад он на двух «Львах» уничтожил девять Т-4.

— Да, было такое. Значит — боевой офицер с опытом. «Тигры» — это, конечно, не Т-4…

— Никого ближе у нас там все равно нет, — вставил Уборевич.

— Где сейчас его батальон?

— Рассредоточен от Шарьи до Судиславля. Выполняли разные задачи.

— От Шарьи до Судиславля, — повторил Тухачевский, — это под триста километров! А потом еще в Костроме перебраться через железнодорожный мост, и еще восемьдесят километров… Вот что, Иероним. Свяжись с Ковалевым немедленно, пусть гонит все машины к Судиславлю. Подготовь приказ для службы тыла — предпринять все необходимые меры для обеспечения горючим подразделений Ковалева.

— Есть, товарищ маршал. Единственное, как отнесется к этому товарищ Троцкий? Думаю, ему надо сообщить.

Тухачевский усмехнулся.

— А вот этим я займусь лично, и прямо сейчас.

Глава 75.КАПРИЗЫ ПОГОДЫ

Северное подразделение гидрометеорологической службы рейхскомиссариата Московия занимало двухэтажный особнячок на северной окраине Ярославля, и с самого утра там царила напряженная атмосфера. Штаб Моделя срочно требовал метеорологический прогноз на ближайшие двое суток. Для быстрой оценки погоды достаточно было выглянуть в окно: с вечера зарядил дождь, не прекращавшийся всю ночь. Эрих Гизе, руководитель службы, пребывал в непривычном для него стрессе: прямо скажем, после окончания активной фазы боевых действий в сорок втором, начальство не особенно беспокоило запросами его ведомство. С началом советского наступления на север ситуация изменилась, однако в первые недели погода стояла солнечная, так что к ведомству вопросов не возникало.

Все изменилось вчера. Кучевые облака, собиравшиеся обычно к полудню и таявшие к часам к шести, в этот раз таять не только не собирались, но наоборот — густели, тяжелели, наливались серым. И к вечеру ливануло, и весьма прилично. Через час в кабинете Гизе раздался звонок, и замначальника штаба Моделя потребовал прогноз на ближайшие два дня, прозрачно намекнув, что дальнейшая карьера главного метеоролога Ярославля напрямую зависит от исполнительности в этом вопросе.

Что мог сказать Гизе? Только одно: «Яволь!»

Положив трубку, он посмотрел на своего помощника — Якоба Штирнера, бороздившего когда-то северные моря в составе гидрометеорологических экспедиций. Теперь Якоб желал одного — покоя, и служба в этой Московии, где один год считался за два, приближала пенсию с двойной скоростью. К тому же жизнь здесь оказалась не такой уж плохой, как ее расписывали послужившие здесь раньше: надо только приспособиться. Эрих и Якоб приспособились неплохо — приходили на работу к десяти, уходили в начале пятого, а вечера проводили в пристанционном кабаке, открытым под покровительством начальника вокзала специально для немецкой диаспоры. Да, по хорошему пиву скучали все, но Якоб, довольно быстро пристрастившийся к русскому квасу, переносил отсутствие национального напитка легче остальных. В общем и целом, до нынешнего дня Якоб считал, что с этой службой он вытянул счастливый билет.

— Моделю нужен прогноз, — сказал, наконец, Эрих.

Якоб, скрестивший руки над выпирающим животом, картинно поднял бровь.

— Прогноз? — спросил он с иронией. — А в окно он выглянуть не может?

— Хватит! — гаркнул Гизе, и его товарищ вздрогнул от неожиданности. — Ты что, не понимаешь? Наступление на носу, им нужно знать, когда они могут поднять авиацию! Ты хочешь, чтобы нас расформировали? Хочешь лишиться пенсии?

Лицо Якоба вытянулось.

— Эрих, дорогой, но что же мы можем? — пробормотал он растерянно. — Ты ведь сам знаешь, станций у нас нет. Я ведь писал заявки, помнишь?

— Это не оправдание, — отрезал Гизе. — Нам скажут, что мы были недостаточно энергичны в отстаивании интересов службы.

Гизе встал и подошел к карте.

— Фронт шел с северо-запада, — проговорил он задумчиво. — У тебя есть знакомые в этом, как его… Вологда? — он с трудом выговорил русское название.

— Кажется, есть, — пробормотал Якоб.

— Звони и выясняй, как там с погодой.

— Куда звонить? У меня нет телефонов!

— Так найди, придумай что-нибудь!

— Послушай, Эрих, — Якобу показалось, что он нашел гениальное решение, — ведь у военных точно есть связь и с Вологдой, и с этим… Великим Новгородом. Может, попросить их связаться с ними?

— Да, действительно — саркастически ответил Гизе. — Модель приказывает мне составить прогноз, а я ему: ну, вы там позвоните своим, узнайте, светит ли у них солнышко, или дождик льет. Так ты это себе представляешь?

— Эрих, пожалуйста, успокойся! Речь не о Моделе, конечно, и просьба будет неофициальной. Помнишь того румынского капитана, с которым мы позавчера играли в покер в кабаке? Кажется, он из роты связи…

Гизе сел в кресло и вытер лоб платком — он вспотел, хотя в кабинете было не жарко.

— Ладно, — сказал он, наконец, — давай, действуй. Только, ради бога, будь осторожен. Если в штабе пронюхают, как мы делаем прогноз….

Якоб, на глазах обретая уверенность, расплылся в улыбке.

— Эрих, все будет хорошо. Поверь мне.

Модель расхаживал по кабинету — от двери к окнам и обратно, мимо карты севера европейской части России, занимавшей большую часть стены. Фельдмаршалу нужно было незамедлительно принять решение: начинать наступление на Щедрино, или отложить до прояснения погоды.

Каждый вариант имел плюсы и минусы. Теперь, когда все танки тяжелых батальонов, за исключением «Маусов», доставили в Ярославль и подготовили к бою, время работало на русских. Фельдмаршал не сомневался, что Говоров знает об ударе и готовится к нему, собирая все наличные силы. И чем больше пройдет времени, тем больше у русских появится возможностей навязать борьбу. Это с одной стороны. А с другой — в условиях полного господства люфтваффе в воздухе Модель отводил авиации большую роль в планируемом наступлении. «Юнкерсы» на бреющем полете, не опасаясь атаки вражеских истребителей, могли нанести серьезный ущерб советской обороне — причем не только пехоте и артиллерии, но и танкам.

Но не в такую погоду, не в проливной дождь.

В дверь кабинета постучали. Это был генерал Ганс Кребс — начальник штаба фельдмаршала.

— Что у тебя, Ганс? — спросил Модель.

— Прогноз погоды, как вы просили, — ответил тот.

Модель хмыкнул.

— Надо же, не ожидал такой оперативности, — сказал он. — Ну, и что тут у нас?

Кребс промолчал — ничего хорошего в прогнозе не было. Фельдмаршал положил бумагу на стол и вновь с хмурым видом повернулся к карте: прогноз явно не улучшил его настроение.

— Разрешите, мой генерал? — осторожно спросил Кребс.

— У тебя есть соображения?

— Если позволите.

— Ну, давай.

— Гизе обещает, что через три дня будет ясно. Думаю, надо подождать. Вряд ли Говоров сможет за это время собрать значительные силы.

— Почему?

— Его коммуникации сильно растянуты, а дождь размоет дороги и затруднит движение.

Модель усмехнулся.

— Грязь для танков не помеха.

— Это верно, — признал Кребс, — но с танками у него другая проблема: поломки ходовой части. В полевых условиях коробку передач не починишь, а стационарные ремонтные базы у русских только в Москве. В любом случае, три дня погоды не сделают.

Фельдмаршал вновь принялся расхаживать по кабинет.

— Хорошо, Ганс, — наконец, сказал он, — я подумаю.

— Разрешите идти?

— Иди.

Отпустив подчиненного, Модель глубоко вздохнул. Ему хотелось поскорее начать битву. Он хорошо знал это чувство — как и то, что его надо сдерживать, чтобы не наломать дров. Король обороны, фельдмаршал хорошо понимал цену терпению. Иногда ожидание — самое сложное. Но и самое правильное.

— Терпение, генерал, терпение, — пробормотал он, глядя в окно. Казалось, дождь еще усилился, по оконному стеклу текли струйки. Возможно, Кребс прав, мелькнула мысль, Говоров не сможет как следует воспользоваться отсрочкой. К тому же его люди тоже в напряжении, а долго в таком состоянии оставаться сложно, и бдительность притупляется.

Модель решился. Наступление откладывается. Но если этот Гизе напортачил, он у меня попляшет, решил фельдмаршал, разжалую весь отдел в рядовые…

Весь день капитан Самонин, несмотря на сильный дождь, носился по позициям, надзирая за тем, как готовят окопы для танков. В помощь экипажам тридцатьчетверок придали пехоту, и солдаты работали лопатами, зарываясь в землю, размокшую под дождем. На самом деле, дождь был в плюс — увлажненная земля, хотя и стала тяжелее, поддавалась легче.

Самонин, завершив инспекцию опорника, собирался двинутся дальше, к следующему, но тут его окликнули:

— Товарищ капитан!

Это был лейтенант Федоренко, командир танка из первого взвода. Шустрый, юркий, сообразительный лейтенант постоянно искрил идеями, как сделать солдатский быт лучше. Впрочем, иногда его энергия направлялась и на решение боевых задач.

— Разрешите обратиться? — Федоренко догнал командира.

— Что у тебя?

Лейтенант, оглянувшись, показал на танковый окоп, над которым трудился экипаж машины и отделение автоматчиков.

— Я вот что подумал, товарищ капитан, — начал Федоренко, — если окоп расширить, танк сможет в нем маневрировать, оставаясь защищенным…

Самонин усмехнулся.

— Это как же его надо расширить, чтобы тридцатьчетверка твоя могла в нем хотя бы развернуться?

— Раза в три в ширину и столько же в длину, — не моргнув глазом, ответил тот, — никак не меньше.

— В три раза? И сколько на это времени уйдет? А людей где взять?

— Товарищ капитан, — быстро заговорил Федоренко, — сейчас здесь работает только резерв, народу мало. Я думаю, немец в такую погоду в атаку не пойдет, можно кого-то и с передовой снять, что им там в окопах понапрасну сидеть? Лопат на всех хватит!

Самонин махнул рукой.

— Вот что, лейтенант, хватит прожекты строить. Иди лучше проследи, как там пехота работает.

Капитан двинулся к штабу. Дождь по-прежнему лил, не переставая, превращая почву под ногами, разбитую военными машинами, в грязь. Но был и плюс — немецкая авиация, безраздельно господствующая в небе последние два дня, сегодня осталась на аэродроме. Капитан подумал, что Федоренко прав — немец сегодня в атаку не пойдет: здесь, на земле, это чувствовалось особенно ясно.

— Как там работа идет? — поинтересовался у него Крутов в штабе.

— Движется, товарищ майор. Окопы почти для всех танков готовы.

— Давай посмотрим.

Офицеры поднялись на мансардный этаж. Из окна под треугольной крышей открывался просторный вид на поля между Щедрино и Ярославлем, где со дня на день начнется сражение. Как и доложил Самонин, работы по обустройству окопов для тридцатьчетверок подходили к концу. Скоро все четырнадцать танков займут позиции.

Всего четырнадцать… Крутов мысленно вздохнул: этого, конечно, мало. Эффективнее всего тридцатьчетверки действовали против «Тигров» из засад, кога появлялась возможность подпустить немецкие танки на близкое расстояние — метров четыреста-пятьсот. Но сейчас это было исключено — в чистом поле с редким лесом засаду не устроишь, к тому же у немцев авиация — сверху все просматривается. Преимущество тридцатьчетверок в мобильности тоже не особо используешь в условиях, когда противник может поразить тебя с полутора-двух километров. Единственно, что оставалось — зарыть танки поглубже, чтобы уменьшить профиль и затруднить прицельную стрельбу.

— Что скажешь, капитан, выстоим? — спросил майор.

— Товарищ майор, — решился Самонин, — у меня тут лейтенант один есть, командир танка. Вроде дельную мысль сказал, не знаю только, получится ли.

— Что за мысль?

Капитан объяснил в двух словах идею Федоренко. Майор, недолго подумав, ответил:

— Интересное предложение, — согласился Крутов, — но копать придется много… Где же людей взять, а?

— Может, местных привлечь? Кинуть клич по деревням? У них и лопаты свои есть.

— Тоже верно. Так, — сказал майор, — ты вот что, капитан, возвращайся на позиции, а я тут поговорю кое-с кем. Попробую людей достать. А Федоренко своему передай от меня благодарность — молодец, хорошо сообразил!

Уже через полчаса после этого разговора идея лейтенанта Федоренко достигла ушей высокого начальства — генерала Громова. Тот сразу оценил потенциал предложения, позволявшего резко увеличить мобильность тридцатьчетверок в обороне. Правда, так еще никто не делал, но все случается в первый раз.

— Предложение хорошее, но объем работ большой, а людей мало, — сказал начальник штаба.

— Не только людей, но и времени, — согласился Говоров. — Вряд ли Модель даст нам больше двух дней. Можно, конечно, пехоту еще привлечь…

— Больше роты вряд ли, — сказал начштаба, — резервы и так землю роют, а оголять первую линию нельзя.

— Да, ты прав, — задумчиво произнес Говоров. — Что же делать?

— Тут Крутов предложил мобилизовать местных. Может, и неплохая мысль…

Говоров усмехнулся.

— Мобилизовать местных… ты представляешь, сколько уйдет времени, чтобы все это организовать? И кто этим будет заниматься? У нас каждый человек на счету.

— А что, если попросить партизан?

— Партизан… — Генерал задумался, — партизан, говоришь… а мысль-то неплохая.

Говоров поднял трубку телефона и приказал соединить его с Орловским.

— Он ведь в Костроме сидит, мост охраняет, верно? — уточнил генерал у начальника штаба.

Тот подтвердил.

— Я поговорю с ним. Может, он сумеет по своим каналам организовать людей. Во всяком случае, попробовать стоит.

Орловский, по сути, создал партизанское движение на севере оккупированных территорий. Сейчас он выполнял задачу по охране железнодорожного моста через Кострому вместе с регулярными частями, но, разумеется, связи среди партизан и подпольщиков в Ярославской области у него остались.

И бывалый партизан, когда Говоров объяснил ему задачу, задействовал эти связи на всю катушку.

Спустя пару часов после разговора генерала с Орловским к позициям, где готовили окопы для тридцатьчетверок, начали выходить люди с лопатами — под одному, по двое, группами. Приходили в основном мужчины, но были и женщины. Шли не только из деревень, но и из самого Ярославля. Если бы в это ненастье комендант города решился прогуляться по его улицам, то мог бы заметить — редкие прохожие шли в основном на юг, и почему-то несли с собой лопаты. Это были не только подпольщики, но и сочувствующие им — те, кто все эти годы не решался взять в руки оружие, но согласился на лопату. И еще — не только военные понимали важность предстоящей битвы, но и рядовые жители. Наступление Говорова породило в сердцах жителей надежду на скорое освобождение, и многие не хотели ее терять. Битва за Щедрино могла стать прологом к новым победам советских войск — или наоборот, возвращением под власть оккупантов недавно освобожденной земли.

Дождь ненадолго стих, небо посветлело. Майор Крутов и капитан Самонин вертелись волчком, распределяя по танковым окопам прибывающих людей. Работа закипела с новой силой.

На окраине Щедрино показался штабной виллис — генерал Говоров решил лично ознакомиться с ходом работ. Он вышел из машины и направился к тем, кто откликнулся на призыв Орловского. Генерала тут же окружили и засыпали вопросами, на разный лад спрашивали одно и то же: выдержит ли армия удар немцев?

— Выдержим, — повторял Говоров, — выдержим, ребята, с вашей помощью… не можем не выдержать. Выдержим и победим… спасибо вам… спасибо…

Улучив момент, генерал подозвал начальника штаба, приехавшего вместе с ним, и сказал:

— Надо о людях позаботиться, решить вопрос с питанием. Посмотри, какие у нас есть возможности, и с Орловским тоже поговори.

Тот кивнул.

— Сделаем, товарищ генерал.

Поговорив с людьми, Говоров с сопровождающими направился в штаб, где сразу начал совещание. Майор Крутов рассказал о новой схеме оборонительных сооружений для танков, которую панировалось закончить в два дня с учетом помощи местных. Чувствовалось, что майор сам воодушевлен идеей широкого окопа, позволяющего танку маневрировать и наносить внезапные удары по наступающим.

— Может, нам и для ИСов сделать так же? — спросили у Крутова. Тот, однако, отрицательно мотнул головой.

— Я бы оставил тяжелые танки в маневренном резерве. Да, сейчас мы усилим оборону, но риск прорыва «Тигров» остается, мы должны иметь возможность контратаковать.

Говоров кивнул.

— Я согласен с майором Крутовым. Тяжелые танки останутся в резерве, их ставить в окопы не будем.

— А что с помощью от Тухачевского? Может, поставить в резерв «Львы»?

— На участие Восточного Союза в битве за Щедрино мы надеемся, но пока твердо рассчитывать на них не можем. Времени очень мало. По крайней мере начинать сражение мы теми силами, которые есть сейчас.

Вдали послышался разрыв снаряда — беспокоящий огонь, его вели обе стороны. Дождь пока еще скрывал от немцев масштаб работ в полосе обороны — генерал надеялся, что в ближайшие пару дней так и будет. А потом — что ж, потом станет ясно, удался ли план на сражение.

Глава 76.ПО ОБЕ СТОРОНЫ ОТ ЛИНИИ ФРОНТА

Эту ночь Эрих Гизе, руководитель северного подразделения метеорологической службы вермахта, спал очень беспокойно. Или, вернее сказать, почти не спал. Все дело было в прогнозе погоды, который служба отправила в штаб фельдмаршала Моделя. На прогнозе стояла размашистая подпись Эриха Гизе. И он прекрасно понимал, что его карьере придет конец, если прогноз не сбудется.

Вот поэтому Гизе и не спал, то и дело вскакивая с постели, п глядя сквозь оконное стекло в хмурую августовскую ночь. Гизе обещал военным, что дождь будет идти двое суток, а затем прекратится — такой вывод он сделал вместе с Якобом Штирнером, старым коллегой по службе. Штирнер поднапряг своих знакомых — военных связистов — и они дали ему поговорить с Вологдой, Череповцом, Великим Новгородом и Петербургом. И на основании этих разговоров Гизе составил максимально обтекаемое предсказание, которое в штабе Моделя с негодованием отвергли, потребовав большей конкретики. Делать было ничего, пришлось ткнуть пальцем в небо — ну, почти ткнуть — и заверить военных, что дождь продлится не более двух суток.

И, хвала небесам, к исходу двух суток дождь действительно начал стихать, а ближе к ночи и вовсе прекратился. Нет, звезды на небе еще не показались, но все шло к тому. Сквозь сон Эриху порою чудился стук капель по подоконнику, и тогда он в ужасе вскакивал — но нет, это всего лишь шелестела листва под ночным ветром. Когда рассвело, Гизе вышел во двор, чтобы еще раз убедиться — погода смилостивилась, избавив бедного начальника метеорологической службы от гнева фельдмаршала. И, увидев, как светлеют тучи и между ними уже синеет кое-где чистое небо, Эрих широко, во весь рот, зевнул и отправился на боковую.

— Что это такое? — спросил Модель, глядя на фотографии советских позиций, сделанные буквально час назад. Дождь, наконец, прекратился — как и обещал этот бездельник Гизе, — и с рассветом самолет-разведчик сделал несколько кругов над полем будущей битвы. Фельдмаршала поразило, насколько заметно изменились оборонительные сооружения русских. За двое суток, пока сплошной стеной лил дождь и разведывательные полеты не осуществлялись, перед Щедрино появилась длинная дуга, довольно широкая, выкопанная только что. И в этой дуге стояли тридцатьчетверки, готовы сражаться с немецкими «Тиграми».

— Похоже на танковый окоп, — ответил, наконец, Ганс Кребс, начальник штаба Моделя, — только широкий и длинный. Русские проделали за эти два дня чертовски большую работу. Как им это удалось?

— Какая разница, как им это удалось? — раздраженно бросил фельдмаршал. — Надо понять, зачем они это сделали и как собираются использовать.

Это мы узнаем, когда начнется сражение, мелькнула у Кребса мысль, но такой ответ Моделя, конечно, не устраивал.

— Очевидно, они хотят повысить мобильность танков в обороне, — предположил генерал, — Т-34 довольно компактная машина, и, возможно, она сможет как-то маневрировать, не покидая окопа.

— И чем нам это грозит? — спросил фельдмаршал после паузы.

Кребс не сомневался, что Модель сам знает ответ, но хочет проверить, понял ли его заместитель.

— Профиль танка, помещенного в окоп, уменьшается в два-три раза, и поразить его становится сложнее. Уменьшение профиля несколько компенсируется неподвижностью цели. Но если русские смогут маневрировать в окопе, это… это доставит нам определенные проблемы, — признал генерал.

Модель усмехнулся.

— Определенные проблемы… — повторил он, — и как ты думаешь, Ганс, насколько серьезными могут быть эти проблемы?

— Наши потери могут вырасти, — сказал Кребс, — но я не сомневаюсь, что «Тигры» преодолеют оборонительные позиции русских.

Фельдмаршал вновь взглянул на фото.

— Здесь только тридцатьчетверки, — сказал он, — у Говорова есть еще и тяжелые ИСы, я не сомневаюсь. Где же они?

— Он держит их в резерве, — тут же ответил генерал, — я бы поступил точно так же. Ему нужен резерв для купирования прорыва наших танков.

— И где именно этот резерв, мы не знаем.

Кребс подошел к карте и указал на небольшие лесные массивы поблизости от Щедрино.

— Я вижу только один вариант, — сказал начальник штаба, — танки замаскированы в одном из этих массивов — или в нескольких. Все они находятся на расстоянии до пяти километров от поля боя, так что Говоров сможет их вести в бой после того, как наши «Тигры» сомнут оборону русских.

Модель и сам прекрасно понимал, что говорил Кребс, но теперь у него появились сомнения. Русские за двое суток, пока шел дождь, выстроили новую полосу обороны. На что они еще способны, какие сюрпризы готовы преподнести? Может, и правда стоило начать наступление раньше, без авиации?

Модель отбросил эту мысль — что толку сожалеть о прошлом, надо думать о будущем. Он вновь посмотрел на карту.

— Нужно провести воздушную разведку от Костромы до Котельнича, — распорядился фельдмаршал. — Нельзя исключать помощи Говорову от Тухачевского.

— Будет исполнено, — откликнулся Кребс.

— И еще, — задумчиво продолжил Модель, — что у нас с транспортировкой «Маусов»?

— Подготовка идет по плану, — ответил начальник штаба. — Я вчера говорил с Лонгом, двенадцатиосные платформы уже переведены на Северную железную дорогу. Он ждет охранение.

Фельдмаршал прошелся по кабинету. Успех транспортировки «Тигров» по железной дороге, проходящей по кишащим партизанами лесам, обеспечили беспрецедентные меры охраны с использованием авиации, так что советские диверсионные группы, пытающиеся приблизиться к полотну, немедленно засекались и рассеивались. Однако сейчас, в условиях запланированного сражения, Модель не мог уделить столько сил на охрану эшелонов. Ранее предполагалось, что «Маусы» вообще не примут участия в сражении, а станут ядром немецкой обороны в Щедрино после разгрома советских войск в регионе. Но теперь… теперь эта история с появившимся за пару суток грандиозным окопом наводила Модель на тревожные мысли — а нет ли в рукаве у Говорова еще козырей? И если они есть, то против них понадобится козырной туз — восьмерка «Маусов».

— Давай-ка подумаем, что мы можем выделить на охрану эшелонов, — предложил Модель своему начальнику штаба. — Возможно, нашим мышатам придется выйти на сцену раньше, чем мы думали…

Лейтенант Отто Ланг, командир одного из «Тигров», доставленных в Ярославль, проснулся примерно в то время, когда успокоенный погодой Этих Гизе, широко зевнув, отправился спать. Ланг глянув в окно — слава богу, этот дождь, непрерывно ливший последние два дня, прекратился. Все понимали, что наступление задерживается из-за погоды — фактора, изменить который человек пока еще не мог. Нет ничего хуже этого изматывающего ожидания боя — ну, когда уже! В казармах, под которые переоборудовали вокзальные помещения, то и дело вспыхивали мелкие конфликты — все были напряжены, раздражены и раздражение это искало выход.

Ланг вышел во двор, щелкнул зажигалкой и закурил. «Тигры», омытые дождем, стояли вдоль длинного дебаркадера, готовые к бою. Приземистый прямоугольный профиль, широкие гусеницы, мощная пушка — воплощение немецкой военной мысли и инженерного таланта: танк управлялся почти так же просто, как и фольксваген.

Скоро эти машины, прокатившись по улицам древнего русского города, вступят в бой. Ланг знал — битва будет жаркой, и его экипаж сделает все, чтобы победить. Да, были временные неудачи — надо признать, этот русский генерал Говоров поначалу застал немецкое командование врасплох. Но сейчас все необходимые меры приняты, войска для контратаки собраны, и военная машина вермахта готова обрушиться на позиции русских…

Боковым зрением Отто вдруг уловил движение справа. Он резко обернулся, и ему показалось, что на стене склада недалеко от дебаркадера мелькнула человеческая тень.

— Стой! — крикнул лейтенант, автоматически потянувшись к кобуре, но ее на месте не оказалось: вышел покурить налегке. Добежав до склада, Отто глянул в проход, куда метнулась тень: это был узкий коридор между двумя сплошными кирпичными стенами метров пятьдесят длиной; коридор упирался в забор высотой в человеческий рост; если кто и был здесь, это забор он преодолел. С неприятным чувством лейтенант вернулся к казарме: шпионы, подпольщики, партизаны — они здесь повсюду, а после успехов Говорова — временных, конечно — их стало еще больше. Лейтенант вспомнил разговор со своим приятелем Вильгельмом, приехавшим на побывку в Германии, и вопрос, который тот задал, изрядно нагрузившись шнапсом: «А ты не думал, зачем нам эта земля? Что мы делаем в этом проклятом месте, где нас все ненавидят?» Через два дня Вильгельм уехал на фронт, а еще через пару недель пришло известие о его гибели. Получил ли он ответ на свой вопрос? Или его гибель и была этим ответом?

Отто, докурив вторую сигарету, бросил бычок. Его взгляд вновь упал на ряд «Тигров», и лейтенант приободрился — вот то, в чем он уверен! Ему довелось управлять лучшей в мире боевой машиной, и это самое главное, а все остальное — досужие домыслы, пускай об этом думают другие. Его дело — воевать, сокрушая вражеские танки, и сейчас, на пятый год войны, он достиг в этом высшего мастерства. И скоро ему представится возможность снова показать свое мастерство.

Разве не об этом мечтает настоящий воин?

Полковник Артем Ковалев, командующий батальоном тяжелых танков «Лев» армии Восточного Союза, никогда не говорил с начальством столько, сколько в последние два дня. Ковалев лично получил приказ от Тухачевского срочно собрать батальон в Судиславле, что в пятидесяти километрах восточнее Костромы, и ждать дальнейших указаний. Впрочем, по неофициальным каналам Ковалев узнал — скорее всего, его отравят в Ярославль, на помощь генералу Говорову.

Танки Ковалева принимали участие в боях по всему фронту, и в результате оказались разбросанными на большом участке протяженностью больше трехсот километров. Один взвод «Львов» — тот самый, с которыми встретились тридцатьчетверки капитана Самонина — уже находился в Судиславле, еще два танка двигались от Шарьи и в течение суток должны были достигнуть точки сбора, но самое значительное подразделение — четырнадцать машин, — только-только вышло из Котельнича после капитального ремонта. Четыреста километров до Судиславля эти «Львы» никак не могли преодолеть за сутки, которые Тухачевский дал Ковалеву на сборы. Такой марш займет не меньше двух-трех дней, и то до пункта назначения доберется в лучшем случае две трети машин — остальные выйдут из строя из-за поломок.

Таким образом, пять тяжелых «Львов» — это все, что Ковалев мог собрать в Судиславле к назначенному сроку.

Разговор с Тухачевским оказался тяжелым — командующий был вне себя из-за того, что большая часть батальона оказалась так далеко от переднего края. Ковалев мог бы напомнить — именно по приказу командующего две роты «Львов» приняли участие в тяжелом штурме Котельнича, получили множество повреждений и поэтому их пришлось оставить в освобожденном городе на ремонт. Но напоминать об этом Ковалев не стал — все равно начальник повернет дело так, что виноватым окажется подчиненный.

Тяжело вздохнув после нагоняя, Ковалев положил трубку радиостанции.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться?

Это был радист, обеспечивающий связь.

— Обращайтесь, — рассеянно ответил Ковалев.

— Я до войны работал в Котельниче, в железнодорожном депо. А что, если танки доставить по железной дороге? Что мы, зря что ли город освобождали? Платформа тут есть, я ее знаю. Разгрузить сможем. И танки целее будут, ходовая часть сохранится.

Ковалев пристально посмотрел на радиста.

— Молодец, Николай. Ну-ка, свяжи меня со штабом в Котельниче, пусть там все разузнают. Да, и еще надо поговорить со штабом командующего, путь он им хорошего пинка даст, чтобы шевелились быстрее…

Тридцатьчетверка, выбрасывая мокрую землю из-под гусениц, двигалась в танковом окопе. Командовал машиной лейтенант Федоренко, предложивший сделать широкий окоп, позволяющий танкам маневрировать в нем. Благодаря гражданским, откликнувшимся на призыв помочь, земляные работы сумели выполнить за те два дня, пока шел дождь, и немцы не поднимали в воздух бомбардировщики. И вот теперь танкисты проверяли результаты работы.

Надо сказать, первоначальную идею Федоренко еще усовершенствовали. Перед окопом на всем его протяжении вырос земляной вал высотой до полутора метров, и в этом вале сделали проемы, через которые можно было вести огонь, причем на один танк приходилось по три-четыре проема. Глубина окопа и высота в сумме слегка превышали два с половиной метра, так что танк, укрытый в нем, нападающие могли разглядеть только через проемы. Тридцатьчетверка, двигаясь в окопе, могла вести огонь из различных проемов, сочетая таким образом маневренность и скрытность. Стену окопа, обращенную в тыл, сделали пологой, так что при встречном движении один танк мог оставаться под защитой, а другой, объезжая его, ненадолго показывался из-за вала — риск, на который пришлось пойти, так как увеличить ширину окопа, чтобы в нем могли разъехаться два танка, времени не оставалось.

Танк Федоренко закончил маневрирование, и резко встал. Лейтенант ловко выбрался из люка, скользнул вниз по броне и подошел к майору Крутову.

— Ну, как?

— Годится, товарищ майор. Подпустим «Тигры» поближе, а потом будем бить, маневрируя.

— Коробка не полетит? Все время резкий старт и торможение.

— Есть такое, — признал лейтенант, — но тут уж ничего не поделаешь. Бой должна выдержать.

Майор кивнул. Выдержать бой — это максимум, на который они могли рассчитывать. Даже со всеми ухищрениями вроде этого окопа четырнадцать тридцатьчетверок вряд ли сдержат лобовую атаку батальона «Тигров». А это значит, что практически все машины будут подбиты, и беспокоиться о состоянии коробки передач после боя вряд ли придется…

— Хорошо, — сказал Крутов и взглянул на часы. Было пять утра, дождь кончился. Вполне вероятно, Модель атакует уже сегодня. — Найди капитана Самонина, пусть поднимает ребят и начинает тренировку. Им нужно попрактиковаться во всем этом, — и майор кивнул на танк Федоренко, стоявший в окопе.

— Есть, товарищ майор. — Федоренко козырнул. — Разрешите исполнять?

— Исполняй.

Майор двинулся в штаб, еще раз глянув на небо — оно с каждой минутой прояснялось все больше. Предположение, что Модель начнет атаку уже сегодня, переросло в уверенность. С севера послышался самолетный гул, и вскоре высоко в небе повисла «Рама» — немецкий самолет-разведчик. Он сделает снимки советских позиций, и они лягут на стол фельдмаршалу. Поделать с этим ничего нельзя — истребительной авиации у генерала Говорова не было, а самолеты Восточного Союза пока еще не могли дотянуться до Ярославля — ближайший аэродром был в Кирове, в шестистах километрах по прямой. Догадается ли Модель, какой сюрприз ему приготовили танкисты? Вполне возможно, ведь «пожарный фюрера», как про него говорили — гений обороны. В любом случае, после «Рамы» жди «Юнкерсов» — ведь именно ради них Модель потратил два драгоценных дня, пережидая дождь. Значит, он использует авиацию по полной. Выдержит ли бомбардировку танковый окоп? Крутов рассчитывал, что да. С большой высоты точность бомбометания у «Юнкерсов» невысокая, а если они рискнуть пикировать, то неизбежно понесут потери от зенитного огня. Готов ли Модель на это ради обеспечения сухопутной атаки, подумал Крутов. Неизвестно. Что ж, очень скоро мы это узнаем.

«Рама», сделав еще один круг, полетела восвояси. Вслед ей раздалось пару зенитных выстрелов, не причинивших, впрочем, вреда разведчику. Зенитчики пристреливаются, подумал майор. Оставалось надеяться, что по «Юнкерсам» они будут стрелять точнее.

Когда Крутов вошел в штаб, там уж все были на ногах. Из обрывков фраз майор понял — из Ярославля получено донесение о выдвижении «Тигров» на передовые позиции. Сомнений не осталось — решающее сражение начнется сегодня, прямо сейчас.

Глава 77. ТЯЖЕЛЫЙ БОЙ

«Тигры» медленно двигались по улицам Ярославля.

Отто Ланг управлял головным танком. Из командирской башенки он наблюдал пустынные улицы, залитые утренним солнцем. Тучи почти полностью разошлись, так что стало очевидно — авиация поддержит наступление.

Приблизились к перекрестку. Сверившись с картой, Ланг по интеркому дал указание водителю. Колонна возобновила движение. Сейчас танки проезжали по набережной Волги с ее двухэтажными особнячками, построенными еще до революции: зимние жилица помещиков, приспособленные большевиками для иных целей. С высокого берега открывался великолепный вид на великую русскую реку, но Отто сейчас это не интересовало — он должен был вывести колонну из шести «Тигров» на атакующие позиции за южной окраиной города.

Танки свернули направо и двинулись вдоль набережной Которосли, не менее живописной, чем набережная Волги. По правую руку в глубине улицы высился собор — разумеется, Отто не знал, в честь какого святого он построен, но грандиозность сооружения производила впечатление. С колокольни собора блеснуло — свет солнца отразился от бинокля. Ланг мысленно одобрил выбор места для наблюдательного пункта: с такой высоты поле битвы видно, как на ладони.

Показался мост через Которосль. Изящная однопролетная конструкция производила впечатление своими ажурными формами, так что Ланг поневоле залюбовался творением местных инженеров — надо же, эти варвары на что-то способны! Впрочем, тут же мелькнула мысль — возможно, этот мост, как и многое другое здесь, построили немцы…

Ланг приказал механику-водителю остановиться. Курт Вальтер, возглавлявший службу военных инженеров, дал официальное заключение, что мост выдержит даже «Королевские тигры». Что ж, настало время проверить профессионализм Курта. Если он ошибся, танк рухнет с высоты пятнадцать метров прямо в реку. Экипаж, за исключением механика, покинул машину. Танк медленно, со скоростью пешехода, двинулся по мосту. Лангу показалось, что стальные конструкции слегка прогнулись. «Тигр», преодолев мост, остановился на той стороне, поджидая экипаж. Вскоре вся колонна двинулась дальше.

Старый город остался позади, на левом берегу Которосли, а здесь дома были попроще: бревенчатые, одноэтажные, огороженные почерневшими от времени заборами, утопавшими в неухоженной зелени. Четыре года назад многие жители города ушли вместе с отступающими войсками, и брошенные дома выделялись сорванными ставнями и разбитыми окнами. Оккупационной администрации не было никакого дела до того, как живут местные, лишь бы они выполняли возложенные на них повинности по содержанию чужой армии, и не отлынивали от обязательных работ. Перед войной сюда провели электричество, но сейчас деревянные столбы стояли зря: проволоку срезали для военных нужд, так что по вечерам в окнах снова, как в девятнадцатом веке, виднелись огни керосинок.

Впереди показался ориентир — железнодорожная станция Ярославль: симметричное одноэтажное здание с башенкой посередине, построенное на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. После того, как войска генерала Говорова отбили Щедрино, за зданием начиналась ничейная земля, простреливаемая с обеих стороны. Когда танки подъехали ближе, стали видны разрушения, полученные станцией в недавних боях, когда немцы пытались отбить село.

Ланг выполнил первую боевую задачу — привел колонну на передовые позиции, откуда скоро начнется атака. В небе послышался рев «Юнкерсов» — звено бомбардировщиков низко пролетело прямо над «Тиграми». Минуту спустя над советскими позициями один за другими взвились фонтаны разрывов. Бомбардировщики устроили «карусель», пролетая поочередно над танковым окопом — основой оборонительных позиций советских войск, защищавших Щедрино. Со стороны казалось, что бомбы ложатся точно в цель, но Ланг знал — это впечатление может быть обманчивым. Истинные результаты налета станут известны только в атаке.

Бомбардировка продолжалась двадцать минут, и стоила люфтваффе одного потерянного «Юнкерса», сбитого зенитным огнем — бомбардировщик, загоревшись от попадания снаряда в двигатель, упал южнее Щедрино, и в месте падения поднимался черный дым от горевшего топлива. Летчик погиб, не успев прыгнуть с парашютом — высота была слишком низкой. Остальные машины без видимых повреждений удалились на север, к аэродрому, низко пролетев над «Тиграми», изготовившимися к атаке.

Через пару минут после возвращения бомбардировщиков Ланг, как и остальные командиры экипажей, получил приказ атаковать советские позиции. Пришел черед войне на земле.

Как и предполагал Крутов, «Юнкерсы» появились через пару часов после «Рамы». Рев самолетных двигателей заглушил приближающийся свист бомб, летящих навстречу земле. Зенитчики тут же принялись огрызаться, поливая небо очередями снарядов. Майор, наблюдая за происходящим из штаба, сразу отметил — бомбардировщики, несмотря на зенитный огонь, спускаются низко, чтобы повысить точность бомбометания. Вполне вероятно, Модель специально отдал такой приказ. Значит, приоритет — нанести максимальный ущерб советской обороне, не считаясь с возможными потерями в авиации. И потери эти появились — «Юнкерс», пролетевший чуть ли не над кронами невысоких сосен, получил попадание в двигатель и не смог выйти из пике. Один есть, с удовлетворением отметил Крутов. Впрочем, тактика бомбометания с низкой высоты принесла трофеи и немцам: одна из бомб угодила точно в башню тридцатьчетверки — редкий случай. Боезапас сдетонировал, башню сорвало с корпуса и отбросило метров на десять в сторону. Экипаж погиб. Повторить такое смертельное попадание немецким летчикам не удалось, но это не значило, что танки не получили ущерба. Кроме того, бомбардировка повреждала окоп: ров частично засыпался, а высота земляного вала перед ним, наоборот, местами уменьшилась.

«Юнкерсы», исчерпав боезапас, улетели. Скоро станет ясно, что там с остальными танками, мелькнула у Крутова мысль. Даст ли немец передышку перед наземной атакой? В ту же минуту стало ясно, что нет. На краю широкого поля между советскими позициями и железнодорожной веткой, за которой начиналась территория, контролируемая немцами, показались прямоугольные силуэты «Тигров». Пока они не стреляли — от окопов их отделяли больше трех километров: слишком большая дистанция для прицельной стрельбы даже для отличной оптики немецких машин. Впрочем, дистанция эта быстро сокращалась, и первые выстрелы должны были прозвучать с минуту на минуту.

Крутов увидел, как задвигались тридцатьчетверки — все тринадцать машин, не считая взорвавшейся, — выбирая лучшее место для стрельбы и одновременно стремясь укрыться за земляным валом до момента, когда появится шанс поразить «Тигр». В дуэли «один на один» на открытой местности у Т-34 даже с пушкой калибра 85 миллиметров против «Тигра» на было шансов: немецкий танк мог поразить тридцатьчетверку с двух километров, а советской машине для того же результата следовало подобраться на расстояние, вчетверо меньшее.

В первой волне атаки Крутов насчитал шесть «Тигров», наступавших на правом фланге, и двенадцать «Королевских тигров» в центре и на левом фланге. Крутов тяжело вздохнул — есть ли хоть один шанс, что тринадцать тридцатьчетверок смогут сдержать эту лавину? Майор не испытывал на это счет никаких иллюзий. Как бы в подтверждение его опасений, генерал Говоров подозвал Крутова и отдал приказ немедленно отправляться со своим танком к мобильному резерву — группе тяжелых ИС-2 и ИС-3, спрятанных от немецких самолетов в небольшой еловой роще примерно в пяти километрах от передовых позиций.

— Будь готов к ликвидации прорыва, — напутствовал его генерал, — но без приказа ни шагу. Ты меня понял? Ни шагу!

— Есть, товарищ генерал. Без приказа — ни шагу.

— Хорошо. Никакой самодеятельности быть не должно, — повторил генерал и вновь поднял бинокль к глазам. Дула «Тигров» окутали клубы дыма — немецкие танкисты, не сбавляя ход, начали пристреливаться. Тридцатьчетверки пока молчали, в том числе и танк лейтенанта Федоренко.

Когда улетели «Юнкерсы», Федоренко выбрался из своей машины и залег за земляным валом, оценивая расстояние межу «Тиграми» и окопом. К тому моменту, когда немецкие танки открыли огонь, лейтенант уже успел прикинуть — если скорость их движения не изменится, примерно через шесть минут «Тигры» приблизятся на расстояние полукилометра. И тогда появится шанс, пусть и небольшой, подбить их.

В экипаже Федоренко все понимали друг друга с полуслова. Интеркомом они не пользовались — связь ненадежная, шлемы громоздкие. Командир давал понять механику-водителю, куда ехать, легкими пинками в спину. Именно так лейтенант и поступил, когда истекли шесть минут. Водитель тут же рванул к ближайшему проему в земляном валу, из которого можно было стрелять. На оценку ситуации и выбор цели Федоренко потратил примерно две секунды: ближайший к нему «Тигр» двигался несколько правее, открыв бок, так что появился шанс влепить ему снаряд в стык корпуса и башни — одно из немногочисленных уязвимых мест немецкого танка.

— Олег, давай кулак! — заорал Федоренко заряжающему.

Первый выстрел ударил выше стыка, в башню, не причинив ей видимого вреда. Лейтенант тут же скомандовал заряжать следующий. Башня «Тигра» начала поворачиваться в сторону советского танка. Счет шел на секунды. Выстрелив, Федоренко успел только увидеть, что попал в цель, и тут же скомандовал водителю полный назад, под защиту вала. И вовремя — буквально в полуметре от того места, откуда тридцатьчетверка вела огонь, в землю вонзился и разорвался бронебойный снаряд калибра 88 миллиметров.

— Смена позиции! — прокричал Федоренко водителю. Повторять два раза не пришлось — этот маневр они отработали заранее: танк двинулся вдоль окопа, к другой бойнице в земляном валу, из которой можно было вести огонь. Пока танк двигался под защитой вала, Федоренко высунулся из люка и огляделся: одна тридцатьчетверка на правом фланге уже дымилась, получив пробоину в башне: пять вели огонь примерно таким же образом, как стрелял танк лейтенанта, еще семь совершали маневры для смены позиций.

Лейтенант юркнул обратно в башню, прикрыв люк, и прильнул к перископическому прибору. Перед окуляром виднелась земля, вдруг сменившаяся просветом — очередная бойница. Танк резко затормозил. Федоренко прямо во фронт увидел надвигающийся «Тигр» метрах в четырёхстах. Не повезло!

— Назад вправо! — заорал Федоренко, ткнув носком в спину водителя: продублировал команду. Тот не заставил себя ждать. Двигатель взревел и танк дернулся, разворачиваясь в тесном пространстве, выбрасывая из-под гусениц комья еще не просохшей после долгого дождя земли. «Тигр» все же успел выстрелить и даже попал, но снаряд, ударив по касательной, не пробил броню. Башня наполнилась оглушающим звоном. Лейтенант, не слыша собственной команды, отдал приказ двигаться к следующей бойнице. Водитель исполнил — то ли услышал его, то ли сам понял, как надо действовать. На этот раз Федоренко повезло больше: «Тигр» совсем рядом, в двухстах метрах, идет почти боком. Такую цель лейтенант упустить не мог.

— Олег, кулак! — прокричал он, уже разбирая свой голос сквозь стихающий звон в ушах. Прицелился в борт и выстрелил. Снаряд попал, но отскочил вверх. Олег без подсказки уже заряжал следующий. Это выстрел оказался удачнее: немецкий танк остановился, из отверстия показался дым.

— Есть! — заорал Федоренко. Он промедлил буквально секунду с командой «Назад», желая осмотреть поле боя: два «Тигра» горели, еще два вели огонь с места: видимо, получили повреждение гусениц. Так себе результат, успел подумать лейтенант, а затем наступила расплата за промедление: раздался оглушительный грохот, лейтенанта выбросило с командирского места, и он потерял сознание.

Очнулся Федоренко на земле. В голове звенело, болело все тело. Над ним склонился Олег — заряжающий — и что-то ему говорил. Лейтенант с трудом приподнялся на локтях: метрах в десяти горела подбитая тридцатьчетверка, черный дым валил из борта. Федоренко оглянулся:

— Где остальные? — прохрипел он, не слыша собственного голоса.

Лицо Олега застыло. Лейтенант все понял без слов. Он оглянулся на танк, ставший могилой для двух его товарищей.

— Надо выбираться! — голос Олега с трудом достиг ушей лейтенанта. Заряжающий попытался помочь командиру, но тот сразу упал, ноги подогнулись. Подхватив его под руки, Олег потащил лейтенанта прочь из танкового окопа. Когда они уже почти выбрались, слева на валу показался серый силуэт «Королевского тигра» — первый немецкий танк добрался до советских позиций. Именно в этот момент он оказался уязвимым, и этим воспользовалась одна из тридцатьчетверок, оставшихся в окопе: бронебойный снаряд с расстояния сто метров пробил борт. Боезапас сдетонировал со страшным взрывом, сорвавшим башню танка. Но ход сражения этот успех не переломил. Из четырнадцати тридцатьчетверок, вступивших в бой, в строю остались меньше половины, и шансов сдержать наступающих у них не осталось. Федоренко увидел, как подбили еще одну тридцатьчетверку, стрелявшую из бойницы. Через минуту на левом фланге показались два «Тигра» — они обошли окоп слева и теперь могли вести огонь практически в упор по обороняющимся.

— Давайте, товарищ лейтенант, вставайте!

Федоренко поднялся на одно колено: ноги все еще были как ватные, но слушались уже лучше. Поддерживаемый Олегом, лейтенант заковылял прочь от окопа. В голове было пусто, не хотелось ни о чем думать. Федоренко механически переставлял ноги, следуя за своим заряжающим.

— Ничего, товарищ лейтенант, один «Тигр» мы все же подбили, — сказал Олег, видя состояние командира, — даст бог, и остальные выбьем.

Я должен ему ответить, подумал Федоренко, надо что-то сказать, я же командир. Еще не хватало, чтобы меня утешали…

— Выбьем, Олег, — прохрипел лейтенант, — обязательно выбьем…

Генерал Говоров вновь понял к лицу бинокль и осмотрел поле боя. Немецкие танки достигли позиций обороняющихся и теперь равняли с землей окоп, вырытый трудами тысячи людей за последние двое суток. Пять «Тигров», два из которых «Королевские», были сожжены, еще столько же лишились подвижности. Если поле боя останется за немцами, не приходилось сомневаться, что эти машины отремонтируют и снова введут в бой — хоть и не завтра, но, скорее всего, в ближайшие дни. Говоров знал, как жестко Модель организует работу служб обеспечения, и как строго спрашивает за малейшие задержки.

Советские потери оказались выше: уцелели только четыре тридцать четверки, остальные нашли свой конец в танковом окопе.

— Товарищ генерал, нужен удар по правому флангу, — предложил начальник штаба, — у немцев он ослаблен из-за потерь, ИСы майора Крутова сомнут их.

Говоров молчал. Сказанное своим заместителем он прокручивал в голове последние десять минут: отдавать приказ Крутову на контратаку или нет? В случае успеха удастся удержать оборонительные позиции и добить весьма внушительный ударный кулак. Но в случае неудачи у генерала вообще не останется резервов для борьбы с танковыми прорывами врага. С другой стороны, Говоров знал, что танков у Моделя гораздо больше, почему он не усилил ударную группу?

— Соедини меня с майором Крутовым, — приказал Говоров связисту. Через полминуты тот уже протягивал генералу трубку. Но отдать приказ генерал не успел, его прервал возглас наблюдателя:

— Товарищ генерал, танки!

— Оставайся на связи, — приказал Говоров Крутову и взялся за бинокль

Наблюдатель не ошибся: от железнодорожной станции на поле боя выползали «Тигры» — подкрепление, посланное Моделем. Один, два, три… двенадцать машин.

Говоров с каменным лицом взял трубку рации:

— Майор, оставайся на позиции, — спокойно сказал он. — Как понял?

В трубке молчали.

— Как понял, майор? — Говоров повысил голос.

— Вас понял, товарищ генерал, — наконец, ответил Крутов. — Есть оставаться на позиции.

Говоров положил трубку.

Глава 78. ПОМОЩЬ С ВОСТОКА

Фельдмаршал Модель поднимался на колокольню Храма Петра и Павла, что на правом берегу Которосли. По узкой лестнице с высокими ступеньками двигались под одному: первым шел капитан Лоренц, командир наблюдательного пункта, за ним сам Модель, а замыкали шествие штабные офицеры. Молодой капитан, робевший в присутствии высокого начальства, поминутного оглядывался с виноватым видом — будто он сам построил эту неудобную лестницу и теперь извинялся за это. Модель поймал себя на мысли, что за время пребывания в России он поднялся на столько колоколен, что и не упомнишь — русские строили свои храмы в живописных местах, откуда открывались просторные виды, простиравшиеся на десятки верст. Должно быть, колокольный звон слышался из самой глухой деревни, напоминая крестьянам о вечном, вырывая их на мгновение из тягот повседневной жизни. А потом, когда пришли большевики, колокола сняли — новой власти требовались пушки для войны с классовыми врагами. А еще спустя двадцать с лишком лет воевать пришлось уже не друг с другом, а с врагом, пришедшим с Запада.

Последние несколько ступенек, и процессия достигла площадки, где когда-то звонари раскачивали языки огромных колоколов. Модель бросил взгляд наверх: огромные крюки, на которых держались колокола, торчали из потолка, напоминая, для чего именно когда-то построили эту колокольню.

Фельдмаршал подошел к стационарному биноклю, закрепленному на вертикальной штанге. Оптика, как всегда, обеспечивала великолепный обзор. Бой уже завершился. На просторном поле между железнодорожной веткой и советскими позициями, захваченными немцами, возвышались «Тигры». Возле подбитых машин уже суетились ремонтные бригады, готовя их к эвакуации в ближний тыл, совсем недалеко — мастерские оборудовали в железнодорожном депо. Оценить потери русских с такого ракурса оказалось сложно — подбитые тридцатьчетверки оставались в танковом окопе, скрытом от наблюдения за земляным валом. Впрочем, воздушная разведка скоро исправит этот недостаток — «Рама» уже висела над полем боя.

— Какие у них потери? — спросил Модель, не отрываясь от наблюдения.

— По донесениям десять танков, — ответил Кребс, начальник штаба. — Но отсюда их не видно.

— Среди них есть тяжелые?

— Нет, мой генерал, только средние, Т-34.

Фельдмаршал перевел взгляд дальше, южнее Щедрино, — туда, где среди полей поднимались небольшие рощицы. Модель не сомневался, что в одной из них — или в нескольких — Говоров скрыл свой резерв: тяжелые ИСы, каждый из которых мог победить любой немецкий танк в дуэли один на один. Да только таких машин у советского генерала осталось в несколько раз меньше, чем «Тигров» у Моделя — вот почему Говоров до сих пор не пустил их в ход. Фельдмаршал специально бросил в первый бой не так много «Тигров», чтобы вынудить противника ввести в сражение резерв в надежде разгромить атакующих — но Говоров, видимо, обладал стальной выдержкой. И теперь этот резерв, оставшийся у русских, беспокоил фельдмаршала — в оперативных планах все время требовалось учитывать возможность сильного и внезапного удара русских.

Так или иначе, первое сражение мы выиграли, напомнил себе Модель, и тот самый танковый окоп, выросший за два дождливых дня, теперь в наших руках. Да, потери серьезные, но потери русских по числу машин еще больше, так что счет в нашу пользу. Если так продолжится дальше, Говорову скоро нечем будет воевать.

Итак, дорога на Щедрино открыта. Модель оторвался от бинокля и повернулся к Кребсу.

— Сегодня до конца дня надо провести разведку местности. Выясните, наконец, где русские прячут свои ИСы. Завтра начинаем второй этап, как и планировалось.

— Есть, мой генерал, — ответил Кребс. Он выглядел довольным — в кои-то веки инициатива перешла к вермахту. Генерал считал, что больше он ее не отдаст, и был готов все сделать для этого.

— Ганс, и вот еще что. Узнайте, как там с транспортировкой «Маусов». Не думаю, что они нам понадобятся в ближайшие дни, но затягивать не стоит. Если все готово, пусть начинают перевозку.

Кребс заверил, что проследит за этим.

Генерал Говоров отдал приказ отступать на запасные позиции.

Модель, добившись первого успеха, понес чувствительные потери, и поэтому не рискнул наступать дальше, опасаясь внезапного удара танкового резерва русских. Фельдмаршал знал — тяжелые ИСы со своей 122-миллиметровой пушкой особенно опасны в засаде, поэтому прежде, чем двигаться на Щедрино, требовалось провести разведку — о чем командующий и отдал приказ своему начальнику штаба. Советским войскам эта осторожность позволила выиграть время для организованного отхода.

Однако отступление, даже организованное — это всегда потери. Особенно обидно бросать исправное оружие, когда нет возможности его вывести. Лейтенант Гуров, командир огневого взвода в составе двух 85-миллимитровых зенитных орудий, как раз пребывал в печали по этому поводу. Пушки под его командованием занимали скрытные позиции примерно в километре от танкового окопа, где сейчас хозяйничали немцы. Именно взвод Гурова подбил «Юнкерс», рискнувший снизиться слишком сильно — обломки самолета до сих пор дымились южнее Щедрино.

И вот теперь Гуров получил приказ привести орудия в негодность и отойти с занимаемых позиций.

Лейтенант понимал, в чем проблема — его пушки оказались слишком близко от немцев, и любая попытка вывести их тут же приведет к демаскировке. На расстоянии не более полутора километров находилось не менее десятка «Тигров», и за те несколько минут, которые потребуются для перевода орудий в походное положение, немцы огнем из танков все здесь разнесут.

Так что да — зенитки не вывезти.

— Что делать будем, товарищ лейтенант? — спросил дядя Вова, наводчик. Неторопливый и основательный, он славился удивительным хладнокровием под огнем врага, тщательно выверяя прицел перед выстрелом. Выходец из крестьянской семьи, знавший цену инструменту, он берег каждый снаряд, чуть ли не разговаривая с ним, когда заряжающий заводил его в ствол.

— Выполнять приказ, — буркнул лейтенант.

— Да, это конечно, — тут же согласился дядя Вова, однако в интонации его согласия слышалась недосказанность, которую лейтенант тут же почувствовал.

— Ты что-то предлагаешь? — спросил он.

Дядя Вова, глядя на поле боя, ответил не сразу. Закурив для лучшего соображения, он затянулся, выпустил дым и указал сигаретой на серые прямоугольные силуэты.

— Вон тот хорошо стоит, боком. И этот тоже.

Гуров поднял бинокль к глазам и посмотрел, куда показывал наводчик. Из полутора десятков немецких танков, стоявших на поле, по крайней мере пятеро представляли собой хорошие цели — особенно те, что остались обездвиженными после попадания в гусеницы. Вокруг них уже крутились ремонтные бригады, готовя к эвакуации — самое время добить их.

— Парочку завалить успеем, пока они очухаются, — проговорил лейтенант.

— Может, и больше, — с расстановкой подтвердил дядя Вова и добавил: — Я поговорю с ребятами?

Гуров кивнул. Он был командиром огневого взвода, а дядя Вова — кем-то вроде старшины: его уважали и слушались. Лейтенанту недавно исполнилось двадцать пять, но на войне год идет за два, а то и за три, и молодой человек уже знал: иногда надо дать ход инициативе рядовых, а самому понаблюдать за ней.

Разговор дяди Вовы с товарищами продлился недолго. Пока они говорили, лейтенант наблюдал за «Тиграми», прикидывая, в какой последовательности поражать цели.

— Товарищ лейтенант, разрешите?

Гуров оторвался от бинокля и посмотрел на наводчика.

— В общем, мы так решили — вчетвером справимся, по два человека на орудие.

Гуров кивнул — он сам хотел предложить то же. Штатный состав орудийного расчета включал пятерых, но сейчас ситуация явно не была штатной. Лейтенант спросил, кто решил остаться. Ответом он удовлетворился — бойцы все опытные, обстрелянные не раз.

Короткое совещание перед боем — распределение целей, очередность поражения. Все, пора начинать. Традиционных команд не требовалось — оставшиеся у орудий понимали друг друга без слов.

Зенитчики знали — дым от выстрелов сразу же демаскирует их. Сколько у них будет времени до того, как на позиции обрушатся выстрелы врага? Минута, две? Да, где-то так. Теоретически скорострельность зенитки достигала двадцати выстрелов в минуту, но это теория, на практике она была ниже, и, кроме того, орудие надо еще и наводить…

— Начинай, дядя Вова, — скомандовал Гуров, ставший на позиции заряжающего. Снаряды сложили возле орудия, чтобы не тратить время на подноску.

— Есть, товарищ лейтенант, — откликнулся тот, прильнув к окуляру и наводя перекрестие в стык между башней и корпусом. — Готово.

«Тигр» со спущенной гусеницей, который готовили к буксировке, зенитчики поразили со второго выстрела — первый ушел чуть выше башни. Дядя Вова перевел орудие на второй танк — тот уже развернул башню к советским позиция и готовился к выстрелу. Дядя Вова с лейтенантом успели сделать это быстрее, поразив лобовую броню с расстояния в километр. Из танка повалил черный дым, в башне открылся люк, из которого начали спешно вылезать фигуры в серой форме. Гуров мельком пожалел, что у них нет пулемета.

Послышался резкий свист, и в пяти метрах с оглушительным грохотом разорвался осколочный снаряд, спустя секунду еще один — с другой стороны от орудия. Лейтенанта бросило на землю, но он тут же поднялся и успел зарядить еще один снаряд. Дядя Вова, казалось, слился с пушкой, не обращая внимание на происходящее вокруг. Закончив плавный поворот орудия, он выстрелил еще по одной цели. Но результата они уже не увидели — позицию огневого взвода накрыли сразу с нескольких танковых орудий. Земля под лафетом вздыбилась, и орудие повалилось на бок. Наводчик в последний момент успел соскочить со своего места и откатиться в сторону.

— Лейтенант, надо уходить, — прохрипел дядя Вова.

Гуров, поднявшись на ноги, увидел задранный ствол второй зенитки.

— Уходим! — крикнул лейтенант, но его приказ потонул в грохоте нового взрыва. Он почувствовал резкую боль в правой руке, сразу онемевшей. Голова закружилась.

— Давай, лейтенант, идем, — дядя Вова, поддерживая его, повел прочь. Сзади раздался еще разрыв — каким-то чудом боезапас до сих пор не сдетонировал. Нам везет, мелькнула у лейтенанта мысль.

— Как остальные? — прохрипел он.

— Идут, идут, — успокоил его наводчик, — сейчас все выйдем.

— Приказ выполнен, — пробормотал лейтенант. В голове мутилось, и ему казалось, он докладывает начальству, — орудия приведены в негодность.

— Приведены, — согласился дядя Вова и усмехнулся: — И орудия, и еще три-четыре «Тигра». Жаль, точно не знаем…

Когда Моделю доложили о новых потерях — три «Тигра» безвозвратно, и один требует ремонта в мастерской — он мысленно поморщился и еще раз напомнил Кребсу — разведка прежде всего! Никакого движения вперед без выявления советских позиций! Еще пару таких сюрпризов, сказал Модель, и наша победа окажется пирровой.

Кребсу оставалось только выслушать и заверить, что указания фельдмаршала будут исполнены неукоснительно.

Полковник Ковалев, командир батальона тяжелых «Львов», выслушал приказ Тухачевского с непроницаемым выражением лица. Положив трубку рации, он вызвал в кабинет начальника штаба батальона.

— Вадим, поднимай всех, — сказал он, когда тот вошел к нему. — Командующий приказал батальону выдвигаться к Костроме.

— Но у нас только неполная рота, — сказал он, — пять машин…

— Вадим, приказ не обсуждается, — прервал его Ковалев. — Пять машин — значит, именно столько и будет. Остальные подойдут позже.

— Есть, товарищ полковник! Разрешите исполнять?

— Разрешаю!

Ковалев вышел из кабинета вместе с начштаба.

— Тухачевский дал понять, что дела под Ярославлем не очень хорошо идут, — вполголоса сказал он, — немцы прорвались к Щедрино. Думаю, поэтому такая спешка.

Начальник штаба кивнул.

— Значит, мы будем затыкать дыры.

— Вполне возможно, — согласился Ковалев.

— Кому мы подчиняемся?

Полковник усмехнулся.

— А вот это правильный вопрос, Вадим. Нас передают в оперативное подчинение генералу Говорову. Так что, как он решит, так и будет. Пошлет затыкать дыры — будем затыкать.

Начальник штаба промолчал — офицера не обрадовал такой поворот, но приказы не обсуждают.

— Готовность пятнадцать минут, — распорядился Ковалев.

Вадим козырнул.

Начальник железнодорожной станции Котельничи Игорь Кувалдов последние сутки спал не больше трех часов. Началось все с разговора с маршалом Тухачевским. Тот потребовал в кратчайшие сроки обеспечить транспортировку батальона тяжелых танков от Котельнича до Судиславля. Задача эта, мягко сказать, выглядела не очень простой — депо с подвижным составом, как и сам город, сильно пострадали во время недавних боев и только-только приходили в себя. Однако, когда Кувалдов заикнулся об этом, Тухачевский резко его прервал и заявил, что процесс «прихода в себя» необходимо резко ускорить, иначе по руководству железной дороги будут сделаны серьезные выводы. На этой ноте разговор и закончился.

Кувалдов тут же собрал совещание, и в максимально доступных выражениях постарался донести мысль командующего до своих заместителей и руководителей подразделений. Надо сказать, это он умел делать хорошо — потому и занимал должность начальника станции последние пятнадцать лет, удержавшись в том числе и во время чисток середины тридцатых, когда органы вычищали всех сталинистов — и тех, кого заподозрили в сочувствии взглядам Сталина, — из руководящих кресел. Когда город пришлось оставить, Кувалдов, как и другие работники депо, отправился в эвакуацию за Урал, где неплохо проявил себя в деле развития местной железнодорожной сети. И вот теперь, вернувшись в родной город, он занимался восстановлением дороги уже здесь, на отвоеванных территориях.

Пинок, переданный Кувалдовым подчиненным, возымел действие, и уже через пару часов одну из «овечек», брошенных немцами при отступлении, принялись готовить к выходу на маршрут. Состояние паровоза, выпущенного еще до революции, вызывало серьезные сомнения в его способности преодолеть четыреста километров от Котельнича до Судиславля, однако выбора не оставалось — Тухачевский приказал отправить эшелон до истечения суток. Теперь требовалось найти и подготовить платформы, способные выдержать сорок пять тонн — именно столько весил каждый «Лев». Телефон в кабинете Кувалдова работал без передышки, транслируя указания и эмоции своего хозяина во всего уголки железнодорожной станции. В результате начальнику удалось собрать двенадцать платформ, пригодных для транспортировки танков. Ближе к вечеру Кувалдов сообщил в штаб Тухачевского: двенадцать «Львов» — это все, что он сможет отправить до исхода дня. Реакции маршала не последовало, что начальник счел добрым знаком: возможно, наконец-то до военных дошло, что восстановить разрушенное хозяйство по щелчку пальцев не получится. Погрузка началась в десять вечера, когда уже стемнело. Освещение станции еще не удалось наладить как следует, так что пришлось включить танковые фары, дающие не самый удобный горизонтальный свет, зачастую слепивших рабочих. Кувалдова уговаривали отложить отправление эшелона до утра, но тот даже не стал звонить в штаб, заранее зная, что и в каких выражениях скажет маршал в ответ на такое предложение. В результате одиннадцать танков удалось завести на платформу, но последний, двенадцатый, управляемый неопытным механиком, рванул на погрузку слишком резко, и, проскочив платформу по стальным листам, опрокинулся вниз, прямо на соседний путь. Поврежденную платформу отцепили, и еще до полуночи состав с одиннадцатью «Львами» выехал со станции.

Кувалдов, с облечением вздохнув, отправился в свой кабинет, где, не раздеваясь, рухнул на диван и тут же уснул.

Глава 79.ДИВЕРСИИ

Сплошной линии фронта под Щедрино больше не было.

Немцы без тщательной разведки вперед не шли — вероятно, опасались сюрпризов вроде тех, что устроил огневой взвод под командованием лейтенанта Гурова. В штабе Говорова кипела работа: оборона теперь строилась на отдельных опорных пунктах, подготовленных в рощицах, оживлявших широкие поля вокруг Щедрино. На большой карте, висевшей в штабе, опорные пункты отмечались красными флажками. Сейчас эти флажки окружали село с юга и прикрывали с флангов, но между немцами, занявшими бывший танковый окоп и самим Щедрино простиралось чистое поле, так что никакой возможности организовать там оборонительный рубеж не просматривалось.

— Как идет эвакуация жителей? — спросил Говоров.

— С переменным успехом, — ответил начальник штаба. — Многие не хотят уходить, особенно старики. Говорят, лучше умереть здесь, в родном доме.

— Что с размещением эвакуированных?

— Проблемы есть, но решаются. Люди Орловского этим занимаются. Он заверяет, что все будет в порядке.

Генерал кивнул.

— Если Орловский сказал, так и будет… Ладно, Василий Евгеньевич, давай к нашим делам.

Начальник штаба кратко доложил оперативную обстановку после отступления с передовых позиций. Впрочем, Говоров в общих чертах и так ее представлял: с имеющимися силами он не мог сражаться с немцами в открытом поле, а только наносить локальные контратакующие удары в отдельных направлениях.

— Сколько у нас зенитных орудий калибра 85 мм? — спросил генерал после того, как начальник штаба закончил доклад.

— Четыре огневых взвода по два орудия, — ответил тот.

— Предлагаю направить их на борьбу с танками, — сказал генерал. — Рассредоточить зенитки по одной и оборудовать скрытные огневые точки, незаметные для наблюдения с воздуха. Что думаешь, Василий Евгеньевич?

— Тогда небо будет полностью за немцами.

— Оно и так за немцами, — ответил Говоров. — «Юнкерсы» не боятся спускаться на низкие высоты, несмотря на наш огонь.

— Они несут потери, — напомнил начштаба.

— Верно, — согласился генерал, — но Модель, видимо, готов на это пойти. Судьба сражения будет решаться на земле, а не в воздухе… Так что давай сделаем именно так. Прикинь вместе с Алексеевым, где лучше разместить зенитки, чтобы они могли вести огонь по танкам.

Майор Алексеев был командиром дивизиона зенитных орудий, и он явно не будет в восторге от такого использования своих пушек. Но что поделать — общая задача важнее личных предпочтений.

— Есть, товарищ генерал.

— А что у нас с танками Ковалева?

— Идут маршем от Судиславля, — ответил начштаба. — Пока у них только пять машин.

— Пять машин… да, чтобы переломить ситуацию, этого недостаточно. А что с остальными? Тухачевский ведь обещал батальон.

— Да, но большая часть машин до сих пор в Котельниче.

— В Котельниче? — резко переспросил Говоров подошел к карте. — Но это же пятьсот километров отсюда! Своим ходом сюда дойдет дай бог половина!

— Они организуют переброску батальона по железной дороге.

Начальник штаба подошел к карте.

— Эшелон движется от Котельнича до Судиславля, — Василий Евгеньевич показал маршрут, — там эшелон разгружают, и дальше, от Судиславля через Кострому танки движутся своим ходом.

— Это уже лучше, — отреагировал генерал. — Когда вышел эшелон?

— Примерно в полночь. Если все пройдет без происшествий, ночью прибудет в конечную точку.

— Ночью, говоришь… значит в лучшем случае утром батальон начнет движение, а у нас будет к вечеру.

— Я бы на это не рассчитывал, товарищ генерал, — сказал начштаба. — Надо еще добраться до Судиславля. Неизвестно, в каком состоянии у них подвижной состав, ведь город недавно освободили, бои там были тяжелые.

— Да, ты прав… — произнес Говоров и после недолгого раздумья резюмировал:

— В общем, так: я считаю, что после сегодняшнего успеха немцы возьмут паузу до завтра — на отдых, разведку и ремонт. Завтра с утра начнется бой за Щедрино. Полагаю, в это раз Модель сразу введет в бой все силы, оставив небольшой танковый резерв. Наша тактика — локальные удары из засад, в бой на открытой местности не вступать. Если все пойдет по плану, пять «Львов» Ковалева придут к нам еще до полуночи, для них тоже надо подготовить скрытые позиции.

— Ясно, товарищ генерал.

— Хорошо. Приступай к работе, Василий Евгеньевич.

Колонна из пяти «Львов» двигалась в Кострому.

Полковник Ковалев остался в Судиславле, ожидая прибытия железнодорожного эшелона с остальными танками своего батальона. Сейчас он занимался организацией предстоящей разгрузки тяжелых машин. Станция Судиславль последние годы пребывала в запустении — фронт давно уже откатился на восток, грузооборот по северной железной дороге был небольшим, так что прибытие грузового поезда на станцию рассматривалось как целое событие. Впрочем, в такой ситуации нашлись и плюсы — управление имперских железных дорог долгое время искало гражданина германского рейха на должность начальника, однако в далекое северное захолустье никто ехать не хотел, даже при условии «год за два» при расчете выслуги лет. В конце концов в ведомстве плюнули и назначили на должность местного жителя. Когда советские войска вернули контроль над городом, начальнику станции доходчиво объяснили, что только усердная работа не за страх, а за совесть, может оправдать былое сотрудничество с оккупационным войсками. Начальник из кожи вон лез, чтобы оправдать оказанное доверие. Буквальное за считанные часы он организовал бригаду из бывших железнодорожных рабочих и просто рукастых мужиков, и теперь они споро чинили пришедший в упадок дебаркадер, чтобы тот мог выдержать «Льва» массой сорок пять тонн.

Пока на станции шла подготовка к выгрузке батальона, пятеро «Львов» на скорости двадцать километров в час преодолели примерно шестьдесят километров от Судиславля до Костромы. Большая часть города, включая железнодорожный вокзал, еще оставалась под контролем немцев, так что колонна двигалась по объездной дороге, огибавшей город с юга. Около двух часов дня капитан Васильев, возглавлявший колонну на командирском танке, увидел железнодорожный мост — по нему предстояло перебраться на правый берег Волги.

У моста было спокойно — партизаны Орловского, занимавшие отбитые у немцев позиции по обоим берегам реки, еще несколько дней назад отодвинули врага вглубь города, так что теперь мост почти не обстреливался. Перебравшись по мосту на тот берег, Васильев приказал сделать часовую остановку на отдых и ремонт. Орловский пригласил капитана на передовой рубеж.

— Солидно у вас тут все оборудовано, — одобрил капитан, — окопы в полный рост, стационарные бинокли, даже блиндаж бетонный… Прям как у нас на уральском рубеже!

— Немецкое наследство, — пояснил Орловский, — слыхал про операцию с переодеванием?

Тот покачал головой. Орловский рассказал, как партизаны захватили эшелон, выдав себя за румын, как подъехали вплотную к немецким позициям и захватили их почти без потерь. Капитан выразил восхищение такой смекалкой и смелостью.

— Тихо тут у вас, — сказал Васильев, посмотрев в бинокль, — и немца что-то не видно.

— Последние дни они не высовываются. Сначала пытались контратаковать, но потом оставили это дело.

Капитан кивнул.

— Сейчас главные дела под Ярославлем, так?

Орловский посерьезнел.

— Там многое решается, — ответил он, — если немец займет Щедрино, дорога на Москву будет потеряна. Так что ваша помощь там очень нужна.

— Знаю, — ответил Васильев, — говорят, там два батальона тяжелых танков «Тигр».

— Так и есть, — подтвердил Орловский, — но это еще не все. К Ярославлю движется эшелон с «Маусами».

Васильев присвистнул.

— Ого! С «Тиграми» мне приходилось биться, но с мышатами пока не встречался.

Орловский усмехнулся.

— Посмотрим, как пойдет. Может, и не встретишься.

Васильев остро взглянул на командира партизан.

— Что-то задумали?

— Возможно, — уклончиво ответил тот и закруглил тему: — Твоим ребятам что-то нужно?

— Вода, топливо, — ответил капитан.

— Воду дадим, — пообещал Орловский, — а вот с топливом… хотя, у нас тут капитан Самонин недавно стоял с тридцатьчетверками, в одной цистерне вроде осталось. Не знаю, подойдет ли вашим «Львам»…

— Подойдет, — заверил капитан, — уже проверяли…

— Тогда пошли, покажу.

Стоянка вертолетов «Колибри», оборудованная на бывшем футбольном поле, в этот ночной час освещалась двумя прожекторами, установленными на столбах высотой в два человеческих роста. Ганс Крюгер, заступивший на дежурство, поморщился — эти кабинетные умники считают, что поставили прожекторы, и дело сделано, все видно! Как бы не так! Вместо двух мощных источников света Крюгер предпочел бы освещение по периметру — обычные фонари, пусть и менее мощные, но дающие свет, привычный глазу. А с этими прожекторами ты сам порой не знаешь, что видишь — резкие ломаные тени сбивают с толку, а блики от металлического корпуса могут ослепить в самый неподходящий момент.

По этой причине Крюгер на дежурстве чувствовал себя весьма неуютно, и то и дело бросал взгляд на наручные часы со стрелками и цифрами, светящимися зеленым — сколько еще осталось. Час, полчаса… уже скоро пересменок, и он сбросит это дежурство на Курта, а сам, наконец, отправится спать в казарму.

Десять вертолетов стояли в два ряда по пять машин в каждом. Еще два раза пройтись между рядами туда и обратно, и дежурство закончено. Крюгер развернулся в очередной раз и замер: ему показалось что боковым зрением он уловил движение на границе площадки. Крюгер присмотрелся к крайнему вертолету и мысленно выругался: из-за яркого света прожектора корпус бликовал, глаз терял чувствительность. Охранник, достав на всякий случай из кобуры пистолет, двинулся к вертолету. Все было тихо, только гравий скрипел под подошвой. Крюгер добрался до края площадки и обернулся: вот черт, опять прожектор слепит! Отвернувшись, он подождал, пока погаснет пятно перед глазами, а когда вновь устремил взгляд на вертолет, то внезапно увидел перед собой лезвие ножа, сверкнувшее на уровне груди, и бородатое лицо над ним. Крюгер еще успел подумать, что такого не может быть, и на этом для него все закончилось.

Две тени стремительно двигались между вертолетами, обливая их бензином. На все прошло ушло не больше пары минут, и вскоре свет прожекторов померк перед ярким фейерверке из горящих винтокрылых машин. Примерно половину из них успели оборудовать панцершреками, и взрывы противотанковых зарядов не подпускали пожарную команду. К тушению приступили, когда взрывы прекратились.

Только это уже было простой формальностью.

Модель с раздражением бросил трубку телефона. Этого еще не хватало! Диверсия против вертолетного отряда. Командир доложил, что три машины утеряны безвозвратно, а остальные получили повреждения. Однако на прямой вопрос, сколько из этих остальных могут подняться в воздух прямо сейчас, тот четкого ответа не дал, напирая на необходимость дополнительного обследования. А это значит, что вертолеты не смогут сопровождать эшелон с «Маусами».

Еще один булавочный укол, полученный после одержанной победы над русскими в танковом сражении. Модель вызвал к себе начальника штаба, и через пару минут тот уже был в кабинете.

— Что у нас с «Маусами»? — без предисловий спросил фельдмаршал.

— Эшелон готов продолжить движение, но прикрытие с воздуха ослабло.

— Я в курсе, — раздраженно бросил Модель, — эти идиоты допустили диверсию в глубоком тылу, за сто километров от линии фронта!

— В прошлый раз при транспортировке «Тигров» вертолеты помогли обнаружить две диверсионные группы, — осторожно заметил Кребс, — истребители их не заметили.

Фельдмаршал прошелся по кабинету.

— Еще неделю назад про вертолеты у нас никто не слышал, — сказал он, — раньше мы как-то обходились без них, верно?

Начальнику штаба не оставалось ничего другого, кроме как признать правоту Моделя.

— Значит, обойдемся и сейчас. Усильте охрану эшелона за счет этих бездельников со стоянки вертолетов. Если не могут сохранить свои машины, пускай воют с автоматом в руках. Движение эшелона не останавливать, через сутки он должен быть в Ярославле.

— Яволь, герр фельдмаршал! Разрешите исполнять?

— Исполняйте.

Кребс вышел из кабинета. Модель прошелся по кабинету и остановился у карты, где было показано последнее продвижение вермахта под Щедрино. Еще позавчера фельдмаршал считал, что двух батальонов тяжелых танков ему хватит для выполнения задачи, однако сейчас, несмотря на успех, он скорректировал свое решение. Слишком много неприятных сюрпризов. Сначала зенитки, выбившие из засады три «Тигра», теперь атака на вертолетную площадку… Модель не сомневался, что сюрпризы эти будут продолжаться. Значит, нужно принять меры.

И такой мерой станет участие в следующем бою «Маусов».

Если все пойдет по плану, завтра днем они прибудут в Ярославль. Расстояния здесь небольшие, и к вечеру эти супертанки появятся на поле боя. Ради этого можно и перенести операцию с утренних часов на вечер. А утром русских поприветствует люфтваффе.

Эшелон с «Маусами» двигался медленно, со скоростью двадцать километров в час. Перед поездом шла дрезина, толкающая перед собой груженую песком и щебнем платформу — в случае подрыва рельса это позволяло исключить вред для состава. Как и при переброске «Тигров», на каждой станции разместили гарнизон, зоны ответственности которых перекрывали весь маршрут.

Партизанское командование знало обо всех мерах предосторожности, и учло ошибки, из-за которых не удалось помешать переброске в Ярославль батальонов тяжелых танков. Вертолеты действительно показали высокую эффективность при разведке местности — да, сбить их было легко, но тем самым диверсионная группа тут же себя обнаруживала. Поэтому партизанская операция против «Мауса» началась с налета на стоянку винтокрылых машин, завершившегося полным успехом. Теперь для патрулирования с воздуха немцы могли использовать только истребители, не очень подходящих для разведки в густом лесу.

Операцию по подрыву эшелона решили провести в районе платформы «323» километр, недалеко от Ярославля. Кроме удобного рельефа — дорога здесь проходила по насыпи высотой в рост человека, а густой лес подходил совсем близко, на выбор повлиял и психологический расчет — бдительность охраны наверняка снизится к концу пути. Радиоуправляемую мину замаскировали под шпалой. Теперь оставалось только ждать.

Подрывники — их было двое — спрятались в густом низкорослом подлеске, доходившем до самой насыпи, и могли наблюдать железную дорогу на протяженном участке. Потап — здоровый бородатый крестьянин, уложивший охранника на вертолетной стоянке — перебрался в эти края из Белоруссии, где пустил под откос не один десяток эшелонов. Теперь он передавал свой опыт молодому поколению.

Звук поезда Потап мог услышать за несколько километров. Прислушавшись, он шепнул Олегу, напарнику:

— Дрезину впереди пустили. Ее пропускаем. Подрываем на середине эшелона.

Олег, волнуясь, кивнул — это было его первое дело. Через пять минут показалась дрезина с платформой, а за ней — эшелон с «Маусами», укрытыми брезентом. Когда середина эшелона проходила над местом, где заложили мину, Олег нажал кнопку.

И ничего.

Пальцы вмиг онемели.

— Дай сюда, — спокойно сказал Потап и принял передатчик у Олега. Нажал сам — по-прежнему ничего. От мины до конца эшелона оставалось четыре платформы. Потап, повертев передатчик, одновременно нажал на кнопку и верхнюю крышку.

Раздался страшный грохот и фонтан песка и щебня взметнулся под серединой третьей с конца платформы. Придавленная тяжестью «Мауса», она устояла и продолжила движение. Через пару секунд колеса достигли поврежденного участка, раздался прерывистый скрежет. Платформа наклонилась, и, все еще продолжая двигаться вперед, сошла с рельс и резко затормозила, уперевшись колесами в песок и щебень. Маус, увлекаемый инерций, сдвинулся с платформы вперед и вбок, постепенно сваливаясь к откосу. Еще несколько секунд, и огромная машина перевернулась на бок. Та же судьба постигла немецкие супертанки на двух платформах в хвосте эшелона.

— Минус три мышонка, — подытожил Потап, сохраняя полное спокойствие, — неплохо, но могло быть и лучше. А теперь уходим.

Глава 80.УБИЙСТВО

— Что с остальными «Маусами»? — резко просил Модель, когда ему доложили о подрыве эшелона с тяжелыми танками.

— Сейчас их состояние выясняют, — ответил генерал Кребс, начальник штаба. — Но по результатам осмотра пять из восьми машин не имеют повреждений и смогут принять участие в боевых действиях.

Модель прошелся по кабинету. Хотя он всячески демонстрировал недовольство тем, что охрана эшелона допустила диверсию, на самом деле фельдмаршал понимал, что все могло обернуться гораздо хуже. Отсутствие вертолетов значительно ослабило контроль над «зеленкой», вплотную приближавшейся к железнодорожному полотну, так что ничего удивительного, что диверсанты сумели заложить взрывное устройство. Модель еще раз порадовался вовремя отданному приказу о передислокации сверхтяжелых танков в Ярославль. Уверенность в необходимости их использования в битве за Щедрино росла с каждым часом.

— Когда эшелон возобновит движение? — спросил Модель.

— Как только отцепят поврежденные платформы и осмотрят оставшиеся. На это уйдет не больше полутора часов. — Кребс бросил взгляд на ручные часы. — Думаю, сейчас эшелон уде движется.

— А ремонт путей?

— Тут сложнее, — признал генерал. — Обещают справиться в течение суток.

Модель кивнул.

— Хорошо. Как только эшелон прибудет в Ярославль, пусть мне сразу доложат.

— Да, мой генерал. Разрешите идти?

Фельдмаршал, отпустив подчиненного, задумался. Происшествий больше быть не должно, диверсия произошла совсем рядом с Ярославлем. Если так, скоро платформы станут под разгрузку. Оскар Ланг, начальник Центрального железнодорожного узла рейхскомиссариата, прибыл на вокзал еще вчера, чтобы лично наблюдать за разгрузкой эшелона. Операция будет непростой — даже в Германии перевозка тяжелых «Маусов» считалась задачей наивысшей категории сложности, что уж говорить про местные железные дороги! Ничего, справятся, подумал Модель, смогли же они перевести машины с Центральной железной дороги на Северную. Кроме того, имеется опыт разгрузки «Тигров», так что есть на что опереться…

Фельдмаршал взглянул на часы. Если все пройдет по плану, к трем часам дня «Маусы» уже выгрузят. Начинать атаку сегодня вечером, или дать экипажам отдохнуть и отложить продолжение наступления на завтра? Модель думал недолго — теперь, когда он собрал все свои силы, любая задержка работает на русских. Фельдмаршал знал — Тухачевский отправил на помощь Говорову батальон тяжелых «Львов». Знал он и том, что батальон этот растянут на большой территории, и на его передислокацию уйдет немало времени. Во всяком случае, сегодня к вечеру основные силы батальона никак не смогут добраться до Щедрино. А вот завтра к утру… завтра с полной уверенностью на это уже нельзя рассчитывать.

Так что бить русских надо по частям, в этом залог успеха, окончательно решил Модель. А значит — никакого промедления.

Фельдмаршал поднял трубку телефона и приказал связать себя с командиром роты «Маусов», майором Питером Абелем. Майор должен знать — передышки у его парней не будет. Пусть готовятся к бою.

Маша родила дочку в восемнадцать, полгода назад.

Парней в городе осталось мало — почти всех забрали в армию Восточного Союза, оставившую север России под натиском стальных орд Гудериана четыре года назад. Сереже — однокласснику, живущему на соседней улице, — тогда было шестнадцать, поэтому его не мобилизовали: возрастом не вышел. Сергей хотел уйти вместе с отступающими войсками, но мать его застыдила — на кого семью оставишь? И то сказать — после всех бед страшного сорок первого, выкосивших мужчин, шестнадцатилетний пацан остался за старшего. Через полгода после того, как немцы заняли город, он совсем уже было собрался податься в партизаны, но дед Василий, через которого Сергей хотел попасть в отряд, отговорил молодого человека: дескать, мирное служение людям не менее важно, чем с оружием в руках. Сергей послушался — скорее под влиянием авторитета, чем по убеждению.

А через три года он встретил Машу.

Не то, чтобы раньше парень раньше ее не видел — нет, видел, конечно, но не замечал. А сейчас заметил — видно, время пришло. Встретились они случайно, возле колодца — водопровод в этой части города не работал уже давно, и чинить его было некому. Сергей поразился тому, что хрупкая девушка несет воды не меньше, чем он — здоровый парень, причем делает это с таким достоинством, словно тяжесть заполненных до краев ведер — лишь повод показать свою стать. Весь следующий день Сергей бегал к колодцу, пока снова не встретил девушку. Ему хватило храбрости предложить ей помощь, и она ее не отвергла.

Через пару месяцев они поженились. Свадьба была скромной — только близкие родственники, никаких гуляний на несколько дней, как это бывало раньше. Все понимали — время такое, что не до гуляний. Маша переехала к Сергею, помогала по хозяйству. Вскоре родилась дочка. Назвали ее Светланой, в честь бабушки Маши, недавно умершей.

В роковой день Маша возвращалась, выгуляв на полянке недалеко от дома двух коз. Раньше у них были куры и коровы, но немцы всех забрали, а коз почему-тоне трогали. Наверное, не нравился их запах, или просто не хотели возиться. Так что многие в оккупированном городе стали держать коз. За спиной у Маши была большая плетеная корзина, а в ней спала дочка — можно было оставить и дома, с бабушкой, но Маша взяла ее с собой — пока козы паслись на поляне, можно было поиграть с дочкой.

Маша, услышав за спиной тяжелый гул, обернулась. Гул от пока еще не видимых за поворотом улицы машин, постепенно нарастал. Живя под оккупацией, поневоле научишься различать звуки военной техники, но такого она еще не слышала. Поглядывая на коз и пройдя еще несколько шагов, Маша снова обернулась. Из-за поворота показался огромный танк — такого она еще никогда не видела. На фоне одноэтажных бревенчатых домов, составлявших улицу, стальная машина казалась чудовищем, попавшим сюда неизвестно как. Танк показался целиком и с трудом развернулся, едва не снеся дощатый забор, ограждавший палисадник у дома. Завершив медленный разворот, танк, выпустив клубы сизого дыма, немного ускорился. Козы, глядя на чудовище, испуганно заблеяли — такой зверь им еще не встречался.

До танка оставалось метров двести, и Маша, остановившись у забора, решила переждать, пока он проедет — мало ли чего. Ей и самой было немного не по себе от вида стального монстра, чего уж говорить о козах…

Эрих Штирлиц, наводчик «Мауса», движущегося по тихим улицам провинциального русского города, был не в духе. Начать хотя бы с того, что название города он до сих пор не мог выучить — не говоря уже о том, чтобы его произнести — что не протяжении последних двух суток, пока они тащились по железной дороге, оставалось предметов постоянных насмешек остальных членов экипажа. Отдохнуть им как следует не дали — командир роты, майор Абель, еще под Вязьмой всех настращал, что партизаны спят и видят, как бы взорвать эшелон с танками. По этой причине, объявил Абель со стальным выражением лица, экипажи танков также будут привлечены к охране эшелона. Это был неприятный сюрприз — обычно охраной занимались специально приданные подразделения, а танкисты во время транспортировки отдыхали, ремонтировали машины или занимались теоретической подготовкой. Впрочем, никто не роптал — у майора Абеля не забалуешь. Оставалось надеяться, что хотя бы в городе можно будет отдохнуть.

Однако после диверсии, пустившей под откос три из восьми танков, надежды эти развеялись, как дым. Более того, весь остаток пути Адель заставил экипажи проверить все системы «Маусов» на предмет скрытых повреждений от подрыва железнодорожного полотна. Покончили с этим как раз к моменту прибытия эшелона на вокзал — и тут началась суматоха с разгрузкой. Признаться, железнодорожники были близки к тому, чтобы опрокинуть еще одного «мышонка» — но, слава богу, обошлось. После этих хлопот все ожидали, что хотя бы остаток дня им дадут отдохнуть, чтобы собраться с силами перед боем, однако поступил новый приказ — выдвигаться на позиции.

Черт возьми! Каждый из танкистов сдерживался из последних сил чтобы не высказать свое отношение к приказу, когда майор Абель огласил его на общем построении. Сдержались. Раздалась команда «по машинам» — и вот, вымотанные двумя бессонными сутками и тяжелой работой танкисты сидели в «Маусах», медленно ползущих по грязным, размокшим от недавнего дождя улицам древнего русского города.

Абель в приказе особое подчеркнул необходимость сохранять бдительность, так как местное население после четыре лет оккупации по-прежнему настроено враждебно к солдатам рейха. Да уж, это точно, если верить рассказам тех, кто приезжал на побывку с восточного фронта. Здесь каждый может быть врагом — даже вот эта симпатичная девушка с двумя козами и большой корзиной за спиной. Что у нее там, в этой корзине? Может, бомба? Вряд ли, конечно, но кто их знает. Перед отправкой сюда их специально предупреждали о местных девушках, заигрывающих с офицерами с весьма печальными последствиями для последних — вплоть до смерти. Может, эта скромница у забора — как раз из таких?

Рука Эриха лежала на гашетке пулемета — он не думал, что придется стрелять до начала сражения, но мало ли…

— Эрих, видишь девицу справа? — спросил командир, наблюдавший за окрестностями из командирской башенки.

— Да, господин лейтенант.

— Пригляди за ней.

— Понял, господин лейтенант.

«Маус» медленно двигался по улице, приближаясь к девушке, неотрывно смотревшей на танк.

— Что же у тебя на уме? — пробормотал Эрих. Девушка с корзиной за спиной вызывала в него чувство не то, чтобы угрозы, а скорее настороженности. На восточных землях наводчик был впервые, и плохо понимал, как себя вести. Все, что он усвоил из краткого инструктажа — опасность здесь может быть повсюду. Вот и командир так считает — иначе зачем он бы просил присмотреть за ней?

Когда расстояние между «Маусом» и девушкой сократилось метров до пятнадцати, произошли два события, предопределившие то, что случилось дальше. Водитель счел, что скорость десять километров в час все же слишком низкая, и решил увеличить ее. Танк взревел, выпустив клуб дыма. Обе козы, испугавшись, рванули из Машиных рук — она, не ожидав такого, не смогла их удержать. Козы побежали поперек дороги, а Маша, чисто инстинктивно, чтобы спасти их — за ними.

— Стой! — заорал Эрих, словно снаружи его могли услышать. Через мгновение эта женщина со своей странной корзиной попадет в слепую зону. Террористка-смертница, мелькнула мысль, а корзине у нее бомба…

Больше не думая, он нажал на гашетку. Очередь оказалась длинной.

Командир дал приказ остановиться.

— Оставайся здесь, — сказал он Эриху, — и следи за домами. Заметишь что-то подозрительное — стреляй.

Командир и водитель выбрались из танка. Минуты тянулись как вечность. Наконец, они вернулись.

— Что там? — хрипло спросил Эрих. — Что с этой женщиной?

— Она мертва, — чуть помедлив, ответил командир и сразу добавил: — Эрих, ты все сделал правильно. Она могла представлять опасность.

Наводчик провел рукой по лицу.

— Эти глупые козы… — пробормотал он, — надо было держать их крепче.

— Ты не виноват, — успокаивающим тоном произнес командир, — это война, Эрих. Здесь всякое случается.

— Во Франции такого не случалось, — глухо сказал водитель.

— Здесь не Франция, — командир чуть повысил голос, давая понять, что разводить дискуссию не намерен. — Все, едем дальше.

Водитель нажал педаль. Двигатель заурчал и огромный танк тронулся вперед — почти так же плавно, как и фольксваген: наглядная иллюстрация высочайшего мастерства немецких инженеров.

— Что у нее было в корзине? — спросил наводчик.

Он вновь прильнул к окуляру перископического прицела и поэтому не увидел, как на мгновение застыло лицо командира. Труп младенца оставили в корзине, рядом с убитой матерью. Лейтенант сжал зубы — это не то, что он ожидал увидеть, откинув тряпье. Но, с другой стороны, жалеет ли он о том, что отдал приказ присматривать за этой женщиной?

Нет, не жалел.

Справившись с собой, лейтенант ответил, и его голос звучал почти естественно:

— Да так, всякое разное… и помни, Эрих, — тут голос командира окреп, — там вполне могла быть бомба.

Машу и Свету похоронили на следующий день, когда сколотили два гроба — обычных размеров и совсем маленький. С того момента, когда Сергей нашел возле забора застреленную жену и дочь, он не проронил ни слова. Мать, сама убитая горем, бросала на него беспокойные взгляды, но сын как будто ничего не замечал, полностью уйдя в себя. После похорон, не заходя домой, он отправился к деду Василию.

Тот обнял его, не говоря ни слова. Парень был словно деревянный. Еще не плакал, понял Василий.

Он указал Сергею на топчан, и поставил чайник. Дед молчал, ожидая первых слов парня. Надо, чтобы он начал разговор.

— Я хочу в отряд, — наконец, сказал Сергей глухим, незнакомым голосом.

Василий ответил не сразу. Дождавшись, пока закипит чайник, разлил кипяток и бросил щепотку заварки в каждый стакан.

— Твоим нужна помощь, — наконец, ответил он, — сейчас больше, чем раньше.

— Я знаю, — сказал Сергей, — когда все закончится, я вернусь.

Василий бросил на него удивленный взгляд.

— Закончится? — спросил он. — Война идет пятый год, и конца ей не видно.

— Мы ее закончим, — спокойно ответил парень. — Нужно помочь тем, кто пришел из Москвы сражаться с фашистами.

Дед Василий тяжело вздохнул. Все уже знали, что войскам Говорова вчера пришлось отступить, и что судьба Щедрино висит на волоске. Если ввязаться в драку и проиграть, немцы потом на местном населении отыграются по полной… но парень не отступится, это видно. Сейчас ему на эти расклады плевать.

— Хорошо, — сказал Василий, — я отведу тебя в отряд. И сам пойду с тобой.

— Когда? — Сергей прямо посмотрел ему в глаза.

— Сегодня. И уговор — во всем слушаться меня, пока тебя не примут. Ну, а дальше будешь подчиняться уже командиру.

Парень согласно кивнул.

Трагическая новость о молодой женщине с маленьким ребенком, хладнокровно застреленными немецким танкистом, разлетелась по городу мгновенно. Вскоре она достигла и ушей Орловского, по-прежнему державшего оборону железнодорожного моста через Волгу на южной окраине Костромы. Благодаря обширным связям в партизанском движении Орловский узнал об этом происшествии во всех деталях. В тот же день легендарный партизан лично познакомился с Сергеем — деда Василия он знал давно. Поговорив с парнем, он попросил оставить их с дедом наедине.

— Ну, что скажешь, Василий? — тихо спроси Орловский.

— О чем ты? — тот остро глянул на командира.

— Ты знаешь, о чем. О восстании. Думаю, город готов.

Дед вздохнул и проговорил:

— Ты опять за свое… давно карательных команд здесь не видел?

Орловский, чиркнув спичкой, закурил.

— Если все пойдет по плану, команд здесь больше не будет. И вообще немцев не будет. Ты посмотри, сколько народу пришло помогать Говорову рыть это окоп для танков! Да там тысяча человек была!

Василий усмехнулся.

— И что помог этот окоп? Завтра немец атакует Щедрино. Что они могут против «Маусов»?

Орловский посерьезнел.

— Они будут биться до кона, в этом я уверен. Как и в том, что с востока придет помощь. Первые пять «Львов» уже там, на позициях, и будут еще, не сомневайся.

Дед сидел, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях.

— Ладно, — сказал он, наконец, — давай поговорим. У тебя ведь есть план?

Орловский широко улыбнулся, в глазах появился возбужденный блеск.

— Это мне и надо с тобой обсудить…

Глава 81.СМЕРТЕЛЬНАЯ СХВАТКА

В бой за Щедрино Модель сразу бросил все силы, желая быстро достичь решающего успеха. Как и день назад, атака началась с бомбардировки советских позиций. «Юнкерсы» один за другим заходили на цель, сбрасывая бомбы с минимальной высоты. В этот раз противовоздушная оборона молчала — Говоров распорядился использовать зенитные орудия калибра 85 мм как противотанковые, и не хотел до начала наземной атаки раскрывать их положение.

Основной удар предсказуемо приняло на себя Щедрино. Накануне Говоров вместе с партизанами организовали эвакуацию села. Людей разместили в соседних деревнях. Но многие не захотели уходить, особенно старики, решив умереть в своем доме, раз уж придется. Судьба этих людей легла на сердца военных тяжелым камнем, но сил для защиты села у генерала не было — Модель имел подавляющее превосходство в танках, особенно после того, как ему удалось доставить в Ярославль роту «Маусов», хотя и с потерями — после подрыва эшелона три гигантских машины лежали на железнодорожной насыпи недалеко от города. Впрочем, далеко или нет, значения не имело — никакой возможности доставить перевернувшиеся машины на поле боя не было. Но пять остальных «Маусов» благополучно достигли города, и, пройдя по его улицам, были готовы сражаться.

Через двадцать минут после начала бомбежки Щедрино загорелось. После двухдневного дождя установилась ясная и ветреная погода. Село, расположенное в поле на пересечении двух дорог, было открыто все ветрам, так что огонь быстро распространялся. Бомбардировщики, израсходовав боезапас, улетели. А пламя продолжало захватывать дом за домом. Сизый дым стелился по земле, постепенно закрывая поле боя.

Модель, наблюдавший за начавшимся сражением с колокольни Петра и Павла, оторвался от бинокля и недовольно поморщился: дым мешал разглядеть, что именно происходи на земле. Да, такой эффект от бомбежки села, в котором полно старых домов из сухих бревен, можно было предвидеть.

— Чертов дым, — проговорил фельдмаршал, — как некстати…

— Русским он тоже мешает, — откликнулся генерал Кребс, начальник штаба, стоявший рядом.

— Скорее помогает, — возразил Модель, — я уверен, Говоров будет действовать из засад, и дымовая завеса облегчит им это.

Кребс не стал спорить — что толку? К тому же, весьма вероятно, что фельдмаршал был прав. В любом случае, скоро это выяснится.

Наблюдательный пункт генерала Говорова находился в одной из небольших рощ, подходивших к Щедрино с юга. Отсюда была видна только часть поля боя, примыкавшая к селу с запада. С этим приходилось мириться — никаких высоток поблизости от Щедрино не было, к тому же «Юнкерсы», полностью господствующие в воздухе, утюжили здесь все подряд.

С юго-востока дул порывистый ветер, и генерал видел, как дым от горящего села постепенно закрывает поле боя. Он перевел взгляд на село — там загорался еще один длинный одноэтажный дом с крышей из сена. В ясную погоду и при таком ветре село сгорит полностью — сомнений в этом не оставалось. А значит, дыма станет еще больше. Если ветер не изменится, видимость на поле боя упадет до нескольких сот метров, или даже сильнее, а сражение превратится в череду локальных боестолкновений.

— Крутов, — генерал подозвал стоявшего неподалеку майора, и кивком указал на поле боя, — ты понимаешь, что сейчас происходит?

После секундной паузы майор ответил:

— Немцы теряют преимущество в стрельбе с дальней дистанции. В таком дыму оптика им не поможет.

Говоров кивнул.

— Именно. Передай своим танкистам, пусть действуют по ситуации, стрельба с ближней дистанции на поражение без приказа.

— Есть, товарищ генерал, — козырнул Крутов. Такой бой ему был по душе. Как и его танкистам.

— Может, остановить атаку? — предложил Кребс, наклонившись к фельдмаршалу. Последние пять минут тот неотрывно смотрел в бинокль, словно его взгляд мог развеять дым, с каждой минутой становившийся плотнее.

— Зачем? — резко ответил тот.

— Подождем, пока дым развеется.

Модель по прежнем смотрел в бинокль.

— Он не развеется, разве ты не видишь, Ганс? Эта чертова деревня горит все сильнее. Когда она догорит, будет уже ночь.

Фельдмаршал, помолчав, продолжил:

— Атаку не отменять, продолжаем по плану. Я верю в мастерство наших танкистов. А вы, Ганс?

Модель оторвался от бинокля и в упор посмотрел на генерала.

— Я ни секунды не сомневаюсь в нашей победе, — на автомате ответил тот. Такие — или похожие — слова ему приходилось говорить уже много раз за время совместной службы с «пожарным фюрера», и всякий раз они оказывались верными. Так должно быть и сейчас, мелькнула у генерала мысль, и так будет.

— Я тоже, — ответил Модель и вернулся к наблюдению.

Лейтенант Отто Ланг, командир «Тигра», казалось, слился с перископическим прибором наблюдения. Да только пользы от него с каждой минутой становилось все меньше. Дым клубами валил с левого фланга, где горело это чертово село. С утра видимость была прекрасной, и Ланг предвкушал знатную охоту на советские танки. Правда, их предупредили о тяжелых ИС2 и ИС3, которые, вполне возможно, сидят в засаде, но такой серьезный противник только раззадорил экипаж лейтенанта — это будет равная схватка, и в ней победит сильнейший!

И вот, на тебе — этот гребаный дым. Ланг чувствовал досаду — как будто договорились играть по одним правилам, а когда вышли на поле, оказалось, что их изменили. Еще пять минут назад Ланг различал горевшую деревню и рощицы с правого фланга километрах в трех — именно там атакующих мог поджидать враг. Теперь видимость уменьшилась до пятисот метров, и рощицы скрылись в сизой дымке. Лейтенант посмотрел по сторонам — если раньше он видел весь боевой порядок атакующей танковой группы, то теперь различал только ближайшие машины справа и слева. Ланг ощутил возрастающую тревогу — фронтальный удар в таких условиях мог привести к большим потерям. Шум двигателей фактически демаскировал немецкие машины, и если раньше, в условиях идеальной видимости, немцы могли навязать бой с дальней дистанции, то теперь ситуация перевернулась — возможность первого выстрела перешла к советским танкистам. Мы идем слепую прямо в их засаду, мелькнула у Ланга мысль, и тут же, словно в ответ на его беспокойство, ожила рация.

— Останавливаем движение, — это был майор Крамер, командир роты «Тигров». — Ждите приказа. Подтвердите прием.

В рации послышались голоса, подтверждающие получение приказа. «Тигр» Ланга, качнувшись вперед, встал. Наступила непривычная на поле боя тишина.

Модель опустил бинокль — все равно в таком дыму ничего не разобрать. Танков практически не было видно — за исключением «Маусов», чьи едва различимые гигантские силуэты медленно ползли по полю.

Фельдмаршал подошел к рации и передал приказ командирам рот остановить движение. Затем повернулся к Кребсу и сказал:

— Нам нужна новая тактика в условиях ограниченной видимости.

Минуты текли одна за другой, а новых приказов не поступало. Ланг время от времени поглядывал в перископический прибор в надежде, что дым рассеется. Тщетно, казалось, он становился только гуще. Дым уже проник и внутрь танка, дышать стало тяжелее, в горле запершило. Прошло полчаса, потом час. Ланг стал подозревать, что атаку отменят, как рация снова ожила. Это был майор Крамер.

— Так, парни, слушаем все внимательно. Вот как мы будем действовать…

Слушая командира, Ланг понемногу воспрял духом. Надо признать, в новой тактике имелся смысл. В условиях ограниченной видимости танки объединялись в тройки, чтобы поддержать друг друга огнем в случае внезапной атаки из засады. Цель оставалась прежняя — занять Щедрино, вернее, пока что окраины села, так как в нем все еще бушевало пламя. И когда оно погаснет и развеется дым, русские увидят, что село в руках вермахта.

Вот так вот. Дым может работать не только против, но и за.

Генерал Говоров опустил бинокль. Ситуация несколько осложнилась. Когда видимость было около полукилометра или немного меньше, это давало преимущество советским танкам, сидящим в засаде — они могли открыть огонь с удобной для них дистанции. Но когда видимость снизилась еще, преимущество получили уже немцы — под прикрытием дымовой завесы они могли беспрепятственно добраться до окраин Щедрино и занять выгодные позиции. Какой смысл засады, если ты не видишь противника?

Оставалось уповать на инициативу командиров. Говоров не сомневался — майор Крутов верно оценит ситуацию и донесет до своих подчиненных, что именно надо делать. Ну, а дальше все решит индивидуальное мастерство. И качество оружия, разумеется.

Танк лейтенанта Ланга медленно продвигался вперед.

Видимость оставалась стабильно низкой — около трехсот метров. Танки теперь позли группами по трое. «Тигр» Ланга двигался на фланге, примерно на пятьдесят метров правее «Королевского тигра» командира взвода. Если их курс верен, они постепенно приближаются к южной окраине Щедрино — именно там им нужно было занять позиции, согласно первоначальному плану.

Вот только вопрос — верен ли курс?

Преимуществом немецких танков с самого начала войны была их полная радиофикация, что позволяло командирам оперативно связываться друг с другом. Сейчас, в условиях плохой видимости, радиоэфир оказался заполнен переговорами танкистов, пытающихся по смутным ориентирам понять, куда именно они движутся. Это было непросто. Скорость снизили до минимума — пять километров в час, то и дело приходилось останавливаться.

Ланг не отрываясь всматривался в перископ, особое внимание уделяя виду справа, поскольку зоной его ответственности был именно правый фланг. Лейтенант заметил, как на границе видимости появилось и начало постепенно расти темное пятно — это была одна из рощ, где могли скрывать советские танки.

— Опасность справа, — доложил Ланг, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

— Понял, — откликнулся командир группы, — будь начеку, лейтенант.

— Есть, — буркнул тот. Будь начеку — тоже мне, указание, как будто я сам не знаю…

Темная полоса перестала расти вверх и медленно тянулась метрах в трехстах от немецкой танковой группы. Сколько Ланг не всматривался, он не мог ничего разглядеть сквозь дымный туман. Если русские хотят атаковать, сейчас самое время, мелькнула мысль. Не успел он об этом подумать, как в темной полосе среди клубящегося тумана обозначилось движение — появился низкий приземистый профиль с выдающимся, словно таран, клином внизу — ИС3, или, как его прозвали в панцерваффе за характерный профиль — «черепаха».

Ланг тут же выдал команду заряжающему — ее услышали и через рацию, так вся группа тут же поняла, где противник. Но преимущество первого выстрела было за атакующим — и он им воспользовался. 122-миллиметровый снаряд танка ИС3 со страшным грохотом ударил по башне «Тигра». Если я слышу этот грохот, я еще жив, мелькнула у Ланга мысль. Немцам повезло — снаряд ударил немного выше и отскочил от брони. Лейтенант прокричал команду заряжающему, не слыша ее — впрочем, Ланг был уверен, что тот знает, что делать. Башня поворачивалась навстречу врагу. Еще немного, и советский танк снова выстрелит. Ланг сквозь звон в голове наблюдал за ним, ожидая, когда башня закончит поворот. Он увидел, как под гусеницей взметнулась земля — видимо, командир группы успел выстрелить первым. Теперь очередь была за «черепахой». Казалось, звук выстрела 122 миллиметровой пушки проник даже в башню «Тигра». Ланг внутренне сжался — если снаряд попадает в башню, им конец. Где-то сбоку раздался чудовищный взрыв. Это конец, мелькнула мысль, и тут же — нет, я еще жив, значит — не по нам. Он вновь прильнул к окуляру и увидел страшную картину: снаряд, выпущенный «черепахой», напрочь снес башню «Королевского тигра». Экипаж, без сомнения, погиб — и с ним командир взвода.

— Заряжай! — заорал Ланг. По скорострельности «Тигры» значительно превосходили советские танки, и теперь настало время использовать это преимущество. Пушка уже была наведена на «черепаху», так что оставалось только зарядить и выстрелить. Казалось, советский монстр покорно ждет, когда его подстрелят, но Ланг знал — в это самое время враг готовит новый выстрел.

«Тигр» выстрелил; снаряд попал в наклонную броню «черепахи» и отскочил от нее. Ланг чертыхнулся.

— Заряжай! — снова заорал он, не отрываясь от окуляра. И увидел, как выстрел второго «Тигра» из группы пробил, наконец, броню советского танка в стыке между корпусом и башней. Из отверстия лениво повалил сизый дым.

— Есть!

Теперь добиваем, мелькнула мысль. Он переключился на пулемет, ожидая, что из люков полезет экипаж — но не тут-то было. В этом напрасном ожидании лейтенант потерял несколько секунд.

— Черт, — сквозь зубы произнес он, — значит, вот вы как! Ну, получайте еще, если этого мало!

Лейтенант опоздал буквально на долю секунды: «черепаха» успела-таки послать снаряд еще раз. На этот раз и выстрел Ланга поразил цель, еще раз пробив советский танк. Из пробоины показалось пламя и повалил черный дым. Танк горел. Из люков никто не показывался — по всей видимости, экипаж погиб.

Ланг вызвал по рации второй «Тигр», но он не отвечал. Развернув перископ, он тут же понял, в чем дело: последним выстрелом «черепаха» пробила башню вражеской машины. Экипаж как раз покидал горящую машину; серые фигурки едва успели соскользнуть с брони на землю, ка раздался взрыв — сдетонировал боезапас.

Ланг оторвался от окуляра и вытер пот с лица. В голове все еще звенело. На такой близкой дистанции ему еще не приходилось биться. Лейтенант понимал, что выжил в бою по чистой случайности, и его мастерство, которым он так гордился, здесь ни при чем.

— Как там, герр лейтенант? — спросил заряжающий.

— Подбили, — хрипло ответил он и прочистил горло. Захотелось пить, он глотнул их фляги. За «черепаху» пришлось отдать два «Тигра», причем один из них королевский… так себе счет, подытожил он.

Ланг доложил о результатах боя командиру роты и получил приказ двигаться к центру, для соединения с другой танковой группы, тоже понесшей потери в этом адском бою. Судя по всему, конец сражения был еще не близок…

Модель спустился с колокольни собора Петра и Павла — все равно сквозь дым ничего нельзя было увидеть, — и в сопровождении старших офицеров направился в штаб: оттуда было удобнее связываться по рации с командирами воюющих подразделений. Сквозь хаос донесений понемногу вырисовывалась картина сражения — немецкие подразделения продвигались к Щедрино, но несли серьезные потери от зениток, используемых в качестве противотанковых орудий, и тяжелых танков, атакующих из засад. Однако ни один «Маус» еще не был подбит, и потери русских, судя по рапортам танкистов, также были велики.

Фельдмаршал, размышляя, подошел к карте. Да, это дурацкий пожар серьезно осложнил дело, но инициатива все еще за нами, напомнил он себе. Мы можем позволить себе потерять двадцать танков, потому что столько еще останется в строю, а вот если Говоров потеряет такое же количество, то останется вообще без брони.

И все же… все же сражение затянулось, и нельзя считать, что победа в кармане. Особенно когда из-за ограниченной видимости «Тигры» и «Маусы» не могут использовать в полной мере преимущества своей великолепной оптики. Пожар, охвативший село, закончится только к вечеру, а дым развеется еще позже, когда стемнеет. Похоже, исход сражения станет ясен лишь к рассвету.

А что можно сделать сейчас? Ничего, только ждать. Модель, как опытный командир, знал — в сражении всегда наступает момент, когда его судьба переходит из рук штабов в руки солдат и командиров на земле. Именно такой момент и настал.

Глава 82. ВОССТАНИЕ. НАЧАЛО

Генерал Кребс разбудил Моделя в пять утра — как тот и приказал накануне. Приведя себя в порядок, фельдмаршал с сопровождающими выдвинулся к наблюдательному пункту на колокольне собора Петра и Павла. Появившись на бывшую звонницу, Модель сразу направился к стационарному биноклю, приспособленному для кругового обзора, и прильнул к нему.

Щедрино сгорело полностью, ни одного целого дома не осталось. Дым, смешавшись с утренним туманом, стлался по земле плотной пеленой на уровне человеческого роста. Из этой пелены торчали силуэты танков — немецких и советских, последние только подбитые. С одного взгляда стало ясно, насколько ожесточенным был вчерашний бой.

— Какие наши потери? — спросил Модель.

— Пятнадцать «Тигров» потеряно безвозвратно, из них пять королевских, — ответил Кребс, — еще шесть машин получили повреждения, но их можно отремонтировать.

— А что с «Маусами»?

— Ни один не подбит, но двое не могут передвигаться из-за повреждения гусениц.

Значит, я лишился примерно половины танков, прикинул Модель. Тяжелейшие потери. И каков результат?

Фельдмаршал уже получил бодрые донесения из штаба о взятии под контроль Щедрино — или, вернее, остатков сгоревшего села. А что русские? Модель внимательно осматривал окрестности — он насчитал десять подбитых ИСов обеих модификаций и две тридцатьчетверки. И, самое важное — поле боя осталось за панцерваффе.

Значит, задача выполнена. Немецкие войска заняли Щедрино и перерезали дорогу между Москвой и территорией Восточного Союза.

Модель оторвался от бинокля и произнес:

— Необходимо закрепиться на занятых позициях. К русским подойдет подкрепление — две роты тяжелых «Львов». Мы должны их достойно встретить.

— Да, мой генерал, — ответил Кребс. «Львы» не слишком беспокоили начальника штаба — в бою один на один «Тигр» был сильнее. Конечно, в засаде у «Льва» были шансы выиграть дуэль, но сейчас ситуация поменялась — если русские хотели восстановить прерванное сообщение, они должны были атаковать, так что речь о засаде не шла.

Модель решил вернуться в штаб. Надо было составить донесение в ОКХ об одержанной победе. Но сделать это так, чтобы в Берлине поняли — для стабилизации положения и предстоящей атаки на Москву ему нужны новые подкрепления.

Как раз в то время, когда Модель принялся за сложную и ответственную задачу — составление победной реляции в ОКХ — генерал Говоров закончил долгие и весьма непростые переговоры с Орловским. Операция, которую предлагал провести опытный диверсант и партизан, за последние пятнадцать лет прошедший тайными тропами Испании, Белоруссии и севера России, выглядела крайне рискованной, но в случае удачи обещала перевернуть ситуация с ног на голову, и поражение превратить в победу.

Генерал чиркнул спичкой, и закурив, подошел к окну. Его штаб теперь размешался в небольшой избе в одной из деревень неподалеку от Щедрино. Жилья не хватало — все свободные помещения занимали беженцы из сгоревшего села. Люди вновь страдали от немцев, но готовы ли они подняться на борьбу? Если нет, если Орловский ошибся, то в этой атаке на Ярославль Говоров потеряет последние резервы и останется только одно — отступать в Москву и готовиться к безнадежной обороне города — ведь помощи ждать будет неоткуда…

Говоров еще раз прокрутил в голове аргументы Орловского — тысячи людей, по первому зову пришедшие на помощь в строительстве оборонительных сооружений, активизация партизанского движения, и наконец, этот последний случай с убийством молодой матери с ребенком, взбудораживший весь город. «Люди готовы, товарищ генерал, поверьте мне, — говорил Орловский. Его голос был ровен и спокоен, он не пытался подкрепить аргументацию жестами или интонацией — то ли потому, что был уверен в своей правоте, то ли знал — с Говоровым такие штуки не проходят. — Они готовы драться, готовы рисковать жизнью, чтобы убивать оккупантов. Нужно только направить их и помочь им организоваться. Это я беру на себя».

Генерал еще раз взглянул на донесение разведотдела группы войск о немецко-румынских частях, дислоцированных в районе Ярославля. Сейчас Говорова интересовали главным образом пехотные соединения. Атаку немецких танков на Щедрино поддерживали два батальона 18-ой румынской дивизии. Они понесли потери, но не очень значительные — основной бой шел между танками. Первый батальон теперь пытался обустроиться в Щедрино — вернее в том, что осталось от села — а второй Модель отвел обратно, в Ярославль.

Это что касается румынских войск. А вот и более серьезный противник — полностью укомплектованный по штату батальон 15-ой пехотной дивизии с приданной ему ротой противотанковых пушек. Общее число штыков оценивалось примерно в три тысячи — серьезная сила.

Что Говоров мог противопоставить этому, да еще и в атаке? Примерно вдвое меньший по численности отряд, и это максимум — если отозвать партизан Орловского из Костромы и оставить небольшой заслон в надежде, что командир немецкого гарнизона города не окажется слишком инициативным и не предпримет атаку с целью вернуть мост через Волгу. Ну, еще есть остатки танковых подразделений и «Львы», только-только подошедшие и не успевшие принять участие в битве за Щедрино. Может, оно и к лучшему, как теперь считал генерал.

При таком раскладе атаку на город имеет шанс на успех, только если действия регулярной армии поддержат восставшие в самом Ярославле. И Орловский обещал такую поддержку. Он действительно уверен в том, что люди поднимутся, подумал Говоров. Есть боевое ядро примерно в триста человек — проверенные бойцы. Они начнут операцию — и первый успех почти гарантирован, а вот удастся ли его развить, или все предприятие ждет кровавая катастрофа — зависит от поддержки местных.

Говоров затушил сигарету в пепельницу. В конце концов, все, что они здесь делают, все эти бесконечные сражения, весь этот тяжелый и опасный труд совершается ради них, ради наших людей. Генерал, как и его офицеры и солдаты, никогда в этом не сомневался — иначе они не дошли бы с боями до Ярославля и Костромы, не встретились бы с войсками Восточного Союза и не бились бы за Щедрино до последнего. Что ж, настало время проверить свою веру в людей еще раз.

Генерал принял решение.

Лучший боец — это тот, кто все потерял. Тот, кто одержим местью и не успокоится, пока не убьет врага.

Операцию, разработанную Орловским, начали с наступлением темноты. Бойцы, принимавшие участие в начальном этапе, отлично знали город и могли ориентироваться в нем и днем, и ночью — в отличие от оккупантов. Областная гражданская администрация располагалась на центральной площади, в бывшем здании областного комитета партии. В центре площади стоял «Маус» — Модель решил, что такая демонстрация несокрушимой мощи панцерваффе будет весьма полезной местным: пусть знают, что успехи партизан — всего лишь небольшой эпизод, который скоро забудется на фоне побед немецкого оружия.

Площадь, в отличие от остального города, освещалась вполне прилично, ведь огромные флаги со свастикой, свисавшие по сторонам от главного входа в управление рейхскомиссариата, должны быть видны в любое время дня и ночи. Как и положено, с наступлением темноты фонари зажглись. В их резком свете «Маус» посередине площади выглядел особенно впечатляюще. По инструкции его экипаж во время дежурства должен быть оставаться внутри, в полной готовности отразить любые провокации. Но кого интересуют инструкции в теплую летнюю ночь? Да и кого бояться? Под Щедрино одержана полная победа, русские разгромлены и отступают на юг и восток. Можно немного расслабиться.

Эрих Штирлиц, однако, расслабиться не мог. Слухи, ходившие по городу, разумеется, достигли ушей танкистов, так что наводчик узнал, что находилось в корзине за плечами женщины, которую он сразил очередью из пулемета. Маленький ребенок, или, если точнее — младенец. Да, командир еще раз заверил Эриха, что тот действовал абсолютно правильно, и просто выполнял приказ, ответственность за который несет он, командир боевой машины. Слова лейтенанта вроде бы успокоили Эриха, но… но вскоре выяснилось, что это не так. Стоило ему сомкнуть глаза, как он вновь и вновь видел эту женщину с корзиной, исчезающую из поля зрения, и ствол пулемета, посылающий пули вслед ей и ее ребенку.

— Да к черту, — сказал он вполголоса, бросая окурок рядом с гусеницей своего танка — командир разрешил ему покурить снаружи, — к черту все это…

Эрих собирался уже подняться по броне на башню, как вдруг заметил пару теней, скользнувших за огромный корпус «Мауса». Показалось? Он решил обойти вокруг. Вроде все тихо. И тут — едва слышный звук: кто-то поднимался на башню танка. «Люк открыт!» — мелькнула мысль.

— Берегись! — заорал он, но было поздно: с холодеющим сердцем Эрих услышал металлический стук гранаты, брошенной внутрь танка. Раздались отчаянные крики его товарищей, но взрыв заглушил их.

— Не может быть, — пробормотал Эрих. Из открытого люка повалил дым. Он ухватился за ступеньку, собираясь подняться туда, где, скорее всего, погибли его товарищи, но внезапно его крепко схватили за пояс и повалили на землю. Эрих тут же вскочил на ноги. Прямо перед ним стоял молодой человек с пистолетом в руках и смотрел на него безо всякого выражения.

— Я сдаюсь, — сказал Эрих по-немецки, пытаясь вспомнить, как это будет по-русски. — Хенде хох, — зачем-то добавил он наиболее привычное при встрече с местными, и поднял руки, выполняя собственную команду. Парень все так же смотрел на него. Внезапно Эрих понял, кто это.

— Я не хотел, — забормотал он, — прости меня, я не хотел…

Прозвучал выстрел. Наводчик упал, ударившись головой о широкую гусеницу. Но ему было уже все равно.

Благодаря эффекту внезапности, здание бывшего областного комитета партии захватили быстро и с минимальными потерями — немцы не ожидали такой дерзкой атаки. Фашисткие знамена тут де были сорваны, а на флагштоке подняли красный фаг с серпом и молотом. Операцией руководил лично Орловский. Пленных немцев, прекративших сопротивление, заперли в подвале. Они сидели тихо, так как знали — у охранявших их партизан жесткий приказ: стрелять на поражение при малейшем намеке на попытку к бегству. И то сказать — людей у Орловского было не так много, чтобы отвлекать их еще и на охрану.

Орловский со своим штабом расположился в кабинете гаупткомиссара Ярославской области — немцу повезло, что из-за позднего часа он отсутствовал на рабочем месте. Из окна виднелся подорванный «Маус» в центре площади; из открытого люка лениво выползал дым.

— Хорошее начало, — сказал Паша Васильев, правая рука Орловского с тех пор, как того забросили на север России для организации партизанского движения.

— Главное, как продолжить, — откликнулся тот. В кабинете уже устанавливали рацию — Орловский собирался выйти в эфир с призывом к гражданам города и области выйти на борьбу с оккупантами. С пощади донеслись автоматные очереди, через минуту стихшие — немецкий патруль, решивший выяснить, что происходит на площади, угодил в засаду.

— Готово, товарищ командир, — доложил радист, — можно начинать.

Командир партизан поднял трубку.

Моделя разбудили звуки стрельбы. Фельдмаршал ночевал в кабинете, во временном штабе, расположенном в вокзальном комплексе — с недавних пор это место для оккупантов стало самым безопасным, поскольку именно здесь оборудовали казармы для вновь прибывающих частей.

Быстро одевшись, Модель потребовал доклада об оперативной обстановке в городе. Начальник штаба, генерал Ганс Кребс, известный своей пунктуальностью, уже был на месте, но даже он ничего не мог точно сказать, кроме того, что связи со зданием гражданской администрации нет.

— Каков предварительный анализ? — спросил Модель.

— Вылазка партизан, довольно дерзкая, — ответил Кребс, — возможно, им удалось временно захватить здание администрации.

Вдалеке снова послышались автоматные очереди.

— С гаупткомиссаром связались?

Кребс кивнул.

— Пусть едет сюда вместе с заместителями, — распорядился Модель.

Пока они говорили, стрельба усилилась, достигла пика и затем пошла на убыль, но полностью не стихла.

Нестандартные ситуации, требующий хладнокровных, выверенных решений, принятых без спешки, но и без промедления, были хорошо знакомы «пожарному фюрера». Модель приказал поднять по тревоге первый батальон 15-ой пехотной дивизии, немедленно направить ротную группу к Центральной площади и окружить ее. Одновременно он дал задание привести в полную боевую готовность все части, дислоцированные в Ярославле и области.

Послышался орудийный выстрел, заглушивший поредевший автоматные очереди, за ним еще один. Таких пушек здесь еще не слышали, но фельдмаршал знал, какое орудие послало снаряды — это были «Львы». Подкрепление из Восточного Союза наконец-то вступило в бой.

Полковник Ковалев лично возглавлял колонну из десяти «Львов», двигавшуюся к Ярославлю. Изначально машин было шестнадцать, но две вышли из строя по дороге от Костромы к Ярославлю, а из одиннадцати прибывших в Судиславль по железной дороге удалось выгрузить девять, но у двух из них полетела коробка передач, так что они кое-как доползли до Костромы и усилили оборону железнодорожного моста через Волгу.

Изначально предполагалось, что «Львы» примут участие в битве за Щедрино, но к ней колонна не успела. Генерал Говоров лично познакомил Ковалева с новым планом. Признаться, сначала план этот полковник счел авантюрой, но по мере того, как он обрастал все новыми деталями, Ковалев должен был признать — шанс на успех имелся, и немалый.

Танки начали движение из окрестностей Щедрино ближе к ночи, когда стемнело — примерно в это же время началась операция по захвату здания оккупационной администрации на Центральной площади. «Львы» двигались с включенными фарами. На такой шаг, означающий демаскировку колонны, пошли сознательно — иначе пришлось бы ползти черепашьими темпами. В город танки должны были войти по мосту через Которосль — тому самому, по которому пару дней назад в противоположном направлении двигались «Тигры». С охраной моста справилась диверсионная группа Орловского, с наступлением темноты незаметно прошедшая вдоль берега реки и поднявшаяся на высокую набережную только у самого моста. Охрана, не ожидавшая такой дерзости, особенно после победы, одержанной немцами на поле боя, не смогла оказать сопротивления.

Пройдя мост, танки Ковалева разделились на три группы. Самая многочисленная, в составе четырех танков, направилась к Центральной площади — никто не сомневался, что немцы попытаются отбить здание. Появление тяжелых танков Восточного Союза окажется для них неприятным сюрпризом. Остальные две группы по три машины направились к казармам румынского и немецкого пехотных батальонов. Вместе с партизанами и подпольщиками Ярославля они должны были навязать бой на невыгодных для немцев условиях, когда те начнут выдвигаться из казарм. Если все пройдет по плану, к утру город будет под контролем восставших, за исключением нескольких объектов — железнодорожного вокзала с прилегающей территорией и казарм. Вот только получится ли его удержать, учитывая превосходство немцев и в живой силе, и в технике? Говоров и Орловский не сомневались в таланте Моделя по части обороны. Когда в штабе фельдмаршала поймут, насколько малыми силами их атакуют, они смогут перестроиться и начать контратаку, и, если к тому времени город не поднимется на вооруженную борьбу, инициатива перейдет к немцам и их союзникам.

Все решит завтрашний день. Услышат ли люди то, что скажет Орловский, поверят ли они ему, будут ли готовы рискнуть своими жизнями и жизнями родных? Старый партизан считал, что да. Прав ли он — покажет время, и очень скоро.

Глава 83. ПОЖАР РАЗГОРАЕТСЯ

Общая картина стала ясна Моделю еще до рассвета. Генерал Кребс, начальник его штаба, ошибся с анализом — это не просто демонстративная акция партизан, это нечто большее.

Это восстание, заранее подготовленное и хорошо продуманное — судя по первым успехам повстанцев.

Фельдмаршал знал — восстание должно быть подавлено в зародыше, иначе оно начнет распространяться, как зараза, охватывая все новые области. И опасность эта еще усиливалась брожением среди населения — у Моделя, долгое время служившего в Польше и Белоруссии, был на это настоящий нюх. А тот несчастный случай с застреленной женщиной и ее ребенком может подлить бензина в огонь…

Фельдмаршал понимал, как надо действовать. Он перевернет ситуацию с ног на голову, перехватит инициативу у подпольщиков с партизанами и заставит их плясать под свою дудку.

Для этого у него есть специально обученные люди.

Модель поднял трубку.

— Гаупткомиссар Шольц уже на месте? — спросил он. Выслушав утвердительный ответ, фельдмаршал приказал:

— Пусть немедленно зайдет ко мне вместе с начальником полиции. И вызовите командира специальной команды, срочно. Я жду.

Всю ночь в Ярославле слышались автоматные и пулеметные очереди, перемежаемые редкими выстрелами танковых орудий и противотанковых пушек, а с рассветом жители города увидели невероятное — красный флаг над зданием бывшего обкома на Центральной площади. А потом они услышали радиообращение Орловского. Командир обладал даром спокойного, веского слова, что во многом предопределяло его авторитет среди бойцов. Теперь этот дар Орловский использовал, чтобы поднять город на борьбу с врагом.

«Товарищи! Братья и сестры!

Четыре года назад беспощадный враг коварно напал на нашу землю.

Четыре года назад мирная жизнь закончилась для нас и для наших детей.

Мы хорошо знаем, что значит жить под оккупантами. Фашисты не считают нас за людей. Они говорят с нами только языком силы, и обращаются хуже, чем со своими собаками. Они считают себя высшей расой, а нас — отбросами, достойными лишь обслуживать их.

Настало время показать фашистам и их приспешникам, кто настоящей хозяин этой земли. Теперь наша очередь говорить с оккупантами на языке силы.

Товарищи! Этой ночью народ при поддержке армии начал вооруженную борьбу за освобождение города. Впервые за эти годы над Ярославлем поднято красное знамя! Враг понес серьезные потери, но он все еще силен. Тем, кто ведет борьбу, нужна помощь каждого ярославца, каждого патриота своей земли! В каждом районе города организованы сборные пункты… «

Дальше Орловский перечислил адреса, знакомые каждому жителю Ярославля. Он прекрасно понимал, что его обращение слушают и немцы, и адреса сборных пунктов тут же будут им известны. В каждом из них Орловский организовал охрану — небольшие отряды, способные справится с патрулями и вооруженными группами численностью до десятка человек. Разумеется, следовало учитывать, что немцы направят по адресам и более крупные силы, однако Орловский заранее разместил разведчиков на возможных путях следования немецких и румынских войск из казарм и наметил места для засад.

Закончив обращение, Орловский положил трубку радиостанции. Печатные экземпляры ночью расклеивали по всему городу. Сегодня же будет ясно, дадут ли они эффект.

Орловский поднялся и подошел к окну. «Маус» с открытым люком стоял в центре площади, в нем уже обосновались партизаны, изучая захваченную технику. Инструктором у них был заряжающий — ему повезло, при взрыве гранаты, заброшенной через люк, он получил небольшое осколочное ранение, и теперь пел как канарейка, рассказывая о чудо-танке. Казалось, заряжающий восхищается немецким оружием вне зависимости, в чьих оно руках. Четыре «Льва» из группы полковника Ковалева заняли позиции по углам площади, откуда можно было простреливать близлежащие улицы. Немцы пока не шли на штурм потерянного здания, но сомневаться в том, что они его предпримут, не приходилось. Что ж, их готовы тут встретить.

Раздался громкий орудийный выстрел, и сквозь задрожавшее стекло Орловский увидел, как из дула захваченного «Мауса» показался дым. Отлично, партизаны уже освоили стрельбу из трофейного оружия. Насчет точности у Орловского были сомнения, но факт того, что самый грозный немецкий танк будет вести огонь в сторону противника, воодушевлял.

— Товарищ командир, вас к телефону! — позвал его связист.

— Кто?

— Донесение с мест.

Орловский взял трубку. Он слушал как обычно, с непроницаемым лицом — никто никогда не мог догадаться, какие известия достигли уха старого партизана, пока он сам не сочтет нужным сообщить о них. Так было и в этот раз. Закончив разговор, Орловский с минуту помолчал, а затем распорядился немедленно созвать штаб. Когда все собрались, Орловский сказал:

— Немцы взяли заложников.

Лица присутствующих сделались каменными. Да, в Белоруссии практика уничтожения целых деревень за одно подозрение в помощи партизанам была обычным делом, но здесь… здесь пока что до такого не доходило.

— Мы знали, что это возможно, — продолжил Орловский. — Модель известен своей жестокостью к местным. Главное сейчас — выяснить в точности, что именно происходит, и на основе этого разработать план.

— Какие требования? — спросил начштаба отряда.

— Сегодня к двенадцати часам все восставшие должны сложить оружие. Иначе они будут расстреливать каждый час по пятьдесят человек.

— Значит, у нас есть пять часов.

Ордовский кивнул.

— Да. Пять часов или даже меньше — нет полной уверенности, что немцы будут соблюдать свои же условия.

Партизан сделал короткую паузу.

— Разумеется, о прекращении борьбы не может быть и речи. Если мы сложим оружие, погибнет еще больше людей. Прошу, какие есть предложения по организации операции по спасению заложников.

— А что с общим планом? — спросил Олег Гордеев, командир отряда, захватившего бывшее здание обкома и организовавшего его оборону. — Он остается прежним?

Орловский недолго помолчал.

— План меняется, — ответил он. — Мы с самого начала знали, что наша борьба имеет шансы на успех только в том случае, если нас поддержат люди. Модель хочет нанести удар в самое сердце этой поддержки. Мы должны показать, что жизнь людей для нас — самое важное. Освободив заложников, мы поднимем авторитет восстания. Я скажу больше — возможно, сейчас наступает решающий момент во всей операции.

— А если они погибнут? — спросил Олег. — Мы не можем гарантировать успех. Даже при самых умелых наших действиях у немцев может быть достаточно времени чтобы всех расстрелять.

Орловский кивнул.

— Обсудим, как это предотвратить.

Глеб Егоров служи в полиции последние два года.

Он старался быть незаметным, форму снимал сразу, аак приходил домой — хранил ее в прихожей, там и переодевался, чтобы к родным выходить уже в гражданской одежде. Никогда никому ничего не рассказывал, и на расспросы не реагировал.

Как он вляпался в это? На этот вопрос Глеб часто пытался ответить самому себе, особенно в первые недели после того, как надел белую повязку с надписью «Polizei». Где была совершена роковая ошибка? Парень не знал, а разговаривать об этом ни с кем не хотел — слишком тяжело.

Отец Глеба, Иван Иванович Егоров, служил главным инженером на теплоэлектростанции, дающей электричество большей части города. Когда стало ясно, что город не удержат, было принято решение об эвакуации оборудования и работников. Да только выполнить решение не получилось — эшелон, выделенный для эвакуации, разбомбили на подступах к городу, так что демонтированные агрегаты так и остались в цехах. Тот день, когда главный инженер решал, что ему делать — отправиться со всеми в эвакуацию, или остаться в Ярославле, где он родился, вырос и работал, заполнился ему надолго. Впрочем, потом Иван Иванович понял — на самом деле решение давно уже было принято, задолго до того, как он вошел в разоренный машинный зал. Главный инженер бессознательно медлил, пока всякая возможность эвакуации окончательно не исчезла. Так он остался здесь, со своими машинами, механизмами, трансформаторами, которые знал и любил еще с юности. В конце концов, сказал он себе, когда оккупационная администрация назначила его директором электростанции, кто-то должен заботиться о людях, ведь так? Власть приходит и уходит, а тепло и свет нужны всем и всегда.

Иван Иванович набрал новых сотрудников взамен эвакуированных, и обучил их. Многих он спас от голода, особенно в первую военную зиму, когда из-за боевых действий урожай собрали бедный, и большую часть его изъяли немцы для своих нужд. Те, кто официально работал, получал пайки — двести граммов ржаного хлеба пополам с трухой, кашу по утрам и на обед суп. Этим кормились целые семьи.

Его сын, Глеб, окончивший школу в военный год, работал с отцом. Однажды днем на электростанцию приехал эсэсовец в черной форме в сопровождении полицаев и приказал собрать в конторе всех молодых людей. Когда его распоряжение исполнили, офицер сказал краткую речь, в которой агитировал парней вступать в полицию — чтобы исполнить свой долг перед новой родиной. Закончив выступление, он выжидательно посмотрел на строй молодых людей: кто первый? Желающих не оказалось. «Ладно, сделаем по-другому» — сказал офицер и потребовал найти ему помещение, где он может поговорить с каждым с глазу на глаз. Дошла очередь и до Глеба. Офицер с двумя полицейскими сидели за столом — эсэсовец в центре, а те по бокам. Сесть молодому человеку не предложили. По сторонам стола лежали папки с личными делами — такую заводили на каждого работника электростанции. Офицер, открыв папку Глеба, пару минут листал ее, а затем поднял тяжелый взгляд на молодого человека. «Значит, твой отец здесь главный, да?» — спросил он. Глеб подтвердил. Эсэсовец, закрыв папку, неторопливо и с нажимом произнес: «Твой отец исполняет свой долг перед рейхом. Ты разве не хочешь последовать его примеру?» Глеб начал говорить, что помогает отцу и хочет работать вместе с ним здесь, на электростанции, но офицер жестом прервал молодого человека, сказав: «Рейху нужны те, кто будет поддерживать порядок в городе. Эта задача сейчас самая важная. Ты готов откликнутся на призыв новой родины?» Слова застряли у Глеба в горле. Потом он часто думал — ведь эсэсовец понимал, что тот не хочет идти в полицаи, зачем он тащит туда парня чуть ли не силой? Спустя полгода Глеб получил ответ: один из сослуживцев, близкий к начальству, проговорился — дела на фронте шли не очень хорошо, и там потребовались даже охранные дивизии, вот рейхскомиссариат и получил приказ срочно набрать в полицию местных на замену этим дивизиям.

Глеб не смог противостоять психологическому напору, тем более он был один против трех. «Да» молодой человек так и не сказал, но кивнул — этого оказалось достаточно.

Он старался служить тихо, не высовываться, и долгое время это удавалось. В удачные дни, когда дежурство сводилось к работе с пресловутой «бытовухой», Глебу удавалось убеждать себя в том, что его работа сродни милицейской — ведь должен кто-то поддерживать порядок, и не так уж и важно, какие слова украшают нарукавную повязку. Но в последние дни все изменилось — особенно после того случая с гибелью жены и дочки Сергея, которого Глеб знал с детства: учились в одном классе. И Машу он тоже знал. В ночь после этого убийства Глеб не спал, чувствуя каким-то образом и свою вину за него.

А потом началось восстание, все силовые подразделения подняли по тревоге, полицаям даже выдали оружие — винтовки, из которых их учили стрелять на полигоне. Оружие выдавали нечасто, только когда проводили облавы. Патрулю из трех полицаев, в котором служил Глеб, дали приказ охранять пустой деревянный ангар недалеко от железнодорожной станции — эти кварталы города оставались под контролем немцев.

— И что мы здесь делаем? — хмуро спросил Захар, попавший в полицаи в тот же набор, что и Глеб.

Никто ему не ответил. Впрочем, скоро все выяснилось. Издалека послышался женский плач и крики, перемежаемые грубыми окриками на немецком и русском. Вскоре из-за поворота показалась толпа женщин — некоторые из них прижимали к себе детей, — стариков и старух. Их гнали полицаи из специальной команды, в которую набирали только «идейных». Эти «идейные» были на особом счету у начальства, жалование у них было выше, а паек больше, и на остальных, «простых» полицаев они глядели свысока — как шлюха из офицерского борделя смотрит на ту, что трудится в солдатском.

Заложники, пронзило Глеба. «Идейные» затолкали всех в ангар и отправились за следующей партией. Командир «идейных» велел патрулю Глеба стеречь запертых. Сквозь дверь доносились голоса, умоляющие отпустить. Через час пригнали новую партию. Глеб старался не смотреть на беспомощную толпу, которую гнали на расправу, но один из «идейных» окликнул его, чтобы тот смотрел лучше. «Головой отвечаешь, понял?» Глеб кивнул. Когда дверь уже закрывали, ему показалось, что он увидел Машу, жену Сергея. Парень заглянул в ангар — и навстречу ему устремились множество взглядов, выражавших надежду, мольбу, отчаяние.

Глеб захлопнул дверь. Подождав, пока «идейные» удалятся, Глеб огляделся. Ангар стоял на отшибе, в самом конце комплекса железнодорожных зданий. К ангару примыкал склад, а за ним начинался неряшливый, заброшенный палисадник, переходящий в густой мусорный лес, подходивший к полотну железной дороги. Там они могут скрыться, подумал Глеб.

— Мы их выпустим, — сказал Глеб.

— Что? — Захар схватился за винтовку, — ты с ума сошел? Нас всех убьют! Я буду стрелять!

Третий полицай, Семен, стоял, как вкопанный.

— Не смей! — Захар нацелился на Глеба. Тот, не обращая внимания, возился с замком: руки дрожали, все никак не удавалось с ним справиться. «Ну, давай, голубчик», — пробормотал он, не обращая внимания на Захара, сыпавшего угрозами. Раздался выстрел, оглушивший Глеба. Пуля отскочила от проушины, поцарапав ему руку. И как раз в этот момент замок подался, Глеб распахнул дверь.

— Выходите! — хрипло крикнул он. Женщины, испуганные стрельбой, смотрели на него со страхом.

— Выходите, иначе умрете, — повторил Глеб. Он все ждал выстрела в спину, но Захар почему-то медлил.

Первой решилась молодая женщина — та, что он принял за Машу. Глеб показал, куда идти, и она, оглядываясь, побежала в ту сторону. Понемногу осмелев, заложники стали выходить. Захар и Семен стояли, опустив винтовки. Наконец, вышли все — осталась только она старушка: от пережитого ей стало плохо, идти сама она не могла.

Глеб посмотрел на часы — скоро должны появиться «идейные» с новой партией. Надо их встретить как следует.

— Захар, Семен! — позвал парень и показал на старушку. — Помогите ей уйти.

— А ты? — спросил Захар. Он чувствовал себя виноватым из-за выстрела, хотя в последний момент все же отвел ствол.

— Я останусь, — ответил Глеб, выглядывая место, откуда просматривается дорога и удобно стрелять.

Парни поняли. Переглянувшись, он подхватили старушку под руки и двинулись с ней в том же направлении, куда ушли остальные. Выбрав позицию, Глеб залег, направив ствол на дорогу. Сколько раз ему удастся выстрелить, прежде чем его убьют? В прошлый раз «идейных» было четверо.

Безнадежно.

Но, если не попробовать отбить последнюю партию заложников, жить он больше не сможет.

Приняв решение, парень совершенно успокоился и принялся ждать неизбежного. Глеб не отрывал взгляда от дороги, и потому не заметил, как из палисадника показались трое партизан, вооруженных автоматами. Один из них незаметно подошел сзади к Глебу и лег рядом прежде, чем тот успел что-то сообразить.

— Подмога пришла, — усмехнулся партизан, глядя на парня, вытаращившего глаза. — Ты, главное, не дергайся…

Глава 84. АГОНИЯ

К середине дня Орловский окончательно утвердился в мысли — люди поднимаются.

Началось все, как ни странно, с полицаев — мало кто ожидал такого. Попытка Моделя захватить заложников стала катализатором народного недовольства, перешедшего, наконец, в область конкретных действий против оккупантов. Первым был Глеб, спасший захваченных, и двое его сослуживцев по патрулю. Затем еще с десяток их знакомых, видевших, что творят «идейные» из специальной команды, повернули оружие против вчерашних командиров. Предложение перейти на сторону народа передавали по цепочке, через знакомых, и к часу дня больше половины полицейских либо сбежали, либо воевали против оккупантов.

Родственники взятых в заложники, едва не потерявшие близких, тоже не отсиживались по домам. В сборных пунктах, названных Орловским в обращении к жителям, собиралось все больше людей. Многие приходили со своим оружием, для других приходилось его искать. Почти никто из пришедших не имел боевого опыта, но все горели желанием бить врага.

Орловский предвидел такую ситуацию, и заранее разработал план. У местных было одно преимущество, но очень важное — они отлично знали свой город. Из пришедших Орловский организовал несколько небольших отрядов, поставив во главе каждого опытного партизана. Их задача была проста — нападать на немцев и румын при каждом удобном случае, нанося внезапные быстрые удары и тут же отходить, используя знание местности. Эту тактику люди Орловского отрабатывали все четыре года оккупации, и довели ее до совершенства. Конечно, с неопытными бойцами накладки были неизбежны, но с этим приходилось мириться. К середине дня стрельба слышалась уже по всему городу. Упорные бои завязались возле железнодорожного вокзала, у казарм и по периметру Центральной площади — как и предсказывал Орловский, немцы решили ее отбить у восставших. А вскоре послышалась канонада с южной стороны города — Модель решил-таки ввести в город танки, занимавшие Щедрино.

Срыв операции по захвату заложников стал для Моделя сильным ударом. Теперь инициатива вновь перешла к восставшим, а их силы еще увеличились за счет массового дезертирства полицаев. Стало ясно — на коллаборантов больше нельзя рассчитывать ни в чем, они готовы переметнутся к врагу и лишь поджидают удобный момент.

Доклады с мест оптимизма не внушали. Возле Центральной площади восставшие оказывали упорное сопротивление, поддерживаемое четырьмя «Львами». Первый пехотный батальон с приданными ему противотанковыми подразделениями вел бой с рассвета, но до сих пор не смог переломить ситуацию.

С докладом вошел начальник штаба генерал Кребс. Хороших новостей снова не было — подразделения второго батальона, выдвигавшиеся из казарм для выполнения боевой задачи, подверглись обстрелу из автоматического стрелкового оружия — пятнадцать погибших и еще больше раненых. Как сообщил командир, ответным огнем нападавшие были подавлены: скорее всего, это означало, что им удалось уйти невредимыми.

Модель, пройдясь по кабинету, остановился возле карты города, разложенной на столе.

— Этот очаг надо уничтожить, — он ткнул пальцем в Центральную площадь, — уничтожить любой ценой.

Кребс молчал — он понимал, что фельдмаршал еще не закончил. Понимал он и другое — ставки в борьбе поднимаются. Если ночью речь шла об освобождении Ярославля от пробравшихся в него диверсантов, то теперь Модель был готов на более решительные меры, вплоть до проведения полномасштабной армейской операции, невзирая на возможные разрушения в главном городе области. Вполне возможно, мелькнула у Кребса мысль, что после этого в Ярославле мало что уцелеет.

— Задействуйте авиацию. Пусть «Юнкерсы» снесут к чертям это здание, если диверсанты так держаться за него. Это первое. А второе — надо подготовить танковый кулак для атаки на город.

— Почти все наши силы в Щедрино, мой генерал, — осторожно напомнил Кребс.

— Я знаю, — Модель резко повернулся к нему и посмотрел на Кребса в упор: — если помните, я сам их туда направил. Пришло время использовать их здесь.

— Яволь! — Кребс щелкнул каблуками.

Все утро немецкие танкисты, стоявшие в Щедрино — вернее, в том, что осталось от сгоревшего села — то и дело посматривали в сторону Ярославля, откуда доносились автоматные очереди и порою орудийные выстрелы. Официально сообщили о вылазке партизанских бандгрупп в центре города, и о том, что все необходимые меры для уничтожения бандитов принимаются, так что беспокоиться не о чем. Танкисты и пехотинцы продолжали обустраивать оборонительные сооружения в Щедрино, готовясь отбивать возможную атаку русских. Однако с каждым часом стрельба в Ярославле становилась все сильнее, над некоторыми районами появился дым, так что слало ясно — официальное сообщение, мягко говоря, лукавит. А в два часа дня поступил новый приказ — готовиться к выдвижению в Ярославль. Взводный, получив инструкции от начальства, собрал командиров танков, и, развернув карту на броне своего «Королевского тигра», сообщил о приказе занять центр города, подавив возможное сопротивление «отдельных неорганизованных бандгрупп». Зачитав приказ, командир с выражением посмотрел на офицеров — все ли поняли не только сам приказ, но и то, что скрывалось между строк: тяжелые танки обычно не используются для подавления бандгрупп. Надо быть готовыми ко всему, заключил взводный.

Прямо скажем, полученный приказ не вызвал энтузиазма у танкистов. Но, хочешь или нет, приказ надо выполнять. Экипаж лейтенанта Ланга, отличившийся в бою за Щедрино, возглавлял западную колонну, которая должна была войти в город по старой Петровской улице. Восточная колонна шла тем же путем, что и два дня назад, в Щедрино, только в обратном направлении. Встретиться колонны должны были в центре города.

Не встречая сопротивления, западная колонна добралась до реки Которосль. Мост на другой берег оказался разрушен.

Ланг, увидев рухнувший пролет в перископический прибор, чертыхнулся — неужели те, кто составлял план, не знали об этом?

Доложив командиру взвода, Ланг получил приказ остановить движение и ожидать дальнейших распоряжений. Лейтенант, открыв люк на башне, огляделся. Из города по-прежнему доносилась стрельба — казалось, она стала интенсивнее. Впрочем, вполне возможно, такое впечатление складывалось из-за того, что они приблизились к зоне боевых действий. С севера донесся гул — над Волгой показалась тройка «Юнкерсов». Куда они летят, удивился лейтенант — и тут же получил ответ, совершенно неожиданный — бомбардировщики зашли в пике совсем недалеко, километрах в двух от них. Это же центр города, догадался Ланг, они бомбят как раз то место, куда мы должны попасть! Ничего себе, борьба с отдельными неорганизованными бандгруппами! Да там настоящая война!

Он обернулся — последний из танков колонны как раз тормозил, останавливаясь. Теперь все десять «Тигров» стояли перед разрушенным мостом, ожидая дальнейших приказаний. Ланг вдруг почувствовал себя неуютно: они здесь как на ладони, все простреливается, а противоположный берег утопает в густой зелени. Если бы он решил организовать танковую засаду, то лучше места не найти…

Лейтенант снял трубку рации, чтобы доложить о своих опасениях взводному, как в густой зелени на том берегу показались дымки от выстрелов, и через секунду на рядом с «Тигром» взметнулся фонтан земли. Ланг бросил трубку — все и так ясно. Беспокойство тут же улетучилось, его захватил азарт боя. На той стороне еще дымок — итак, судя по всему, три танка против десяти «Тигров». Отчаянные ребята, мелькнула мысль!

Уже через тридцать секунд в сторону противника полетели первые бронебойные снаряды.

Модель, сняв трубку телефона, выслушал очередное сообщение. Тройка «Юнкерсов» только что отработала по административному зданию на Центральной площади. Наблюдатели сообщали, что верхние этажи левого крыла охватил пожар, но стрельба из нижних не прекращается. Кроме того «Маус», захваченный партизанами, ведет огонь по позициям пехотного батальона — без особого, правда, успеха: видимо, партизаны не сумели в короткий срок овладеть сложной немецкой оптикой. Фельдмаршал распорядился пополнить боекомплект и совершить еще один налет — благо, что средства противовоздушной обороны у партизан отсутствовали полностью так что помешать действиями люфтваффе противник не мог.

В дверь кабинета постучали — это был Кребс. По его лицу Модель сразу понял: новости будут так себе.

— Танки задерживаются, — сообщил он, — оба моста через Которосль взорваны, придется двигаться по обходному пути. Кроме того, обе колонны попали в засаду и вынуждены были вступить в бой.

— Потери? — сквозь зубы спросил фельдмаршал.

— Четыре «Тигра», по два в каждой колонне.

— А у противника?

— До шести единиц.

— А точнее?

— Боюсь, более точные данные привести нельзя — огонь велся из густого леса.

Фельдмаршал резким движением развернул карту города. Кребс мысленно поежился — начальник явно был не в духе,

— Как они смогут попасть в город?

Кребс объяснил. Обходная дорога длиной в двадцать километров, да к тому же танки зайдут в Ярославль с запада, чтобы добраться до центра, придется пересечь весь город. К тому же русские наверняка знают этот обходной маршрут и постараются приготовить сюрпризы — если, конечно, у них еще есть силы на это.

Но делать нечего. Да, риск есть, но с восстанием надо покончить, и сделать это сегодня.

— Хорошо, — ответил Модель, выслушав начальника штаба, — подготовьте новый приказ. Пусть обе колонны соединятся и движутся по новому маршруту.

Штурм здания бывшего областного комитета партии продолжался уже больше пяти часов. После налета «Юнкерсов» оборонявшимся пришлось покинуть верхний этаж, где были удобные секторы обстрела, но этим успехи нападающих и ограничились. Партизаны держались. Из четырех «Львов» в строю оставались два. Они по-прежнему вели огонь, не подпуская атакующих на близкую дистанцию.

Орловский чувствовал — натиск немецкого батальона слабеет. Видимо, командование не рассчитывало на такое упорное сопротивление. Надо продержаться до темноты, и город окончательно перейдет в руки восставших. Уже больше тысячи горожан взяли в руки оружие, и с каждым часов их становилось все больше.

С каждым часом уверенность Орловского в том, что он не ошибся в людях, крепла.

Ланг тоже не ошибся, ожидая сюрпризов от русских при движении по обходному маршруту. Засаду устроили у переправы через реку Пахма, недалеко от места ее впадения в Которосль. По приказу генерала Говорова Крутов собрал здесь все уцелевшие ИСы и тридцатьчетверки, чтобы дать бой.

Сражение началось около шести вечера. На стороне русских была внезапность и скрытность, на стороне немцев — численное преимущество. Уступать никто не хотел. Когда вскрылись позиции советских танков, битва распалась на дуэли — один на один, иди два на одного. Лейтенант Ланг записал на свой счет две тридцатьчетверки. Потери своих он не считал — было некогда. Его «Тигр» выдержал два прямых попаданий и одно по касательной.

Покончив с последней тридцатьчетверкой, Ланг стал искать новую жертву и вскоре понял — целей больше нет. Мы победили, понял лейтенант. Откинув крышку люка, он оглядел поле боя. Повсюду дымились стальные машины, пахло дымом и гарью. Сорванные башни валялись, упираясь стволом в землю, или задирая его в небо.

Зашипела рация — командир батальона начал перекличку. Он называл позывные экипажей один за другим, и ответом ему было шипение эфира. Из взвода Ланга ни один экипаж не выжил, кроме его собственного.

Четыре танка. Из двух колонн их осталось именно столько.

— Продолжаем движение, — бесцветным голосом распорядился командир. Ланг на автомате передал приказ водителю. Двигатель взревел, и, выбрасывая комья земли из-под гусениц, «Тигр», избитый снарядами, но все еще боеспособный, двинулся дальше, к Ярославлю.

— Четыре танка? — переспросил Модель. — Вы уверены, Кребс?

Начальник штаба кивнул.

— Я дважды запросил подтверждение.

Фельдмаршал, повернувшись к окну, глухо спросил:

— Что у нас осталось?

— В Щедрино три «Мауса». Но они не смогут пройти по обходному маршруту: мосты не выдержат.

Модель уселся в кресло.

— Что со штурмом Центральной площади?

— Бой все еще продолжается. Партизаны оказывают упорное сопротивление.

Модель стукнул кулаком по столу.

— Упорное сопротивление! С каких это пор батальон регулярной немецкой армии не может справиться с ополченцами?

Кребс промолчал. Он мог бы сказать, что это не просто ополченцы, а опытные диверсанты, успешно воющие с вермахтом уже четыре года, но не стал. Зачем? Фельдмаршал и так это прекрасно знает.

— Есть еще проблема, — добавил начальник штаба.

— Какая? — Модель устало провел рукой по лицу.

— Подразделения батальона, ведущие штурм, атакованы с тыла. Им пришлось перестроиться и часть сил отвлечь на оборону.

— Перестроиться… — повторил Модель и усмехнулся. — Другими словами, они перешли к обороне.

— Частично, — признал Кребс.

— Бросьте, Ганс, я умею читать между строк. Какие подкрепления мы можем отправить?

— Первую роту румынского батальона, но у них только стрелковое оружие. И тогда мы ослабим защиту комплекса привокзальных зданий. Считаю, что этого допустить нельзя.

— Почему, Ганс?

Кребс собрал свое мужество, чтобы сказать начальнику в лицо горькую правду.

— Потому что тогда мы рискуем потерять единственный путь отхода из города.

В кабинете сало тихо — только из окон по-прежнему доносилась глухая стрельба. Слышался вой «Юнкерсов» — выполняя приказ, бомбардировщики утюжили Центральную площадь. Да только с воздуха сражение на земле выиграть еще никому не удавалось.

Модель погрузился в глубокое молчание. На переживания он дал себе пару минут, а потом взял себя в руки. Способность признать тяжелую реальность всегда была его сильной стороной.

— Те четыре танка, — наконец, сказал он, — пусть движутся сюда, к вокзалу, и усилят его оборону. Первому батальону прекратить штурм Центральной площади и пробиваться сюда же кратчайшим путем. Тот же приказ румынским частям Все силы мы должны сосредоточить здесь. Вы все поняли, Ганс?

— Так точно, мой генерал.

— Хорошо.

— Вопросы есть?

После секундного колебания начальник штаба спросил:

— Что делать с «Маусами», оставшимися в Щедрино? Мосты взорваны, пробиться к вокзалу они не смогут.

Модель, недолго подумав, ответил:

— До двенадцати ночи держать круговую оборону, если русские сунутся. В двенадцать привести танки в негодность и пробиваться сюда, к своим.

Кребс записал и этот приказ.

— Разрешите исполнять? — спросил он.

— Идите, Ганс, и поможет вам бог, — устало напутствовал его фельдмаршал.

Канонада за окном, казалось, еще усилилась, и теперь стала ближе. Сколько мы сможем держаться в комплексе вокзальных зданий, и удаться ли сохранить под контролем северную железную дорогу? Надо рассчитать, какие силы можно выделить для ее прикрытия… Модель поймал себя на мысли — инстинктивно хочется, чтобы поскорее наступила ночь, и тогда стрельба стихнет, да только здесь, в этом проклятом городе, на такое вряд ли можно рассчитывать: ночь — это время партизан и диверсантов…

В дверь постучали — это был лейтенант из отдела связи. Он держал в руках бумажную ленту.

— Что у тебя? — спросил Модель.

— Телеграмма их ОКХ.

— Расшифровали?

— Да, мой генерал.

— Давайте.

Лейтенант подошел к столу и протянул телеграмму. Фельдмаршал заметил, как дрожат его руки, и спустя секунду понял, почему: пришло поздравление от ОКХ с одержанной победой в битве за Щедрино. Командование запрашивало, когда батальоны тяжелых танков, выполнивших свою задачу, смогут вернуться на позиции в Подмосковье.

Модель бросил телеграмму на стол и отпустил лейтенанта.

ЭПИЛОГ

С наступлением ночи боевые действия не стихли, а наоборот, усилились. Восставшие, вдохновленные своими успехами, продолжали атаковать позиции немецких и румынских войск. К утру под контролем вермахта остался только комплекс вокзальных зданий.

Его немцы держали крепко — дальше отступать было некуда. Штаб Моделя прорабатывал план эвакуации в Рыбинск по северной железной дороге, однако из этого ничего не вышло: эшелон наткнулся на засаду в районе платформы «300 км» и вернулся назад.

Немцы дрались в окружении больше недели. Первое время атакующим досаждала немецкая авиация, однако уже на второй день Говоров разместил в городе уцелевшие после боя за Щедрино зенитки, и «юнкерсы» понесли первые потери. А потом произошло знаменательное — в небе появились истребители Восточного Союза: их перегнали под Ярославль через полевой аэродром в Мантурово, на полдороге между Кировым и Костромой. Безраздельному господству люфтваффе в воздухе пришел конец.

Остатки немецких войск капитулировали 22 августа. Пленных провели по улицам города. Возглавлял колонну Модель вместе со своим штабом. Шли молча, глядя прямо перед собой, под охраной красноармейцев. Эксцессов не было. Содержали пленных в их бывших казармах.

Двадцать пятого августа в Ярославль прибыл Тухачевский для переговоров с генералом Говоровым. Победа над немцами далась высокой ценой — танковые подразделения, принявшие участие в сражении, были обескровлены, безвозвратно потеряв более двух третей машин. Представители штабов командующих работали день и ночь, чтобы определить первоочередные меры по укреплению коридора между Москвой и Восточным Союзом. Разгром группы Моделя дал передышку, но не приходилось сомневаться в том, что Германия предпримет новую попытку захватить Москву, и к этому надо было готовиться. Кроме того, «дорогу жизни» нужно было защитить от возможной атаки с юга — Киров по-прежнему оставался под властью немцев, и в ближайшее время сил для освобождения города у армии Восточного Союза не будет — все войска потребуются для защиты «дороги жизни» и Москвы.

Партизанские формирования, возглавляемые Орловским, свели в бригаду, получившую звание гвардейской за освобождение Ярославля. Старый партизан горел желанием двинуться дальше, на север, освобождать Рыбинск. Он тут же предложил Говорову и Тухачевский план операции — как всегда, дерзкий и рискованный, вызвавший горячие споры в штабах.

На третий день переговоров Говорова и Тухачевского в Ярославль прилетел Троцкий. Вместе с командующими Председатель Партии принял парад войск на Центральной площади. Верхний этаж здания обкома партии, разрушенный бомбардировками и пожаром, наглядно демонстрировал всю тяжесть боев. Троцкий выступил с пламенной речью перед войсками и гражданским населением. Никогда еще Центральная площадь Ярославля не видела столько народу. Председатель отдал должное героизму войск, возглавляемых генералом Говоровым, бойцам армии Восточного Союза и местному населению, взявшему в руки оружие ради освобождения родного города.

После парада Троцкий пригласил Говорова к себе на переговоры с глазу на глаз. Первым делом Председатель еще раз отдал должное умелому военному таланту генерала, а затем спросил его о дальнейших планах.

Говоров, за последние два месяца поневоле втянутый в политику, понял подтекст этого вопроса и ответил так, чтобы Троцкий ясно понял — политических амбиций у него нет.

Председатель Партии, выслушав генерала, подошел к окну и посмотрел на площадь. Хотя парад уже закончился, она по-прежнему была полна народу — люди соскучились по свободному общению без надзора оккупантов.

— Значит, вы считаете приоритетом оборону Москвы и укрепление дороги жизни. Верно я вас понял, товарищ генерал? — спросил он.

— Так точно, товарищ Троцкий, — ответил Говоров, — это наши первоочередные задачи.

Тот остро взглянул на него.

— «Так точно товарищ Троцкий…», — повторил Председатель. — Кто бы мог подумать еще весной, что из ваших уст выйдут такие слова? За гораздо меньшее у вас могли бы расстрелять.

— А вы могли бы подумать, что армия товарища Сталина окажет вам помощь? — парировал генерал.

Троцкий усмехнулся.

— Верно подмечено. Неожиданностей было много этим летом.

— Лев Давыдович, — пересилив себя, начал Говоров с непривычного ему обращения: почувствовал, что так вернее, — и я, и те, кто сражается со мной — патриоты этой земли. Мы проливали здесь кровь, мы сражались здесь так же упорно, как и там, за барьером. И я уверен, что мы дойдем до Берлина — так же, как однажды уже дошли. Мы знаем, как победить.

Троцкий подошел к нему совсем близко и внимательно на него посмотрел:

— Я вам верю, Говоров. Вы получите от меня полную поддержку.

— Спасибо, товарищ Председатель.

Полная поддержка, мелькнула у генерала мысль. Интересно, сказал ли Троцкий то же самое и Тухачевскому?

Что ж, скоро это станет известно.

Content

Плацдарм

Глава 1. ПРОРЫВ

Глава 2. ПЕРВЫЙ БОЙ

Глава 3. ПРЕДПРИНИМАЕМЫЕ МЕРЫ

Глава 4. РАЗВЕДКА И НАУКА

Глава 5. ПЛАНЫ СТОРОН

Глава 6. СРАЖЕНИЕ МИРОВ. НАЧАЛО

Глава 7. СИТУАЦИЯ ОСЛОЖНЯЕТСЯ

Глава 8. ОТСТУПЛЕНИЕ

Глава 9. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

Глава 10. СТРАТЕГИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ

Глава 11. НОВЫЕ ЗАДАЧИ

Глава 12. ТАЙНА ТЮРИНГЕНСКОГО ЛЕСА

Глава 13. ЦЕННАЯ ДОБЫЧА

Глава 14. НЕОЖИДАННЫЕ ПОВОРОТЫ

Глава 15. ШПИОНСКИЕ ИГРЫ

Глава 16. РАЗВЕДШКОЛА

Глава 17. ИНСТРУКТАЖ ПЕРЕД ОПЕРАЦИЕЙ

Глава 18. ИГРОКИ ЗА СТОЛОМ

Глава 19. ПО ОБЕ СТОРОНЫ БАРЬЕРА

Глава 20.КРУГ СУЖАЕТСЯ

Глава 21. ДЕРЗКИЙ ПЛАН

Глава 22.КРАСНЫЕ ФЛАЖКИ ПО ПЕРИМЕТРУ

Глава 23. ДЕМАРШ ПРОФЕССОРА

Глава 24. ОТКРЫВАЯ КАРТЫ

Глава 25. ГОСПРИЕМКА

Глава 26.ЛАЗУТЧИК

Глава 27. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕНИ ПРОШЛОГО

Глава 28. БОРЬБА ИДЕОЛОГИЙ

Глава 29. КОМАНДА СОБИРАЕТСЯ

Глава 30.СИБИРСКИЙ ГАМБИТ

Глава 31.ПОСЛЕ СХВАТКИ

Глава 32.ОПЕРАЦИЯ "ОСВОБОЖДЕНИЕ"

Глава 33. НА ФРОНТАХ

Глава 34. КРЕПОСТЬ УРАЛ

Глава 35. КОНФЛИКТЫ НАРАСТАЮТ

Глава 36.ОТЫГРАТЬ НАЗАД

Глава 37. АГИТАЦИЯ И ПРОПАГАНДА

Глава 38. ДВА ПЛАНА ГЕНЕРАЛА

Глава 39. РЕШЕНИЕ НАРКОМА

Глава 40. МИССИЯ В ЧЕЛЯБИНСКЕ

Глава 41. ПИРРОВА ПОБЕДА

Глава 42.ПРОНИКНОВЕНИЕ

Глава 43. В МЕТРО

Глава 44. ДВОРЕЦ СОВЕТОВ И БОРЬБА ВОКРУГ НЕГО

Глава 45. ГАМБИТ ГЕНЕРАЛА

Глава 46.ОПЕРАЦИЯ И АРЕСТ

Глава 47.ИНТРИГА НА СЪЕЗДЕ

Глава 48. РАЗГОВОР ВОЖДЕЙ

Глава 49.НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Глава 50. ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕНЕРАЛА

Глава 51. ОПЕРАЦИЯ В ЗАМКЕ

Глава 52.ОРИГИНАЛЬНЫЕ РЕШЕНИЯ

Глава 53.СОЮЗНИКИ ИЛИ КОНКУРЕНТЫ?

Глава 54.ТОЧКА БИФУРКАЦИИ

Глава 55.КРУТОЙ ПОВОРОТ

Глава 56. НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА

Глава 57.ПОДГОТОВКА К АТАКЕ

Глава 58. КАТАСТРОФА НА КОНЧИКЕ ПЕРА

Глава 59. НА ВОЛОСОК ОТ ГИБЕЛИ

Глава 60. НАСТУПЛЕНИЕ И ПОЛЕТ

Глава 61. БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 62.НОВАЯ НАДЕЖДА

Глава 63. ОБХОДНЫЕ МАНЕВРЫ

Глава 64.ОПЕРАЦИЯ С ПЕРЕОДЕВАНИЕМ

Глава 65. ДВИЖЕНИЕ НАВСТРЕЧУ

Глава 66.НИТЬ МЕЖДУ МИРАМИ

Глава 67. ТРУДНЫЕ БУДНИ

Глава 68. КОНЕЦ БАТАЛЬОНА

Глава 69. НОВЫЙ ПЛАН МОДЕЛЯ

Глава 70. ЗНАМЕНАТЕЛЬНАЯ ВСТРЕЧА

Глава 71. ПЕРЕБРОСКА ВОЙСК

Глава 72. СОМНЕНИЯ ЛЕЙТЕНАНТА

Глава 73. ВЕРТОЛЕТЧИК

Глава 74. ГРОЗА БЛИЗИТСЯ

Глава 75.КАПРИЗЫ ПОГОДЫ

Глава 76.ПО ОБЕ СТОРОНЫ ОТ ЛИНИИ ФРОНТА

Глава 77. ТЯЖЕЛЫЙ БОЙ

Глава 78. ПОМОЩЬ С ВОСТОКА

Глава 79.ДИВЕРСИИ

Глава 80.УБИЙСТВО

Глава 81.СМЕРТЕЛЬНАЯ СХВАТКА

Глава 82. ВОССТАНИЕ. НАЧАЛО

Глава 83. ПОЖАР РАЗГОРАЕТСЯ

Глава 84. АГОНИЯ

ЭПИЛОГ