Генри Чарльз Сеппинг Райт

За Японию против России. Признания английского советника

Henry C. Seppings Wright

With Togo: The Story of Seven Months’ Active Service Under His Command Hurst and Blackett, London 1905

Предисловие

За последний год появилось так много книг о войне на Дальнем Востоке, что, по всей вероятности, многие сочтут совершенно излишним всякое новое добавление к этому длинному перечню. Но почти все изданные книги занимаются исключительно разбором военных операций на суше, совершенно не упоминая о ведении дел на море, или сообщают о них очень мало сведений. Японские начальствующие лица только после больших хлопот разрешали корреспондентам присутствовать в действующей армии, поэтому казалось полнейшей невозможностью, чтобы корреспонденту удалось добиться позволения находиться на военном корабле и принимать участие в действиях флота. На мою долю выпало счастье получить почти недостижимое, потому что с августа 1904 г. до февраля 1905 г. я служил на нескольких судах, принадлежавших к составу эскадры адмирала Того. Это преимущество не было распространено ни на какого другого корреспондента, или вернее сказать, ни на какого другого иностранца, за исключением великобританских морских агентов, являвшихся представителями единственной державы, пользовавшейся такой исключительной привилегией. Все японские моряки, начиная с адмирала Того до последнего матроса, обходились со мной с величайшей предупредительностью и делали все зависящее от них для того, чтобы мое пребывание между ними было приятным и счастливым. Вдобавок, мне постоянно предоставляли все случаи для присутствования при различных операциях, чтобы я мог всесторонне изучить подробности той изумительной системы организации флота, которая так много способствовала достижению успеха японцами на море. Но я присутствовал не при одних только морских операциях: благодаря доброте адмирала Того мне было разрешено высадиться на берег и разбить палатку на вершине горы в шести милях от русских батарей, откуда я мог наблюдать одновременно за сражениями на суше и на море в продолжении своего пятинедельного пребывания на этом биваке. Большая часть моего времени была посвящена присутствию при морских операциях, в которых я принимал участие, как находившийся в числе судового состава, и главным содержанием этой книги является рассказ о моих впечатлениях, вынесенных за время пребывания на действительной службе в японском флоте.

С.-Р.

Гавант. Июнь 1905 г.

Глава I

В Японию. Прибытие в Иокогаму, — Токио. Ожидание разрешения выехать на театр военных действий. Сезон цветения вишен. Похороны капитана 2 ранга Хирози. Знакомство с японскими адмиралами.

5 марта 1904 года я покинул Англию с целью посетить Японию и попробовать ближе познакомиться с ее флотом, заслужившим впоследствии такую почетную мировую известность. Задача эта представлялась далеко не легкой. Все наперерыв старались мне доказать, что иностранцу наверное окажется невозможным добиться разрешения находиться на одном из японских военных судов. Но для военного корреспондента не должно существовать слово «невозможно». Рекомендательные письма сэра В. Армстронга Нобль и К°, собственника всемирно известных Эльсвикских верфей, адресованные японскому морскому министру и другим влиятельным лицам в Токио, позволяли мне надеяться на успех, несмотря на все зловещие предсказания моих друзей.

Все путешествия очень похожи одно на другое; кроме того, поездка в Японию описывалась такое бесчисленное количество раз, что я не буду утруждать читателя длинным рассказом о моем путешествии через Канаду. В Ванкувере мне пришлось остановиться на один день в ожидании очередного парохода «Empress of India» Канадской Тихоокеанской компании.

Несмотря на свежую погоду и холод, переход океаном оказался прекрасным! Крикет, биллиард на палубе, также и беседы за трубкой и вином оживляли монотонный переход и возбуждали аппетит, необходимый для того, чтобы оценить по достоинству обильный и роскошный стол этой пароходной компании. В числе пассажиров находилось несколько английских офицеров с их семьями, несколько дипломатов и много японских офицеров, — первых, с которыми мне пришлось встретиться. Между ними был один принц императорской крови и много офицеров, бывших военных и морских агентов в различных государствах. Между последними особое внимание обращал на себя капитан 1 ранга Сакаи, из рода древних Даймё, возвращавшийся на родину из С.-Петербурга. Это был спокойный, сдержанный человек, по-видимому искренно сожалевший о начатии военных действий. «У меня так много друзей в Петербурге, — говорил он, — и только недавно я простился с адмиралом Макаровым, который, — прибавил он с меланхолической улыбкой, — надеется скоро встретиться со мной на Дальнем Востоке».

Приведу здесь кстати рассказ об адмирале Макарове, который, как известно большинству читателей, был одним из подписавших Симоносекский договор по окончании японо-китайской войны. Во время выработки условий трактата японцы заявили о своем желании оставить за собой Порт-Артур и временно занять Ляодунский полуостров. Макаров быстро вскочил и, положив свою саблю на эту часть карты, запальчиво воскликнул: «никогда»[1].

Первое, что меня поразило в японцах, это их изумительная благовоспитанность, и последующее, более близкое знакомство с ними только подтвердило мое первоначальное мнение. Очень мало кто из них знал по-английски, но все бегло говорили по-французки и по-немецки. На опасения некоторых дам быть захваченными в плен владивостокской эскадрой они только улыбались и пожимали плечами. Очевидно, они были прекрасно осведомлены на этот счет, так как их разведочная служба является одной из наиболее совершенно разработанных отраслей их дивной военной организации, но мне казалось в то время, что русские могли бы взять ценный приз, выйдя навстречу нашему пароходу. Как бы там ни было, но русские крейсеры не вышли, и мы благополучно достигли берегов Японии. С помощью лоцмана мы миновали минные заграждения, защищающие Токийский залив, и 5 апреля стали на якорь в прекрасной обширной гавани Иокогамы. Пароход немедленно был окружен оригинальными японскими лодками с острым носом, на которых выехали навстречу своим возвращавшимся родным многие японские семьи. Я сошел на берег в пять часов и первоначально остановился в гостинице «Ориенталь».

На следующее утро я отправился в Токио с целью вручения своих рекомендательных писем, что заняло у меня большую часть дня. Вечером я переехал в гостиницу «Метрополь», которую пришлось сделать своей главной квартирой в виду переполнения отеля «Империал». Дело в том, что в Токио очень много гостиниц на японский лад и очень мало на иностранный. Лучшей гостиницей бесспорно считается Hotel Imperial, а так как кроме всех остальных удобств, она находится гораздо ближе к посольствам и министерствам, то естественно, что корреспонденты отдают ей преимущество. Я имел честь немедленно по моем прибытии быть избранным в члены Токийского клуба — отличие, особенно лестное для корреспондента, тем более, что все телеграммы и новости с театра войны в клубе получались гораздо раньше, чем где-либо в городе. Кроме того, там можно было постоянно встретить большинство японских политических деятелей и официальных лиц, представлявших собой безукоризненно воспитанных джентльменов. Гостеприимство японцев не знает пределов; предупредительность их по отношению к чужестранцу, находящемуся в их доме, вошла в пословицу. Я должен сознаться, что меня невольно пленяли эти токийские чародеи, если можно употребить подобное выражение относительно мужчин. Со мной согласится всякий, знающий ближе этих чарующе любезных людей.

Устроившись в Токио, я сразу принялся за осуществление своих планов. Прежде всего я отправился к представителю Эльсвикской фирмы, капитану 1 ранга Бойль, одному из английских офицеров, доставивших в Японию «Ниссин» и «Кассугу», оказавшие впоследствии такие ценные услуги.

Эти два крейсера строились в Эльсвике[2] и достойно поддержали славу величайшей кораблестроительной фирмы. Капитан Бойль только недоверчиво покачал головой, услышав о цели моего прибытия в Японию. «Они даже не разрешат вам близко подойти к их верфям и арсеналам, и тем более не допустят вас находиться на каком-либо из их военных кораблей. Чего вы хотите, если они не позволяют что-либо видеть даже иностранным морским атташе?»

Это был сильный удар, но интересы фирмы побуждали меня не останавливаться перед препятствиями. Я все-таки написал просьбы различным официальным лицам, намереваясь, по крайней мере, пустить дело в ход. Кроме того, я обратился за советом к агентам. Гостеприимный представитель фирмы Жардин Матисон жил в Иокогаме, куда я и отправился, чтобы с ним познакомиться. Он был чрезвычайно изумлен, услышав о моем желании, и даже выразил сомнение в том, станет ли даже морское министерство и рассматривать подобную просьбу.

«Но ведь в худшем случае мы только подвергаемся риску получить отказ», — настаивал я.

Серьезно обсудив положение, мы выработали план действий. Не вдаваясь в подробности, упомяну только о том, что мне посчастливилось заручиться содействием крупного японского коммерсанта, г. Таката, одного из самых популярных и влиятельных людей в Токио, и г. Кондо, другого многообещающего молодого человека.

Результатом хлопот было прямое обращение с просьбой к самому морскому министру. Подав прошение, мне ничего более не оставалось делать, как только ждать результата и надеяться, хотя дело мое было слишком ничтожно по сравнению с грандиозными задачами и решениями, лежавшими в то время на ответственности правительства.

Я проводил время, посещая товарищей корреспондентов, изучая японские нравы и глубоко наслаждаясь причудливыми красотами Токио. Надо было посетить и разные общественные парки, сады, театры, вечера и тому подобные места забав и развлечений.

Свойство японцев делать все основательно бьет в глаза в Токио на каждом шагу, даже по отношению к уходу за деревьями. Они тщательно подрезают деревья своих общественных парков и предохраняют их от влияния времени и непогоды. Если срезается толстый сук, на ствол делают накладку, похожую на большой железный обруч, плотно прилегающую к дереву для предупреждения гниения. Некрасивые трещины и дупла в деревьях заливаются цементом не менее заботливо, чем зубной врач пломбирует пустой зуб, — в результате деревья их садов и парков имеют всегда вполне здоровый вид.

Японские базары представляют собой громадные склады, где можно купить всевозможные дивные, оригинальные японские вещи, и являются неистощимым источником наслаждения для европейца. Тщательно обдуманная система дверей заставляет посетителей двигаться постоянно в одном направлении и проходить перед прилавками в строгом порядке. Эта превосходная система предупреждает всякую толкотню. Продавцы никогда не пристают с предложениями покупки товаров и выглядят всегда веселыми и довольными. Купили вы, — вас усиленно благодарят; не купили — вас провожают ласковым взглядом. При некоторых базарах устроены сады, где в горшках выставлены на продажу всемирно известные карликовые деревья. Тут же, рядом, небольшие пруды с множеством неповоротливых золотых рыбок редких сортов, которые целый день лениво дремлют в светлой воде, едва сдвигаясь с места, когда в пруд опускают сачок.

Почти у каждого японского мальчика есть золотая рыбка; он заботливо ухаживает за ней, стараясь, чтобы она как можно дольше осталась жива и здорова и постоянно сравнивая ее с любимыми рыбками своих товарищей. Любовь к цветам и рыбам составляет главное очарование японских детей, которые до того добры и деликатны в обхождении друг с другом, что, право, мне кажется, нельзя найти ни одного дурного мальчика во всей стране. Это результат общественного воспитания. В Японии слушаются все: ребенок слушается своих родителей, маленькие дети — старших братьев и сестер, девушки и женщины — своих братьев и мужей. Со стариками всегда обходятся с нежным уважением, граничащим с почитанием. В Японии неизвестна система работных домов; на нее посмотрели бы, как на унижение всей нации. Каждый считает своим нравственным долгом содержать престарелых родителей, и следовательно, каждый везде видит веселую молодость рядом со счастливой старостью. Сколько времени еще может пройти, пока безжалостный коммерческий дух, постепенно подтачивающий лучшие народные свойства, не наложит на них свою печать и не разрушит великодушные, гуманные характерные черты этого очаровательного народа? Дай Бог, чтобы Япония сумела охранить себя от предательского влияния этого духа и сохранила бы во всей своей неприкосновенности древние, высоко нравственные принципы и в наш век поклонения золотому тельцу.

В большинстве правительственных учреждений всего мира чиновники никогда не торопятся! В этом отношении не составляет исключения и Токио, хотя, конечно, японцев, в виду исключительной важности текущих событий, обвинять было бы несправедливо.

Наконец я получил письмо от морского министра с уведомлением, что моя просьба должна быть подана через английского посланника. Сэр Кл. Макдональд, выслушав меня с ласковой улыбкой, обещал сделать все от него зависящее. «Но, — прибавил он, — ведь вы не один в таком положении», и вслед за этим он начал рассказывать о непреодолимых трудностях, испытываемых всеми военными атташе и корреспондентами.

Возвратившись в гостиницу, я тотчас написал официальное прошение, после чего мне только оставалось снова начать ожидать.

А между тем Токио было накануне большой внешней перемены. Наступал знаменитый сезон «цветения вишневых деревьев». Японцы совершенно справедливо гордятся своей прекрасной национальной эмблемой. Сезон цветения вишен самый лучший в году: весна только что наступает, зимнее небо получает ясный, свежий, радостный оттенок. Под влиянием ярких солнечных лучей, заливающих все своим блеском, цветочные почки быстро распускаются. Ранним утром все кажется покрытым как бы розовым снегом, птицы весело щебечут и вся Япония любуется и наслаждается красотами природы. Лучше всего любоваться цветущими деревьями, находясь на реке: медленно плывя в сампане[3], наслаждаешься голубым небом с морем розовых цветов внизу. Это сочетание цветов, отраженное в теплой желтизне реки, дает причудливую, редкую по красоте красок, картину. На берегах реки толпится множество ярко одетых японских девушек. они так весело и радостно болтают и смеются, что кажется, что именно аромат вишневых цветов способствует их увлекательному веселью. Все так красиво и живописно; единственным резким диссонансом являются европейские черные дождевые зонтики, употребляемые многими японцами для защиты от солнца. Только представьте себе кимоно рядом с этим полезным европейским изобретением, между тем, как японский национальный зонтик так изящен и грациозен! В садах видишь те же самые сцены: среди массы цветов толпы безумно счастливых молодых девушек. Чувствуешь себя снова молодым, когда любуешься ими!

Дни шли один за другим. Новости с театра войны получались чрезвычайно редко, хотя Gogei — газетчик специального издания, — и бегал ежедневно по улицам под аккомпанемент колокольчика, привязанного к поясу. Корреспонденты томились, ожидая распоряжений, но при подобных обстоятельствах нельзя было и требовать многого. Первое благоприятное известие я получил от г. Таката, который, однажды позвав меня к телефону, сообщил мне, что частным образом слышал о том, что мое имя попало в список приглашенных на пароход «Маншу-Мару», идущий в Порт-Артур. Эта поездка являлась чем-то вроде увеселительной прогулки, устраивавшейся правительством на широкую ногу. Выбор участвовавших строго ограничивался членами парламента, военными агентами иностранных держав и некоторыми корреспондентами.

По-видимому я был в числе немногих счастливых избранников. Г. Таката просил меня пока никому об этом не говорить, обещая своевременно известить меня о времени и месте отплытия.

В это время японцы употребляли отчаянные усилия, чтобы закупорить Порт Артур, и в Токио то и дело происходили похороны погибших героев. Особенною торжественностью отличались похоронные обряды при погребении капитана 2 ранга Хирози. Этому храброму офицеру удалось выброситься на берег со своим кораблем под самыми батареями Порт-Артура и за этот смелый подвиг он заплатил своей жизнью. Русские нашли его тело и передали его японским передовым линиям, чтобы оно могло быть отправлено на родину.

Я сделался очень частым посетителем морского министерства, хотя ходил туда преимущественно для дружеских разговоров и не надоедал своим знакомым деловыми просьбами. Адмирал Сайто, товарищ министра, — прекрасный тип японского моряка, крупный, сильный и с добродушным лицом. Его легко можно принять за обожженного солнцем английского адмирала. Меня с ним познакомил вице-адмирал Иджуин, очень похожий на великого германского полководца фон Мольтке. Он же меня представил вице-адмиралу, графу Ито, с головой Бисмарка, прославившемуся в Китайской войне. Кроме того, в числе моих знакомых был адмирал Арима, удивительно походивший на американского генерала Гранта. Я был крайне поражен этими изумительными сходствами. Меня также представили адмиралу Сэсон. Ласковое обращение всех названных лиц породило во мне уверенность, что я получу желаемое разрешение, как только представится к этому малейшая возможность.

Глава II

Приглашение на «Маншу-Мару». Отплытие из Иокосуки. Морское училище в Этаджима. Джиу-джитсу. Сасебо. Адмирал Самиджима. Прибытие в Чемульпо. Посещение Сеула. Аудиенция у корейского императора. Снова в море. Ночная тревога. Морское сражение. История императорской фаворитки.

Наконец я получил приглашение прибыть на «Маншу-Мару». 12 июня в Шинбаши (железнодорожная станция в Токио) всех приглашенных ждал специальный поезд, который должен был нас отвезти в Иокосуку, — пункт отправления «Маншу-Мару». На вокзале собралось нас провожать множество народу. Толкотня и суматоха были большие, но мне скоро удалось разыскать иностранных гостей. Некоторые из них страшно беспокоились о своем багаже, что в Японии собственно совершенно излишне.

Если вы предоставите свободу действий японскому носильщику, он благополучно доставит вас со всеми пожитками на предназначенное вам место в поезде. Наконец все устроилось. При оглушительных криках «Банзай!» поезд медленно отошел от станции. На первой же остановке, в Шинегава, нас снова встретили восторженные друзья и поезд здесь долго стоял, пока мы окончательно не распрощались со всеми. Некоторые из провожавших делали шутливые предположения о возможности попасть в плен к русским, что встречалось взрывами общего смеха. В Иокогаме в наш поезд село еще несколько приглашенных, радушно встреченных гостеприимными хозяевами.

В час пополудни мы прибыли в Иокосуку. Встретившие нас японские офицеры и матросы приняли на себя все заботы о нас и нашем багаже. Паровые катера перевезли нас на «Маншу-Мару», стоявший на якоре недалеко от адмиралтейства и похожий скорее на яхту.

При входе на пароход нас встретил командир судна, капитан Ямагуши. Все ближайшие заботы по нашему приему и устройству были возложены на старшего офицера, капитана Такараби. Быстро устроившись на корабле, мы прежде всего хорошо позавтракали. Вскоре раздался звук сирены, приглашавший сойти на берег тех немногих избранников, которым было разрешено сопровождать нас на пароход. Во время завтрака вокруг «Маншу-Мару» медленно ходил пароход с хором военной музыки. В гавани было два японских военных судна — «плавучая база» «Тойо-Мару» и крейсер второго класса, построенный в Иокосукском адмиралтействе и только что окончивший свои испытания для окончательного перехода в строй. В 2 часа пополудни мы подняли якорь и с помощью правительственного лоцмана прошли через минные заграждения. Звуки старинной английской песни: «В давно минувшее время», — последнее, что доносилось до нас от военного оркестра, — постепенно расплылись в тумане. Погода стала дождливой; впрочем, трудно было ожидать чего-либо иного в виду дождливого времени года. Ненастный день в море крайне неприятен: горизонт сужается и трудно найти на палубе сухое место. Некоторые из нас курили, другие занялись разборкой багажа в каютах. Пароход был переполнен: все помещения были заняты, но мне посчастливилось получить только одного постоянного товарища по каюте, молодого оксфордского студента.

К моему большому изумлению, все объявления, развешанные на пароходе, были напечатаны по-русски. Я обратился за объяснением к стоявшему неподалеку виконту Инуйе, и он любезно рассказал мне историю этого парохода. Первоначально он принадлежал русским, был построен в 1900 г. для совершения рейсов между Японией, Дальним и Порт-Артуром, согласованных с поездами сибирской железной дороги. При открытии военных действий на нем производились починки в Нагасаки. Японское правительство его арестовало, и он явился первым пароходом, захваченным у русских. Впоследствии, во время войны, число призов, взятых при разных случаях, было так велико, что из них составился целый флот, уже в то время доходивший до сотни судов. Русский капитан «Маншу-Мару» или уничтожил все судовые документы, или выбросил их за борт, а потому не было точных сведений о вместимости парохода, а также других менее важных данных. Предполагают, что «Маншу-Мару» вместимостью около 3500 тонн. Отделка парохода чрезвычайно красива: картины в кают-компании в мозаичных рамах из разноцветного дерева.

Всех приглашенных было 55 человек. Переход до Кобе был сделан без всяких приключений, только великолепная радуга окружила корабль, как бы ореолом, что было всеми принято, как предвестие счастливого путешествия. В Кобе мы переночевали. Некоторые отправились на берег, чтобы осмотреть знаменитый водопад и минеральные ключи в Токиве. При лучах восходящего солнца мы вошли в узкий пролив, ведущий во Внутреннее море Японии, — ее главную красоту и, бесспорно, самое дивное море в свете. Другой подобной панорамы моря, земли и гор не существует. Голубая вода испещрена белыми парусами бесчисленных рыбачьих лодок золотистого цвета. Этот прекрасный гармоничный оттенок происходит оттого, что японские рыбаки не имеют обыкновения красить свои лодки, но моют и скоблят их деревянные части. Чтобы дать нам возможность долее наслаждаться чудной панорамой, пароход шел тихим ходом; мимо нас медленно проплывали джонки и шхуны. Горы местами казались покрытыми какими-то странными пятнами. Этот световой эффект обязан своим происхождением песку, залегающему широким слоем в этой части страны. С точки зрения художника тускло-голубой цвет воды и горевшие золотом горы были чрезвычайно красивы, хотя один, реалистически настроенный американский корреспондент и сравнил их со спиной мула, больного чесоткой.

На следующий день, после обеда, мы обогнули остров Мияджима, посвященный Морю и опоясанный лентой каменных фонарей. Здесь были сделаны приготовления к нашей поездке на берег и осмотру местных достопримечательностей. Главной из них бесспорно является храм Воды, воздвигнутый в маленькой бухточке, совершенно защищенной от ветров. Тори, — ворота храма — возвышаются совершенно отдельно, поражая своей величественной простотой. Каждый праздник под ними проплывают бесконечные вереницы лодок, наполненных верующими, которые спешат на поклонение святыне. Я предпринял восхождение на гору вместе с моим другом, лейтенантом Матсумура, одним из героев первого периода войны, тяжело раненым осколком ядра на броненосце «Микаса». Подъем на гору был очень затруднителен, особенно ближе к вершине, где несколько последних ярдов представляют ряд старых каменных ступенек, искрошившихся от времени. Особенно красивы кедры около храма, в священных рощах которого гуляют стада почти совершенно ручных ланей.

Обедали мы в чайном доме Мэпл, единственной в своем роде гостинице на всем земном шаре. Посетителей приглашают в крошечные домики, разбросанные в уютных уголках, в тени деревьев, где журчит чистый, светлый ручей. Эти идеальные маленькие столовые — настоящее сказочное царство! Все освещено электричеством. На нашу долю достался один из маленьких домиков над ручьем, куда нам очень быстро принесли наш обед. Он состоял из обыкновенного супа, рыбы, риса, тушеного мяса и овощей, — нечто вроде усовершенствованного boeuf à la mode. Прислуживали нам гейши, обязанности которых нечто среднее между хозяйкой и горничной: за обедом они наливали нам сакэ, а вечером развлекали пением и танцами. Во всяком случае, гейши — артистическое дополнение к обеду: многие из них очень красивы и положительно все прелестны. В своих живописных, ярких кимоно они напоминают больших бабочек, когда они ухаживают за гостями с особой, свойственной только им грацией и изяществом. Но долго оставаться в этом волшебном уголке нам было нельзя. На следующий день надо было выехать очень рано, чтобы успеть посетить морское училище в Этаджиме и осмотреть арсенал в Куре.

Посещение морского училища было чрезвычайно интересно и поучительно. Мы стали на якорь в прелестной, почти совершенно закрытой бухте Этаджима, окруженной со всех сторон высокими горами. Прилив в ней не разводит почти никакого волнения, так что кататься на лодке и купаться можно вполне безопасно. Приблизительно в ста ярдах от мола были ошвартовлены старая канонерка и плот для купанья. Вдоль стенки пристани на боканцах висели училищные шлюпки в полной готовности к спуску. В небольшом внутреннем бассейне сохраняется лодка, на которой возвратилась команда одного из пароходов, принимавших участие в первой попытке закупорить Порт-Артур.

Нас встретил адмирал Томаока вместе с другими начальствующими лицами, и мы тотчас пошли осматривать здания училища, хорошо распланированные и прекрасно отделанные. Училище окружено садом, далее переходящим в парк. Главный корпус — длинное, двухэтажное здание, по заднему фасаду которого во всю длину тянется коридор. Прежде всего нас повели в спальни. В каждой из них стоит два ряда кроватей с зелеными кисейными пологами для защиты от москитов. Постели все были сложены. Подушки набиты чайными листьями, которые японцы считают лучшим предохранительным средством от головных болей. Вдоль стены стоят сундуки кадет. Один из них открыли, чтобы удовлетворить нашему любопытству: в него вкладывается три решетки, под которыми в образцовом порядке лежало имущество ученика. Актовая зала, или комната для совещаний, помещается непосредственно над вестибюлем; стены ее украшены фотографиями адмиралов. Между двумя окнами, на самом почетном месте висели портреты Императора и царственной семьи, украшенные пурпуровыми кистями. Но самым интересным украшением зала была безукоризненно исполненная модель военной джонки, около 10 футов длины. Это прекрасное, хотя с виду неуклюжее судно, было вполне оснащено: на реях висел большой парус, отдельные шелковые полотнища которого были не сшиты, но скреплены шнуровкой. На модели были тщательно воспроизведены все мелочи, вплоть до якорей, старинных фонарей и вымпелов на мачтах.

На корме находился маленький алтарь. Вся середина джонки между фок и грот-мачтой была занята целым рядом маленьких кают с шелковыми занавесками, очевидно предназначавшихся для офицеров. Разительный контраст с этим старинным боевым судном представляла стоявшая рядом модель современного броненосца.

Японцы стараются увековечить в сердцах учеников все героические подвиги своего флота. Например, на стене висит та самая забрызганная кровью карта, которую рассматривал капитан Сакамото в то время, когда он был смертельно ранен осколком китайского ядра в битве при Ялу в 1895 году.

Под спальнями расположены просторные классы с массой света и воздуха. Одежда воспитанников из чистой белой парусины. Различные специальные предметы преподаются им на английском языке. Особенно нас поразило то глубокое сосредоточенное внимание, с которым вся эта молодежь слушала лекции своих профессоров. Ни один ученик не поднял даже глаз и не обратил ни малейшего внимания на длинную вереницу посетителей, проходивших мимо открытых окон. Царившее в классах безмолвие скорее напоминало монастырь во время богослужения, чем морское училище.

К классам прилегала галерея, в которой помещались сделанные учениками чертежи машин, пушек, полевых орудий и т. п. Принимая во внимание, что кадетам полагается всего один час в неделю на подобные занятия, можно только изумляться, глядя на достигнутые результаты. В зале моделей находились модели безусловно всех боевых средств, употребляемых на военных судах.

Мы обратили внимание на модель 6-дюймовой Эльсвикской пушки, поставленной на лафет и снабженной усовершенствованным приводом для наводки орудия.

В смежном помещении находится безукоризненно исполненная модель современного броненосца, точная до мельчайших подробностей. В гимнастическом зале мы долго любовались знаменитой борьбой джиу-джитсу. Она основана на умении пользоваться слабыми сторонами соперника с целью заставить его упасть. Японцы совершенно справедливо так серьезно относятся к изучению этой науки, — именно науки — иначе ее невозможно назвать. Некоторые из знаменитых борцов джиу-джитсу дошли до такого совершенства, что без особого напряжения, легко перебрасывают противника через голову. Сцена, которую мы увидели, войдя в гимнастический зал, была достойна кисти художника. По всем направлениям летало несколько сотен человеческих тел: перед нашими глазами мелькали то головы, то руки, то ноги. Пол был устлан толстыми циновками, но шум от падения тел был так силен, что мы с трудом могли слышать друг друга. По краям большой залы на корточках сидели ученики, дожидавшиеся своей очереди. Показали нам также фехтование большими бамбуковыми палками с двойной рукояткой. На лицо надевается маска, на грудь кожаные латы; руки же остаются обнаженными. Кадеты очень ловко сражаются этим старинным оружием. Идя на приступ русских траншей, японцы всегда употребляли с успехом свою национальную саблю с двойной рукояткой[4].

Затем мы присутствовали на артиллерийском учении. Оно происходило в длинном сарае, построенном по образцу палубы военного корабля: на бортах находились шестидюймовые пушки, на носу стояла девятидюймовка. Дело поставлено образцово: от момента заряжания до выстрела прошло всего восемь секунд. Последнее виденное нами упражнение превзошло все остальные своей оригинальностью; ничего подобного мне нигде не приходилось видеть. Виконт Инуйе объяснил нам его значение, говоря, что ведь конечной целью всей борьбы джиу-джитсу несомненно является стремление победить противника. Поставили два столба, приблизительно в 200 ярдах друг от друга, отметили правую и левую сторону… Ученики разделились на две партии: половина каждой из них защищала свой столб от нападения, а другая с яростным криком кидалась в атаку на столб противной партии. Вскоре около этих центральных пунктов завязалась такая ожесточенная борьба, перед которой самая яростная свалка при игре в футбол в Рюгби кажется невинной детской забавой. Были пущены в ход даже и кулаки; многим из учеников сильно досталось, но никто не слышал от них ни одного звука жалобы. Словом, это была мимическая битва, участники которой ни на минуту не потеряли своего прекрасного расположения духа, несмотря на разорванное платье, синяки под глазами и разбитые в кровь носы, свидетельствовавшие о далеко не шуточных последствиях этого японского спорта.

Наше посещение Этаджимы закончилось прекрасным легким завтраком, перед которым все мы снялись в общей группе около 9-дюймового орудия.

В 4 часа пополудни пароход вышел в Мияджиму. Снова перед нашими восхищенными глазами красовался отражавшийся в голубом море, дивно прекрасный «Тори», весь горевший золотом в лучах заходящего солнца.

На следующий день 17 июня все пассажиры «Маншу-Мару» находились в сильнейшем возбуждении. Нам только что сообщили о нападении, произведенном владивостокскими крейсерами на транспорты близ острова Окисима. Если бы мы случайно не отступили от первоначально выработанного маршрута, нам пришлось бы посетить Владивосток в качестве русских военнопленных.

В 4 часа дня пароход стал на якорь на рейде Матсуями. Мы высадились под проливным дождем, чтобы навестить русских пленных, размещенных в разных частях города. Матсуями красиво раскинут у подножия высокого, лесистого холма, на вершине которого стоит замок древних Даймё. Во время нашего посещения в замке были расквартированы солдаты и осмотр его нам не был разрешен. Таким образом мы потеряли редкий случай осмотреть один из лучших памятников древней японской архитектуры. На следующий день мы вошли в пролив Симоносеки. По прибытии в Моджи нас встретили радостным известием, что один из транспортов, атакованных неприятелем, «Садо-Мару», спасся от гибели и был прибуксирован джонками в порт. Таким образом была спасена тысяча человеческих жизней! Проходя мимо приткнувшегося к берегу «Садо-Мару», мы видели неотлучно находившиеся около него два парохода для отливания из него воды.

Около полудня 19 июня, в воскресенье, мы вступили в опасную область, где рисковали встретиться с неприятелем. За два или за три дня до нашего прихода именно в этой самой местности владивостокские крейсеры потопили японские транспорты. Два дыма на горизонте, принадлежавшие вероятно пароходам, корпусов которых не было видно за дальностью расстояния, очень живо и очень неприятно напомнили нам о недавней драме. Впечатление было настолько сильно, что один из пассажиров даже не поленился достать свой паспорт для доказательства своего американского подданства. Точное место, где произошло несчастие, находится между Окисима, Орошуна и еще одним островом, составляющими неправильный косой треугольник. В некотором отдалении виден отныне исторический остров Цусима, на котором, в виду его центрального положения между Японией и Кореей, устроена укрепленная морская база.

Мы продолжали идти по направлению к Сасебо. Недалеко от этого порта, в три часа пополудни, нас встретил сторожевой миноносец, который провел нас через минные заграждения. Главный командир адмирал Самиджима пригласил нас к ужину. Приглашение, конечно, было принято с благодарностью и мы провели замечательно приятный вечер. Присутствовал весь его штаб. Была чудная лунная ночь; немного резкий ночной воздух согревался огромными кострами, пылавшими в железных жаровнях. Кругом все было залито электрическим светом. За ужином, сервированным à la fourchette, подавали европейские и японские кушанья; вино разливали матросы. Вечер закончился крайне оригинально даже и для этой страны постоянных неожиданностей. Оркестр, находившийся на эстраде, вдруг спустился с нее и, не прерывая музыки, начал ходить вокруг стоявших гостей. Постепенно к нему начали присоединяться отдельные группы — пока из всех приглашенных не образовался огромный, бесконечно двигавшийся круг, разошедшийся только при последнем, оглушительно громком: «Банзай!»

На следующий день в 10 ч. 30 мин. утра начиналась погрузка угля. Капитан Ямагуши предупредил нас, что завтрак будет сервирован на берегу. Ровно в 11 часов к борту подошли присланные за нами паровые катера. Вся гавань была полна транспортами, между которыми нам пришлось пробираться с большой осторожностью. Стоявший здесь же пароход — база для миноносцев, выкрашенный в боевой темно-серый цвет, казался особенно внушительным рядом с коммерческими судами. Наоборот, плавучий госпиталь, белый с зеленой полосой по борту произвел на нас такое приятное впечатление, что один офицер даже сравнил его с «невинной голубкой».

По мере того, как мы приближались к входу в гавань, джонки и сампаны быстро скрывались из виду. Длинный пролив ведет в другую бухту, где стояло не меньше шести захваченных пароходов в ожидании решения призового суда. На выдающемся в море мысе, густо поросшем хвойным лесом, были разбиты палатки, украшенные флагами всех национальностей. Под отдельным зеленым навесом был приготовлен очень хороший завтрак, за которым прислуживали пароходные лакеи, успевшие хорошо изучить личные вкусы своих пассажиров. Остаток дня мы провели, осматривая верфи и арсеналы, где царила обычная лихорадочная деятельность. Общее воодушевление, охватившее всю Японию, было так глубоко, что, например, рабочие, получавшие в день всего 60 центов, т. е. около 1 шиллинга на английские деньги, жаловались не на низкую заработную плату, а на малое, по их мнению, количество работы. Все готовы были жертвовать последним для своего дорогого отечества.

Мы осмотрели решительно все адмиралтейство вплоть до прекрасных вновь строящихся обширных доков. Под открытым небом, защищенный навесом от непогоды, был сложен хлеб, предназначавшийся для отправки на эскадру; это было сделано для сохранения его как можно дольше в свежем виде. Каждый день пеклось 5000 фунтов хлеба; каждая порция, весом в один фунт, тщательно завертывалась в бумагу и укладывалась в полукруглые корзины. Разорванное платье матросов, находившихся на театре войны, присылалось для починки в Японию, — эту работу с удовольствием брали на себя женщины. Одно отделение рядом было занято портными, кроившими новое платье для матросов. Соседний цейхгауз был до самой крыши наполнен запасами чая и мясных консервов, — военной добычей, взятой у русских. Следующий визит наш был в морской госпиталь, который, впрочем, во время войны охотно принимал не только матросов, но и солдат. Во время нашего посещения там находилось около 300 больных и раненых, прибывших с театра войны. Большинство из них принимало участие в осаде Порт-Артура; раны их были почти однородны: ожоги и поранения ядрами. Арсенал в Сасебо работал так же напряженно, как и арсенал в Куре. Плавка, отливка, необходимые исправления, все входило в сферу его лихорадочно энергической деятельности! Но интереснее всего виденного нами в арсенале несомненно были отбитые у русских военные запасы и пушки, в числе которых находились орудия, снятые с «Варяга». Пушки, ружья, патроны, ядра, гранаты, принадлежавшие к этой интересной коллекции военной добычи, были тщательно занумерованы и снабжены особыми билетиками.

Впечатление, вынесенное нами из очень продолжительного, и правду сказать, утомительного осмотра, можно кратко резюмировать таким образом: адмиралтейству в Сасебо несомненно предстоит блестящая будущность: в очень скором времени оно смело может стать наравне с лучшими адмиралтействами мира. Хотя главный центр постройки новых судов — это Куре, но Сасебо, благодаря сравнительно небольшой глубине залива и большим незастроенным пространствам, останется главной станцией для ремонта, и наиболее удобным пунктом для перевооружения кораблей.

На следующий день я съехал на берег вместе с капитаном Такараби, чтобы набросать несколько эскизов и интервьюировать главного командира — адмирала Самиджима. Это большего роста старик, с прекрасной головой и очень резкими чертами лица; рот и подбородок свидетельствуют о силе характера и решительности, но веселые искорки в блестящих глазах выдают прирожденный юмор. Все соглашались с моим мнением, что адмирал — лучшее из виденного нами в Сасебо. Это был один из доморощенных адмиралов, так как все морское образование он получил в Японии, но одиннадцать лет тому назад он посетил Англию, о которой вспоминает с удовольствием, и Францию, куда был послан на короткое время своим правительством посмотреть, как идет постройка заказанного крейсера.

«А как же вам нравится наша японская пища?» — задал он мне неожиданный вопрос.

«Очень нравится, — ответил я, — она излечила меня от несварения желудка. Дайте мне пару палочек, и я вам покажу, как ловко я умею с ними управляться!» Так как палочек в настоящий момент под руками не оказалось, пришлось прибегнуть к помощи двух ручек для пера, которыми я маневрировал так успешно, что заслужил полное одобрение адмирала. Были поданы папиросы и обычный очень жидкий, но очень освежающий японский чай. Наше правительство сделало бы очень полезное нововведение, введя этот чай в паек армии и флота: он гораздо лучше восстанавливает и поддерживает силы, чем спиртные напитки. Самиджима согласился позировать мне для эскиза, сидя с папироской у своей жаровни, составляющей необходимую принадлежность каждого присутственного места в Японии. После сеанса он любезно доставил меня на «Маншу-Мару» на своей собственной шлюпке. При расставании адмирала с нами с обеих сторон было высказано много искренних пожеланий всего хорошего. Наш путь лежал в Чемульпо. Буксирный пароход с адмиральским оркестром военной музыки сопровождал нас до выхода из гавани, а два миноносца конвоировали на двадцать миль.

Хотя разрисовка вееров считается неоспоримой специальностью японцев, но во время нашего перехода я тоже попробовал свое искусство на веере, предназначенном для маркиза Курода, бывшего представителем императора на «Маншу-Мару». Работа моя встретила полное одобрение и мне пришлось разрисовать еще несколько вееров для моих друзей. Переход из Сасебо в Чемульпо ознаменовался только еще одним интересным происшествием: я получил от Нэбешима подарок — бутылку виски «Банзай».

24-го мы увидели берег Кореи. Никогда не забуду я нежно-лиловых тонов прибрежных скал и островов, вырисовывавшихся на ярко-желтом небе. Пейзаж оживлялся живописными рыбачьими лодками, напоминавшими и джонку, и сампан. Рыбаки носят длинные волосы и причесывают их на манер японских борцов. В отдалении, на горизонте виднелись дымы многочисленных транспортов, направлявшихся в Дальний. Наш пароход шел хорошим ходом, делая шестнадцать узлов. Остерегаясь подходить близко к бесчисленным скалам и отмелям этого второго внутреннего моря, мы прошли внешним фарватером. В темноте здесь очень опасно: вдобавок на весь берег всего два маяка и оба из них в Чемульпо.

На следующее утро, после завтрака, только что я принялся за набрасывание портретов членов верхней палаты, оказалось, что в салоне доктор начал прививать всем желающим оспу. Это была интересная сцена: почти все японцы и английский агент, капитан Джэксон, решили подвергнуться этой операции, но большинство европейцев уклонилось. Тем не менее, предохранительная прививка была далеко не лишней: оспа свирепствовала не только в Корее, но фактически на всей территории, занятой нашими войсками.

В тот же день пароход прошел мимо целого архипелага маленьких островков, исключительно населенных рыбаками. Самый большой из них всего в шесть акров: на нем три или четыре хижины с небольшим клочком земли, засеянным ячменем. На вершине островка маленький лесок, откуда обитатели пользуются топливом.

Одно из развлечений пассажиров «Маншу-Мару» заключалось в собирании мнений насчет вероятного момента падения Порт-Артура. Большинство голосовавших сходилось на том, что это событие нужно ожидать около 30 августа. Вообще за весь переход мы совершенно не имели времени скучать: капитан Такараби делал все от него зависевшее для развлечения своих гостей. Например, у нас была устроена контора потерянных вещей, состоявшая из простого крюка, вбитого в переборку, и рядом с ним — доска для объявлений. Сюда приносились все найденные предметы: трубки, веера, перья, и здесь они висели, пока не находился их законный собственник. Веер составляет непременную принадлежность японского туалета; жара и множество мух делают его решительно необходимым, и в этом большинство из нас убедилось на собственном опыте. Принимая во внимание, что 55 пассажиров «Маншу-Мару» принадлежали не менее, как к десяти национальностям, можно себе представить, до чего было трудно согласовать меню обеда с такими разнообразными вкусами! Большею частью стол был на европейский манер; запас вина и сигар казался неистощимым… Изгнав раз навсегда из нашего обихода все разговоры на политические темы, в общем мы уживались все прекрасно.

Наш путь пролегал мимо очень оригинальной группы островков, представлявшей разрушенные края старинного кратера, которые выходили из-под воды. Здесь приливная волна напоминает Портленд, достигая быстроты семи миль в час. Море было нежного, голубовато-зеленого цвета; отмели обозначались более темным оттенком. Впереди главной группы одиноко возвышается отдельная скала, имея вид часового. После завтрака мы проходили то место, где произошел первый морской бой[5]; здесь на память с нас сняли общую группу.

Корейские рыбаки при встрече с нами усиленно жестикулировали и что-то кричали, указывая на пространство за нашей кормой. Оказалось, что огромная акула, — мне еще не приходилось видеть такую большую, — усердно работала над выброшенным нами дохлым теленком, а над ней с криком кружилась стая чаек. Всего за несколько минут перед этим наш морской агент, капитан Джэксон, мечтал о том, как бы хорошо было выкупаться! Перед нами открылось Чемульпо. Домики его частью тянулись по длинной прибрежной полосе, частью были построены на склонах холма. Гавань была почти вся заполнена коммерческими судами; здесь же стояли английское, американское и итальянское военные суда. «Варяг» уже был поднят. Со всех сторон его облепляли рабочие, напоминавшие муравьев своим числом и трудолюбием. При нашем приближении они нас встретили громким «Банзай». Два других корабля мирно покоились на илистом дне; так как они сильно затрудняли навигацию, в скором времени их нужно было или поднять, или взорвать. Едва мы успели стать на якорь, как уже были присланы паровые катера за английским и итальянским военными агентами с военных судов, стоявших на рейде.

В 7 часов вечера мы съехали на берег на заранее нанятом буксирном пароходе и провели в городе несколько часов. Темнота и разные азиатские запахи были очень неприятны, кроме того, не знаю, почему, но большинство жителей относилось к нам с нескрываемой враждебностью. Некоторые из нас отправились в Китайскую гостиницу, где встретили Колькхауна, бывшего на Хаймуне. Он состоял корреспондентом Times и хорошо выглядел после своих тяжелых трудов. Безуспешно попробовав собрать хоть несколько свежих новостей, в десять с половиною часов вечера мы решили возвратиться на пароход, предварительно закупив разных запасов, которые могли пригодиться впоследствии. Шкипер нашего буксирного парохода медлил с отправлением, так как вероятно не понял отданных ему приказаний, а потому перед нами возник вопрос: ждать, пока он решится идти, или нанимать лодку?

Единогласно было решено нанять сампан. Гребцы быстро двигали нашу хрупкую лодку, весело подбадривая себя криками: «Сара-ха! Сара-хей! Сара-ха!» Главной опасностью гавани в Чемульпо являются сильные приливы. Проходя по месту, где несколько лет тому назад пошла ко дну шлюпка с английского военного корабля, мы невольно вспомнили об их печальной участи, но луна ярко светила, прилив был умеренный и мы благополучно добрались до парохода. Ночь была так тиха, что мы ясно слышали звон судового колокола на судах, стоявших далеко на рейде, и гармоничное пение ночной смены рабочих на русском крейсере. Наш сампан так хорошо шел против прилива, что мы приехали на пароход ровно в 11 часов.

Утром нам сообщили предполагавшийся маршрут; центральным пунктом программы бесспорно являлось посещение Сеула, столицы Кореи. Кроме того нас порадовали приятным известием о новом поражении русских, опять потерявших в последнем сражении два миноносца от взрыва мин.

Японское правительство сделало распоряжение, чтобы впредь все транспорты конвоировались военными судами во избежание повторения несчастия, постигшего транспорты в Корейском проливе. На следующий день мы должны были присутствовать на приеме у мэра Чемульпо. Фраки и цилиндры были обязательны. В тот же вечер предполагалось выехать со специальным поездом в Сеул. В 11 часов мы сошли на берег, захватив с собой нужные вещи… Презабавно было наблюдать неистовые усилия европейцев, боявшихся хотя на минуту расстаться со своим багажом. Волнения их окончились только тогда, когда мы решили всецело передать все материальные заботы в руки наших хозяев. Высадка в Чемульпо является довольно затруднительной: гавань так мелководна, что наша лодка была принуждена стать на якорь, хотя сидела в воде всего 2 фута. Нас пересадили на сампаны и мы употребили почти полчаса на то, чтобы пробиться сквозь толчею лодок, несмотря на то, что мы находились всего в нескольких ярдах от разрушившегося мола.

Г. Томаисо приветствовал нас во главе небольшой депутации и прекрасно исполнил принятые на себя обязанности. Все предварительные распоряжения относительно наших удобств и комфорта были превосходны; багаж был перевезен в японское консульство, что избавляло нас от неприятной возни с таможней. Вежливые хозяева пригласили нас в обеденную залу в чайном доме, или гостинице, стоявшей на высоком утесе, с которого открывался великолепный вид на всю гавань. На наше счастье был прилив, избавивший нас от необходимости наслаждаться ароматами береговой полосы. Вдоль переднего фасада отеля шла широкая крытая веранда; здесь для иностранцев поставили несколько столов и стульев. Пол огромной главной залы был устлан циновками; на нем с величайшей аккуратностью было разложено около 200 маленьких подушек. Рядом с каждой из них лежала карточка с именем гостя.

Местный колорит празднеству придавали гирлянды разноцветных фонарей и флагов, качавшихся от ветра, приятно освежавшего воздух. Когда мы все заняли свои места, мэр снова приветствовал нас торжественной речью. Затем хорошенькие прислужницы с помощью гейш внесли и поставили перед каждым гостем маленькие низкие столики с изящно расставленными на них кушаньями. Никто не начинал обедать, пока всем не было подано. Девушки опустились против гостей на колени, ежеминутно готовые оказать всякую услугу, начиная от наливания сакэ до зажигания папирос. Во время обеда говорилось много речей. Очень интересным пунктом праздничной программы явился взрыв множества петард. Этим японцы намеревались оказать особую любезность присутствовавшим военным корреспондентам. Виконт Инуйе заметил: «они постоянно просят, чтобы им показали сражение и дали понюхать пороху… Вот мы и подумали, отчего в самом деле не сделать им этого маленького удовольствия?» Эта невинная шутка всех очень развеселила и праздник кончился тостом за здоровье японского императора, который был принят с величайшим энтузиазмом.

Звуки «самисана» возвестили о начале пения и танцев гейш. Нельзя было не любоваться грациозными позами и пируэтами группы молодых девушек, одетых в прозрачные платья. Яркое солнце освещало их изящные фигурки в облаках тончайшего шелка, выделявшиеся на фоне голубого неба. Пришлось совершенно неожиданно прервать такое редкое наслаждение, услышав, что поезд в Сеул отходит в 3 ч. 45 мин.

Зайдя в клуб, я встретил там своего знакомого, очевидца сражения «Варяга» с японскими крейсерами. Он говорил, что в 40 минут все было кончено. Сотрясение воздуха от орудий было настолько сильно, что в городе было выбито много стекол. Корейцы были так возбуждены и взволнованы происшедшим, что начали мечтать о грядущем величии своего государства и, между прочим, о возможности сделаться великой морской державой.

Быстрота движения по корейским железным дорогам почти одинакова с нашими валлийскими: хотя Чемульпо всего в 30 милях от Сеула, переезд занял почти три часа. Прямо с вокзала я поехал в Palace Hotel. Наш приезд дал хороший заработок носильщикам и рикшам, большинство которых были наняты на целый день. Что касается до меня, то я отправился осматривать Сеул на следующий день с самого раннего утра, так как прием во дворце был назначен в полдень. Сеул — это не более как груда лачужек. Жители большего роста; походка их очень надменная. Корейцы носят шляпы совершенно особого фасона, — загнутые под разными углами. Шляпа надевается не прямо на голову, а на «форму», которая, как и сама шляпа, прекрасно сделана из тончайшего конского волоса и тесно охватывает череп. Длинное белое шелковое платье похоже на костюм времен Жозефины; низ его широко развевается, когда кореец, полный достоинства, медленно идет со своим веером и трубкой. Женщины, подобно своим китайским сестрам, носят широкие юбки и шаровары; маленькие ножки спрятаны в туфли с загнутым вверх носком. На улице они надевают широкий плащ, закрывающий лицо и голову, достигая таким образом двойной цели: скрыть свою красоту и предохранить себя от мух и пыли.

Дети постоянно одеты в самые яркие цвета. Если на Сеул смотреть издали, с холмов, то кажется, что целые стаи разноцветных попугаев наполняют его предместья… По улицам тянутся бесконечными вереницами малорослые лошади, нагруженные разными сельскими продуктами, и многострадальные корейские волы, навьюченные такими тяжестями, сдвинуть которые, кажется, не под силу даже и слону! Лучше всех живется в Сеуле собакам: украшенные широкими разноцветными ошейниками, они бегают везде, где хотят, пользуясь полнейшей свободой. Корейцы верят в существование души у собак, чем и можно объяснить удивительную свободу, даваемую этим животным. Дома в Сеуле низкие, без малейших попыток к каким-либо архитектурным украшениям, если не считать тех случаев, когда на стене кричащими красками грубо намалеван какой-нибудь тигр необыкновенно яростного вида. Один кореец, высокий, благообразный старик, с апостольским выражением лица, с гордостью показывал нам свой дом. Он был оклеен обоями. Хозяин употребил на это все старые газеты, попадавшиеся ему под руку, не разбирая годов и форматов! Запахи Сеула ужасны — помойные ямы, колодцы, склады сухой рыбы соперничают друг с другом, заражая воздух отвратительным зловонием. А молодое поколение весело резвится посреди всех этих отбросов и гниющей падали!

Перед городскими воротами высится 3-ярусная пагода, служившая в старину караульней и сторожевой вышкой. Прекрасные старинные железные ворота мирно ржавеют на своих петлях. Камни ограды уничтожены. Круглая стена, защищавшая главный вход от внезапных нападений, вся искрошилась от времени и небрежного отношения. Мчащийся мимо электрический трамвай представляет разительный контраст с этой картиной печального запустения. Вскочив на него, я быстро доехал до гостиницы. По дороге пришлось проезжать мимо рынка, расположенного в Сеуле под открытым небом. Особенность рынка та, что не хозяйки, а мужчины закупают провизию. Надо видеть, с каким достойным видом они торгуются, покупая лук и салат, — главные составные части корейской кухни.

Всюду проникающая грязь все облепляет и в мясных лавках: мясо рубится без всякого разбора большими кусками. Голова и ноги продаются отдельно для супа, или выварки клея; в Корее не существует большой разницы между тем и другим. Толпа, одетая в белые платья, спокойно отходит, давая дорогу пробегающему трамваю; другие же экипажи пробираются, как умеют, между горами рыбы, овощей, дров и иных подобных продуктов, наполняющих рынки восточных городов. В 12 часов была назначена аудиенция во дворце, но в этот раз император нас лично не принял; все обязанности по встрече и приему иностранных гостей были возложены на гофмейстера и других высших придворных сановников. У императора два дворца: находящийся в городе носит название дворца Неба; другой — дворец Благоденствия и Добродетели находится в очаровательной загородной местности и обнесен широкой стеной.

Мы были приглашены во дворец Благоденствия и Добродетели. При входе нас встретила стража, осмотревшая наши паспорта раньше, чем разрешить нам идти дальше. Пейзаж внутри стен походил на прелестный английский ландшафт: мелкий зеленый кустарник в тени красивых больших деревьев живо напоминал родные деревья английских парков. Широкая, хорошо содержимая дорога, обсаженная по обеим сторонам красивыми старыми деревьями, вела к внутренним воротам дворца, где нас ожидали чиновники, тотчас взявшие нас на свое попечение.

Мы подошли к главному входу, прекрасному образчику древней китайской архитектуры, блиставшему ярко зеленой, алой и пурпуровой краской, сливавшимися в одну удивительную общую гармонию. Второй придворный взял наши визитные карточки для передачи их первому министру. Пожав каждому из нас руку, он обратился к стоявшим рядом придворным с просьбой показать нам дворцовые сады. Здесь на некоторое время нас оставили одних, и мы могли спокойно насладиться восхитительным ландшафтом. Всюду раскиданные пруды, поросшие лотосом, мостики, причудливые беседки разных форм и величин, невольно переносили мысль в седую древность. Казалось, что весь сад был точной копией знакомого с детства рисунка старинных английских столовых сервизов.

Завтрак подали в главном, двухэтажном павильоне, великолепно раскрашенном и славящемся красотой лакированных красных колонн, поддерживающих потолок средней залы. Несколько ступенек вели в верхнее помещение, где нас ожидал приготовленный холодный завтрак, сделавший бы честь лучшему европейскому ресторану. Подавалось шампанское и другие вина. Кореец-дворецкий рассказал с большой гордостью, что сервировать и приготовлять кушанья на европейский манер выучили их японцы. Гостей было много, места же — мало и не всякому удалось пробраться к самому столу. Познакомившись с несколькими придворными, пришедшими, как и я, слишком поздно, мы отправились собирать лакомые кусочки, взяв в одну руку палочки, а в другую большую тарелку. Набрав достаточное количество кушанья, мы удобно уселись на широкую низкую балюстраду балкона, находившуюся по счастью в тени, и основательно насладились импровизированным пикником. В моих похвалах удавшемуся завтраку, я между прочим заметил:

— Вы много чем обязаны японцам.

— «Мы им обязаны буквально всем, — отвечали мои собеседники. — Под их благодетельным руководством и управлением Корея будет великой и богатой провинцией славной японской империи».

После завтрака мы снова долго гуляли по прекрасному саду, где точно по мановению волшебного жезла мгновенно являлись сигары, кофе и прохладительные напитки во всяком павильоне, куда бы мы только ни заходили. Закончилась наша длинная прогулка у подножия скалы, из-под которой бил хрустально чистый источник, снабжавший водой все дворцовые владения. На этой скале крупными буквами высечена странная китайская надпись:

«Дворец Благоденствия и Добродетели.

С трехсот футов вышины, высоко с неба спадают воды!

Посмотри, — вон там появилась белая радуга и поток будит громовый ветер в десяти тысячах холмов!»

Наши фотографические аппараты усиленно работали. Вероятно, они были первыми под сенью этих древних аллей! Возвратившись к ожидавшим нас паланкинам и рикшам, мы скрылись в облаках пыли от любопытных взоров целой толпы собравшихся корейцев. Они были так поражены невиданным зрелищем, что на этот раз даже выпустили изо рта свои неизменные трубки. День закончился блестящим приемом в японском клубе.

На следующее утро мы получили приглашение присутствовать на императорской аудиенции, назначенной во дворце Неба в 3 ч. 30 м. пополудни того же дня. Гостеприимные хозяева предложили руководить нами с условием, что мы заранее все соберемся в Hotel de Palais. Большинство поехало на джинрикшах, хотя, по-видимому, избранное сеульское общество отдает предпочтение паланкинам старинного фасона, выкрашенным мрачной черной краской. Ехать пришлось по узким, пыльным улицам; носильщики и рикши немилосердно толкали друг друга, всячески стараясь перегнать, чтобы первому приехать во дворец. Мы сошли у первых ворот: остальное пространство нужно было, согласно этикету, пройти пешком. За несколько времени до нашего приезда дворец сгорел; было выстроено временное здание для приемов знатных иностранных посетителей.

Нас пригласили прежде всего в большую залу, откуда несколько дверей вело в другие приемные комнаты. Встретивший нас придворный здоровался с каждым по мере того, как мы мимо него проходили. В комнате, куда нас провели, были поданы сигары, сладости и чай. Судя по температуре воздуха, было бы приятнее обойтись без последнего! Мебель и вся обстановка производила впечатление будничной, мелкобуржуазной среды, но две великолепные эмалевые вазы клуазонне странно дисгармонировали с окружавшими их мещанскими вещами. Церемониймейстер установил порядок, в котором должно было состояться представление императору… Его помощники провели нас к двери, задрапированной тяжелой портьерой, откинув которую мы очутились в присутствии Сына Неба.

На дальнем конце комнаты, на возвышенной эстраде между двумя окнами, стояли император и наследный принц перед великолепно вышитой шелковой ширмой. Из придворных при аудиенции присутствовал только главный евнух, высокого роста, но дурно сложенный, небрежно прислонившийся к одной из колонн, и два иностранных военных агента, благоразумно державшихся на заднем плане.

Император — полный, добродушного вида человек, держится с достоинством, хотя веселый блеск маленьких глаз выдает человека, любящего весело пожить и насладиться жизнью. Лицо наследного принца было совершенно бесстрастно; по-видимому, он совершенно не интересовался происходившим вокруг него. Он очень любит чеснок, а чтобы скрыть эту слабость и уничтожить его едкий запах, он постоянно сосет кусок имбиря, перебрасывая его со щеки на щеку, подобно матросу, жующему табак. Отец и сын были одинаково одеты в белых национальных костюмах; на голове — волосяные «формы». Поочередно проходя мимо императора, мы кланялись ему два раза, а наследному принцу — один. Некоторые из нас с подобающим уважением раскланивались даже и с евнухом! По окончании церемониального приема, мы поехали в японское посольство, где нас ждал ужин, поданный al fresco. Ели мы его палочками под звуки отрывков из опер, исполненных дворцовым оркестром. День блестяще закончился прочтением только что полученной телеграммы от адмирала Того, возвещавшей о вторичном поражении русского флота. На следующий день мы возвратились в Чемульпо и на свой пароход. Снявшись рано утром с якоря, мы пошли умеренным ходом, — но куда — нам не сказали.

Оказалось, что целью этого перехода был дикий и уединенный залив Хайджу, служивший адмиралу Того секретной базой в первый период войны. (Не лишнее вспомнить, что русские донесения обвиняли англичан в данном адмиралу Того разрешении пользоваться, как базой, Вейхавеем).

Главной привлекательностью залива Хайджу была глубокая таинственность, его окружавшая. Адмирал Того устроил здесь телеграфную станцию, работавшую так успешно, что, несмотря на расстояние в 1700 миль от Токио, депеши доходили туда в десять минут. Такараби любезно разрешил нам высадиться на берег, предупредив только не ходить по траве, в которой кишат ядовитые змеи. Обойдя ближайшие окрестности в сопровождении офицера, заведовавшего станцией, мы возвратились на пароход, нагруженные целыми снопами полевых цветов.

На следующий день нам неожиданно пришлось остановиться: наступил туман, настоящий корейский туман, продержавший нас ровно три дня на одном месте. Каждый, кому хоть однажды довелось испытать туман в море, знаком с нагоняемой им смертельной тоской! Бывшие на пароходе два японских художника, Тоджи и Мураси старались развлечь нас, показывая изумительные образчики своего волшебного искусства. Особенное восхищение во всех возбуждала ветка белых хризантем на белой же бумаге! Некоторые европейцы старались им подражать, но я должен сознаться, что наши первые усилия на этом поприще выглядели достаточно неуклюжими!

Во время этой невольной стоянки, однажды ночью мы вдруг неожиданно увидели огни и услышали гром больших орудий. Матросы сбежались со всех сторон; шлюпочная команда стояла около шлюпок, готовясь спустить их на воду по первому приказанию. Возбуждение скоро улеглось, услышав решение Такараби немедленно уйти, несмотря ни на какой туман. Был дан ход в семнадцать узлов, и мы скоро избегли опасности быть взятыми в плен. Я рано ушел в каюту. Вдруг, около девяти часов вечера, мой вестовой, вбежав ко мне, начал быстро завинчивать глухие ставни иллюминаторов, что-то объясняя насчет прожекторов и броненосцев. Опять в воздухе запахло боевой тревогой. Кое-как ощупью я выбрался наверх, на палубу, где увидел, что все огни уже потушены. Затаив дыхание, в полном безмолвии, отдельные группы с тревожным беспокойством всматривались в темноту. Мы снова услышали гул орудий и увидели ищущие лучи прожекторов. Удалось ли пробиться русской эскадре? Или это нас ищут владивостокские крейсеры? Ответа не было. Скрытые в густом тумане, мы продолжали уходить полным ходом от близкого к нам неприятеля. В продолжение всей ночи от времени до времени тревога поднималась вновь. Многие пассажиры долго не ложились, оставаясь на палубе, или в салоне. Утром целая батарея пустых бутылок красноречиво свидетельствовала о глубокомысленных рассуждениях на жгучую тему о том, что могли бы с нами сделать русские, неожиданно захватив нас в плен?

В субботу мы снова стали на якорь в дружественных водах бухты Хайджу. Корреспонденты рвались сообщить известия о бывшем сражении, но Такараби решительно этому воспротивился, сказав: «Это называется сообщением сведений… Мы не желаем, чтобы русские имели хотя малейшее представление о том, где мы находимся и что мы намереваемся делать»…

При получении каких-либо важных известий с театра войны, на «Маншу-Мару» было заведено обыкновение извещать об этом всех пассажиров звоном в пожарный колокол. Энергичнейший звон возвестил однажды, что будет читаться только что полученный Gogei. Капитан Такараби уже находился в салоне. Объяснив и начертив на черной доске положение эскадр в последней битве, он сообщил нам неприятное известие, что поблизости видели владивостокские крейсеры. Они были атакованы нашими контрминоносцами, но результат нападения еще до сих пор неизвестен. Очевидно, это и была та самая стычка, свидетелями которой мы невольно оказались, когда так поспешно пришлось бежать с поля битвы, будучи только транспортным судном! Более молодые пассажиры волновались и сердились на наше бездействие, хотя не предвиделось ни малейшей возможности помочь этому обстоятельству. Было немыслимо подвергать риску «Маншу-Мару», особенно теперь, когда на ней находилось столько выдающихся государственных деятелей, хотя русские, конечно, были не прочь вновь овладеть своим пароходом.

Около полудня все очень встревожились внезапным появлением пяти пароходов, державших курс прямо на залив. Оказалось, что это японские транспорты; на одном из них находились команды для смены матросов на Порт-Артурской эскадре. Эти транспорты, подобно нам, зашли в Хайджу получить свежие известия о владивостокской эскадре. Узнав, что она возвращается обратно, мы двинулись вверх по реке. Еще до полудня следующего дня мы стали на якорь в Чиннамбо. Это незначительное местечко, перейдя в японские руки, уже становится большим и цветущим городом, но главной целью нашей поездки являлся Пхеньян, древняя корейская столица. Первый выстрел настоящей войны был сделан в Чиннамбо: японцы прогнали незначительное количество расквартированных там казаков. Офицеры и главные резиденты наперерыв старались оказать нам самое широкое гостеприимство, которое теперь мы даже начинали находить совершенно в порядке вещей.

Первую половину нашего путешествия в Пхеньян мы сделали на просторном комфортабельном пароходе «Киодо-Мару». Река Таидоко (в переводе «большая похожая река») орошает равнины Пхеньяна, имя которого означает «жатвенные поля». Общий характер местности мало интересен, если смотреть с реки: илистая низменность с небольшими возвышенностями на заднем плане. На реке много рыбачьих лодок, занимающихся преимущественно ловлей креветок. Поднимаясь далее вверх по реке, местность меняет характер: илистая низменность переходит в обширные, плодородные равнины. Это — вход в долину Пиньянга, — самую лучшую местность для возделывания риса на всем Востоке! Отмели реки очень походят на берега Темзы в ее верхнем течении: те же спокойные заводи и тихие, тенистые уголки.

Река так обмелела, что «Киодо-Мару» не мог подойти к городу ближе, чем на три или четыре мили. Нам пришлось пересесть на маленький пароходик. В 4 часа мы стали на якорь против ворот Пхеньяна, типического китайского города, обнесенного стеной. Верхние зубцы стены и все дома, находившиеся за внешней оградой, были облеплены густой толпой любопытных. Корейцы всегда флегматичны. Эта их неизменная апатия представляет крайний контраст с неутомимой, бьющей через край энергией наших хозяев. Перед фронтом стены, густо занятой народом, вытянулась цепь японских полицейских. Опрятно одетые девочки-ученицы пропели несколько приветственных песен. Поистине изумителен прогресс в Пхеньяне и других местностях со времени появления там у власти японцев! Корея теперь находится в переходном состоянии и быстро цивилизуется под благотворным влиянием этих волшебников, — этих англичан востока!

Сойдя на берег по мосту из лодок, мы должны были протискиваться через эту неприятную толпу к воротам, где, по случаю дождя, давка и толкотня были еще сильнее. Наш прием состоялся в караульной комнате, по которой свободно гулял ветер. Главная улица Пхеньяна немногим лучше дурно протоптанной тропинки по грязному полю. Наши зонтики цеплялись за карнизы домов, многие из которых гораздо хуже собачьих конур. В одном помещении с людьми находятся ослы и свиньи; народ везде живет в неописуемой, невообразимой грязи. Городская ратуша служит главной квартирой для солдат. Здесь нас приветствовал командующий отрядом и показал различные образчики местной добывающей и обрабатывающей промышленности.

Следующий наш визит был сделан на поле битвы, где стоит памятник в честь павших в сражениях японских героев в 1894–95 гг. Это небольшое пространство хорошо содержится, обнесено оградой и засажено фруктовыми деревьями. Прогулявшись по старинным сосновым рощам, мы дошли до древней могилы принца Ки-Тзи, погребенного, как говорят, 32 века тому назад. Стены, окружающие город, сходятся под острым углом на высочайшей точке поля сражения — 700 футов от уровня моря. Вид оттуда прелестен — перед глазами раскидываются равнины, река, горы, леса и развалины древних городов.

Эта продолжительная прогулка возбудила в нас сильный аппетит и мы с удовольствием направились в старый замок, где нас ожидал обильный обед. Рассказывают, что много лет тому назад, знаменитый китайский ученый, некий Кин-ту-ген, приезжал сюда, чтобы изучить несколько древних поэм, частью украшавших стены дома, частью напечатанных в хранящихся здесь старинных книгах. Но, по его мнению, ни одна из поэм не описывала в достаточно яркой и сильной степени всю красоту расстилавшейся перед глазами дивной картины. Неожиданно он почувствовал прилив вдохновения: выйдя вновь на веранду, он написал две строки:

«Перед замком течет могучий поток божественной вечности;

На востоке обширной равнины кое-где виднеются горы»…

Красота природы, а вернее реакция после охватившего его возбуждения так сильно его потрясли, что он, горько рыдая, убежал с веранды и немедленно покинул эту местность.

В Пхеньяне существует своеобразное учреждение: школа для обучения императорских наложниц разным искусствам, которая содержится исключительно для надобностей императорского двора, так как Пхеньян славится красотой своих женщин.

Со времени перехода власти в руки японцев это учреждение потеряло свой прежний блеск; вероятно, под их влиянием скоро оно будет и совсем уничтожено.

По возвращении из этой экскурсии мы узнали о получении следующей телеграммы: «Русская эскадра вышла из Порт-Артура в 6 ч. 30 м. Соединенные эскадры адмирала Того двинулись ей на встречу». Капитан Такараби тотчас отправился на «Маншу-Мару», по его словам, — к устью реки, по нашим же предположениям — на театр военных действий, так как наш вооруженный транспорт, собственно, и предназначался для надобностей разведочной службы. На время отсутствия Такараби, все заботы о нашем комфорте и удовольствиях принял на себя капитан Ямагуши. Вообще, нам не давали скучать. Маркиз Курода, принадлежащий к одному из древнейших родов Даймё, устроил поездку в прелестное живописное местечко вверх по реке. Мы отправились на большой джонке, устланной циновками и снабженной тентом, которую вел на буксире пароход. Поездка была тем интереснее, что дала нам случай видеть корейского земледельца в его домашней обстановке.

Деревенские дома корейцев ничем не отличаются от китайских. В один из них мы зашли. Особенной зажиточностью он не отличался, но хозяин сказал нам: «целые поколения моих дедов и прадедов жили и умирали на этой земле; я обязан остаться здесь, следить и ухаживать за их могилами». Перед отъездом мы хотели сделать любопытный фотографический снимок молодого быка, окруженного целой группой детей, но он неожиданно оскорбился нашей фамильярностью, и, нагнув голову, стремительно кинулся на фотографа. Тот еле спасся поспешным бегством. Хозяин изысканно вежливо извинился перед нами за поведение быка, объясняя, что до сих пор ему приходилось видеть только белые платья, и что он испугался черного цвета наших костюмов.

Мы познакомились с местным крупным помещиком, мальчиком 13 лет. Не зная обычаев страны, я пошутил с ним, как с подростком, в ответ на его просьбу взять с собой, чтобы показать корабль. Очевидно, это его крайне оскорбило, так что один из моих японских друзей даже заметил мне: «Вы его очень обижаете, называя мальчиком. Он молодой корейский дворянин, имеет жену 14 лет и владеет большой земельной собственностью».

В Пхеньяне мне рассказали очень романическую историю одной императорской фаворитки, специфически восточную, точно заимствованную из Тысяча одной ночи.

Фаворитка эта очень низкого происхождения: ее родители были так бедны, что даже не могли прокормить своих детей. Тринадцати лет ей пришлось поступить в услужение к одной придворной корейской даме, где на ее обязанности лежало варить рис и мыть грязную посуду. Но она недолго оставалась на этой низкой должности. Как-то раз ей приказали причесать госпожу, что она исполнила с такой удивительной ловкостью, что с этой минуты прическа хозяйки сделалась ее исключительной обязанностью. Женщины всего мира одинаковы — другие придворные дамы очень быстро обратили внимание на новую изящную прическу своей подруги. В скором времени все они сделались клиентками этой девушки. Только сознание своего высокого положения удерживало покойную императрицу от выражения своего женского любопытства и от зависти. Наконец, когда во всем дворце только ее одна куафюра не носила на себе следов волшебного прикосновения искусной парикмахерши, гордость императрицы была сломлена. Она потребовала, чтобы к ней немедленно привели эту девушку и с той минуты голова ее величества была причесана достойным образом.

Молодая парикмахерша стала жить во дворце, постоянно прислуживая императрице. В скором времени на нее обратил свое внимание и император, подпав под влияние чар, — не ее парикмахерского искусства, но ее обворожительной внешности.

Между ними возникла тайная связь, продолжавшаяся без перерыва, пока о ней не донесли императрице, которая была очень ревнивой женщиной. Узнав о завязавшейся интриге между императором и своей парикмахершей, она сильно разгневалась и с позором выгнала ее из дворца.

Все придворные дамы, внезапно лишившиеся драгоценных услуг, делавших их гораздо пленительнее в глазах их возлюбленных, стали придумывать разные меры, чтобы возвратить эту незаменимую девушку. Решив употребить все усилия, они стали влиять на императрицу, уговаривая ее простить виновную и позволить ей снова вернуться ко двору. По словам моего собеседника, убеждения придворных дам наконец возымели должное действие; императрица, хотя неохотно, но согласилась на возвращение девушки. Я же, со своей стороны, утверждаю, не колеблясь, что в этом случае мой собеседник ошибся. Самому наивному человеку в мире ясно как Божий день, что императрица скучала и томилась по прежним изящным прическам, так украшавшим ее царственное чело, и что только дурно причесанная голова сломила ее сопротивление.

Итак, молоденькая парикмахерша снова возвратилась во дворец и снова принялась оказывать придворным дамам свои неоценимые услуги. Дворцы в Азии — гнездо самых запутанных интриг, а Сеульский двор всегда был специфически азиатским. Вскоре после возвращения девушки врагам императрицы удалось так повернуть колесо фортуны, что ее величество поспешно оставила двор и, поселившись в уединенном местечке, вела там самый скромный, замкнутый образ жизни. Значение и влияние маленькой парикмахерши так возвысились после ее отъезда, император осыпал ее такими милостями, что положение ее было немногим ниже царствующей императрицы. Но дни ее величия были кратковременны: партия императрицы снова одержала верх. Императрица возвратилась из добровольного изгнания, пылая намерением с избытком отплатить за все прошлое, и девушке пришлось скрыться, спасая свою жизнь.

Во время ее бегства из дворца ей было всего 27 лет.

Как много она переиспытала в течение своей короткой жизни! Подняться до высших ступеней общественной лестницы, о чем ей не могло грезиться даже в самых смелых мечтах, и затем внезапно выпить до самого дна горькую чашу все возможных унижений и оскорблений! Скрываясь от преследований, опасаясь за самую жизнь, ей удалось найти приют у старинной знакомой, простой женщины, занимавшейся стиркой белья. Чтобы себя пропитать, ей пришлось трудиться. Она пекла пирожки из смеси дешевых зеленых бобов с рисом, продавая их чернорабочим. Но это занятие не было прибыльным: в скором времени ей пришлось ходить в старых лохмотьях. Знакомая прачка тоже не могла ничем ей помочь — ее собственные дела были очень плохи, она еле зарабатывала на насущный хлеб. На помощь к несчастной девушке пришло Провидение в лице некоего Коу, бедного торговца платьем в Сеуле, который сделал ей предложение. Безвыходное положение заставило ее согласиться стать его женой; они тайно обвенчались и у нее сначала родился сын, а затем дочь.

Спустя продолжительное время одной придворной даме все-таки удалось разузнать местопребывание своей любимой парикмахерши. Она тотчас навестила бедную хижину Коу, откуда вышла причесанная прежним неподражаемым образом. Сделавшись постоянной посетительницей их семьи, знатная дама стала интересоваться не только парикмахерским искусством жены, но и самим почтенным господином Коу. Желая загладить обиду, нанесенную парикмахерше, как супруге, придворная дама усердно начала хлопотать о возвращении ее ко двору. Смерть императрицы, последовавшая 8 октября 1895 года, облегчила ее старания. Девушка вновь поселилась во дворце.

Теперь она не имела соперниц и нераздельно господствовала над сердцем императора. К сожалению, заняв высокое положение покойной императрицы, она стала выказывать такую же бешеную ревность, какая характеризовала ее предшественницу. В скором времени по рождении ее сына, принца Ина (20 октября 1899 г.) ей донесли, что на одном из торжественных обедов император по-видимому нашел большое удовольствие в дружеском разговоре с дамой, имя которой в переводе значит Лунный Свет. Не теряя времени, она тотчас приказала арестовать эту придворную даму и подвергнуть ее пытке. Для точности следует прибавить, что после такого, конечно, немного резкого выражения неудовольствия, дама вскоре была освобождена. Другой неприятный инцидент произошел, когда во дворец были приглашены дамы из Пхеньяна, славящиеся своей красотой, мужеством и музыкальными совершенствами. К несчастью, император выпил вина более обыкновенного и взяв за руку одну из приглашенных пхеньянских дам, с энтузиазмом выражал ей свое удовольствие и одобрение. Об этом прискорбном случае шпионы тотчас донесли фаворитке. Пхеньянские дамы начали уговаривать свою подругу немедленно возвратиться домой, опасаясь гнева всесильной любимицы, но та с мужеством отказалась. «На свете нет высшей чести, — сказала она, — как удостоиться пожатия руки императора; испытав это счастье, я не боюсь смерти». Но ее приятельницы, обладавшие, по-видимому, наравне с очаровательной внешностью, большой дозой здравого смысла, всячески старались ее убедить. Наконец, их советы возымели действие: она согласилась бежать из дворца. Рассказывают однако, что на обратном пути она «пропала неизвестно куда». Это не более, как осторожная корейская манера констатировать факт, что один из посланных фавориткой убийц подстерег ее на дороге и исполнил данное ему поручение.

Теперь бывшей парикмахерше 50 лет. Она полновластно царит во дворце в ожидании дня, когда официально будет провозглашена императрицей, а сын ее, принц Ин, законным наследником трона.

Глава III

Искусство доктора Яби. Отплытие в базу адмирала Того. «Известное[6] убежище». Экскурсия в Талиенванский залив. Посещение адмиральского корабля. Адмирал Того. Снова владивостокская эскадра. Возвращение в Японию.

По возвращении на «Маншу-Мару» нам сообщили радостное известие о том, что «русская эскадра 1 июля прошла Корейский пролив, держа курс на Владивосток». Это и был день нашего переполоха, когда мы так поспешно скрылись в бухту Хайджу. Запасшись водой и углем, мы вышли к Ялу. Военные власти пригласили нас посетить Антунг, главный город этого округа, с тем, однако, условием, что мы будем сами заботиться о себе и на свой собственный счет наймем джонки для дальнейшего путешествия в Ку-хе-шенг, место первой и самой серьезной сухопутной битвы. Именно здесь, в Ку-хе-шенге, японцы доказали всему свету, что они брали уроки не у одной только Англии, но и у Германии, и что японская армия ничем не уступает флоту. Место высадки в устье Ялу защищено со стороны открытого моря скалами и мелями; запутанный извилистый фарватер постоянно меняется. Когда мы туда пришли, там стояли на якоре госпитальное судно «Иокогама-Мару», несколько транспортов и пароходов. К величайшему нашему огорчению, маркиз Курода и доктор Яби заразились в Сеуле тифом и им пришлось воспользоваться услугами плавучого госпиталя. К доктору Яби я чувствую глубочайшую благодарность. У меня сделалась какая-то опухоль на нижнем левом веке, которую мне никак не удавалось вылечить в продолжении целых девяти месяцев. Три или четыре доктора, осматривавшие меня, сходились на том, что это полип, для удаления которого необходимо сделать разрез до самой скулы. Решив подвергнуться операции, я отправился в больницу, но за отсутствием хирурга, операцию пришлось отложить до его возвращения. Тем временем я ушел на «Маншу-Мару». Доктор Яби, обратив внимание на мой больной глаз, поинтересовался узнать, чем именно я его лечу. Я ответил, что по возвращении в Токио намереваюсь подвергнуться операции.

— Зачем? — спросил он.

— Ведь это же полип…

— Извините, но я не думаю, что это полип. Позвольте мне осмотреть ваш глаз…

После краткого осмотра он сказал:

— Я дам вам примочку, которая, по моему мнению, вас вполне излечит…

Действительно, после десятидневного употребления этой примочки опухоль совершенно исчезла.

К нашему великому разочарованию, военным властям не удалось осуществить их добрых намерений: мы получили приказание идти в базу адмирала Того и ждать там дальнейших инструкций. Проходя мимо места, где в 1894 г. было большое сражение[7], мы с триумфом обнесли на руках вокруг всей палубы двух участников этой битвы — капитана Ямагуши и одного кондуктора.

В этот же день мы прошли мимо нескольких групп островов… Прямо перед нами виднелся длинный, высокий остров. За ним находился сборный пункт всего флота адмирала Того, известный целому миру только под кратким названием — «известное убежище». Мы обогнули мрачный, высокий мыс и перед глазами иностранцев в первый и последний раз поднялась завеса с таинственного «известного убежища». Готовые к немедленному отплытию, с поднятыми парами, там стояли длинные ряды военных кораблей во главе с грозным «Микаса», флагманским кораблем адмирала Того. Открывшееся зрелище на несколько минут захватило наше дыхание. В густом дыму, заволакивавшем бухту, корабли казались какими-то сказочными богатырями, производившими потрясающее впечатление силы и могущества. На своем веку я видел много морских смотров, но никогда нигде мне не представлялось более великолепного зрелища, чем эти могучие корабли, одетые стальной броней, которые, подобно сказочным драконам, дышали огнем и дымом. Их уединенное пристанище было со всех сторон ограждено бонами и минами от внезапных атак. Беспроволочный телеграф беспрерывно передавал известия о малейших движениях русских судов, за которыми неотступно наблюдали быстроходные крейсеры. Над бухтой господствовала гигантская скала, напоминавшая Гибралтар.

Бинокли и зрительные трубы, — все было пущено в ход. Недовольные и нетерпеливые члены нашей компании, и те, наконец, вполне удовлетворились: наше давно лелеянное, заветное желание наконец исполнилось: мы находились на театре настоящих активных операций. В каждый момент мы могли стать действующими лицами в сражении, от решения которого зависела бы участь народов. Приблизительно в двадцати милях виднелся маньчжурский берег; его белые утесы, блестевшие подобно меловым скалам Англии, были так тихи и невозмутимо спокойны, точно за ними не крылось никаких кровавых тайн. В защищенной бухте был разбит большой военный лагерь, к которому и направился наш пароход. С замиранием сердца ожидали мы высадки на берег, но нам не позволили подойти ближе и сигналом приказали остановиться.

Этот достопамятный день, таким образом, в общем скорее принес нам разочарование: мы должны были ошвартоваться во внешней гавани, под прикрытием орудий с судов адмирала Того.

Вечером на пароход возвратился Такараби. Его посылали с поручением к генералу Ноги, главнокомандующему армией, осаждавшей Порт-Артур. Он обещал на следующий день сообщить нам результаты своей интересной поездки. Оказалось, что он доезжал до передовых линий и видел неприятельские армии на позициях в восьми милях друг от друга. По его мнению, было очень вероятно, что Порт-Артуру удастся продержаться долее предполагаемого срока, так как встретились непредвиденные затруднения при взятии некоторых фортов. Вследствие этого, нам приходилось отказаться, по крайней мере, в ближайшем будущем от проектированного посещения Дальнего и Талиенвана. Японцы опасались даже возможности внезапного нападения со стороны русских и потому «Маншу-Мару» приказано было сняться с якоря и отойти в совершенно защищенную, укромную бухту в тылу позиции адмирала Того. Там нас окружили рыбаки на своих лодках и началась оживленная торговля. Забавно было наблюдать, с какой осторожностью и недоверчивостью относились продавцы-китайцы к покупателям — они ни за что не выпускали рыбу из рук, пока на ладони не было соответствующей монеты.

Вид на Парт-Артур

Мы все впали в глубочайшее уныние, прочтя утром вывешенное на доске объявление: «пароход немедленно возвращается в Нагасаки». Этот удар нас ошеломил. Подойти так близко к интересному месту и возвратиться назад, даже не побывав на театре военных действий! Мне сказали частным образом, что единственной причиной отсылки нас в Японию было опасение внезапного движения со стороны русских. В этом случае «Маншу-Мару» мог в любой момент оказаться в безвыходно критическом положении. Мы немного воспрянули духом, когда около 10 часов вечера нам сигнализировали, что на следующее утро мы будем приняты адмиралом Того на его флагманском судне. Предварительно же, нам разрешалось подойти на расстояние 10 миль к Порт-Артуру, чтобы окинуть взглядом театр общих военных действий. Затем, в сопровождении быстроходного крейсера «Тсукай»[8], первого из вновь построенных в Японии судов, мы должны были идти на соединение с адмиралом Того на другой его сборный пункт, у островов Блонд.

Мы двинулись к Талиенванскому заливу; там были целые флотилии миноносцев и контр-миноносцев, идущих или возвращающихся со своих позиций в блокаде. Ровно в полдень мы увидели ожидавшие нас в назначенном месте броненосцы «Микаса» и «Асахи»[9]. На броненосце «Микаса» офицеры приняли нас очень любезно и провели в очень просто убранную свою кают-компанию. На буфете лежал осколок 12-дюймовой бомбы, вырвавшей кусок из ноги лейтенанта Матсумура, — тяжелое, но славное воспоминание!

Скоро вышел к нам и адмирал Того. Ему лет 50 с лишком. Он высокого роста, хорошо сложен, но немного сутуловат. При появлении человека, имя которого было на устах всего цивилизованного мира, все разговоры разом замолкли. Лицо его несомненно должно производить сильное впечатление, хотя общее его выражение добродушно приветливое, часто встречающееся у людей науки. Оно все изрезано глубокими морщинами, — результат сознания тяжелой ответственности и постоянных забот в течение последних шести месяцев. Глаза у него черные и блестящие, как и у всех японцев; легкие морщинки в углах глаз указывают на прирожденный юмор. Небольшой отвислый нос, сжатый рот с немного выдающейся верхней губой, большая голова хорошей формы с ясно обрисованными выпуклостями, жидкие, очень коротко остриженные волосы, — вот главные черты его наружности. Он носит небольшую бороду, уже седеющую на подбородке, хотя жидкие усы еще совершенно черны. Подобно всем великим людям, он легко может обходиться без всякого общества. Говорят, что он в состоянии целые недели проводить в полном одиночестве, не имея другого товарища, кроме своей трубки, без которой, подобно Бисмарку, он не может обойтись ни минуты. Ни с кем из нас он не вступил в какой-либо продолжительный разговор, хотя очень любезно заметил, что считает наш визит большой для себя честью.

Были поданы бокалы и шампанское. Выпив за наше здоровье, он пожелал нам благополучного возвращения в Японию. «Микаса» выглядел таким изящным и безупречно чистым, что свободно мог бы участвовать в любом смотру на Спитхедском рейде. Мы сидели группами на палубе, весело разговаривая с японскими офицерами. Оркестр исполнял типическую английскую программу… А между тем, мы находились вблизи сферы действия русских орудий, злобно рявкавших целый день. Единственным видимым доказательством того, что и «Микаса» принимал участие в сражении, был след, оставленный бомбой на грот-мачте. Мы обошли весь броненосец. Казалось, на всей команде лежал отпечаток томительного шестимесячного напряжения, так ясно заметного на их адмирале! За все это время немногим матросам удавалось спать больше 4 часов каждую ночь.

Адмирал Х.Того

Броненосец «Микаса»

Как только мы вернулись на «Маншу-Мару», якорь сейчас же был поднят, и мы без всяких остановок пошли прямо в Японию. До Нагасаки мы дошли без всяких приключений. Здесь наш маршрут снова изменился — было получено известие о вторичном выходе владивостокской эскадры. Нам пришлось возвращаться внутренним морем, оставив дорогу Тихим океаном в руках неприятеля. Извещение главной квартиры гласило: «рыбаки доносят, что владивостокская эскадра идет через пролив Хокдидо». Мы были принуждены зайти в Кобе и ожидать там дальнейших известий. По прибытии туда оказалось, что никаких новых сведений мы там получить не могли. Не желая беcцельно ждать, все наше общество разъехалось по разным направлениям. Большинство направилось в Токио. Мне хотелось попасть в Иокогаму на пароходе общества Р. и О.[10], но агенты не могли ручаться за безопасный переход. Вскоре они получили телеграфное распоряжение из Лондона выгрузить весь груз в Кобе и отослать пароход обратным рейсом в Англию[11]. Делать было нечего: я поехал в Токио по железной дороге. Прибыв туда, я снова начал делить свое время между посольством и морским министерством.

Уличная жизнь в Токио представляет для европейца особый интерес. Там совсем неизвестны грохот и суматоха наших европейских городов. Почти вся переноска тяжестей совершается носильщиками, ловкие, бесшумные движения которых поражают непривычного человека. Шум колес джинирикшей[12], заменяющих наши кэбы, едва слышен. Единственным уличным шумом являются крики разносчиков, продающих разный товар, да заунывный свист автоматического парового свистка. Разве изредка долетит до слуха прохожего грустное пение работающих кули… Впрочем, толпы веселых детей, два раза в день, по дороге в школу и на обратном пути, оживляют тихие улицы своим веселым щебетаньем и криками. Большею же частью город молчит. Но это безмолвие отнюдь не сопряжено с праздностью: наоборот, — на каждом шагу видна работа, напряжение, тяжелый, упорный труд.

В Токио два с половиной миллиона жителей и каждый из них обязательно по крайней мере раз в день берет ванну. Это прекрасный обычай и многие из цивилизованных центров могли бы с успехом последовать примеру японцев и не без пользы у них поучиться. От берега моря вплоть до вершин гор вся Япония блещет чистотой. Народ чист не только по виду, он опрятен в действительности. Японцы настойчиво трудятся, но в них нет того бешеного стремления к наживе, которое является проклятием нашего современного промышленного строя. Они всегда веселы, довольствуясь малым. Прогулка за город всей семьей, чтобы полюбоваться кленами, или цветущими вишневыми деревьями, катанье в джонке вдоль по реке, — это их любимые удовольствия, поражающие своей простотой. Японцы любят природу; они наслаждаются ею и умеют ценить ее чудеса. Весь строй жизни этой страны, — наглядный урок жизни простой, патриархальной, не пресытившейся наслаждениями всякого рода; словом, той самой жизни, недостаток которой начинает так сильно чувствоваться за последнее время в Англии.

Глава IV

Разрешение ехать в Сасебо. Назначение на крейсер. Японская ванна. Японский обед. Распределение дня на крейсере. Осмотр пищи. Некоторые подробности организации.

Я проводил время в Токио очень приятно, но я приехал на Восток отнюдь не с целью сидеть сложа руки и наслаждаться Японией. Все сильнее начали меня одолевать сомнения в том, удастся ли мне наконец добиться своей цели и побывать на театре войны. Легко себе представить, до чего я был счастлив и горд, получив из министерства распоряжение безотлагательно ехать в Сасебо, где я узнаю о дальнейшем моем назначении. По прибытии туда я представился адмиралу Самиджима, который сообщил мне, что уже имеет распоряжение о немедленном назначении меня на один из уходящих крейсеров. «Как скоро могу я собраться?»

— Я готов, — ответил я.

— Прекрасно, — продолжал адмирал. — Завтра в шесть часов утра крейсер снимается с якоря. Вам было бы удобнее немедленно перебраться на крейсер.

Возвратившись в гостиницу и быстро уложив свои вещи, в 7 часов вечера я уже был на крейсере и над моей головой вновь гордо развевался гостеприимный флаг страны Восходящего Солнца.

Казалось, на крейсере был полнейший хаос. Он грузился углем; все палубы были загромождены тюками, ящиками, запасами разного рода. В погрузке угля, наряду с мужчинами, участвовали и женщины. Они честно зарабатывали свои 35 центов в день, трудясь с такой же выносливостью как и мужчины, усердно передавая корзины с углем, но все же находя время подбодрить себя и мужчин веселыми шуточками и песенками. Они все одеты в кимоно, и особенно кокетливый вид им придавали полотенца, обвязанные кругом головы для защиты от пыли. Ноги были обвернуты кусками темно-синей материи; национальные «обжи» дополняли костюм. Покрытые угольной пылью с ног до головы, эти испачканные, измазанные дочери Евы весело смеялись и болтали, показывая свои белые зубки и заразительно веселые черные глаза.

Я заметил стоявшему рядом со мной капитану, что искренно сожалел бы о наших женщинах, если бы им пришлось исполнять такой непосильно тяжелый труд.

«Да, работа безусловно трудная, — согласился он, — но зато она честная. Ведь как легко они могли бы заняться гораздо более дурным делом». Одной из главных причин высокой нравственности, характеризующей вообще японских женщин, является, по моему мнению, это неутомимое трудолюбие. Многие из миссионеров, с которыми мне пришлось встречаться, вполне подтвердили мое наблюдение.

Наш уход был отложен до 4 часов пополудни. Все офицеры были заняты, и я обедал совершенно один. Ловкость, с которой я обращался с палочками, привела в полнейший восторг моего нового вестового, Накаи. Любуясь красивым закатом солнца и огненно-красными облаками, я невольно вспомнил слова старинной песенки: «вечернее красное небо — наслаждение моряка». Затем взошла над холмами чудная луна. Был праздник Бом (луны), соответствующий нашему месяцу жатвы — сентябрю. Народ его празднует пирами и танцами.

Моими новыми товарищами были капитан Ямамуши (отец его принадлежал к свите последнего Сегуна), морской доктор Накамура и еще восемь других офицеров. Меня со всеми с ними познакомили. Начавшийся с заходом солнца ветер и быстро падавший барометр предсказывали приближение тайфуна. Капитан решил укрыться в ближайшей гавани Шисики, хладнокровно заметив, что не желает лишний раз испытывать тайфун, достаточно познакомившись с ними на своем веку.

Мы прибыли в Шисики, сделав переход в 40 миль. Кроме нас в гавани укрывались от непогоды плавучий госпиталь Красного Креста и несколько других судов. К счастью, нас захватил только край циклона. Меня заинтересовал живой груз крейсера, и я счел долгом сделать животным визит. Птицам была дана полная свобода, что конечно лучше и дольше поддерживало их здоровье, чем постоянное сиденье в клетках. Тут же находились и три мертвенного вида тощих свиньи, измученных неоднократными обливаниями морской водой. Около полуночи погода прояснилась. В 4 часа была вызвана наверх команда, и в 5 часов утра, подняв якорь, мы двинулись по назначению, имея впереди себя госпитальное судно.

На военных судах разрешается носить «кимоно» только до восьми часов утра и после 8 часов вечера. Мой вестовой Накаи пришел осведомиться, когда я желаю принимать ванны — утром, или вечером. В этом отношении европейцы отличаются от японцев, которые все берут ванну на ночь. Можно сказать многое в защиту вечерней ванны: после тяжелого дневного труда теплая ванна вечером необыкновенно освежает и располагает ко сну. Все офицеры, взяв ванну, надевают «кимоно» и приходят в кают-компанию кончать вечер в этом удобном костюме. Я предполагал брать ванну утром, подобно большинству англичан. На некоторых военных судах ванны устроены на европейский манер, но чаще встречаются японские — в виде широкого четырехугольного чана, настолько глубокого, чтобы вода доходила до подбородка сидящему в нем человеку. Прежде, чем войти в ванну, японцы намыливают тело особым полотенцем, украшенным рисунками. Натерев им спину хозяина, слуга во время мытья несколько раз полощет и выжимает это полотенце, употребляя потом его же для обсушивания тела. Японцы только погружаются в ванну, даже не вполне смывая с себя мыло. Каковы бы ни были невыгодные стороны японской ванны, нельзя отрицать ее благотворного влияния на кожу, которая приобретает особую свежесть и мягкость.

Распределение обеденных часов в японском флоте отличается от нашего. Завтрак офицерам подается между 7 ч. 30 м. и 9 ч. 30 м. утра; обед в полдень; офицеры, вступающие на вахту, обедают получасом раньше. Ужин — в 5 ч. 30 м. Начиная с 8 часов, в течение всего вечера, желающим подается чай и папиросы, иногда саке, который пьют горячим. Следует однако особенно отметить тот факт, что на театре войны саке подавался лишь в исключительных случаях и его употребляли в самом незначительном количестве. Чай у японцев совершенно не похож на наш[13]; он зеленый и заваривается водой, лишь доведенной до точки кипения. С течением времени к нему можно так привыкнуть и даже пристраститься, что положительно трудно без него обходиться. То же самое можно сказать и о японской пище. Для меня она имеет еще ту особую добавочную прелесть, что только благодаря ей я излечился от хронического катара желудка. Вообще нужно заметить, что желудочные заболевания почти неизвестны в Японии.

Обед на крейсере часто сервировался на европейский манер; стол, накрытый согласно требованиям японских обычаев, представляет для европейского глаза не совсем обычное зрелище. Японцы не употребляют ножей и вилок. После того, как обедающие займут свои места, перед каждым ставится по длине стола маленький ящик с парой палочек слоновой кости, или лакированных, или же просто деревянных. Затем приносят небольшие фарфоровые или лакированные чашечки с бобовой похлебкой, — главным и основным кушаньем всякого японского обеда. Иногда она варится с рыбой, иногда с цыплятами; очень часто в нее кладут несколько ломтиков «дайкон» — овощей, очень похожих на нашу крупную редиску. Пахнет эта похлебка очень нехорошо, но вкус очень недурен. Бобы содержат в себе так много питательных веществ, что этой похлебки вполне достаточно для поддержания сил человека в течение целого дня.

Роль хлеба играет рис. Японцы едят его с подающейся после супа сухой или свежей рыбой, и с печеными яйцами, подающимися на отдельном маленьком блюдечке. Затем в меню обеда входят пикули и засахаренные бобы. Сначала европеец ломает себе голову — как есть суп без ложки, но вскоре ему становится ясным, что ведь самый простой и удобный способ пить суп прямо из чашечки, придерживая палочками мясо и зелень. На буфет ставится большое деревянное ведро с рисом, из которого деревянной же ложкой его раскладывают по маленьким чашечкам. Держа ее в одной руке, легко выбирать лакомые кусочки из нескольких стоящих на столе блюдечек с кушаньем, заедая каждый глоток рисом. Обыкновенный японский напиток — чай «Ниппон-ча», наливается в чашечки такой же формы, как и для саке, только немного большего размера. За завтраком каждый съедает обыкновенно три или четыре чашечки рису, часто разбавляя последнюю порцию чаем до густоты хороших сливок; смесь эта имеет очень тонкий и нежный вкус. В конце обеда вестовые наливают в рисовую чашечку немного чаю для того, чтобы обмыть палочки, прежде чем спрятать их обратно в деревянный ящик.

Распределение времени на японском крейсере также отличается от расписания, принятого в английском флоте. Вот таблица ежедневных матросских обязанностей:

7 ч. утра Люди встают.

7 ч. 40 м. Завтрак.

8 ч. — м. Медицинский осмотр.

8 ч. 15 м. Мытье палубы (если нет мороза). Чистка орудий и ружей.

9 ч. 45 м. Свободное время. Разрешается курить 15 минут.

10 ч. — м. Разводка вахтенных людей по обязанностям. Распределение на разные работы.

11 ч. 30 м. Метение и уборка палубы.

По окончании — свободное время.

11 ч. 45 м. Раздача обеда. Полдень — обед.

1 ч. 15 м. Новая вахтенная смена разводится по обязанностям.

2 ч. 15 м. Свободное время.

2 ч. 30 м. Продолжение прерванных работ.

3 ч. 30 м. Метение палубы.

3 ч. 45 м. Раздача ужина.

4 ч. — м. Ужин.

4 ч. 45 м. Боевая тревога.

5 ч. — м. Свободное время.

5 ч. 15 м. Фронтовое ученье для матросов; упражнения для механиков.

5 ч. 40 м. Метение палубы.

Закат солнца. Тушатся все огни. Приготовления к отражению могущих быть минных атак: все орудия наготове, зарядные ящики стоят около орудий; проверяются ночные прицелы. Орудийная прислуга вся на своих местах у пушек и зорко следит за всем происходящим на море; на каждую пушку назначается один дежурный. (Эти меры составляют бесспорно наиважнейшую часть всей морской организации и адмирал Того строжайше требовал их неукоснительного соблюдения от всех судовых командиров.)

7 ч. — м. Обход судна.

7 ч. 30 м. Раздача коек. Разводка часовых по частям крейсера.

Остальную часть вечера матросы проводят по своему желанию: пьют чай, курят папиросы и маленькие серебряные или медные трубки «Чези», куда входит табаку всего на две или на три затяжки. Матросы любят сидеть на корточках вокруг «фитиля», — т. е. ведерка с тлеющим фитилем для закуривания папирос, — нечто вроде нашего старинного фитильного пальника. Некоторые из них играют в карты, другие в шахматы, или в старинную игру «го-банг». Большинство посвящает ежедневно час или два на изучение иностранных языков, или на изучение деталей своей специальности.

Если же совсем нечего делать, матросы принимаются за плетенье и вязанье. Праздность и леность японцам неизвестны; людям всегда весело и они постоянно в хорошем расположении духа. Наказаний во флоте не существует, да в них не является никакой надобности, — каждый матрос проникнут сознанием, что и его небольшой личный труд совершенно также важен и необходим для Японии, как и личность самого адмирала Того. Все поголовно воодушевлены одним глубоким пламенным чувством «Бусидо», означающем в буквальном смысле «долг и любовь к отечеству».

На больших судах готовится европейский и японский стол. Вся пища тщательнейшим образом осматривается дважды, до и после приготовления.

Матросская пища, взятая из первого попавшегося котла, ежедневно приносится квартирмейстером для пробы и осмотра доктору и ревизору[14]. Та же система применяется к пище, подаваемой в кают-компании. Этот превосходный способ, обеспечивающий всем находящимся на корабле получение вполне здоровых и свежих припасов, введен повсеместно и в армии.

Не менее заботливо относятся японцы и к здоровью матросов; при малейшем недомогании доктор внимательнейшим образом осматривает больного. Каждый солдат и каждый матрос подвергается обязательному взвешиванию по крайней мере раз в год.

Если вес оказывается выше или ниже нормального, сообразно с его ростом и летами, назначается особая медицинская комиссия для исследования причин. Словом, вся система у японцев основана на науке, разумно прилагаемой к жизни, даже в мельчайших подробностях.

Глава V

Сражение адмирала Камимура с владивостокскими крейсерами. Потопление «Рюрика». Сабля «самурая». Снова «известное убежище». Смерть боцмана. Прибытие в Талиенванскую бухту. Адмирал Муйра. Дальний. Погоня за «Новиком» и его гибель.

Проходя Корейским проливом, мы оставили остров Цусиму с левой стороны далеко за кормой. Впереди в голубой дымке вырисовывалось на корейском берегу Мозампо. Пройдя мимо места, вскоре прославившегося знаменитой победой адмирала Того, мы шли в течении двух дней на север.

15 июля[15] утром мы услышали гром орудий и увидели прямо перед собой дым. Оказалось потом, что это было сражение между эскадрой адмирала Камимуры (в состав которой входили почти исключительно суда, построенные в Эльсвике) и русскими владивостокскими крейсерами. Спустя несколько времени мне пришлось познакомиться с одним из участников боя, сообщившим мне точные сведения о всем происшедшем. Привожу его собственные слова.

«В 5 ч. 3 м. утра мы усмотрели перед собой три русских крейсера, шедших на SW 53°.

В этот момент русские не имели ни малейшего представления о нашей близости, но в 5 ч. 11 м. они внезапно увидели нас и тотчас изменили свой курс на восток. Мы открыли огонь около 5 ч. 20 м. из 8-дюймовых носовых орудий, оказавшийся довольно действительным. Дальномер показал дистанцию в 10.000 метров. Русские стали нам отвечать; возгорелась сильная канонада с обеих сторон. Через 40 минут после начала боя нам показалось, что «Рюрик» начал терпеть бедствие. Неприятельские суда тогда разделились: «Громобой» и «Россия» замедлили ход, давая возможность «Рюрику» подойти ближе, но он очевидно был поврежден слишком сильно. Сражение продолжалось с прежним ожесточением и через несколько минут на двух русских судах вспыхнул пожар. Тогда мы сосредоточили весь свой огонь на «Рюрике», который едва двигался и очень далеко отстал от товарищей. Обстреливание его было столь успешно, что крейсер вскоре загорелся, и кроме того у него был поврежден руль. Но «Рюрик» продолжал отстреливаться, хотя и находился в беспомощном положении. «Россия» и «Громобой» вернулись к нему, желая оказать помощь. Они обменялись сигналами, которых, конечно, мы не могли понять, но было ясно, что «Рюрик» просил помощи. Мы вполне сочувствовали русским судам, которым приходилось покинуть на наш произвол бедного беспомощного товарища, а самим идти к северу во Владивосток. Наш крейсер погнался за ними. Через несколько времени мы увидели, что на «России» пожар; прошло около 15 минут, пока его потушили: из портов вырывались длинные пламенные языки; весь корабль казался демоном, летящим на огненных крыльях. Эффект был поразительный. Мы продолжали преследование около 20 минут, затем вернулись к месту, где оставили «Рюрика». Это было в 11 ч. утра. Но мы уже ничего не увидели, кроме нескольких ящиков и обломков, плававших на поверхности моря в густом дыму, расстилавшемся по воде подобно белому савану».

Адмирал Х. Камимура

Суда нашей эскадры, не принимавшие участия в преследовании, спасли несчастную команду крейсера. Пленных разместили по разным кораблям; мы получили 80 человек. Сняв с себя мокрое платье, они облачились в сухую одежду — морскую форму своих врагов. В числе наших пленных находились три офицера, один кондуктор и священник. Когда их подбирали, офицеров сразу помещали на офицерские места в шлюпках, а матросов с командой. По-видимому, они были очень слабы; один из офицеров — штурман был легко ранен в левую руку. Наш доктор немедленно предложил свои услуги, которые были приняты с признательностью. Часовой на трапе отдал честь и русские офицеры ему ответили. Японцы помогали пленным входить по трапу… Было смешно смотреть на наших маленьких матросиков, рядом с которыми русские казались настоящими великанами. В числе пленных было около 10 раненых; один из них поцеловал помогавшего ему матроса, чем немало смутил и удивил последнего. Русским подали все, чего они просили: принесли папиросы и веера; виски и содовая вода были отпущены из лазаретных запасов. Все они, исключая раненых, были собраны на шканцах, а затем их поместили в жилой палубе; офицерам отвели лазаретное помещение.

Гибель крейсера «Рюрик». Худ. Н. Каразин

На ночь мы встали на якорь у острова Цусимы, а утром пошли в Сасебо. Прибыли туда в 4 ч. пополудни. Я попытался заговорить с русским инженер-механиком, спросив, как он себя чувствует. «Мы все вполне вам сочувствуем, — прибавил я, — вы храбрецы, мы удивляемся вашему мужеству».

Он сдержанно ответил: «Благодарю вас, я совершенно здоров».

Вообще, хотя русские были очень спокойны и деликатны, но держали они себя с большим достоинством, даже с оттенком некоторой надменности.

Мы не долго оставались у Цусимы, и скоро получили приказание идти в Маньчжурию.

Проходя мимо Порт-Гамильтона, я сделал несколько моментальных снимков с команды во время их обеда. На очень опрятных блюдечках были разложены кушанья: две маленьких рыбы, пикули, особые овощи «окра», считающиеся чрезвычайно питательными и здоровыми. Рису дается каждому неограниченное количество. Мой обед состоял из следующих блюд: супа, рыбы «тай», свиных котлет, лука, риса, пары селедок и вместо салата — два корня имбиря, запиваемого японским чаем. Я очень сошелся с моими японскими друзьями, хотя разговаривал с ними через переводчика, и старался по мере сил отплатить за гостеприимство в кают-компании, угощая их сигарами и шампанским. Прогуливаясь по кораблю, я заходил во все помещения: матросские общие столовые в жилой палубе ничем почти не отличаются от помещения матросов на английских военных кораблях. В каютах кондукторов висели ярко раскрашенные картины, стояло несколько растений, за которыми они заботливо ухаживали. Многие матросы взяли с собой любимых сверчков, которые неумолчно резко трещали, сидя в крошечных бамбуковых клетках. Им прекрасно жилось в неволе: хозяева кормили их тыквой или арбузом, а для освежения изредка вспрыскивали холодной водой, набрав ее в рот.

В полночь мы отдали якорь у группы островов Корейского архипелага, называемой Миангкоан. Она лежит под 34° 12’ северной широты и 125° 56 1/2’ восточной долготы. Беспроволочный телеграф, этот волшебный посол, принес нам таинственное известие о нахождении где-то в Китайском море русской канонерской лодки. Имея на борту ценный груз, наш капитан предпочел укрыться на ночь в совершенно пустынной бухте, лишенной всякой растительности, но защищенной песчаными мелями и островками. Луна, стоявшая высоко, отражала свой фосфористый блеск в море; отдаленные островки неясно виднелись в движущихся клубах белого тумана. Ночь, местность, вся обстановка невольно воскрешали в памяти рассказы о китайских морских разбойниках… Пиратство ведь еще до настоящего времени процветает в этих водах. Кто знает, какие склады награбленных сокровищ могли таиться зарытыми на разбросанных кругом нас песчаных островках и пустынных отмелях!..

В шесть часов утра грохот цепи возвестил о поднятии якоря. Мы двинулись, но скоро опять остановились. Туман, окутавший крейсер со всех сторон, делал дальнейшее плавание в этой местности очень рискованным. На крейсере приходилось просыпаться в 6 часов утра: в это время петухи начинали свой утренний концерт… В помощь им неслась со всех сторон оглушающая резкая трескотня сверчков: дальнейший сон становился немыслим. Туман постепенно рассеивался по мере восхождения солнца, только на более высоких местах еще виднелись отдельные облака. Около десяти часов утра небо совсем прояснилось и ярко засветило солнце. Мы шли хорошим ходом в сопровождении трех транспортов, тоже задержанных туманом. Предполагалось добраться до Дальнего через 48 часов.

Осматривая крейсер, я заметил, что кроме шлюпок мы везли с собой два больших плоскодонных сампана с заостренным носом; их приводят в движение боковыми веслами, причем гребут стоя. Этот тип лодок удивительно приспособлен для успешной высадки войск. Имея очень неглубокую осадку, они подходят почти вплотную к берегу; люди высаживаются, почти не замочив ног. Кроме того, их размеры позволяют перевозить сразу большое количество людей; все садятся на корточки на дно сампана, чтобы не мешать движению весел. На всех японских кораблях имеются подобные лодки; это и есть ключ к разгадке секрета той поразительной быстроты, с которой японцы производили высадку своих войск на сушу.

Японский артиллерийский кондуктор. Рисунок автора

Вдобавок к запасам для эскадры адмирала Того у нас на борту находилось много матросов и кондукторов для пополнения судовых команд. Японский кондуктор — это интеллигентный, хорошо воспитанный человек, на которого можно вполне положиться. Все, с которыми мне ни приходилось встречаться, могли писать по-английски; большинство могло говорить. Многие из них принадлежали к старинным родам самураев и везли с собой свои драгоценные сабли, — реликвии глубокой древности. они переходят из рода в род и высоко ценятся владельцами, которые обращаются с ними с величайшим почтением, заботливо завертывая их в чехол желтого шелка, и часто вынимают их для тщательного осмотра. Клинок так отточен, что требует самого осторожного обращения: удобнее всего положить саблю тупой стороной крестообразно на ножны, держа их в одной руке; они являются тогда вроде подставки. Осторожно повертывая саблю, при хорошем освещении можно легко рассмотреть все метки закала клинка. Обыкновенно он бывает прикреплен к эфесу легко вынимающимися гвоздями из китовой кости. Имя мастера часто пишется на рукоятке золотыми буквами. В старину существовал обычай, когда юноше исполнялось 15 лет, вручать ему с торжественными церемониями саблю, и с этого момента он уже считался мужчиной. Рукоятка делается из лучшего материала, но все эти украшения ничто по сравнению с красотою клинка. Его сталь дивного голубоватого оттенка, как бы сотканная из шелковых нитей, лезвие отточено так удивительно, что им можно перерубить газовую материю, а изгиб клинка, автоматически углубляющий рану, делает японский меч самым грозным холодным оружием до настоящего времени.

Старший машинный кондуктор. Рисунок автора

Место назначения нашего крейсера — была «известная база» адмирала Того. Я с радостью приветствовал это известие, надеясь, что наконец мне удастся присутствовать при какой-нибудь битве. Флот адмирала Того по-прежнему стоял в полной боевой готовности. Казалось, что не далее как вчера я был здесь у островов Блонд на своем старом друге «Маншу-Мару». Все мелочи моего первого посещения глубоко запечатлелись в моей памяти, я не забыл ни одной мельчайшей подробности и эта величественная картина навсегда останется одним из самых ярких впечатлений моей скитальческой жизни, столь богатой разными воспоминаниями.

Теперь мы вошли в бухту через южный фарватер, огражденный бонами и минами. Немедленно по отдаче якоря ревизор и доктор отправились на брандвахтенное судно «Тайчу-Мару» донести о прибытии и получить инструкции. Это тоже очень важная особенность японской морской организации. Все суда, шедшие на театр войны, обязательно заходили на все сигнальные станции, расположенные по их пути, и испрашивали дальнейших распоряжений. Нужно признать, что, конечно, благодаря этому, быстрота движения несколько замедлялась, но внутренняя ценность этой системы очевидна: главнокомандующий и морское министерство находятся в постоянном соприкосновении со всеми судами своего флота во все время их плавания. Кроме того, этим предотвращалась опасность появления неприятельских пароходов в сфере военных действий.

На другой день после нашего прибытия Порт-Артур обстреливали тяжелыми орудиями с моря и с суши; до нас хорошо доносился глухой гул канонады.

В бухту пришел крейсер «Идзуми», строившийся в Эльсвике, первоначально заказанный чилийским правительством, но купленный Японией. Отдав якорь, он тотчас спустил шлюпки и вся команда деятельно принялась за очистку подводной части. Эта постоянная заботливость предупредить обрастание корабля тоже является одним из важных правил японской морской организации.

Большинство кондукторов, прибывших на крейсере, перешли на брандвахту в ожидании отправки по местам назначения.

Вернувшийся ревизор обрадовал нас приятной новостью, что завтра в полдень мы идем в Дальний.

На рейд вошел транспорт, привезший почту. Обходя все суда, он делал рожком сигнал тому кораблю, для которого имелись письма. Немедленно спускалась шлюпка, забиравшая почту, а транспорт продолжал свой обход. Встав в 4 часа утра на следующий день, я любовался восходом солнца над огромной скалой, о которой уже говорил. В утренних лучах она походила на притаившуюся гигантскую допотопную ящерицу, пристально смотревшую на Порт-Артур. Бухта немного опустела: госпитальное судно и два или три транспорта ночью ушли дальше. Ветер переменил направление и сильно дул с юга. Капитан сказал мне, что следует ожидать «неблагоприятной» погоды.

Выбором своей базы адмирал Того оказал важную услугу местным рыбакам; сотни джонок занялись поставкой свежей рыбы для его флота. До прибытия эскадры они причиняли немало хлопот китайскому правительству, занимаясь кроме ловли рыбы еще и пиратским промыслом. Для поддержания порядка китайцы отправили отряд хусанских солдат, которые сами немногим лучше бандитов. Между обеими сторонами быстро состоялось дружественное соглашение, результатом которого были постоянные разбойничьи набеги на прибрежные селения и бедные жители облегченно вздохнули, когда на сцене появился адмирал Того.

Во время нашего перехода в Дальний на крейсере произошел трагический случай. Западный ветер развел сильную волну и, по выходе с рейда, мы подверглись жестокой качке. Море захлестывало через шкафуты. Команде было приказано выбросить за борт пустые ящики. На матросах не было сухой нитки, но они весело смеялись и шутили между собой. Вдруг ящик со льдом, весом в три или четыре тонны, неожиданно сорвался с найтовов и, покатившись к грот-мачте, придавил ногу боцмана между мачтой и железными битенгами, превратив ее в бесформенную массу. Матросы бережно отнесли беднягу в кают-компанию и положили его там на пол. Доктор немедленно наложил перевязку на раздробленную ногу, хотя по сосредоточенному выражению его лица можно было догадаться о вполне безнадежном состоянии боцмана. Два товарища поддерживали голову раненого, один обмахивал его веером, четвертый держал стакан холодной воды. Для предохранения его от толчков при размахах корабля с обеих сторон на коленях стояло по четыре матроса. Он все время жаловался на холод, хотя жара в каюте была удушающая, и его продолжали прикрывать одеялами. Невольно хотелось вслушаться в его невнятный предсмертный шепот. Улетели ли его мысли к далекому отечеству, к маленькому ребенку и жене, или ему еще продолжали представляться так трагически прерванные обязанности службы?.. Только один раз он вполне ясно произнес слова, наполнившие отчаянием сердца окружавших товарищей: «Мне так невыносимо холодно». Хотя он был закрыт целой грудой одеял, матросы прибавили еще несколько штук, чтобы доставить ему хоть минуту облегчения. Доктор давно потерял всякую надежду; в последний раз выслушали его сердце; ноги и руки были мертвенно холодны, хотя мозг еще работал. Смерть его была легкая; он мирно погрузился в вечность. В ту минуту, когда боцман вздохнул в последний раз, яркий луч солнца прорезал темный покров облаков. Кто осмелится утверждать, что у великого Творца всей вселенной не найдется места для этой бедной языческой души?

Тело умершего поставили в каюте рядом с моей. Быстро воздвигнув небольшой алтарь, его покрыли снежно-белой скатертью, поставили рисовые лепешки и две зажженных свечи по краям. Перед алтарем курились благовония. С наступлением ночи тело положили в гроб, обратив его головой к алтарю. Товарищи умершего всю ночь бодрствовали у гроба, наблюдая за тем, чтобы куренье пред алтарем не погасло. К утру весь корабль был полон его ароматом. Спать в эту ночь было почти невозможно: завинченные глухие ставни иллюминаторов не допускали в каюту приток свежего воздуха, а едкий запах куренья проникал во все щели. Наконец, несмотря на удушливую атмосферу, мне удалось забыться тревожным сном, полным кошмарных видений. Внезапно разбуженный огромной крысой, карабкавшейся мне на грудь, я увидел свою каюту, плавающую в облаках густого дыма.

Утром состоялось погребение: гроб с останками был помещен на сампан, где находился священник и его товарищи. На берегу были совершены последние прощальные церемонии: товарищи покойного все продефилировали по очереди перед телом, отдавая ему последнюю честь. В ожидании совершения над ним обряда сожжения простой гроб с телом умершего был поставлен на скалу в уединенной бухточке, в нескольких шагах от глухо рокочущего океана. Один из офицеров заметил мне: «Боцман счастлив, скончавшись таким образом. Каждый должен мечтать о смерти при исполнении своего долга».

Прямо на запад в расстоянии семи миль возвышался Квантунг-Шан. Вместе с небольшим островком Сан-Шам и отмелями, покрытыми минными заграждениями, он защищал вход в Талиенванскую бухту. Если бы на нем были установлены тяжелые орудия, он был бы в состоянии охранять одновременно и Дальний, и Порт-Артур. Нам рассказали, что в бывшем третьего дня ожесточенном сражении японцам все-таки удалось овладеть двумя важными позициями. Около трех часов пополудни, пройдя мимо дежурного судна, мы обменялись сигналами с госпиталем Красного Креста «Коте-Мару», шедшим по неизвестному назначению. Глубина бухты быстро убывала по мере приближения к сигнальной горе Тай-о-шо. Это наивысшая точка. Местность затем начинает постепенно понижаться, обрываясь у моря невысокими утесами; в некоторых местах берег изрезан мелкими песчаными бухточками. В маленьком заливе находят пристанище многочисленные торговые джонки; местность кругом него обрабатывается окрестными китайцами самым первобытным способом. При входе в залив открывается прекрасный вид на берег, описывающий огромную кривую; над всем пейзажем господствуют высокие горы Дай-о-ношан, что значит в переводе «великий монах», или «епископ». Высота их 2200 ф., но они кажутся значительно выше, благодаря своему уединенному положению. Крутые хребты чередуются друг с другом вплоть до зубчатой вершины, напоминающей Альпы.

В маленькой гавани Одинкове (Тайко-ко) стояло сторожевое судно, на команду которого была возложена тяжелая обязанность — обслуживать Сигнальную гору. Залив делает изгиб по направлению к Дальнему, расположенному почти совершенно напротив. Фарватер хорошо обставлен, но в виду разбросанных местами минных заграждений по нему можно было двигаться лишь крайне осторожно с помощью специальных карт и створов. Естественная оборона местности сильна сама по себе, но китайцы еще ее усилили, выстроив несколько фортов. Этого было бы вполне достаточно для отражения целой эскадры, но добавив минные заграждения и боны, крепость становилась фактически неприступной. Мы отдали якорь мили за три от города, где стояло много судов третьей эскадры под начальством адмирала Хосойя. К нам подошел паровой катер с флагманского судна и я воспользовался случаем: прыгнул в катер и отправился к адмиралу, чтобы представить ему рекомендательные письма.

По-видимому, мой поступок явился важным нарушением морского этикета; адмирал поручил своему секретарю передать мне, что меня должен ему официально представить адмирал — командир порта. По возвращении на корабль капитан сообщил мне, что я должен тотчас отправиться в канцелярию заведующего портом в сопровождении доктора. Вместе с нами поехали ревизор и несколько других офицеров, имевших особые служебные поручения.

Уже стемнело, когда мы высадились на берег. Нам пришлось, поминутно ощупывая дорогу, перелезать через грубо обтесанные камни, составлявшие часть стенки пристани. Впотьмах мы еле добрались до канцелярии заведующего портом. Меня представили адмиралу Муйра, командиру порта. На его вопрос, имею ли я к нему рекомендательные письма, пришлось ответить отрицательно, показав для удостоверения личности свои документы и объяснив цель настоящего моего посещения. Адмирал — красивый, молодой энергичный человек. Он заведовал Порт-Артурским портом во время короткой японской оккупации в 1894 г., и я слышал, что правительство намеревалось после взятия крепости вновь возложить на него исполнение прежних обязанностей. Проведя некоторое время в очень приятном разговоре, мы возвратились на пристань в сопровождении вестового, посланного адмиралом нас проводить. По прибытии туда нашего сампана на месте не оказалось; пришлось прождать не менее часу, пока вестовой его разыскивал. Кое-как мы разместились, и наконец возвратились на крейсер.

Мне очень хотелось как можно скорее представить мои рекомендательные письма адмиралу Хосойя, но на следующее утро капитан над портом сигнализировал нам: «все пассажиры должны оставаться на крейсере».

Нечего было делать, и я старался найти утешение в моем разочаровании, рассматривая в подзорную трубу Дальний и его окрестности. На северо-западе тянулась длинная, плоская возвышенность Нан-Сан, где японские солдаты одержали первую победу на сухом пути, но красивое возделанное плоскогорье имело под яркими лучами утреннего маньчжурского солнца невозмутимо мирный вид. В гавани стояло очень много судов: канонерские лодки, транспорты, крейсеры, вспомогательные крейсеры, госпитальные суда и все-таки еще оставалось много свободного места.

Самый город делится на две части: торговый квартал резко отличается от гавани своими высокими трубами и окутывающими его день и ночь густыми облаками дыма и пыли. Другая часть города очень похожа на обыкновенное лондонское предместье с длинными рядами домов, между которыми там и сям виднеются церкви или другие общественные здания.

Китайский квартал расположен сзади города и с рейда его не видно. По направлению к горам тянется общественный парк: в его соседстве разбросаны большие, отдельно стоящие дома. При постройке преимущественно употреблялся красный кирпич; многие дома оштукатурены и украшены белыми лепными работами. Среди города проходит железная дорога, ведущая к пристани и гавани, перешедшими в ведение военных властей. Эта часть гавани защищена от северо-восточных штормов брекватером в милю длиной. Сторожевые будки на нем еще были выкрашены косыми черными и белыми полосами, — официальные казенные русские цвета. Наконец очень живописным фоном для города являлись горы. Самая высокая вершина носит название «Маленький Фудзи», на основании некоторого сходства со знаменитой японской горой того же имени.

На следующий день, после данного войскам трехдневного отдыха для восстановления сил, возобновилась бомбардировка Порт-Артура. Японцы настойчиво продолжали стягивать вокруг крепости железное кольцо. Не подлежало никакому сомнению, что в скором времени они овладеют городом и таким образом довершат величайший военный подвиг новейшего времени. Весь день до нас доносилось глухое рокотание орудий.

К борту крейсера подошел миноносец и меньше чем в час взял 25 тонн воды; также снабдили мы углем несколько мелких судов. В японском флоте снабжение водой и углем вещь весьма простая и несложная и мало чем отличается от английского метода. Став борт о борт и открыв люки, уголь, уже заранее насыпанный в мешки, перегружается очень быстро; в это же самое время накачивается и вода.

Ежедневно прибывавшие подкрепления немедленно отправлялись к передовым линиям, что служило доказательством, что взять Порт-Артур — задача далеко не легкая.

Только что подошедшие отряды, меньше чем через пять часов после высадки в Дальнем, становились уже обстрелянными ветеранами в траншеях Порт-Артура.

К борту подошла канонерка взять угля и воды. Она только что возвратилась из Порт-Артура, где занималась постановкой мин и на ней были видны ясные следы тяжелой ее службы. Чистое, нарядное военное судно было совершенно неузнаваемо под прикрытием из старых канатов, подвешенных бухтами против жизненных частей корабля. Особенно густым слоем эта оригинальная «броня» прикрывала мостик, превращая его в нечто подобное боевой рубке.

Во флоте техническое название такой защиты — мантелеты, и на практике они оказываются чрезвычайно полезными для задерживания осколков снарядов.

Не получая от адмирала Того ни слова в ответ на посланное ему письмо, я томился в ожидании распоряжений. Время тянулось убийственно долго и монотонно; от скуки я занялся уженьем крупной рыбы, во множестве плававшей кругом крейсера. Спорт этот напоминал муки Тантала: рыбы часто обнюхивали приманку, даже брали ее в рот, но никогда не клевали.

Во время нашего пребывания в Дальнем в гавани стояла лодка «Акаги» — та самая канонерская лодка, на которой, во время китайской войны, был убит в штурманской рубке разорвавшимся снарядом капитан Сакамото.

На ней производились исправления незначительных повреждений, полученных ею в сражении с русской канонеркой.

Дуэль, происходившая на далеком расстоянии, длилась около двух часов, пока «Акаги» не удалось попасть в русское судно, которое тотчас повернуло назад. В гавани находилась еще другая достопримечательность — колесный пароход с роскошным помещением, из которого вышла бы превосходная яхта для адмирала. Он стоял в Дальнем, когда японцы взяли город. Русские были так твердо убеждены, что занятие Дальнего только временное, что потопили его в гавани на незначительной глубине, предварительно наложив внутри и снаружи густой слой краски для предохранения от порчи.

Наконец мне улыбнулось счастье — я получил разрешение осмотреть адмиралтейство в Дальнем. Перед оставлением города русские сожгли машинные мастерские и они находились в разрушенном виде, но станция электрического освещения была в полной исправности. Везде кипела самая оживленная деятельность. Толпы кули очищали развалины от мусора, приготовляя место для будущих новых построек — временных или постоянных. В сухом доке исправлялось три миноносца.

На берегу мне бросилась в глаза кучка оживленно разговаривавших китайцев. Скоро выяснилась и причина их возбужденного состояния — мимо меня прошел наряд матросов, окружавших арестованного китайца. Его поймали на месте преступления, когда он пробовал испортить водопровод, и присудили к расстрелу. Приговор был немедленно приведен в исполнение — до меня вскоре донесся сухой треск ружейного залпа.

По возвращении на крейсер мне сообщили только что полученные известия с передовых линий. Произошло большое сражение под Лаояном.

Передавали, как слух, что Куропаткин серьезно ранен и что из всей русской армии уцелело только 12 тысяч, спасшихся от смерти, или от плена. Новости были хороши до неправдоподобности; мы опасались им верить, чтобы не испытать разочарования и напряженно ожидали правительственного сообщения.

С уверенностью можно сказать, что битва под Лаояном явилась поворотной точкой всей кампании. Действительно, в случае победы Куропаткина, он мог прийти на выручку Порт-Артура, хотя даже и при наличности таких благоприятных условий, до получения Куропаткиным значительных подкреплений, он решительно не мог перейти в наступление.

В день осмотра адмиралтейства вечером на крейсер приехал командир истребителя миноносцев «Икадзучи» (Гром) — капитан Мимура и остался у нас обедать. Он только что возвратился с линии блокады и утверждал, что русский флот неминуемо должен в скором времени выйти и дать сражение. Японцы поставили много мин вне русских минных заграждений, и возникал интересный вопрос о борьбе мин с контр-минами. Эти японские мины ставились на глубине приблизительно шести футов от поверхности воды, и могли взрываться не только при ударе, но и замыканием электрических проводов, соединявших их с миноносцами. Это делалось для того, чтобы предупредить попытки со стороны русских посылать маленькие пароходы для вылавливания поставленных мин. Капитан Мимура рассказывал, что за два или за три дня перед его отъездом из гавани выходил «Севастополь» для обстрела сухопутных позиций. Его атаковали суда эскадры Того и принудили возвратиться в гавань. На обратном пути он коснулся мины, сделавшей пробоину в его левом борту, так что он едва не затонул.

Во время нашего разговора с капитаном Мимура на рейд вошел крейсер «Читозе» и дал знать сигналами, что русский крейсер «Новик», бежавший из Шанхая, погиб у берегов Сахалина.

Один из офицеров крейсера, потопившего «Новик»[16], впоследствии передал мне следующие подробности погони за «Новиком».

После полудня 10 августа, по окончании большего сражения под Порт-Артуром, «Цесаревич» ушел в Киао-Чау, рассчитывая воспользоваться германским нейтралитетом, а «Новик» прорвался в Шанхай[17]. «Читозе», гнавшийся за русскими истребителями до самого Чифу, 11 августа получил приказание от адмирала Того преследовать «Новика» и, если возможно, взять его в плен. Предполагая, что русский крейсер направится во Владивосток, и зная, что, в таком случае, ему непременно придется избрать дорогу через Тихий океан, «Читозе» пошел кратчайшим путем — Корейским проливом, чтобы перерезать «Новику» дорогу. Из Кагосимы по беспроволочному телеграфу ими было получено известие, что «Новик» прошел мимо, держа курс на север. Не получая дальнейших известий, по прибытии в Сангарский пролив, Читозе пошел в Хакодате. Здесь к нему присоединился крейсер III класса «Сума» и они оба погрузили уголь. Вскоре была получена новая беспроволочная депеша адмирала Того, приказывавшая идти по направлению к Сойя Кайкио[18]. Через некоторое время, в море, они получили второе сообщение адмирала: «”Новик” прошел остров Этолег». По получении этой депеши им стало ясно, что «Новику» от них никак не уйти. Крейсируя в проливе, в 5 часов вечера 21-го числа, они получили новое сообщение по беспроволочному телеграфу:

«Новик»

«Читозе»

«Сума»

Затопленный корпус «Новика»

«Новик» грузится углем в Корсаковской бухте». Этот залив находится на Сахалине. Идя полным ходом, они вскоре услышали гром пушечных выстрелов и подоспели к сражению «Сумы» с «Новиком», но ко времени их подхода уже смеркалось и бой прекратился. Оба судна получили повреждения, хотя «Сума», будучи меньших размеров, все-таки пострадал меньше «Новика». С наступлением ночи «Новик» пытался прорваться из-залива, но «Сума» крейсировал все время перед выходом из бухты, блокируя таким образом «Новика» и в то же время исправляя свои повреждения. «Читозе» вошел в самую бухту. «Новик» был там, но была такая непроглядная тьма, что невозможно было рассмотреть, где именно он находился. Оба японских судна всю ночь крейсировали перед выходом из бухты. С рассветом они усмотрели, что «Новик» стоит у самого берега. Подойдя на расстояние 3000 метров, японские крейсеры открыли по нему огонь, расстреливая его, точно мишень. Вскоре обнаружилось действие попадавших снарядов: «Новик» сел носом и было очевидно по вырывавшимся клубам дыма, что на нем вспыхнул пожар. Команда спасалась на шлюпках. Убедившись, что «Новик» окончательно выведен из строя, в 7 час. утра оба японские крейсера ушли в Сасебо. «Читозе» остался там, а «Сума» направился в Йокосуку для починки повреждений.

Глава VI

Того назначает меня на «Тайнан-Мару». Взятие китайской джонки. Вспомогательный крейсер. Рыбная ловля вечером. Поездка в Дальний. Минные водолазы. Причина хорошей артиллерийской стрельбы японских моряков. Взрыв мины в гавани.

1 сентября на крейсер приехал ревизор Аихара и сообщил мне, что, по распоряжению адмирала Того, я назначен на крейсер «Тайнан-Мару». На укладку моих вещей не потребовалось много времени. Дружески распрощавшись с капитаном и товарищами по кают-компании, я спустился с Аихара в ожидавший нас паровой катер. На крейсере «Тайнан-Мару» я должен был войти в состав служащих, но обязанности мои были очень не сложны.

Мне назначено было место и по пожарной тревоге и при спуске шлюпок; вообще при всех тревогах я должен был находиться в распоряжении старшего механика. При входе на трап часовые отдали мне честь, а вахтенный офицер вышел навстречу. Столпившиеся впереди матросы смотрели на меня с любопытством и с улыбкой со мной раскланивались. Вахтенный офицер представил меня командующему судном. Капитан Такахаши, подобно всем встреченным мною японцам, был человеком вполне благовоспитанным. Обменявшись несколькими любезностями, он сам проводил меня в кают-компанию, где меня радушно встретили мои новые сотоварищи. Подали чай и папиросы и я скоро совершенно освоился с новой обстановкой. «Тайнан-Мару» — вспомогательный крейсер, и кают-компания представляла обыкновенный, просторный салон, хорошо освещенный и с массой воздуха. По обеим сторонам стояло два длинных стола, за которыми свободно могло разместиться около сорока человек. Мы же помещались в ней более чем комфортабельно, так как в нашей кают-компании было всего 25 человек. Под светлым люком, в центре кают-компании на четырехугольном куске клеенки, был устроен характерный японский садик: тут были карликовые деревья, кустарники, рисовое растение и несколько диких трав и кустиков, взятых с гор Нан-Сан. В крошечном пруде жил меланхолически настроенный китайский угорь, вечно зарывавшийся в песок. Нам часто приходилось расшевеливать его куском угля, чтобы узнать, жив ли он еще. Молодой зеленый сверчок весело трещал в бамбуковой клеточке, общипывая нежные побеги пихты, а пара перепелок, гнездившихся между красивыми цветочными горшками, иногда подбегала к столу, чтобы подбирать упавшие крошки и зерна риса.

Хотя я уже успел пообедать, но радушные хозяева настаивали на том, чтобы меня угостить. Вскоре был подан прекрасный обед, состоявший из рыбы, плодов и хлеба, которого я не пробовал уже целые десять дней. За это время я настолько освоился с употреблением палочек, что нож и вилка казались мне тяжелыми и неуклюжими. После обеда, по приглашению капитана и старших офицеров, мы перешли на мостик, где наслаждались прекрасным закатом. В отдалении неясно виднелись светившие лучи порт-артурских прожекторов.

Насколько это было совместимо с его служебным долгом, капитан ежедневно делился со мной итогом полученных свежих новостей. В первый вечер он рассказал, что японские солдаты усиленно работают над копанием траншей, подводя параллели постепенно все ближе к Порт-Артуру, что очень истомляет русских, заставляя их всегда быть настороже.

По временам на мгновение зловеще отражался на облаках блеск выстрелов тяжелых орудий крепости, а через несколько секунд после каждой вспышки до наших ушей долетал глухой гул выстрела.

Другой услышанной новостью была судьба миноносца, так недавно забиравшего уголь и воду на моем прежнем крейсере. «Подкрадываясь» к минам, он взлетел на воздух: несколько человек утонуло, а одного страшно изувечило. Плавание теперь по этим морям вещь очень опасная, расшатывающая всю нервную систему: в любой момент корабль может коснуться мины и взлететь на воздух со всем экипажем.

В гавань пришел миноносец, ведя на буксире захваченную джонку с курами, свиньями и сотней лошадей, предназначавшимися для осажденного гарнизона. Этот ценный приз являлся полезным добавлением к перевозочным средствам нашей армии.

Положение капитана и команды джонки было очень печальное, но не без оттенка комизма: старая лодка неслась с такой быстротой, о которой ей не могло и сниться. Короткий буксир был так туго натянут, что нос китайского шкипера, правившего рулем, почти касался дула 4,7-дюймовки на миноносце.

Каждый матрос чувствовал, что над его головой висит смертный приговор и соответственно выражал это своей фигурой. Никогда, во всю свою жизнь, мне не приходилось видеть более унылой, подавленной кучки людей! Капитан, выпрямившись, стоял у румпеля, не спуская глаз с оскалившегося жерла пушки, неотразимо притягивавшего его взор. Сверкавшее солнце немилосердно палило его не мигавшие глаза и лицо пепельно-серого цвета. По всей вероятности, в течении многих часов он не изменял своей позы и страшное напряжение всех мускулов его тела ни на минуту не ослабевало. В смертельном испуге, с запекшимися от ужаса губами, он ни одним звуком не отвечал на насмешки издевавшихся над ним японцев.

Я ушел в каюту в 10 часов вечера. Она была высокая и просторная, но с неудовлетворительной вентиляцией. Ставни иллюминаторов были закрыты наглухо, чтобы наружу не мог пробиться ни один луч света. Адмирал Того строжайшим образом настаивал на самом точном соблюдении этого правила. Я заснул под гул выстрелов тяжелых орудий.

Мой новый вестовой, Араи, разбудил меня, открывая ставни и ласково поздоровался, пожелав доброго утра — «охайо!» Встав, я прежде всего занялся осмотром корабля, и я думаю, что описание японского вспомогательного крейсера не может не заинтересовать читателя. На баке и на корме на поворотных станках были установлены два 4,7-дюймовых орудия Эльсвикских заводов. Между баком и пассажирской рубкой лежали бухты стального троса для мин заграждения, — этого ужасного разрушительного оружия, явившегося самой яркой, характерной чертой настоящей войны. Здесь обыкновенно команда берет ванны и спит. В виду жаркой погоды были поставлены верхний и боковые тенты.

Для освежения воздуха в помещении команды над передним люком поставлен виндзейль, направляющий туда струю свежего воздуха, даже при самом слабом ветре. На спардеке имелся обычный комплект спасательных шлюпок. Ниже, по обеим сторонам кормы находилось по одному 12-фунтовому 2,7-дюймовому орудию. Здесь же находились дополнявшие боевое вооружение крейсера две 3-фунтовки и некоторое количество мин заграждения. Над кормовым решетчатым люком помещались четыре больших лодки для высадки, типа плоскодонных сампанов. Здесь же было отведено место для стирки матросского белья; на туго натянутых веревках развивались маленькие японские полотенца.

Японский истребитель миноносцев с захваченной джонкой, направлявшейся в Порт-Артур

Подвахтенные курили свои крошечные трубки, весело разговаривая и смеясь; при моем приближении многие с любопытством встали, желая лучше меня рассмотреть. Столовая второго класса отведена была кондукторам.

Посредине каюты стояли два длинных стола. По всей длине переборки тянулся ряд плотно сдвинутых сундуков, а на другом конце находились небольшие шкафчики по числу членов кают-компании. На крейсере были установлены два прожектора, каждый силою в 60 тысяч свечей; один на мостике, а другой — позади трубы. С ними каждую ночь производилось ученье. Верхний мостик почти ничем не отличался от мостика всякого иного парохода с той только разницей, что на нем был установлен дальномер. Нижнюю палубу, где в мирное время помещались бы третьеклассные пассажиры, теперь приспособили для команды. К бимсам были подвешены полочки, на которых лежали обеденные принадлежности матросов: железная тарелка, чашка, вилка, ложка, ножик. Здесь же хранят матросы ящички с фотографиями и тому подобными маленькими своими сокровищами.

В скором времени после моего назначения на этот крейсер мне пришлось присутствовать при проводах, устроенных старшему механику, возвращавшемуся в Сасебо. Вся команда выстроилась для пожелания ему приятного и счастливого путешествия. В ласковой речи он поблагодарил матросов за образцовое исполнение их обязанностей, выразив надежду, что и впредь они будут так же радовать его заместителя. Платки и фуражки замелькали в воздухе, когда, пожав руку каждому из офицеров, он съезжал с крейсера при громких криках: «Банзай!» На выраженное мной удивление мне объяснили, что подобная церемония неизменно соблюдается всякий раз при получении офицером иного назначения. Этот похвальный обычай устанавливает таким образом и поддерживает более близкое общение между офицерами и командой.

На следующее утро за завтраком разговор зашел о достоинствах мин и связанных с ними опасностях. Многие офицеры горячо защищали мнение, что мины должны перевозиться и сохраняться непременно в разобранном виде, подвергаясь сборке лишь перед самым употреблением в дело. Этот вопрос очень важен и его следует обсудить очень серьезно, хотя, конечно, при такой системе надо очень тщательно обучить команду, чтобы отдельные части мин собирались настолько быстро, чтобы постановка их производилась без малейшего замедления. Во время общего оживленного спора у меня мелькнула мысль, что ведь это разрушительное оружие с успехом может употребляться против подводных атак, и я ни на минуту не сомневаюсь, что, с введением подводных лодок во флоты всего мира, мина явится наиболее действительным средством обороны.

Приготовленное мне к завтраку особое блюдо так пришлось мне по вкусу, что я чувствовал потребность выразить повару свою благодарность каким-нибудь осязательным образом. На мое предположение угостить его стаканом саке мне ответили, что это совершенно противно морским правилам. Никому не разрешается угощать матросов напитками без особого разрешения, получить которое так же трудно, как и добиться повышения по службе.

Рокот бомбардировки продолжался изо дня в день. Русские обыкновенно открывали огонь после завтрака, поддерживая его до 4-х часов пополудни. Затем наступало затишье. В 9 часов вечера огонь возобновлялся, совершенно прекращаясь после полуночи. Эти методические привычки русских артиллеристов очень забавляли японцев.

Работы в гавани производились с величайшей правильностью. Паровые баркасы буксировали целые вереницы джонок с кули, перевозя их в Кию-ю-тон, маленький городок за 10 миль от Дальнего. Там шла постройка складов, дорог и пристани для новой базы. Иногда мимо нас проходил транспорт или госпитальное судно, перевозившее на родину больных и раненых солдат с театра войны.

Раз вечером, уже в сумерки, капитан предложил мне отправиться ловить рыбу со шлюпки, стоящей за кормой. Взятые рыболовные принадлежности были очень несложны: большой крючок на короткой лесе и несколько мелких рыбок для насаживания на удочку. Эта мелюзга кишела вокруг корабля, стараясь избегнуть беспрерывных нападений меч-рыбы и легко зачерпывалась сачком. Наш улов был очень обилен: поймали не менее двадцати крупных рыб; у многих были откушены хвосты их более прожорливыми собратьями. Вкус этой рыбы нельзя назвать приятным, хотя китайцы ее очень любят, но по определению одного из моих японских друзей «китаец наполовину свинья, наполовину обезьяна и вообще, животное всеядное».

Однажды мы высадили на берег отряд матросов. Обмундирование их несколько отличается от принятого в британском флоте. Шерстяное одеяло у них носится на левом плече. Пищевые рационы находятся не в ранце, а в длинном мешке, перекинутом в виде перевязи через правое плечо. Сшит он из синей парусины и носит техническое название «скатерти для завтрака» (Бенто фукуро). Фляжка с водой, портупея, лядунка носятся по английскому способу. Выступая навстречу неприятелю, матросы были в возбужденно-радостном настроении, но я невольно задумался над вопросом, сколько из них вернется назад невредимыми?

При вторичном посещении Дальнего я решил осмотреть его самым основательным образом. Пройдя через адмиралтейство, мы пересекли рельсы и направились в китайский город. Там, как и во всех китайских городах, улицы были очень узкие, грязные и на них вечно толпилась масса народа. Перед низенькими лавочками, тянувшимися по главной улице, были выстроены длинные ряды балаганов из бамбука и парусины. В них продавались овощи, плоды и съестные припасы возмутительно неопрятного вида, но судя по довольным лицам хозяев, торговля их процветала. Китайский театр выглядел таким грязным, что я не решился привести в исполнение свое намерение его посетить и предпочел прогулку по предместьям. Дорога была запружена множеством двухколесных повозок, везших припасы в город. В таратайку обыкновенно запрягали лошадь или мула, привязывая корову или осла сбоку.

Русские проложили в Дальнем хорошие дороги и великолепные бульвары. Шедший в западном направлении был обсажен деревьями и примыкал к прекрасному обширному ботаническому саду, обнесенному низкой стеной. Мы вошли через пролом, бывший на месте ворот. Турникеты и контора сада разрушены, главная широкая дорога заросла травой, рассаженные для украшения кусты и деревья заглушены сорными травами. Был сезон фруктов; на многих деревьях еще висели груши, несмотря на старательное поедание их китайской детворой. В помещении медведей находились два прекрасных экземпляра, доставленных с Гималаев; в клетке рядом был великолепный бенгальский тигр, сытый и лоснившийся. Рассказывают, что именно этому зверю раз, в виде особого лакомства, была отдана на съедение японская женщина. Само собою разумеется, что это чистейший вздор.

Сад очарователен. По нему пробегает ручей, питающийся из горных источников. Он кристально чист и прозрачен, хотя в дождливую погоду становится настоящим бурным потоком. На каждом шагу цветы. Цинии, ноготки, иммортели — верх совершенства! В саду, кажется, находятся представители всевозможных видов деревьев. Я заметил между другими растениями смородину с мыса Доброй Надежды. Мы зашли к заведующему садом, в высшей степени интеллигентному человеку, комфортабельно устроившемуся в доме своего русского предшественника. Вероятно, с целью предупреждения снеговой слепоты, стекла дверей и окон красного и зеленого цветов. Я долго разговаривал с заведующим. Он пригласил меня посмотреть кормление зверей, «хотя, — прибавил он, — после вашего великолепного зоологического сада о нашем даже стыдно и упоминать». Мы пошли вместе. Тигру при нас бросили живого кулика; огромный зверь поймал его с теми же ухватками, с какими домашняя кошка ловит воробья. Птичники и другие помещения — в развалинах.

«В скором времени все это будет исправлено и занято, — говорил заведующий. — Если вы возвратитесь на будущий год, наш сад будет в полнейшем порядке». Он питает твердую надежду так развить и улучшить свой сад, чтобы он мог выдержать сравнение с подобными садами всего мира.

Возвращались мы через город, где дома вновь живо напомнили мне лондонские предместья. Знакомые виллы-полуособняки стояли, окруженные отдельными садами. Теперь везде размещались войска; ненужные дома были обращены под склады и магазины, садовые заборы очень пригодились для привязывания лошадей. Городская дума и правительственные места выходили на площадь, в центре которой был разведен сад, с большим вкусом усаженный цветущими растениями. Несмотря на то, что сорные травы все заглушили, нам удалось нарвать прелестный букет.

Снова пройдя через адмиралтейство, мы увидели у пристани несколько водолазных ботов. Это большие сампаны, прикрытые подвижной настилкой из досок, под которой сохраняются различные запасы. Водолазы живут на своих лодках, спят и едят на борту под защитой тентов из циновок, предохраняющих их от непогоды. Около пятидесяти лодок занимались разыскиванием мин. Смотря на водолазов, осторожно вытаскивавших их на поверхность, капитан Такахаши заметил мне: «Они обращаются с минами, как с новорожденными детьми». Но я нашел это вполне в порядке вещей.

Возвратившись на крейсер, мы перенеслись на некоторое время в отдаленные века седой японской древности. Любители из команды, одетые в старинные живописные костюмы, устроили состязание в фехтовальном искусстве. Фехтовались на бамбуковых палках, соответствующих по своей длине сабле с двойной рукояткой. Какой необыкновенный контраст представляли собою люди в этом вооружении из бамбука, одетые в оригинальные костюмы из полотна и шелка рядом с матросами в форменной одежде, которые окружили их тесным кольцом и критически следили за каждым выпадом бойцов!

На следующее утро вся команда ревностно чистила и красила подводную часть крейсера. В японском флоте внимательнейшим образом следят за тем, чтобы корабль никогда не рисковал потерей своей быстроходности и очень часто производят эту работу. Нужно сознаться, что для живущих на судне она крайне неприятна, так как корабль накреняют под углом 15 градусов. Для крена выкачивают водяной балласт с одной стороны, оставляя другую нетронутой; кроме того, спускают шлюпки с одной стороны до воды, а с другой наполняют их водой. Таким образом легко получается желаемый крен.

Наш капитан обращался с командой, как с собственными детьми; по-видимому и они относились к нему, как к заботливому отцу. Вообще, в японском флоте вне службы все офицеры смотрят на матросов, почти как на равных себе, и я убежден, что невозможно привести ни одного случая злоупотребления этой снисходительностью со стороны начальства.

До нас дошло известие, что японским орудиям удалось разбить два русских прожектора в Порт-Артуре. Первый был жертвой счастливого выстрела, но во втором случае орудия были тщательно наведены днем и как только прожектор дал первый луч, 100-фунтовое ядро раздробило вдребезги весь аппарат. Это была чувствительная потеря для русских, потому что у них остались только несколько прожекторов, притом более слабых.

В ожидании сдачи Порт-Артура во флоте все было в полной готовности для немедленного нападения на Владивосток.

Раз к завтраку мне подали коренья тигровой лилии. Плотностью они вроде тертого картофеля; вкус — нечто среднее между печеными яблоками и печеными каштанами.

Меня очень беспокоили москиты, так что пришлось просить ревизора выдать и на мою долю зеленый кисейный полог, такой же, какими матросы закрывали свои койки.

Некоторые причины разрушительного действия японской артиллерии выяснились для меня из интересного разговора с одним из офицеров. Он говорил, что японские бомбы, начиненные порохом «шимоза», действуют гораздо разрушительнее на броню, чем снаряды, употребляемые русскими. Кроме того, следует заметить, что японские комендоры более метко попадают в цель, так как они всегда практикуются исключительно на больших расстояниях от 10.000 до 12.000 ярдов. Зато на этой дистанции они так искусно попадают в цель, что выбранные мишенью огромные скалы разлетаются вдребезги. Огонь по русским кораблям обыкновенно открывался с 10.000 ярдов.

Японские матросы моют палубу очень оригинальным способом, совершенно отличающимся от способов, принятых во всех флотах. Они размещаются длинными рядами друг за другом, сидя на корточках. Передние ряды скребут палубу щетками, а задние моют швабрами, подпрыгивая как лягушки. Подобное мытье палубы, право, является прелюбопытным зрелищем.

Однажды на рейде, посреди всех кораблей, взорвалась мина заграждения; гул отдался по всему заливу, осколки кружились и свистели в воздухе подобно гранатам, но никто не обращал на них особого внимания; несколько кусков упало к нам. Плавание по этим водам, усеянным минами, — очень рискованное предприятие.

Одним из самых странных ощущений, испытанных мною на крейсере, было бритье японским цирюльником, исполненное с обычной японской добросовестностью. У него был с собой удивительный подбор инструментов, начиная от круглой щетки и кончая ящичком с лезвиями бритв, самое маленькое из которых скорее походило на расплюснутое шило. На мой вопрос о их назначении он объяснил мне, что эти маленькие лезвия предназначаются для бритья внутренности носа, и тотчас же приступил к демонстрированию своего искусства. Взяв прежде всего крошечными щипчиками кусок мягкой корпии, он проворно и ловко повертывал ее в носу до тех пор, пока волосы внутри не смягчились в достаточной степени. Потом, пустив в ход одну из маленьких бритв, он с дивной ловкостью и точностью удалил все волосы, не причинив ни единого крошечного пореза. Это была очень деликатная, но не особенно приятная операция; долгое время спустя у меня продолжали слезиться глаза.

Глава VII

Я перехожу на «Никко-Мару». Госпитальное судно «Кобе-Мару». Миноносец № 67. За мной посылает Того. Свидание с адмиралом. Джонка с грузом ослов. Перед Порт-Артуром. Блокада. Я служу на миноносце № 67. Русские пробуют сделать выстрел на дальнее расстояние. Взрыв на Северном форте. Выход «Ретвизана». Предостерегающий сигнал Того.

Жизнь в Дальнем начала утомлять меня своей монотонностью и я стремился к чему-нибудь более возбуждающему. Поэтому меня очень обрадовало неожиданно полученное предписание перейти на минное судно «Никко-Мару», стоявшее в скрытой бухточке почти на расстоянии ружейного выстрела от Порт-Артура. Это назначение возбудило во мне надежду, что быть может, мне удастся присутствовать при всех минных операциях.

На мое новое судно меня должен был доставить миноносец № 67, который после донесения адмиралу Того, шел в эту таинственную бухту. Сделав прощальный визит адмиралу Хосойя на флагманском судне, я также побывал перед отъездом на плавучем госпитале «Кобе-Мару», где у меня был знакомый доктор. Он сообщил мне, что мои друзья, два японских художника — Тоги и Мурати, наводили обо мне справки и надеялись по возвращении повидаться со мной. После обеда мне показали весь госпиталь. Везде было безукоризненно чисто и опрятно; операционные палаты были снабжены всеми нужными приспособлениями для поддержания равномерной температуры, несмотря на изменения погоды. Вместо обычных круглых иллюминаторов в каютах были большие четырехугольные окна. Выздоравливающие могли прогуливаться по палубе, для чего на ней отведено обширное место. Все пациенты одеты одинаково в белые кимоно и белые шапочки, что очень удобно и вместе с тем прохладно. Во время моего присутствия прибыло двое раненых. Их подняли на борт в ящике из бамбука. Это — превосходное изобретение, так как эластичность дерева избавляет пациента от всяких толчков и тряски. До войны «Кобе-Мару» совершал рейсы между Глазго и Америкой.

Возвратившись на «Тайнан-Мару», я провел мой последний вечер на палубе, разговаривая с капитаном и ревизором и наслаждаясь прелестной лунной ночью. Прожекторы все время светили. В 8 часов утра к борту подошел за мной миноносец № 67 под начальством лейтенанта Таира. Капитан любезно разрешил мне взять с собой своего вестового Араи. Миноносец № 67 носил на себе следы войны: на бортах виднелись впадины и зазубрины; около трапа, ведущего в капитанскую каюту, была заделанная пробоина, — память русской бомбы, ранившей матроса, спускавшегося в это время по трапу. Другое круглое пятно на палубе указывало место, куда проник 4,7-дюймовый снаряд, взорвавшийся в машинном отделении. Против всякого ожидания, он не причинил никакого значительного вреда, только перерезав паровую трубу. Все это случилось во время третьей попытки закупорить Порт-Артур. Это хорошенькое маленькое судно, носившее на себе следы непогоды и тяжелой службы, было построено исключительно японцами и прослужило во все время блокады без перерыва.

Кроме всякого другого груза, палуба миноносца была загромождена почтовыми чемоданами, большим количеством мешков со свежим хлебом для эскадры Того и моими вещами. Мы шли ходом в 17 узлов, хотя нам приходилось менять курс из-за встречавшихся на пути блуждающих мин; мы их расстреливали из ружей. На встречу нам попадалось много джонок. Длинная полоса моря разнообразилась броненосцами, входившими в состав четвертой эскадры, главная квартира которой находилась в той уединенной гавани, куда мы направлялись. Эта бухта была одним из маленьких тайных местечек, избранных Того для починок, отдыха и общего пересмотра кораблей. Мы надеялись быть на месте не позже, как через два часа.

Кроме меня, на миноносце находился еще другой пассажир — капитан Иошитаро-Мори, принадлежавший к штабу главной квартиры и ехавший по особому поручению. Место его службы было Чифу. Он рассказывал, что между Дальним и Чифу совершает рейсы небольшой пароходик, специально перевозящий кули для работ на железной дороге, по переноске тяжестей, очистке лагеря и т. п. Он не рассказывал мне о своей специальной службе, и я его не спрашивал, хорошо зная о существовании приказа по министерству о том, что офицеры, во время совместных путешествий, не должны упоминать о данных им поручениях и вообще вести разговор о возложенных на них обязанностях. Иошитаро-Мори ездил повидаться со своим другом, генералом Ноги и жаждал присутствовать при последней атаке Порт-Артура. Он говорил, что его друг генерал обещал ему телеграфировать, когда момент падения крепости будет уже близок.

На этот раз эскадра Того расположилась к югу от своей обыкновенной стоянки, находившейся между «известным» островом и «известным» пунктом, лежащим напротив Вейхавея. Мы подошли к эскадре около часу дня. Окрашенная в боевой цвет, она имела могучий и зловещий вид. Корабли стояли в двойной колонне, обращенной к Порт-Артуру. У борта некоторых из них находились угольщики и пароходы с припасами. Рядом с кораблем Того стоял угольщик и я заметил, что мостики и марсы предохранялись канатными мантелетами и койками. Только что мы успели подойти, как адмирал Того прислал за мной. Он ожидал меня в своей каюте, держа в левой руке веер, с которым не расставался во все время свидания. Прежде всего он спросил, успел ли я позавтракать. Получив утвердительный ответ, он приказал подать чай и папиросы. Каюта его была убрана очень просто; на камине стоял подарок почитателей из Кобе — корзина искусственных цветов из перьев, а в самом камине, в китайских вазах стояли два карликовых дерева — 500-летний кедр и сосна приблизительно такого же возраста, — оба дерева были подарены адмиралу графом Окума. По обеим сторонам каюты были диваны. На левом лежало два чертежа последнего сражения под Порт-Артуром. Адмирал указал мне на них, говоря: «Это сделал мой буфетчик и они очень точно передают все происшедшее». На одном из чертежей было обозначено положение судов в минуту взрыва «Петропавловска»; другой изображал план сражения. На стене висело несколько фотографий и картина масляными красками, изображавшая учебную эскадру под командой адмирала Того во время тайфуна на пути в Австралию. На иллюминаторах были желтые занавески. На диване справа лежала голубая подушка и грубое шерстяное одеяло; очевидно здесь адмирал отдыхал после обеда. Маленький стол, который ставится на колени работающего, висячая решетчатая полка, набитая картами, стол, два или три стула дополняли незатейливую обстановку. В каюте находились три зловещих воспоминания войны: русская бомба, чуть не убившая адмирала Того, обломок которой глубоко ранил в ногу лейтенанта Матсамура; другой снаряд, с отбитым концом, и головная часть мины, запутавшейся в сеть. Куски бомбы были заботливо собраны и склеены цементом.

Адмирал говорил со мной о Дальнем, Токио и живописи. Когда к разговору присоединился его секретарь, хорошо знавший Великобританию, наш разговор естественно перешел на Англию и воспоминания Того. «Мне очень нравилась Англия», заметил он. Отозвавшись с похвалой о наших городах, он очень тепло вспоминал о многих друзьях, с которыми сошелся во время службы на английской учебной эскадре. Через дверь, открытую на кормовой балкон, виднелся уединенный остров, — место рандеву Того. Его яркая белизна, похожая на белизну восходящей луны, глубоко прорезала лазурь моря и неба. Адмирал говорит по-английски неправильно, но понимает язык в совершенстве. Во время нашего разговора продолжалась погрузка угля; все двери и окна каюты были заперты во избежание пыли. Адмирал на короткое время открывал то одно, то другое, жалуясь на жару.

Указав на остров, он спросил меня:

— Знаете ли вы имя этой скалы?

После моего утвердительного ответа он продолжал:

— Я буду помнить этот остров всю свою жизнь; я так долго имел его постоянно перед глазами.

Пристально всматриваясь в этот утес, я старался запечатлеть в памяти малейшие его подробности. Он почти круглый, несмотря на глубоко врезывающуюся в него бухту. От берега на вершину острова ведет неясная, местами совсем незаметная тропинка. На вершине водружен флагшток, с которого широкими складками величественно реет Восходящее Солнце Японии. Два или три скалистых островка гнездятся около главного утеса, окруженного кружевом пены от вечного морского прибоя. Мы долго смотрели на остров и временами наш разговор снова возвращался к Англии. Адмирал поинтересовался узнать, где я живу, и лицо его загорелось живым интересом, услышав знакомое название.

— Но ведь я знаю эту местность, я проезжал через нее на пути из Лондона в Портсмут.

Скоро лицо его снова сделалось озабоченным и на высоком лбу резче обозначились глубокие морщины… Очевидно, в голове адмирала мелькнуло какое-нибудь важное соображение, вызванное лежавшей на нем громадной ответственностью.

Зная, как ценно его время, я два раза его спрашивал, не задерживаю ли я его, но он всякий раз отвечал:

— Нет, прошу Вас, продолжайте!

Я набрасывал в это время эскиз его портрета, и он прибавил:

— Я боюсь, что доставил Вам большое беспокойство, пригласив приехать сюда.

Я возразил ему:

— Это большая для меня честь и большое удовольствие, и я надеюсь, что Вы позволите мне еще раз приехать к Вам.

— Пожалуйста, приезжайте всегда, когда Вы захотите, — ответил адмирал. — Миноносец может всегда вас доставить.

Набросок с натуры адмирала Того, сделанный автором на броненосце «Микаса»

Радушный прием знаменитого адмирала доставил мне глубокое удовольствие, но все же я встал, чтобы откланяться, опасаясь злоупотребить его любезностью. Того же просил меня остаться, положив свою руку на мою. По его звонку вошел секретарь в сопровождении буфетчика, несшего на лакированном подносе три бокала с шампанским. Мы выпили за здоровье друг друга. Адмирал, обмахивавший себя веером в продолжение всего моего визита, попросил меня на память нарисовать что-нибудь на веере. Но нового веера не нашлось и поиски за таковым оказались тщетными. Тогда, достав альбом, он попросил меня нарисовать утес, казавшийся точно оправленным в рамку двери. Принявшись за работу, я в несколько мазков сделал набросок острова, по-видимому очень ему понравившийся. При расставании адмирал выразил уверенность вскоре опять со мной увидеться, и я простился с ним, сопровождаемый его сердечными пожеланиями. Когда я уже был в дверях, он повторил:

— Не забудьте же… Приезжайте ко мне, когда только пожелаете со мной повидаться.

На обратном пути, приблизительно на половине дороги между базой и Дальним, мы увидели пробиравшуюся под берегом джонку очень невинного вида, но команда которой гребла изо всех сил. Всякому, знающему полное отвращение китайцев к каким бы то ни было физическим усилиям, — самая ярко выраженная черта национального характера, — становится весьма подозрительным такое чрезмерное усердие. Капитан Мори обратил внимание нашего командира Таира на необыкновенную энергию всегда апатичных китайцев, предоставляющих судьбе решение всех своих дел. После короткого разговора капитан приказал дать выстрел по направлению джонки. Ядро упало в воду за полмили впереди китайцев, но они моментально подчинились деликатному приглашению подойти ближе. Мало того, казалось, они так жаждали скорее выяснить это недоразумение, что с удвоенной энергией принялись грести по направлению к нам. Как только джонка подошла на расстояние оклика, мы пригласили достопочтенного капитана украсить своим высоким присутствием наш маленький презренный миноносец. Китаец всячески старался подчеркнуть свою боязнь подойти к борту ближе, с ужасом указывая на наведенную на джонку 12-фунтовую пушку и делая умоляющие жесты по направлению молчаливо угрожавшего орудия. Когда джонка поравнялась с нашим бортом, на нее соскочили два матроса с примкнутыми штыками и арестовали ее именем Японии. Капитан, который прежде так стремился приблизиться к миноносцу, теперь выказывал странное нежелание бросить руль, вдруг потребовавший основательного осмотра. Для улажения дела к нам явился его первый штурман. На губах капитана Мори змеилась веселая усмешка, когда он сказал ему: «Мне бы хотелось видеть капитана, если его не очень затруднит объяснить мне, откуда и куда он везет этих прекрасных молодых ослов. На джонке их было около 50 штук. Капитан, нервно наблюдавший только углами глаз за своим помощником, начал еще усерднее хлопотать над непослушным рулем, делая вид, что не замечает его приближения. Кроме того, при первых словах штурмана о том, что приглашение явиться на миноносец относится лично к самому капитану, с ним случился внезапный припадок полнейшей глухоты.

Наконец, с нетерпеливым жестом он бросил начатую ненужную возню с рулем и с любезной улыбкой быстро поднялся па борт миноносца. Давая объяснения капитану Мори, он между прочим заметил, — «что, собственно говоря, он торопится и желал бы скорее идти дальше, поэтому был бы очень счастлив, если бы его не задерживали».

— Конечно, — ответил Мори, — вы можете продолжать ваш путь тотчас же, как только ответите на мои вопросы.

Тогда китаец, приняв веселый и самоуверенный вид, которым ясно хотел нам сказать, что ему ничего не стоит уладить это маленькое недоразумение, спустился на свою джонку, проворчав сквозь зубы что-то нелестное по адресу «карапузов». Передав офицеру принесенную связку писем, он опустился на корточки с видом непоколебимой уверенности в благоприятном результате. Тем не менее, он не спускал глаз с непроницаемого лица нашего командира, тщетно стараясь прочесть на нем хоть малейший намек на ожидавшую его участь.

Приблизительно через две минуты капитан Мори уже пришел к окончательному решению. Он отдал короткое приказание закрепить джонку за кормой и миноносец двинулся дальше.

Видя, что буксирный канат сильно натянулся, китаец воскликнул: «моя джонка разломится на куски, если вы пойдете так скоро!»

Его маленькие свиные глаза сверкали и искрились бешеной злобой, но встретив взгляд Мори, он смирился и, не повертывая головы, заплакал медленными, тихими слезами. Я сделал с него эскиз в этой позе.

Обратившись ко мне, капитан Мори сказал: «Это обыкновенная плутовская проделка, шитая белыми нитками. Он утверждает, что ослы предназначаются для одного его приятеля в Киаокиао, но это письмо вполне уличает его во лжи. Киаокиао лежит к югу от нас и джонке следовало бы находиться миль на сто южнее. Также не выдерживает критики и смешная история о каком-то таинственном течении, занесшем его к Порт-Артуру. Но самым веским доказательством того, что джонка составляет законный приз, является письмо, упоминающее о цене ослов по 45 ф. стерл. за штуку. Во всем Китае цена осла никогда не поднимается выше двух или трех фунтов. Заплатить за каждого осла по 45 фунтов могут только русские в Порт-Артуре. Но эти ослы пригодятся и для нашей армии».

Все остальное время перехода китаец упорно молчал. Нас очень забавлял этот пленник, с видом, полным достоинства отказывавшийся отвечать на все предлагаемые ему вопросы.

Взятый приз увеличил стоявшую в Дальнем флотилию захваченных джонок. Мы были вынуждены там переночевать: солнце уже село, а фарватер был минирован. Воспользовавшись этим обстоятельством, я посетил свой прежний корабль «Тайнан-Мару». Меня встретили необычайно радушно: при моем прибытии команда была вызвана наверх, а часовые отдали честь. Ввиду моего служебного положения, меня всюду сопровождал мой вестовой.

После приятно проведенного вечера, я возвратился на миноносец, а ранним утром мы вышли по западному фарватеру в «известную» гавань. Несколько недель тому назад этот фарватер был почти совершенно непроходим: русские минировали положительно чуть не каждый квадратный ярд, да и теперь было расчищено очень небольшое пространство и проход по нему был сопряжен с немалыми затруднениями.

Миноносец № 67, принадлежавший к Первой эскадре, обладал скоростью до 25 миль в час. В сражении 10 августа он атаковал «Аскольда». Из выпущенных им нескольких мин с расстояния 1000 метров не взорвалась ни одна, вероятно, вследствие неблагоприятной погоды.

Берега, мимо которых пролегал наш путь, поражали меня своей величественно-дикой красотой. Один большой утес живо напомнил мне «Пастора на кафедре», хорошо известную скалу, возвышающуюся в море между Даулис и Теньмаутс.

Паровые катера подходят к «Микаса». «Известное» убежище

На пути мы увидели два судна Пятой эскадры. Вдруг страшный выстрел и взрыв потрясли весь наш миноносец. Оказалось потом, что один из кораблей произвел взрыв найденной им русской мины заграждения. Над нами вечно висела опасность взлететь на воздух и я чувствовал болезненное любопытство, смешанное со страхом, глядя на набегавшие встречные волны. По словам офицеров, и они тоже сначала испытывали этот нервный страх, но привычка вторая натура и их нервное состояние теперь было вещью, давно отошедшей в вечность. Из скрытой бухточки внезапно вынырнули два истребителя и понеслись к Порт-Артуру, лежавшему прямо против нас, но мы его не видели, так как его закрывал мыс Нико-Шаи. Обогнув его, мы вошли в Порт-Артурский залив. К западу от нас лежал город, но он был совершенно скрыт в густом тумане пыли и порохового дыма. Батареи, расположенные на высотах Ляотешаня и на гребнях гор, тянувшихся на десять или двенадцать миль параллельно дугообразной береговой линии, были окутаны пламенем и облаками густого дыма. Издали их можно было принять за огромную цепь действующих вулканов. Перед нашим прибытием Пятая эскадра начала обстреливать вновь обнаруженную русскую батарею.

Японцы довели систему своей разведочной организации до совершенства. Сигнальная станция в гавани была в состоянии давать нам все сведения о положении дел на передовых линиях. Мы узнали, что работы по устройству платформы для 11-дюймового орудия уже почти были закончены. А с момента его установки и начала обстрела положение броненосцев в Порт-Артурской гавани должно было сделаться критическим.

Подкрепления продолжали подходить непрерывной струей и через два дня предполагалось произвести решительный общий штурм, который, как рассчитывали, заставит русских выйти навстречу эскадре Того.

Передав на флагманское судно приказание главнокомандующего, мы прошли между скалистыми островками, защищающими вход в бухту, и заняли свое место в первом отряде. Эта бухта была выдвинутой вперед базой Того; именно здесь находилась главная квартира 4-й эскадры. Здесь укрывались минные суда, флотилии миноносцев, суда, занимавшиеся вылавливанием мин и буксирные пароходы… Это одно из самых красивых местечек на земном шаре, а по своей топографии — единственное. Естественный брекватер из высоких гористых островков, идущий параллельно материку, делает эту бухту одной из самых безопасных стоянок в мире. Кроме того, приблизительно на половине расстояния цепи островков находится плоская песчаная коса, соединяющая их с материком.

Русские не оценили по достоинству этой ценной стоянки, но японцы сразу поняли ее важное стратегическое значение и постарались захватить ее в самом начале войны. Из этой базы велись все последующие атаки и операции, связанные с попытками закупорить Порт-Артур. За песчаным перешейком находится китайский город, давший свое имя бухте. Огромная гора на заднем плане с поднимающимися к небу огромными клубами дыма, — это Ляотешань, возвышающийся на 1500 футов над уровнем моря.

Неутомимые русские сильно укрепили эту возвышенность и, вооружив форты тяжелыми орудиями большего калибра, обстреливали всякий японский корабль, показывавшийся в сфере их действий. Ближайший выступ, пересекавший откос Ляотешаня, была Золотая Гора. Холмы мешали рассмотреть остальные оборонительные укрепления Порт-Артура. У подножия Золотой Горы находится вход в Порт-Артур, а на противоположной стороне — Тигровый Хвост. На нем русские установили прожектор, всю ночь освещавший поверхность залива своими яркими скользящими лучами. Свет, попадавший в мой иллюминатор, на короткое мгновение заливал стены блеском, оставляя затем каюту еще в большем мраке. Общий характер местности очень походит на залив Бэнтри с его простыми домами, крытыми грубой черепицей и низкими хозяйственными постройками с соломенными крышами. Почти все острова заселены бедными китайскими поселянами. На одном острове, кроме цыплят, единственными представителями домашних животных были осел и черная корова. Маленькие островки могли бы доставлять хороший подножный корм овцам; растущая же там более высокая трава и мелкие поросли собираются китайцами для зимнего корма. Островки эти выглядят истрепанными бурями и ураганами; с наветренной стороны скалы совершенно гладкие и кажутся вытесанными из графита.

Нигде нет ни малейшего признака деревьев. На самом крайнем островке гнездится большая голубиная колония. Вместе со старшим механиком мы посетили эту колонию несколько раз, результатом чего явились прекрасные обеды из голубей с рисом. Адмирал Ямада стоял со своей эскадрой мористее островов, выходя на назначенную позицию с рассветом и возвращаясь с наступлением ночи под прикрытие гостеприимной бухты. Его эскадра была первым звеном блокады. Ближе к крепости, как раз между челюстями залива, крейсировали взад и вперед пять флотилий миноносцев, неутомимо охранявших бухту.

Волны встречавшихся в гавани приливных и отливных течений иногда несли с собой мины, сорвавшиеся с якорей на минных заграждениях, разбросанных при входе в Порт-Артур.

Каждое утро пароход, на обязанности которого лежало вылавливание мин, огромным неводом очищал фарватер, а тралящие пароходики попарно тащили за собой тралы, чтобы найти и уничтожить все мины, которые русские могли набросать на фарватере во время туманных или безлунных ночей. Слышавшиеся днем страшные взрывы свидетельствовали как о прилежной работе этих маленьких суденышек, так и о необходимости их дальнейших трудов. Много раз, во время моего присутствия в Порт-Артуре, мне случалось провожать глазами минное судно, шедшее исполнять свою опасную работу, и много раз я видел только одну возвращавшуюся лодочку с несколькими изувеченными до неузнаваемости матросами. Постановка мин и контр-мин шла беспрерывно. Каждый вечер наши маленькие сторожевые лодки, прикрываясь берегом, осторожно пробирались от одного мысика к другому. Приблизившись к неприятельской гавани, они смело кидались вперед. Не обращая внимания на осыпавший их град русских бомб и гранат, они отважно сбрасывали мины и спешили назад дальше от изменнических лучей прожектора. Иногда эти смельчаки не возвращались совсем.

Миноносец № 67 — это был миноносец 2-го класса, но вид его так был изменен с помощью бамбука и парусины, что издали его легко было принять за первоклассного истребителя. Он состоял третьим номером в 4-м отряде; позиция его в линии блокады находилась как раз против самого входа в порт-артурскую гавань. Командовал миноносцем лейтенант Мияки. Однажды, снявшись с якоря, мы вышли в море внутренним проходом в сопровождении еще трех миноносцев. Дул сильнейший ветер с юго-запада, подвергший серьезному испытанию морские качества нашего маленького судна. Мы сразу направились на рандеву В, находившееся в пределах дальности выстрелов. Один снаряд с вершины Ляотешаня с громким всплеском бухнулся в воду и взорвался на небольшом расстоянии от нас, не причинив нам, однако, никакого вреда. Командующий отрядом отнесся вполне равнодушно к этому деликатному предостережению русских, и мы продолжали крейсировать взад и вперед на указанном месте, поддерживая сообщение попеременно то с третьим, то с пятым отрядом. Третий отряд состоял из больших истребителей, а пятый из миноносцев. Для основательного наслаждения подобной морской прогулкой требуются здоровый желудок и полнейшее отсутствие нервов: то и другое подвергается испытанию до крайних пределов человеческих сил. Страшная качка заставляет миноносец усиленно и безостановочно подпрыгивать и затем нырять в волны; на нервы же убийственно действует сознание, что в любой момент можно наткнуться на русскую мину. Только за несколько времени перед этим у одного истребителя второй флотилии оторвало всю кормовую часть на 30 футов длины, хотя, по странной случайности, решительно никто не пострадал. Двое из офицеров находились в это время в кают-компании и их спасение положительно граничит с чудесным. Благодаря водонепроницаемым отделениям миноносец не затонул и был тотчас же отведен в гавань на буксире миноносца, бывшего с ним в паре. Предполагали, что причиной взрыва была сильнейшая качка, при которой судно, опустившись на волнах, дотронулось до мины винтом.

Около пяти часов вечера мы с Мияки спустились в крошечную кают-компанию ужинать. Все находившееся в каюте, не исключая и нас самих, находилось в безостановочном движении. Нашему вестовому удалось нам достать большой чайник чаю и жестянку сухарей. Прибавив к этому ветчину и яичницу, хорошо состряпанную самим Мияки на большой жаровне, стоявшей в каюте, мы прекрасно поужинали. Мияки участвовал в нескольких стычках и никогда не был ранен, хотя некоторые схватки были так жестоки, что на нем не оставалось сухой нитки от брызг, поднимавшихся столбами при падении снарядов в воду.

«Я никогда не думал, что уцелею», добавил он, рассказывая об этом. Разговор зашел о наших родинах и семействах. Он показал мне карточку прекрасной девушки, с умным лицом, ожидавшей в Токио его возвращения. Одетая в полуевропейский костюм учащейся японской девушки, она снялась со скрипкой в руках.

По словам Мияки, жизнь японского морского офицера очень трудна. «Мы постоянно на службе и редко получаем отпуск. Мы миримся с этим, потому что любим императора и свое морское дело так сильно, что без жалоб подчиняемся всем требованиям, предъявляемым к нам. Нужно сознаться, конечно, что нашим женам приходится проводить очень много времени в одиночестве, но ведь самое приятное препровождение времени работа и изучение наук. Моя невеста безусловно серьезная студентка и кроме того занялась музыкой».

Он поднялся на палубу, чтобы сменить своего помощника, который, сойдя вниз, сам состряпал себе ужин, пока я курил трубку. Когда он кончил ужинать, мы оба пошли на верх, — он на передний мостик, а я стоял, ухватившись за поручни. Ветер начал стихать, хотя была еще порядочная качка, но движение миноносца сделалось более равномерным и не так чувствовалось постоянное подкидывание вверх, особенно неприятное при волне с носа. Наступала ночь. На водах залива появились один за другим ищущие лучи прожекторов. Самый большой, находившийся против входа в гавань, поймал нас и минуту или две держал в своем луче.

— Теперь ожидайте выстрела, — сказал Мияки, но его не последовало. Тогда он прибавил:

— Вероятно, они не считают нас достойными траты снаряда.

Ночь была безлунная и мы отклонились от своего курса, приблизившись к гавани. Ожидая встречи с русскими миноносцами, у нас был выработан особый отличительный сигнал, по которому можно было опознать собственные суда, но только на расстоянии 500–600 ярдов. Но, по-видимому, вся энергия гарнизона и морских сил была направлена на отражение сухопутной атаки. Гул орудий и более резкий звук разрывавшихся гранат не умолкал ни на минуту. Озарявшие небо световые ракеты представляли из себя замечательно красивое зрелище. Огонь поддерживался с одинаковым напряжением до полуночи, после чего внезапно прекратился. Впоследствии мы узнали, что Северный форт несколько раз переходил в японские руки, но русские так хорошо окопались на господствующих позициях, имея при себе пулеметы, что японцам не удалось удержать форт за собой. Только после полуночи я сошел вниз, увлеченный и ослепленный разыгравшейся предо мной потрясающей драмой.

Погода была почти одинаковая с бывшей во время взрыва истребителя, и следует сознаться, что по временам мне невольно становилось очень жутко. Как бы там ни было, но уйдя в каюту, я хорошо проспал до рассвета. Море вполне успокоилось и было густого темно-лилово-синего цвета под сводом лазурного неба. Звезды померкли и на порт-артурских твердынях сверкали лучи восходящего солнца. Залив имел очень мирный вид. Можно было бы вообразить себя совершающим увеселительную поездку, если бы не свист бомб и снопы искр, рассыпавшихся при взрыве. Все мои идиллические мечтания были грубо прерваны внезапным взрывом мины за несколько ярдов впереди нас. При взрыве она выбросила на громадную высоту вертикальную колонну пены вместе с прозрачным коричневым дымом. На минуту я думал, что на воздух взлетел один из наших миноносцев. Только пересчитав их несколько раз, я убедился, что все четыре совершенно целы и невредимы. Когда стало совсем светло, я заметил две джонки, стоявшие на якоре; одна была выкрашена в красный, а другая в белый цвет, подобно тому, как отмечаются границы при обыкновенных гребных гонках. Мне сказали, что они поставлены для обозначения пределов рандеву В.

С нашей палубы мы могли ясно различать в Порт-Артуре окна домов, сосчитать орудия на Золотой Горе и рассмотреть все траншеи, прикрытия и траверсы, соединенные друг с другом целой сетью тропинок. Можно даже было видеть некоторые из русских броненосцев, так как их мачты и боевые марсы возвышались над Тигровым Хвостом. Прямо против входа в гавань высоко на склоне холма были нарисованы два больших белых треугольника, — створные знаки для входа кораблей.

Сражение с тем же ожесточением продолжалось и весь следующий день. Мы собственно видели очень мало, потому что бой шел за обладание фортом, находившимся вне нашего кругозора. Вдруг сильный взрыв на суше потряс наше маленькое суденышко. Густое облако белого дыма медленно и величественно поднялось из земли и постепенно приняло форму гигантского гриба, превосходившего размерами все, когда-либо виденные мной, грозовые тучи. Три раза мы наблюдали огромнейшее облако дыма и три раза слышали оглушающий гул чудовищных взрывов. Захлопав в ладоши, мы закричали «Банзай!», предполагая, что русские взрывают пороховой погреб перед сдачею форта, но по возвращении в гавань капитан «Никко-Мару» объяснил нам, что эти взрывы происходили от нового ужасного оружия — мин, заложенных в земле (фугасы). Я рассматривал с большим интересом берега и общий характер скал при входе в Порт-Артур, где русские разбросали тысячи мин и поставили боны, сделав вход невозможным в буквальном смысле этого слова для всякого корабля, не обладавшего ключом к фарватеру. Вдруг трехтрубный броненосец медленно вышел из гавани и отдал якорь на внешнем рейде, полном таких драматических воспоминаний. Различить его название было невозможно. Командующий отрядом сделал какой-то сигнал, и мы тотчас все понеслись в море, скользя по водам, как стая нырков.

Русские сделали несколько выстрелов, но снаряды падали от нас на далеком расстоянии. Наши 11-дюймовые снаряды скоро заставили русский броненосец отойти под прикрытие Тигрового полуострова. Это был «Ретвизан», — один из самых лучших броненосцев в мире. Все наши разговоры и мысли были сосредоточены на возможности того, что нас пошлют ночью атаковать русский броненосец, но до заката солнца он вошел на внутренний рейд, и, тем положил конец всем нашим предположениям.

В этот день русские тралящие пароходы не выходили. Донесения, полученные из нашей армии, сообщали, что при последней бомбардировке в гавани было потоплено несколько маленьких пароходиков — по всей вероятности это и были пароходы, занимавшиеся тралением. За завтраком наш командир снова взял на себя обязанность повара, состряпав очень вкусную яичницу. Срок нашему 24-часовому дежурству истекал в полдень. По приходе смены миноносец возвратился в гавань для обычного суточного отдыха. Почти все запасы угля, воды и провизии были израсходованы. Командующий отрядом сигналом приказал нам подойти к своему транспорту-базе, около которого уже грузилось три миноносца. Скоро образовался целый плот: семь штук миноносцев стояли рядом и усердно грузились углем. Несущий активную службу миноносец своим наружным видом ничуть не напоминает той чистоты с иголочки, годной для парадных смотров, к которой мы привыкли в мирное время. Борта его в царапинах и зазубринах; палуба напоминает эмигрантский пароход с загроможденной грузом палубой. Тросовые мантелеты над мостиками и незащищенными частями придают миноносцу неуклюжий и громоздкий вид.

Мачты на истребителях снабжены вороньим гнездом из парусины. Находящийся там часовой взбирается туда по веревочной лестнице. Оснастка тяжеловеснее, чем у миноносца: один небольшой рей снабжен блоками для сигнальных флагов, другой — приспособлен для беспроволочного телеграфа. На высокой, стройной, будто упирающейся в небо бамбуковой стеньге развевается флаг командующего отрядом. На левом шкафуте находится парусинная ванна; около труб команда вешает для просушки свои маленькие японские полотенца. Между трубами натянута веревка для развешиванья платья. Вся остальная палуба загромождена ящиками разных величин, тюками, плетеными корзинками для птицы и т. п. На корме обыкновенно сидит пара соколов или голубей, — любимцев экипажа, который считает их талисманом, приносящим ему счастье. Общим баловнем нашего миноносца была утка, летавшая обыкновенно по всей гавани, но постоянно к нам возвращавшаяся, как бы для того, чтобы убедиться, стоим ли мы по-прежнему на своем месте. Вывешенные на просушку ярко красные одеяла своим резким цветом нарушали монотонно-серую боевую окраску миноносца, выделяясь на нем яркими пятнами.

Погода сделалась пасмурной и дождливой. Если только русские замышляли от нас ускользнуть, лучше этой погоды придумать было нельзя! Но эта погода — идеальная для русского флота, заставила нас волноваться и все время быть начеку. Каждую минуту мы ожидали условного сигнала, который должен был осуществить одно из самых честолюбивых мечтаний моей жизни — присутствовать при морском сражении. Сигнал адмирала Того был краток: он состоял всего из пяти красных вспышек — точка, три тире, точка. Увидев его, всякий корабль в гавани должен был тотчас сняться с якоря и полным ходом направиться на вперед указанное рандеву. Таким образом, это был сигнал для сосредоточения флота. Место миноносцев при этом было назначено в тылу. В решительном сражении миноносцы играют роль резерва, представляя собою род «морской кавалерии».

День прошел без всякой тревоги. На следующее утро я получил по беспроволочному телеграфу разрешение адмирала Того осмотреть сигнальную станцию, которую я окрестил именем: «Глаза Того». Сторожевая шлюпка перевезла нас к китайскому городку. После некоторых затруднений, возникших из-за мелководья, мы стали рядом с большой китайской джонкой и с нее уже вышли на берег по сходням. Сигнальная станция расположена на самой высокой точке полуострова. Взбираться туда нужно по заросшей тропинке, извивающейся по склону горы. Со мной отправился мой капитан, чтобы лично познакомить меня с молодым лейтенантом, заведовавшим станцией. По своей грязи этот китайский город не представлял исключения. Дома выходили задним фасадом на берег, что было весьма удобно для выбрасывания всякой грязи и домашнего сора. Затем все это оставлялось спокойно гнить, пока приливная волна или какое-нибудь другое атмосферное явление не очищало берег от этой разлагающейся массы всякой гнили. Так как улицы города не были чище, мы пошли по берегу, придерживаясь самого края моря.

У подножия холма начиналась тропинка. После крутого подъема мы добрались до сигнального лагеря, состоявшего всего из одной палатки и длинного тента, укрепленного на оттяжках из железной проволоки. От ярости бурь его защищала крепкая каменная стена. Прежде всего мы зашли в палатку, чтобы познакомиться с офицером. Угостив нас чаем и папиросами, он любезно повел нас на вершину для осмотра простого, но очень важного сигнального аппарата. На самой вершине скалы была расчищена небольшая площадка около 12 или 14 квадратных футов и крепко вбит бамбуковый флагшток. На отвесном перешейке, соединявшем крайнюю скалу с материком, находился наблюдательный пост. Здесь на треножнике была установлена подзорная труба с сильным увеличением. Ящик из-под вещей заменял сиденье. Три матроса, чередуясь между собой, зорко следили за всеми изменениями и передвижениями при входе в порт-артурскую гавань, ни на секунду не отрывая глаз от трубы. Если все оставалось спокойно, адмиралу Того доносили об этом сигналами каждый час, но при малейшем движении со стороны русских, конечно, его извещали об этом немедленно. Посмотрев в трубу, я ясно мог различить русских солдат. Неприятельская сигнальная станция была, как на ладони. Видно было, как русские постоянно старались сбить наш флагшток, выбирая его мишенью для своей стрельбы, — но достичь этого им никогда не удавалось.

Мы пробыли на сигнальной станции около часу, любуясь видом. С точки зрения художника, выбравшего сюжетом скалы, — он неподражаем. Полуостров оканчивается высоким мысом, который в перспективе уходит прямо в океан. Из голубого моря поднимаются живописные утесы. Волны и бури изрыли скалы причудливыми гротами и пещерами и выточили такие дивно пропорциональные арки, как будто они сделаны по плану архитектора. Скала, на которой находится платформа, так отвесно обрывается с обеих сторон, что, смотря вниз, я почувствовал головокружение. В скором времени я услышал, что один из матросов нечаянно оступился и упав, конечно, убился на месте.

Глава VIII

Транспорт-база для миноносцев. Приключение с английским капитаном. Вторичное свидание с Того. Я присутствую при вылавливании мин. Китайский магазин. Выбор места для моей палатки. Вид битвы с птичьего полета. Я раскидываю палатку на Сошозане. В зоне опасности. Приказание перенести палатку в более безопасное место. Окончательно устраиваюсь лагерем на гребне горы.

«Никко-Мару» — это транспорт-база и к нему был приписан и миноносец № 67.

Лейтенант Матсумура был так любезен, что показал мне весь корабль. Он построен в Нагасаки обществом Миши-биши, весь из стали и является одним из лучших и новейших прибавлений к отряду вспомогательных крейсеров Того. На нем установлено восемь орудий. Шканцы были переполнены боевым материалом, главным образом длинными ящиками с могущественными 18-дюймовыми минами. В число «материнских» обязанностей «Никко-Мару» входило снабжение миноносцев углем, водой и запасами. На борту его находилась потребительная лавка, где офицеры и матросы могли покупать не только все необходимые мелочи, но и некоторые предметы роскоши.

Мне была отведена каюта лоцмана, в которой я жил в те промежутки времени, когда я не находился на миноносце № 67.

Тут я писал, рисовал и проявлял свои фотографии.

Мои друзья с миноносцев пользовались этой каютой, как клубом; здесь мы встречались и рассуждали о Порт-Артуре и всех происшествиях, в которых были участниками.

В этом «клубе» я услышал, что недавно один английский капитан едва спасся от смерти. Эту новость передал мне один офицер, только что возвратившийся с рандеву.

Вышедшее из Ханькоу английское судно, величиной всего в 650 тонн, направлялось в Вейхавей. Сделав ошибку в своих вычислениях, оно приблизилось к Порт-Артуру, где наткнулось на мину. Деревянное судно разлетелось в дребезги. Два английских штурмана и команда, набранная из китайцев, все утонули. Но капитан уцепился за спасательный буек, на котором ему удалось удержаться, хотя он и был сильно ранен в кисть руки.

Его спасли японцы и доставили на «Микасу», откуда его переслали в Сасебо для передачи английскому консулу. Я опасаюсь, что этому англичанину пришлось бы плохо, если бы вместо японцев он попал в плен к русским! Как говорили мои японские друзья, они, вероятно, раньше бы его застрелили, а затем уже предали суду.

С моей каютой на «Никко-Мару» был связан еще один интересный факт: одно время ее занимал некий таинственный г. Томас, должно быть пользовавшийся популярностью между офицерами, которые отзывались о нем с большой похвалой.

Они говорили, что он и я были единственными англичанами, с энтузиазмом хвалившими чудную постановку японского морского дела.

Рядом с моей каютой находилась ванная, поэтому многие офицеры присутствовали на этих импровизированных митингах в своих кимоно по дороге в ванную или по возвращении оттуда.

Две маленькие китайские собачки, недавно подобранные с джонки, прорывавшейся через линию блокады, тоже выбрали мою каюту своим постоянным местожительством.

Мать была красивая собака каштанового цвета с карими глазами, ласковыми, как у женщины. У ее сына, Чизи, черного щенка с коричневыми подпалинами, была очень интересная нижняя челюсть, совсем маленькая и неразвитая, придававшая ему грациозно-кокетливое выражение. Чизи даже было трудно открывать рот для еды и этот недостаток делал его очень раздражительным.

Кроме того, если я указывал пальцем на его уродливую челюсть, он страшно оскорблялся и со злобой кидался на меня. Но, несмотря на такую обидчивость, в общем это была славная собачонка и мы жили очень дружно.

Попеременное странствование на рандеву в залив и возвращение в гавань для отдыха становились для меня столь же утомительным своим однообразием, как вечное топтанье на одном месте для лондонского полицейского. Исключением являлись те случаи, когда русские, выбрав нас своей мишенью, начинали упражняться в стрельбе по цели. Иногда я отправлялся на «Микасу» повидаться с адмиралом Того, который всегда был на своем посту. Желая написать картину сражения под Порт-Артуром на возможно близком расстоянии, я попросил у него разрешения отправиться на берег. Он поинтересовался узнать, как я предполагаю устроиться. Я сказал, что у меня с собой палатка и все необходимые лагерные принадлежности и мне нужно только его разрешение.

Он любезно ответил, чтобы я не беспокоился, и как только он все устроит, он даст знать мне об этом сигналом. Возвратившись на «Никко-Мару» в самом радужном настроении, я сейчас же пересмотрел все свои лагерные запасы, чтобы убедиться, что палатка, оттяжки, колья и другие необходимые принадлежности находятся в полном порядке.

В ожидании сигнала Того я сделал несколько интересных поездок. Одной из самых возбуждающих нервы было вылавливание плавучих мин. В будущих морских операциях выдающуюся роль будут играть суда, вылавливающие мины.

В настоящее время для этого употреблялись обыкновенные купеческие пароходы. На баке (нос парохода) устраивалось приспособление из четырех длинных шестов с необходимой оснасткой для того, чтобы придерживать четырехугольную сеть. Посредством этого приспособления сеть выдвигается по крайней мере на расстояние тридцати футов от корабля. Опустив в воду этот огромный невод приблизительно на глубину двадцати футов, корабль двигается вперед, вылавливая попадающиеся на пути мины. Способ этот несколько напоминает ловлю креветок, но только в большем размере. На этот раз наши поиски не дали никаких результатов, но я все-таки был очень доволен, что увидел это дело на практике. Очень понятно, насколько опасна эта работа: если сеть не выловит мину, она неминуемо взорвет корабль. Японцы таким образом потеряли много судов, а потому впоследствии они употребляли для этой работы только старые пароходы, не представлявшие большой ценности. Капитан и офицеры старались объяснить мне все самым точным и подробным образом. После их ценных разъяснений, если бы мне пришлось строить такое судно, я мог бы обеспечить ему выполнение этой работы с большей точностью и меньшим риском для команды. Мы искали главным образом те мины, которые сорвались с якорей и носились в волнах, потому что упорным трудом фарватер в ближайшем соседстве был почти уже совершенно расчищен от поставленных мин.

На следующий день я поехал на берег, чтобы выбрать место для своей палатки, взяв с собой материалы для рисования и провизии на один день.

Капитанский катер доставил нас на берег меньше чем в полчаса. Меня сопровождали в виде охраны лейтенант Матсумура, кондуктор и два матроса, опасаясь, что моя чужестранная внешность может повлечь за собой неприятности.

Мы зашли в китайскую лавку. Подобно соседним строениям, она была в таком разрушенном и грязном виде, что невольно напрашивалась мысль о полном застое торговли и безысходной бедности владельца. По-видимому все семейство, за исключением женщин, согласно китайскому обычаю, находилось за прилавком.

По крайней мере, мне всегда казалось, что у них гораздо больше продавцов, чем покупателей. Товар в лавке состоял из различных грубо обделанных земледельческих орудий местного производства и некоторых европейских товаров, включая сюда пиво в бутылках. В углу стоял большой кувшин, размером и формой похожий на те, которые воображение рисует играющими такую важную роль в истории Али-Бабы и сорока разбойников. Поверхность его была покрыта густым слоем мертвых насекомых, что заставило меня предположить, что это огромных размеров мухоловка. На подставке рядом стояло несколько омерзительно грязных, жирных посудин, сделанных из выдолбленных тыкв с длинными бамбуковыми рукоятками. Я терялся в догадках, для какого употребления может стоять здесь эта грязная посуда, но в это время самый старый китаец начал переливать в один из этих сосудов часть содержимого из большего кувшина. Когда он зачерпывал ложкой, я увидел, что это какая-то протухшая маслянистая жидкость, нечто вроде светлой патоки. Это растительное масло, употребляемое китайцами для стряпни.

Потребовались большие ухищрения для того, чтобы купить все необходимое.

Матсумура писал китайские буквы в воздухе и на прилавке, указывая таким образом на свое желание писать. Через некоторое время китаец понял и достал свою кисточку, чернила и бумагу, на которой Матсумура изложил мои требования.

Отмечаю, как любопытный факт, что хотя многие японцы посещают Китай по делам и просто для удовольствия, для них совершенно так же трудно, как и для европейцев, усвоить разговорный китайский язык. И это несмотря на то, что в японском языке почти не существует иных букв, кроме китайских. Вследствие этого, не будучи в состоянии разговаривать между собой, они легко могут переговариваться письменно. Мне часто случалось это наблюдать во время моей службы в японском флоте, посещая маленькие уединенные островки. За неимением под руками письменных принадлежностей, береговой песок, или первое попавшееся чистое место в поле или на дороге, вполне отвечали цели. Часто таким образом письменно велся длинный разговор.

Мы прошли мимо китайской фанзы, в которой был расположен один из сторожевых пикетов генерала Ноги. Командовавший офицер сказал, что относительно меня им получены инструкции. По выборе мною места для палатки он должен был убедиться в его пригодности и безопасности, так как тяжелые русские орудия иногда обстреливали соседние холмы. Наняв на один день осла и нагрузив его провизией, бутылками с водой, материалами для рисования, мы двинулись в путь с таким же весельем, как компания шаловливых школьников. Дорога вела через город. Неровная площадь вся в ухабах, казалось, была отведена в полное пользование канатных заводчиков. Нисколько не принимая в расчет требований уличного движения, повсюду были расставлены временные станки, и работа производилась посреди всей уличной суматохи.

Далее дорога была загромождена различными ремесленниками с их инструментами — кузнецами, сапожниками и т. п. А в каждом свободном уголке торчали разносчики! Должно быть, владения купцов простираются до середины улицы и они получают с разносчиков небольшую плату за право торговли, — «выжимание», как это называется в Китае.

Уличное движение почти совершенно замерло на этом импровизированном базаре: двигался тот, кому это удавалось. Но китайский полицейский как будто совершенно не замечал этих задержек. Он также получал маленькое «выжимание» от всех лавочников, которое не только совершенно успокаивало его душу, но, по его мнению, снимало с него всякую ответственность.

Выбравшись из города, мы пошли по краю солоноватого озерка, имевшего вид неправильного треугольника. На одной стороне его расположен город живых, на другой — город мертвых. Подпочвенная вода с кладбища и гниющие городские отбросы, вероятно, переполнили все озерко мириадами бацилл. Я уверен, что болезнетворные организмы можно там измерять кубическими ярдами, но плескавшиеся утки с видимым наслаждением жадно глотали этот отвратительный раствор. Здесь же стирали все домашние вещи. Я нисколько не сомневаюсь, что если бы какому-нибудь выродку-китайцу захотелось выкупаться, он несомненно пошел бы именно сюда, чтобы прибавить и свою лепту в этот переполненный заразными бациллами пруд.

Соседние пустынные горы имеют своеобразную дикую красоту. Особенный интерес придает им еще тот факт, что именно здесь шел бой в первый период осады и русские очень упорно старались удержать за собой занятую ими позицию. Между этим местом и Порт-Артуром русские установили телеграф и телефон. По мнению моих японских друзей, «это было очень любезно и предусмотрительно со стороны Алексеева, так как избавило их от массы хлопот». Конечно, провод тотчас же отвели в главную квартиру Ноги, устроив таким образом прямое сообщение между ним и адмиралом Того. У подошвы гор тропинка переходит через каменистое, усеянное голышами русло горного потока; в виду сухого времени года вода там находилась только в самых глубоких ямках. Туземные китайские тропинки не отличаются ровностью; та, по которой мы шли, вполне подтверждала общее правило. Уже при начале подъема я почувствовал, что потерял привычку ходить по горам.

Солнце ярко светило. Дорога была почти безлюдна; за все время мы встретили только торговца рыбой и китайского мелочного разносчика, которые несли свой товар на манер наших молочниц, затем небольшую вереницу навьюченных ослов и несколько японских кавалеристов, ведших в поводу своих лошадей. Горы довольно пустынного вида и не отличаются богатой растительностью; на них растет преимущественно жесткая трава и мелкие, хилые кустарники. Из цветов я заметил некрупные колокольчики, маргаритки розово-желтоватого цвета и чертополох; кое-где по скалам цеплялся дикий виноград, а между камнями ютился род карликового дуба с широкими листьями. По всем предположениям, здесь есть богатые минеральные залежи: между сланцем выделялись резко обозначенными линиями слои кварца. Общий характер местности благоприятствует разведению овец; я заметил стада ангорских коз и несколько хороших выносливых лошадей. С большими усилиями мы то поднимались, то спускались, пока наконец не дошли до перевала, лежащего на вершине первого хребта. На этой вышине жара умерялась холодным ветром, и мы с удовольствием освежились после нашего утомительного карабканья.

С этого пункта перед нашими глазами развернулось глубоко заинтересовавшее нас зрелище. Происходившее вдалеке сражение было все-таки настолько близко, что ухо могло отличить треск ружей от гула тяжелых орудий и резкого покашливания разрывных гранат.

Но нам предстояло взобраться еще на одну гору и как нам этого ни хотелось, но время не позволяло остановиться и посмотреть на битву.

Следуя вдоль извилистого горного отрога, мы дошли до узкой тропинки, приведшей нас к слегка наклонному плоскогорью, защищенному от северных ветров естественными валами из скал. По моему мнению, это было самое подходящее место для того, чтобы разбить мою палатку.

Горы спускались к морю огромными уступами, которые достигали до тридцати футов вышины… А внизу, точно на карте, расстилался весь Порт-Артурский залив, где ясно были видны каждая скала, каждый островок и каждый корабль. Залив простирался до самых краев горизонта. Самый дальний распознаваемый пункт был рандеву Того: большой круглый утес казался темным пятном на полированной серебряной полосе отсвета на воде утреннего солнца. Дым броненосцев Того стлался темными линиями в густой атмосфере. Я мог различить отряды миноносцев, шедших на смену в залив, и даже с помощью подзорной трубы я мог видеть островки, отмечавшие крайние пределы блокады.

Нам предстояло подниматься еще около 400 футов до вершины горы. Усталые, мы поплелись по извилистой козьей тропинке, шедшей зигзагами, ежеминутно скользя и падая на короткой гладкой траве. Пройдя небольшую лощинку, мы добрались до вершины.

Открывшаяся панорама была одной из самых замечательных, которые когда-либо мне доводилось видеть. Треугольное плато с сигнальным шестом находилось на самой вершине. Горизонт не прерывался нигде, кроме одного направления, где вершина Шо-хо (двухголовая) закрывала очень небольшую часть поля сражения.

К западу, в пыли, дыму и грохоте битвы лежал Порт-Артур. Холмы в городе и вокруг него были изрезаны сетью траншей. На их вершинах коричневого цвета была выжжена вся растительность опустошительным огнем японских орудий. Вокруг нас и над нами небо было ясно-голубого цвета, но над городом висели тучи.

Казалось, там находились все разновидности облаков, начиная от легких перистых до черных грозовых и надвигающихся тяжелых кучевых… Но из этих облаков лились смерть и разрушение. Они были, в буквальном смысле слова, облаками войны. Более легкие и светлые происходили от взрыва гранат, разрывавшихся в виде парашютов; тяжелые кучевые от черного порохового дыма русских орудий большего калибра; порох шимозы давал грозовые облака с кругообразными огненными стрелами, являвшимися при разрыве бомб, начиненных этим могущественным взрывчатым веществом.

Зрелище, открывавшееся перед нашими глазами, было очень красиво, но барабанная перепонка сильно страдала от треска и грохота этих губительных снарядов.

При входе в порт-артурскую гавань работало шесть минных судов, а несколько миноносцев и рыбачьих лодок двигались взад и вперед по небольшой водной площади… Только эту бесконечно малую частицу видимого огромного пространства могла назвать могущественная Россия своей! Сзади Порт-Артура поднимался трагический 203-метровый холм[19]; налево находился полуостров Ляотешань. Дымные смерчи, поднимавшиеся с его вершины, указывали положение тяжелых орудий. Русские генералы намеревались выбрать эту возвышенность своим последним убежищем.

Мирный залив Дальнего блестел на востоке, как изумруд, а дым, поднимавшийся из его высоких фабричных труб, напоминал о промышленности. Горы между нами и этим прекрасным заливом уже носили названия, данные им победителями. Один небольшой остроконечный холм, — Маленький Фудзияма, был так назван в честь священной японской горы. У его подножия пролегала военная дорога, проведенная русскими для соединения Дальнего с находившейся внизу гаванью. Она шла по плодородной равнине, окаймленной полями с созревающим хлебом… Это была прекрасная картина мира! К северу панорама дополнялась непрерывною цепью гор.

Мы продолжали наблюдать за ходом битвы, но склонявшееся к западу солнце напомнило нам, что мы должны быть на берегу до наступления сумерек. Поспешно спустившись с горы, мы добрались до берега в 6 час. 30 мин., но низкий еще пролив задержал нас до семи часов, и все-таки, чтобы добраться до катера, пришлось взять сампан.

Я очень обрадовался, увидев, что катером командовал один из моих друзей, накануне вечером отправившийся в ночную экспедицию для постановки мин. Он не вернулся вовремя и мы очень беспокоились об его судьбе.

По его словам, причиной задержки была необходимость ожидать восхода луны. Затем пришлось укрыться за мысом и выжидать, пока не представится удобный случай благополучно уйти от русских орудий. Он рассказывал о всем происшедшем в шутливом тоне, но капитан сказал мне, что не рассчитывал больше видеть его живым, так как он слишком рисковал, забравшись чересчур далеко.

Когда мы возвращались назад, на другом конце бухты взорвалась мина заграждения и выбросила в воздух огромный столб черного дыма высотой почти в 200 футов. Мы пристали к кораблю в 7 ч. 30 минут.

Я долго не ложился спать в этот вечер, следя за световыми ракетами и за разнообразно окрашенными вспышками при взрывах различных снарядов.

Позавтракав рано утром, я отправился на берег со вчерашним конвоем и с капитан-лейтенантом Ионахара, которому также хотелось посмотреть на бой. Немного задержали нас ослы: пришлось нанять двух свежих, потому что бедное животное, навьюченное накануне моим багажом, сегодня захромало. Слух о моем прибытии, должно быть, распространился очень широко, потому что весь город собрался смотреть на первого высадившегося здесь англичанина. Дорога показалась мне очень твердой, а ноги еще болели от вчерашнего хождения по горам. Дойдя до первой вершины, мы увидели, что битва хотя еще продолжалась, но с промежутками, то ослабевая, то усиливаясь. Сегодня японцы, овладев накануне одной позицией, нападали уже не так яростно. Однако же я заметил, что русские установили новую батарею в четыре орудия.

Самое интересное зрелище было в стороне моря, где с помощью минных истребителей усердно работали тралящие суда. На противоположной стороне Ляотешаня одна из наших канонерок поддерживала оживленную перестрелку с русским судном, которому наконец пришлось войти в гавань. Сопоставляя этот факт с тем, что русские очищали проход через свои собственные минные заграждения у входа, приходилось предположить, что они намереваются прорваться во Владивосток.

Работавший как раз под нами минный истребитель нашел плавающую на поверхности мину; с нашего места прекрасно был виден весь ход действий. Стрельба в мину не дала никаких результатов; тогда истребитель ее поджег[20], а сам бросился в сторону полным ходом со скоростью 25 узлов. Эта мина поступила очень благородно, истратив всю энергию на пламя и дым, хотя на случай несчастия к истребителю направился его товарищ. «Ниссин» и «Кассуга», два итальянских крейсера, проданных японцам эльсвикской компанией, держались миль на десять мористее[21]. За ним, на таком далеком расстоянии, что даже нельзя было его ясно различить, держался крейсер, грузившийся с транспорта углем.

Накануне меня так опалило солнце, что я отказался сопровождать лейтенанта Ионахара, который с одним из моих провожатых поднялся на самую высокую точку (Шо-хо), рассчитывая насладиться оттуда более широкой панорамой.

Назад они пустились бегом, наперегонки, как школьники и возвратились совершенно измученные и запыленные, с высунутыми языками от жажды. Бутылка холодного пива скоро восстановила их утраченную энергию. В их отсутствие я занимался рисованием. Китаец — погонщик ослов оказался настоящим художественным критиком: в промежутках охоты за насекомыми в окрестностях своей косы он совершенно свободно и смело критиковал мой рисунок.

На этот раз мы отправились домой раньше и по кратчайшему пути. Перед уходом Ионахара сделал с нас с помощью своей камеры несколько очень удачных снимков. Было очень забавно смотреть, как работавшие на полях китайские женщины быстро убегали при нашем приближении. Мы не сожалели о такой чрезмерной пугливости: внешний вид их был слишком возмутителен и исключал всякое желание рассмотреть их поближе. У горного источника мы остановились, чтобы напоить ослов, и я опять заметил, о чем уже упоминал и раньше, что китайцы вообще очень сострадательны к животным.

Возвратившись на корабль в шесть часов, я закончил день хорошим японским ужином из куриного супа. Заметив, что из чайника плохо наливается чай, мой новый вестовой, Фукисима, быстро схватил чайник и начал с азартом дуть в носик, пока не послышалось бульканье. Тогда он с триумфом налил мне чашку, которую я смиренно выпил, не проронив ни одного слова.

Японские артиллеристы так пристрелялись, что снаряды их взрывались как раз в самом Порт-Артуре. Возникал вопрос, долго ли могут русские выдержать подобный огонь?

Но на другое утро форты и батареи молчали: японцы занялись земляными работами, а русские, вероятно, решили не тратить понапрасну своих снарядов.

При следующей поездке на берег у меня уже не оказалось товарища — все усердно занимались погрузкой угля. Внизу в заливе работали русские тралящие суда, а один миноносец дежурил у входа. Эскадра Того держалась более к западу, как раз против входа в Порт-Артур. В тот же вечер меня обрадовало полученное разрешение адмирала Того разбить мою палатку поблизости передовых линий, где я мог рисовать задуманную мною картину атаки Порт-Артура. Снова вытащил я свою палатку для осмотра и составил список материалов, которые могли мне понадобиться для приведения всего в порядок.

На рейд вошел миноносец, ведя на буксире большую джонку, китайская команда которой имела обычный убитый вид. Позднее разнесся слух, что оставшиеся суда владивостокской эскадры вновь вышли в море с намерением соединиться с порт-артурскими кораблями.

Палатка моя, привезенная из Кабула, очень интересовала наших матросов. Раскинув ее на палубе, я осмотрел все принадлежности, чтобы все было в полном порядке. Мое лагерное снаряжение, исключая личный багаж, состояло из палатки, кровати, одеяла из овечьих шкур, манерки, чайного сервиза, седла, седельных сумок, бамбуков для разных потребностей, муки, рису, варенья, сухарей, сардин, масла, свечей и спичек. По моему расчету для перевозки всего этого требовалось шесть ослов, считая двух только под палатку. Мешок для спанья из овечьих шкур был хорошо выколочен и проветрен, потому что забравшиеся туда от собак блохи нашли мягкую шерсть весьма для себя удобной. Порошок от насекомых и солнце скоро выгнали их из уютного помещения. В виде охраны и для прислуживания мне дали в товарищи двух матросов. Было предусмотрено все, касавшееся моего комфорта: с корабля мне должны были доставлять воду, а доктор предполагал приезжать, по крайней мере, раз в неделю. Принимая в расчет возможность того, что корабль мог получить приказание уйти на день или два к мысу Садо и что посланным со мной матросам пришлось бы отправиться в море, обязанность снабжать меня необходимой охраной переходила к крейсеру «Киото-Мару».

«Дело в том, — сказал капитан, — что адмирал Того возложил на нас ответственность за вашу безопасность».

Встав на следующее утро очень рано, я уложил все свои вещи. Палатка и съестные припасы на месяц уже были погружены в большой сампан; к восьми часам утра все было готово. Когда я сел в лодку, доктор перебросил туда Чизи. Новизна всего окружающего совсем запугала маленькую собачонку и она самым жалким образом дрожала во все время переезда. Кроме провожавших офицеров, ехало еще несколько матросов, посланных для того, чтобы раскинуть палатку и помочь мне устроиться на биваке вполне комфортабельно.

Нам пришлось высадиться прямо на отмель, так как, хотя городок этот и существует со времен Конфуция, но не имеется и следа какой-либо пристани. Собравшаяся толпа уличных лентяев и бродяг смотрела на меня с обычным китайцам апатическим любопытством.

Я пошел в лавку уговориться насчет доставления топлива — дерева и угля, а мой вестовой выбрал несколько старых сосудов из-под масла, намереваясь устроить из них печку. В лавке были солдаты; часовой комфортабельно сидел в кресле у дверей. Сделав визит офицеру, я познакомился с господином в форме, оказавшимся китайским переводчиком. Эта счастливая для меня встреча дала мне возможность объяснить все, что мне было нужно. Благодаря его помощи мне удалось достать шесть сильных ослов и несколько погонщиков, стоявших почти на такой же степени развития, как и порученные им животные.

Кроме того, я нанял несколько кули с лопатами и кирками для расчистки места под палатку, которую я решил раскинуть так, чтобы вход в нее был со стороны Порт-Артура. Почва была очень твердая и скалистая и только после продолжительных трудов нам удалось разбить палатку. Шла обыкновенная артиллерийская перестрелка, и я заметил, что снаряды некоторых орудий с новой батареи, нащупывавшей пределы дальности флагманского судна адмирала Ямада, рвались на соседнем отроге горы, всего ярдах в пятистах от меня. Я начал сомневаться в целесообразности своего выбора места. Появившийся кавалерийский разъезд с двумя офицерами подтвердил мои сомнения. Старший из офицеров сказал мне с улыбкой, что русские сделали очень большие успехи со времени начала военных действий и что их артиллеристы особенно метко попадают в палатки. Он командовал этим районом и сказал мне очень вежливо, но очень решительно, что я должен покинуть опасную зону, на что я согласился с большой готовностью. Итак, приходилось снова снять весь лагерь, навьючить его на ослов и выбрать новое место. Наконец я окончательно остановился на небольшом плато, которое сразу бросилось мне в глаза. Время приближалось к вечеру, когда мне наконец удалось устроиться комфортабельно. Защищенность нового места от резких ветров давала ему большое преимущество перед первоначально мною выбранным бивуаком.

Офицеры настояли, чтобы я дал им список всех вещей, которые могли бы мне понадобиться, обещая купить в китайской лавке то, чего не окажется на корабле. Проводив их на некоторое расстояние, я простился с ними у небольшого ущелья, названного мною воротами моего поместья.

При устройстве моего нового образа жизни встретилось одно почти непреодолимое затруднение. Состоявшие при мне два японских матроса не могли столковаться с полудюжиной моих китайцев; китайцам было очень трудно понять меня, а я не был в состоянии говорить ни на том, ни на другом языке. Но кое-как мы умудрились с этим справиться. Из домашних животных со мной были куры, ослы и собака Чизи, как будто даже выросшая от сознания важности добровольно принятой на себя обязанности сторожить наш лагерь.

Чизи яростно лаял на китайцев, кур и даже ослов, но как только мне приготовили постель, он тотчас на нее вскочил, свернулся клубком и спокойно заснул, чувствуя без сомнения, что вполне заслужил отдых, хорошо исполнив свои обязанности.

Тем временем я начал думать об ужине. Моему вестовому не удалось устроить очага из глиняных горшков по той простой причине, что не оказалось подходящих инструментов. Для того, чтобы вскипятить чайник, понадобилось сжечь единственную бывшую у нас вязанку дров. Ужин мой состоял из чаю, сухарей и консервов.

Оба матроса расположились со своими циновками и одеялами в моей палатке, а китайцы приютились на некотором расстоянии между скалами, — совершенно необходимая предосторожность ввиду их неопрятных привычек.

Глава IX

Лагерь в горах. Моя охрана из матросов. Рисование на горной вершине. Штурм форта Двойного Дракона. Ночная атака. Штурм. Новый выход «Ретвизана». Выход русских минных истребителей. Прорыв двух пароходов через блокаду. Я снимаю лагерь и возвращаюсь на корабль. Бусидо.

На следующее утро я чувствовал себя превосходно, — результат ночи, проведенной на прекрасном свежем горном воздухе. Моя первая мысль была взять ванну, и через некоторое время я мог выполнить свое желание, так как возвратился осел, посланный за водой к горному источнику за шесть миль. Вместо ведер мне служили старые парафиновые жестянки, хорошо вычищенные и промытые кипятком с содой. К завтраку мне пришла фантазия иметь жареного цыпленка, и я отдал соответственное приказание повару китайцу, пришедшему засвидетельствовать свое почтение к двери палатки. Я начал с того, что старался объяснить ему свое желание, рисуя китайские буквы на пустом месте перед палаткой. После долгих рассуждений и восклицаний на разных языках он наконец сообразил тот факт, что ему нужно зарезать курицу. У меня был маленький японский словарь, но единственными выражениями, относившимися к делу, были — «труп» и «птица», поэтому я приказал ему дать мне «труп птицы». Курица была надлежащим образом превращена в труп, принесенный ко мне для дальнейших инструкций. Из мимики китайца я сообразил, что он намеревается жарить птицу, не ощипывая перьев и не считает нужным предварительно ее выпотрошить!

Принявшись сам за работу, я дал ему урок, который он скоро усвоил, но когда дело дошло до жаренья курицы, он заявил, что нет топлива. Выражаясь деликатно, — это было досадно. После всех испытанных хлопот я должен был удовольствоваться мясными консервами, водой и сухарями.

Подробно рассматривая в подзорную трубу все окрестности, я, к великому моему удовольствию, усмотрел, что люди, посланные с корабля с моими припасами, уже пересекают песчаную отмель. До прихода их в лагерь должно было пройти часа два-три, и я пошел на вершину горы наблюдать за ходом сражения.

Японцам удалось укрепиться на очень сильной позиции, которую русские старались отбить назад. Позиция эта имела чрезвычайно важное стратегическое значение, господствуя над частью гавани и города. Сражение было весьма упорное. Я слышал впоследствии, что потери с обеих сторон были очень тяжелыми.

Ослы с моими припасами подошли около полудня. На одном было нагружено столь необходимое нам топливо — дрова, мешок с углем и два глиняных горшка. Подобно своему британскому прототипу, японский матрос искусник на все руки. Моему караульному наконец удалось смастерить печку с помощью железного крюка от палатки и колотушки.

В одном из горшков он сделал спереди квадратное отверстие, а сзади пробил две или три дырки для тяги воздуха. Получилась превосходная печка, которую он немедленно пустил в дело, начав варить на ней рис и жарить цыпленка. На случай дождя я заставил кули выкопать вокруг лагеря канаву, а после обеда пошел отыскивать место для постановки мольберта. Сначала было трудно объяснить китайцам, чего я от них требую, но я заставил одного нести мольберт и воду, другого — ящики с красками и складной стул. Через несколько дней эти обязанности совершенно вошли в круг их понимания; они сами брали мои принадлежности и устраивали все на обычном месте во время моего завтрака. Почти каждый день меня навещал кто-нибудь из офицеров. Мои два матроса сменялись также правильно, как при несении обыкновенной службы. Находиться при мне было для них обязанностью нетрудной. Каждая пара проводила сутки в моем лагере, служа для моей охраны и, действительно, они фактически никогда не теряли меня из вида. Смена с корабля являлась в восемь часов утра.

Таким образом, в течение моего четырех- или пятинедельного пребывания в горном лагере почти половина команды перебывала в должности моих караульных. Действительно, со мной обращались почти как с владетельной особой. Доктор навещал меня два раза в неделю и всякий офицер, которому случалось быть вблизи вершины холма, обязательно заходил ко мне.

Я обставил свою палатку на манер японского дома. На полу лежали разостланные травяные циновки. Я и все мои друзья обязательно снимали сапоги перед входом, что обеспечивало безусловную чистоту. Я носил кимоно и большую часть своей работы исполнял на полу на японский манер. Сначала меня беспокоили мухи, но я отодвинул кухню подальше и перевел ослов на другой холм. Оставшихся мух уничтожили японцы-караульные. Они сделали остроумную хлопушку из гибкого обломка бамбука, которая действовала без отказа, и скоро моя палатка совершенно очистилась от этого бича.

Освоившись вполне с окружавшей меня обстановкой, большую часть дня я проводил на вершине горы с подзорной трубой и акварелью. Я оставался там обыкновенно до захода солнца. Оно великолепно закатывалось за горы, на которых кипел бой, и черные силуэты сражавшихся резко выделялись на красном диске. Тяжелые орудия грохотали все ночи подряд, но суда, набрасывавшие мины, не могли работать хорошо, так как стояли светлые лунные ночи.

На второе утро я выкупался в тазу, поставленном для питья кур. По этому случаю его особенно тщательно вымыли и вычистили; один из матросов вытер мне спину и окатил водой. Немного спустя другой караульный прибежал сказать, что на гору поднимается мой приятель переводчик и несет мне подарок, прекрасную рыбу «тай». Это род морского окуня, справедливо называемого японской лососиной; он одинаково вкусен холодный и горячий. Японцы считают его особенно тонким лакомством в сыром виде. Конечно, бросив все, я должен был идти навстречу приятелю. Выразив ему свое удовольствие и благодарность за принесенный подарок, я пригласил его разделить со мною обед. Это был очень приятный и знающий человек, сообщивший мне много сведений об окружающей местности: имена гор, долин и мест, где происходили самые значительные сражения. По его словам, высокая гора Шо-хо была театром одной из самых ужасных кровопролитных битв, и хотя прошло уже несколько недель, много трупов русских солдат еще до сих пор лежат не погребенными на тех местах, где они пали. Именно здесь, на этой горе, неприятель впервые прибегнул к помощи камней и скал, которые русские сбрасывали вниз на атакующие колонны. Он также указал мне новое место, куда был перенесен один из русских прожекторов; его вполне ясно можно было различить на ближайшем мысе, находившемся во власти русских; от действия японских орудий его защищал выдающийся утес.

В это утро «выколачивалась» вновь установленная русская батарея. Сосредоточенный огонь нескольких батарей и 11-дюймового орудия постепенно разрушал горный хребет, под прикрытием которого находилась эта батарея. Я наблюдал попадавшие в батарею японские снаряды, которые разрывались между орудиями, и я изумлялся, как могли русские выдерживать такой адски-губительный огонь. Раненых уносили с позиции, но многие фигуры, неподвижно лежавшие ничком, — были убитые наповал. Несмотря на громадные потери, русские весь день держались у своих орудий и продолжали стрелять.

Осеннее солнце слишком палило после обеда — в пальцах появилось колотье, а на поверхности кожи — опасные красные пятна. Поэтому я решил работать после четырех часов. Стояла очень благоприятная погода для уборки сена. Косили каждый крошечный кусочек, где только росла трава; для срезывания ее употребляли род грубо сделанного серпа, нечто вроде широкого ножевого лезвия, вставленного в рукоятку под углом сорока пяти градусов. Китайцы брали с собой на сенокос ослов и работали целыми семействами.

Навестившие меня морские офицеры сказали мне, что предстоит большое сражение, так как японцы намереваются взять Северный форт, иначе называемый форт Двойного Дракона. Это грозное укрепление уже несколько раз почти переходило в руки японцев, но скорострельный огонь пулеметов, установленных под прикрытием в разных местах, не позволил нашим солдатам удержать его за собой. Штурм форта начался вскоре после того, как мы сели между скалами на вершине горы, откуда был хорошо виден Порт-Артур.

С этого места можно было ясно различить общий план кольца фортов, военную дорогу, соединявшую их сзади, также и передвижения русских войск. Насколько я мог судить, движение по дороге было совершенно безопасно, так как японские ядра перелетали через нее. Мой обсервационный пункт был так же удобен, как место третейского судьи на военных маневрах: я мог свободно видеть обе стороны — нападающих и защищавшихся.

Сражение началось самой оглушительной бомбардировкой — число действовавших орудий никак не могло быть менее 500.

В кратких словах положение дела было следующее: первая оборонительная линия и форт «Куропаткин» уже были взяты японцами, которые оттеснили русских за городские укрепления. Настоящая битва была попыткой со стороны японцев прорваться на флангах и захватить остальные укрепления.

Волна сражения перекатывалась справа налево. Белые клубы дыма росли и носились в воздухе, как куски сложенных кружев; от страшных взрывов гранат, начиненных порохом шимозе, казалось, содрогалась земля и поднимались густые облака грязно-черного дыма. В подзорную трубу я увидел спускавшееся на землю снежно-белое облако; на моих глазах оно вдруг разорвалось и, подобно утреннему туману, унеслось к вершинам холмов. Это был дым 11-дюймового орудия. Внезапно огонь японских орудий прекратился. Пехота двинулась на приступ. Я наблюдал неровные ряды, впереди которых был виден человек с очень заметной белой перевязью. Это был, как я потом узнал, генерал Ихинохи. Стена китайских укреплений, казавшаяся непреодолимым препятствием, задержала наступление — атаковавшим пришлось здесь остановиться. Вдруг ужасный взрыв потряс воздух, и когда дым рассеялся, я увидел в стене пролом, через который и ворвались победоносные войска. Сотни маленьких флагов «Банзай» взвились в рядах японцев, сделав их похожими на рощу цветущих деревьев.

Позиция была взята и на этот раз удержана. Еще некоторое время продолжалась отрывочная перестрелка, но сражение, длившееся с утра до заката солнца, было окончено. За ночь японцы укрепили свои новые позиции. На следующий день военные действия прекратились — обе стороны отдыхали и хоронили своих мертвых.

Присылавшийся ко мне ежедневно осел доставил мне на этот раз письмо от нашего ревизора Оно. Он сообщал мне, что в виду начатого обстрела гавани японскими орудиями становилось очень вероятным, что русские корабли выйдут, а в таком случае миноносцы отойдут на свои места — в тылу флота.

Запас моего топлива таял очень быстро, потому что китайцы тратили, — или по крайней мере, говорили, что тратили, — целую вязанку дров для жаренья одного цыпленка! С корабля прислали мне немного мяса: мои японские матросы состряпали из него какое-то кушанье с сахаром, и я нашел его превосходным.

Эскизы для задуманной мною большой панорамной картины занимали все мое время, но на следующий день после приступа я не работал совсем, и занялся приведением в порядок моего лагеря, а затем просто предался «сладкому безделью». Бродя по бивуаку я увидел, что повар-китаец процеживает суп сквозь полотенце, служащее в то же время для вытиранья посуды. Сделав ему строгое замечание, сначала я отказался от супа, но китаец принял такой удрученный вид, что в конце концов мне пришлось проглотить его стряпню. Нужно признаться, что суп совершенно остановился у меня в горле, когда китаец на моих глазах вытащил утопавшую в нем муху своей зубочисткой.

Два великолепных орла летали и описывали круги так низко над моей головой, что я свободно мог различить их глаза. Конечно, притягательная сила была не во мне — орлы имели особые виды на Чизи, который неподалеку грыз кость, совершенно не подозревая о неминуемой опасности. Подобрав камень, я намеревался отогнать орлов, когда вдруг заметил, что камень этот сверкает на солнце. Рассмотрев его ближе, я нашел в нем очень значительную минеральную примесь; сделанный же дома анализ дал очень хорошие результаты. Мой слуга-китаец принес мне пучок диких хризантем с очень мелкими ярко-желтыми цветами, и этот букет явился прекрасным светлым пятном в моей палатке.

Вечером снова началась канонада из тяжелых орудий, и чтобы наблюдать бой, я поднялся на вершину горы. Очертания возвышенностей ясно вырисовывались на звездном небе, более бледном к краю горизонта; местность же вокруг Порт-Артура была покрыта красноватым сумраком. Пять прожекторов представляли из себя огромную, блестящую звезду и лучи ее скользили по всей окрестности, резко выделяя вершины гор и останавливаясь дольше на тех местах, где русские предполагали найти наши скрытые батареи. Иногда могущественный луч освещал и меня, одиноко стоявшего на своем наблюдательном посту, и мне хотелось знать, последует ли затем выстрел… Но к счастью, русские не находили нужным делать из меня мишени.

Сторожевые огни неприятеля мелькали тысячами светлых точек в ущельях осажденного района. Тяжелые орудия грохотали через правильные промежутки времени с деловой точностью. Самым драматическим моментом был тот, когда лучи прожекторов все сосредоточились высоко в небе на одной точке, а одинокая световая ракета грациозным изгибом очертила свой огненный путь и осветила всю местность, разлетевшись тысячей падающих звезд. В одно мгновение все холмы оделись пламенем: из японских позиций, находившихся до сих пор в темноте, вырвались огненные снопы и русские укрепления были засыпаны градом снарядов из скрытых до тех пор японских батарей. Рев и грохот орудий были ужасны. Шла ночная атака: слышались дикие крики, боевая команда, не смолкавший треск ружей… Местами электрические лучи меркли от страшных вспышек снарядов. При ярком блеске световых ракет я мог различить атакующие колонны, движение которых походило на черные, движущиеся тени на белом полотне. Гром орудий, ослепительный блеск разрывавшихся снарядов, несущиеся темные облака дыма и похожие на гномов, маленькие, черные фигуры, с безумной храбростью кидавшиеся в эту ужасную свалку, были чем-то сверхъестественным; я готов был думать, что перед моими глазами развертывается какой-то адский кошмар. Эта бешеная атака продолжалась менее часа. Первое время после ее отражения прожекторы еще продолжали трепетать и вспыхивать то там, то сям, пока не возвратились к своему нормальному, правильному движению.

Каждая мельчайшая подробность этого кровавого получаса живо запечатлелась в моей памяти, — я был точно заколдован, видя подобное проявление беззаветной храбрости японских солдат, смело бросавших вызов смерти. Спустя несколько времени мне сказали, что весь этот удивительный героизм пропал даром и что в будущем решено по возможности избегать ночных атак.

Возвращаясь к биваку, я услышал унылый вой горного волка, вполне гармонировавший с угнетавшими меня грустными мыслями, но наступившее ясное утро рассеяло тоску, навеянную на меня ночными событиями. Я снова взялся за карандаш и начал прилежно работать: четвертый рисунок приближался к концу, оставалось только сделать пятый.

Указывая на отдаленную вершину Шо-хо, мои матросы часто меня спрашивали, почему я не соберусь подняться туда? Наконец я решился сделать эту прогулку. Из моего лагеря до вершины Шо-хо было не менее двух часов ходьбы; я двинулся в путь в сопровождении двух матросов, китайца и осла, навьюченного провизией и рисовальными принадлежностями. Для сохранения времени мы спустились по довольно обрывистому склону, потому что ведшая в долину тропинка была очень длинна и извилиста. Мы дошли до главной дороги, которая вела вдоль русла горного потока, извивавшегося по долине; везде остались следы русских укреплений: большею частью это были брустверы, сделанные на скорую руку, и окопы для пехоты. Горный характер местности очень облегчал оборону и, следовательно, затруднял нападение.

Остававшиеся до дороги последние четыреста или пятьсот ярдов мы частью скатывались, частью скользили, местами даже бежали вдоль высохшего русла потока. В ущельях гор уютно гнездились китайские хижины и разрушенные постройки. Почти около каждой кучи мусора находилась семейная гробница, — грубо сделанный алтарь, обыкновенно сложенный из отдельных камней с двумя маленькими отверстиями для окон и крошечной дверью для свободного входа и выхода духа умершего. Я обратил внимание на одну гробницу, отличавшуюся несколько большим изяществом, стены которой состояли из больших сланцевых плит.

В этих защищенных долинах прекрасно росли сосны и разные деревья, не исключая фруктовых; китайцы же возделывали первобытным способом зерновые хлеба, просо, овощи и даже хлопчатник. По дороге мы видели целые семьи, занятые сбором жатвы, — зрелище в своей простоте и первобытности было поистине библейское! Молотили хлеб на гумне с помощью быка, топтавшего снопы; женщины отделяли мякину от зерен, а на полях было много подражательниц Руфи, собиравших колосья. С гор спускались ослы, навьюченные вязанками жесткого сена, в состав которого входит все растущее, не исключая сухих стеблей проса, — надо же чем-нибудь прокормить скот в течение долгой и суровой маньчжурской зимы! Заморенные, полу-умирающие от голода собаки стерегли грязные загородки, в которых стояли дома.

Везде кругом были цветы, — полевые хризантемы, колокольчики, сирень и темно-красные маргаритки, а необыкновенно пышно разросшийся дикий виноград все заплетал своими побегами. На более низкие кусты взбиралось цепкое ползучее растение, вроде диких огурцов, и желтые его плоды горели на солнце. По бокам узкой тропинки росли грецкие орехи, миндальные и абрикосовые деревья; между ветвями прыгали и кричали сороки, — единственные представительницы пернатого царства в долине.

На другом конце русские инженеры провели военную дорогу, взбиравшуюся на холм зигзагами под малым уклоном, но мы, чтобы избежать пыли, предпочли вьючную тропинку. На вершине перевала оказались глубокие окопы для стрелков, тянувшиеся на протяжении нескольких миль по обеим сторонам горного хребта, а высоко на склонах Шо-хо были устроены брустверы для орудий и позиции, господствовавшие над всей долиной. Здесь уже траншеи для пехоты не носили на себе следов торопливо организованной обороны: они были тщательно распланированы и прекрасно выполнены лучшими в мире военными инженерами.

Несколько наскоро выкопанных могил указывали место погребения русских солдат, похороненных там, где они пали. Японское же кладбище было устроено очень заботливо: маленькие четырехугольные деревянные гробницы с именем и похвальным словом падшему стояли рядами на усыпанном цветами, залитом солнцем склоне горы, вблизи столь любимой японцами сосновой рощи. Осколки снарядов и раздробленные на куски скалы живо свидетельствовали о губительной силе артиллерийского огня.

Только очень опытный альпинист, привыкший к трудным восхождениям, мог рискнуть взобраться на узкую вершину горы; на расстоянии почти двухсот ярдов надо было карабкаться по скалам, на уступах которых едва могла поместиться нога. Только здесь можно было по достоинству оценить пригодность японских «зори» — складных соломенных сандалий. Гребень вершины, похожий на лезвие ножа, в самой широкой своей части имеет только от двенадцати до пятнадцати футов ширины и имеет крутой наклон к юго-востоку. На нем находилось грубо сделанное прикрытие для стрелков, вроде тех, которые известны в южной Африке под названием «schaan». Буры часто применяли этот способ обороны.

В нескольких шагах перед нами был похоронен русский: могила его не была зарыта землей, только большие камни и обломки скал наполовину прикрывали зловонное разлагающееся тело; головы его уже не было и только торчали ноги в больших сапогах. Недалеко от могилы я подобрал челюсть, вероятно, утащенную каким-нибудь животным или хищной птицей, и бережно положил ее обратно в могилу с надлежащим благоговением.

Мы провели на вершине некоторое время, подробно разбирая различные позиции, пока склонявшееся к западу солнце не предупредило нас, что пора отправляться в обратный путь. Оставив русского героя в его одиночестве, мы начали спускаться с горы, что оказалось еще гораздо более затруднительным, чем подниматься на вершину. У подножия утесов я остановился, так как внимание мое привлекло находившееся против меня глубокое ущелье, защищенное высокими скалами: в нем расположилась на биваке японская конница, обоз, следовавший за армией, и были раскинуты белые палатки, которые я принял за корреспондентский лагерь.

Направившись домой, мы пришли как раз вовремя, добравшись лишь в сумерки до нашего горного хребта. Луна еще не взошла и находившийся справа Порт-Артур был погружен во мрак. Я насладился вполне заслуженным ужином, который на этот раз мой китайский повар состряпал действительно хорошо.

Ожидая на следующее утро к себе в гости капитана, я приказал, в виду предстоящего осмотра, все тщательно вычистить, а также приготовить более изысканный обед. Первое разочарование я испытал из-за рыбы: вместо заказанной «тай» погонщик привез мне маленькую акулу. Это очень понравилось моим китайским слугам, но на меня подействовало удручающим образом, потому что я знал слабость капитана Камамуры к рыбе «тай». Хорошо, что у меня оказался в запасе кусок свежего мяса и кроме того я приказал повару «превратить в труп птицу». Мой гость приехал вовремя и мы отправились на гору, откуда была видна новая морская батарея. Он рассказал, что японцы установили еще четыре 11-дюймовые пушки, так что теперь Порт-Артур обстреливается снарядами из пяти чудовищных орудий. Каждую минуту он ожидал возможности прорыва кораблей, хотя выполнить эту задачу было делом весьма нелегким. Прежде всего доступ в Порт-Артур зависит от прилива: броненосцы могут выходить только при высокой воде, следовательно, выход целой эскадры по необходимости занимает значительный промежуток времени. Во-вторых, суда были бы принуждены двигаться с чрезвычайной осторожностью, поодиночке, через минные заграждения и выстраиваться им пришлось бы на внешнем рейде. Подобный маневр не принадлежит к числу легких даже и в мирное время, — и тем более было невероятно, чтобы весь флот в полном составе мог выйти в море, двигаясь под градом неприятельских снарядов над целыми полями минных заграждений.

Сидя в палатке после обеда, мы смотрели по тому направлению, где находилась эскадра Того. Два крейсера и один броненосец медленно крейсировали взад и вперед между Сигнальной горой и островом Кап.

Провожая капитана до ущелья, я нашел по дороге кошелек, который как раз оказался принадлежавшим ему. Оказалось, что он взял с собою вестового, который нес взятое на всякий случай теплое пальто и, вероятно, он выронил кошелек из кармана, когда, дойдя до ущелья, снимал холодное пальто, чтобы надеть теплое.

Оказалось, что одному из двух моих караульных предстояло остаться на лишнюю очередь и мне было забавно смотреть, как они из-за этого чуть не поссорились.

Армейский офицер, заведовавший китайским городком, был переведен с повышением в Дальний, а по этому случаю он нашел нужным сделать мне прощальный визит и познакомить меня со своим заместителем. Мне было жаль с ним расставаться — он немного говорил по-китайски и был мне очень полезен при закупке припасов. Зашел также и мой друг переводчик и принес мне несколько жестянок масла.

Объяснив моему повару, как нужно тушить мясо на ирландский манер с картофелем, тыквой и луком, я пошел прогуляться, сказав ему, что возвращусь в 8 часов вечера. Когда я пришел, кушанье было наполовину сырое, но мой китаец был убежден, что его следует немедленно подать, так как уже было восемь часов. Потребовалось немало усилий и времени, чтобы объяснить ему, что гораздо важнее все-таки доварить кушанье.

Над Порт-Артуром поднимались густые клубы дыма: я сосчитал шесть отдельных столбов, как будто указывавших на то, что русские корабли собираются выйти.

Дальний был закрыт настоящей шапкой из очень красивых облаков, и я попробовал их нарисовать. Не обратив внимания на несколько сильных порывов ветра, предупреждавших о наступающей перемене погоды, я был застигнут яростно разразившимся ураганом, сразу понизившим температуру до точки замерзания, между тем как только за полчаса перед этим термометр стоял на 80°. Палатка моя начала хлопать самым угрожающим образом — сначала лопнула одна оттяжка, а затем вылетел и один из колышков. Миноносцы быстро укрылись от бури в западной части гавани.

Разразившийся со страшной силой вихрь, в котором крутились целые тучи песку и мелких каменьев, сорвал и унес на противоположный склон горы мою палатку, кухню, словом, все лагерные принадлежности… Каждый из нас старался что-нибудь спасти и некоторое время господствовала полная паника. К счастью палатка упала, как лопнувший шар, между камнями под защиту нависшей над площадкой скалы. Кое как мы установили палатку и собрали все разбросанные вещи. Только что нам с большими усилиями и затруднениями удалось установить палатку, как сломалась главная стойка… С помощью веревок мы справились и с этим осложнением и наконец добились того, что укрепили палатку. Китайцы, точно кролики, все давно попрятались по соседним пещерам, за исключением старика-повара, которому удалось развести огонь в защищенном уголке и вскипятить нам чайник горячего чаю. Снова принявшись за дело, мы начали крепче натягивать придерживавшие палатку оттяжки, и с этим я с двумя матросами провозился до самого вечера. Китайцы отправились на ночь в город, представляя издали какую-то фантастическую смесь из развевавшихся по ветру кос, брыкавшихся ослов и облаков густой пыли…

Ветер бушевал всю ночь, причем постоянное дерганье оттяжек опять ослабило все вбитые колышки. Несмотря на леденящий ветер в половине третьего часа утра нам ничего не оставалось больше делать, как встать и всеми силами держаться за колышки, чтобы только палатка не улетела. Мы провели таким образом более часа, и только после этого буря стихла и мы могли снова справиться с оттяжками. Но спать нам пришлось очень мало: в шесть часов утра палатка на нас обрушилась… Опасаясь, что ветер ее может унести, мы наложили на нее тяжелых камней, а сами доползли до ближайшей пещеры, где разложили огонь. Утром в лагерь не явились ни ослы, ни китайцы! Устроив военный совет, мы решили с одним матросом спуститься в город, снести в кузницу для починки сломанную главную стойку, купить веревок и циновок и вновь устроить себе дом. Буря была так сильна, что все лавки в городе закрылись, исключая моего купца, у которого на счастье квартировали японцы, не пожелавшие сидеть взаперти в магазине. Мне удалось разыскать кузнеца, который сначала отказался работать до следующего дня, но с помощью угроз и лести мне удалось уговорить его, и через полчаса он прекрасно исполнил мой заказ. В виду бурной погоды с корабля не мог отойти катер со сменой моему караульному, и он охотно возвратился со мной на гору.

Пока кузнец работал, я невольно обратил внимание на поразительную неопрятность китайцев. Не хватает слов для описания насекомых и грязи, покрывающей корою их тело. Даже на видимых частях тела цвет их кожи можно различить только там, где растрескался слой этой отвратительной обмазки. Мужчины, женщины и дети, все валяются и спят в грязи; кроме того женщины и девушки все искалечены варварским способом сжимания ног.

Сделав свои закупки, нагрузив ослов свежими овощами, топливом и некоторыми припасами, мы снова поднялись в свое воздушное жилище.

Разбив палатку и устроив новые оттяжки, мы надеялись, что теперь палатка может выдержать даже тайфун. Море было совершенно спокойно: единственными последствиями ночной бури было более значительное количество тралящих пароходов и сторожевых судов. Много русских мин должно было сорваться с якорей после такого шторма и положение блокировавших эскадр становилось весьма опасным. Стоявшие в заливе японские суда практиковались по этим плавучим минам в стрельбе из ружей.

Более, чем когда-либо я сожалел о неимении с собою ружья, так как видел диких уток на расстоянии выстрела; перепелка же вылетела у меня из-под самых ног. Горные голуби были совершенно ручные, а большие стаи гусей, направлявшиеся к югу, так низко летели над моей головой, что почти задевали ее крыльями. Движение этих птиц к югу предвещало приближение зимы.

Мне казалось, что Порт-Артур более не может долго держаться: теперь сплошь обстреливалась вся восточная сторона русских позиций и ничто живое не могло существовать в таком циклоне адских снарядов.

На другой день после бури мне удалось достать несколько свежих яиц, составивших приятное добавление к моим запасам, а с корабля мне были присланы иголки и нитки, облегчившие моим матросам исправление повреждений.

На рассвете следующего дня меня внезапно разбудил страшнейший удар грома, — такого я не слыхал никогда; затем пошел сильный дождь… Скоро к нему присоединился посыпавшийся с шумом и треском крупнейший град, так что впереди ничего не было видно, кроме серой завесы… При этом беспрерывные молнии бороздили небо, как бы появляясь из скал… Только раз в жизни, в Южной Африке, я испытал нечто подобное, но теперь я начал думать, что жизнь в горах не представляет ничего, кроме огорчений! Наконец буря пронеслась за горный хребет и спустившись вниз, бушевала над морем.

Прямо внизу, у подножия гор была расположена миниатюрная бухта, которую мне уже давно хотелось посетить. Сначала она меня привлекала своим сходством с одной маленькой бухточкой в Корнуоллисе; впоследствии я стал надеяться, что там можно будет достать свежей рыбы. Со мной отправилась обычная компания: караульные, мой вестовой, китаец-погонщик, осел и собака Чизи. Хотя бухточка лежала прямо под нами, через несколько сот ярдов нас остановила огромная пропасть, заставившая сделать обход почти в две мили. В крошечной деревушке жило всего около шести семейств, владевших приблизительно таким же количеством лодок. Жители меня поразили своей непривычной для китайцев опрятностью. Мужчины чинили свои сети, а женщины занимались выкапыванием на своих огородах особого рода редьки «дайкон». С помощью моего слуги я объяснил им, что желаю купить рыбы; они немедленно спустили лодку и закинули сеть, но с очень печальным результатом: всего было поймано рыбок шесть, величиной не больше сардинки. Причиной такого неудачного лова была по их мнению холодная погода.

Китайцы не покидали своей мирной деревушки во все продолжение войны и предавались своим безмятежным занятиям даже в то время, когда над ними в горах свирепствовала битва. Единственным показанным нам интересным предметом была оболочка шестидюймового снаряда, внезапно влетевшего как метеор и разорвавшегося с оглушительным шумом между утесами, у подножия которых лепятся домики. Жители смотрят на этот кусок снаряда, как на нечто божественное и даже сделали для него на берегу особую подставку. Пробыв некоторое время в деревушке, мы пошли по самому краю моря на противоположную сторону бухточки, чтобы осмотреть старинный китайский храм, стоявший приблизительно в двух милях на уединенном мысу; из него мы надеялись яснее увидеть вход в порт-артурскую гавань. Проведя там не больше получаса, мы возвратились домой по одной из диких долин, являющихся характеристической чертой окружающей местности.

Услышав на следующее утро, что русские броненосцы вытягиваются в залив, я поспешил на горную вершину, на свой обсервационный пункт. Оттуда я увидел, как один из них, — «Ретвизан», выйдя из гавани в сопровождении четырех истребителей, отдал якорь на внешнем рейде, хотя он был там так мало защищен, что в самом непродолжительном времени в него уже попало несколько снарядов. Тогда он стал медленно и величественно отходить, преследуемый градом японских снарядов, дававших перелет, или ложившихся вокруг него, и наконец он зашел за мыс Тигрового полуострова и несколько прикрылся от снарядов. Впереди шли четыре судна, очевидно, расчищавшие фарватер. Казалось, что это было началом конца и я целый день мог любоваться вышедшим броненосцем. Один из моих японских караульных заметил:

— У русских мало «месимез»… Это слово по-китайски означает пищу.

Отряды японских миноносцев кишели в заливе: можно было предполагать, что участь «Ретвизана» решится или миной, или артиллерийским огнем. Он находился в безвыходном положении.

Все суда в порт-артурской гавани развели пары, но флот Того стоял как раз напротив выхода и заграждал им путь. Два японских броненосца медленно подошли ближе, как бы вызывая «Ретвизан» на бой. Если бы остальные русские суда вышли из гавани, им не миновать бы участи, подобной той, которая постигла испанцев при Сантьяго[22]. Все японские броненосцы, крейсеры и миноносцы были в полной готовности к бою. За двести ярдов от моей палатки упал снаряд и разорвался, вырыв яму шириной и глубиной в три или четыре ярда, как это засвидетельствовал один из моих матросов, нарочно туда бегавший. Это обстоятельство заставило меня решиться искать нового, более безопасного места. Я раньше видел на расстоянии около четырехсот ярдов несколько огромнейших каменных глыб; туда мы и направились вместе с Чизи. Скалы были величиной приблизительно с обыкновенную двухэтажную английскую виллу; две из них лежали под прямым углом друг к другу, так что образовавшийся между ними треугольник был вполне защищен от всякого ветра, кроме южного. Росшая на этом месте трава была гуще и сочнее, чем на остальной горе, что служило новым доказательством его пригодности. В углу, образованном скалами, оставалась расселина шириной около двух футов, через которую мог попадать северный ветер; для предупреждения этого мы ее плотно заложили каменьями. Заставив затем своих китайцев расчистить площадку от маленьких обломков и выровнять поверхность, я на этом приятном месте раскинул палатку. Несмотря на всю его укромность, с него открывался прекрасный вид на весь залив. Едва я закончил свое новое устройство, как с неприятельской стороны начался усиленный артиллерийский огонь. Русские точно вдруг рассердились: казалось, что всякое, находившееся в Порт-Артуре орудие прилагало все старания, чтобы окончательно расстрелять все свои снаряды.

Приехал доктор и провел со мной целый день, рассказав все свежие новости. К армии генерала Ноги подходили подкрепления и приблизительно через месяц ожидалось большое сражение. Несколько японских рыбачьих лодок были застигнуты внезапным штилем под Порт-Артуром; к ним подошло русское сторожевое судно и взяв всю рыбу, предложило в уплату две иены, но японцы отказались от денег, сказав, что отдают с удовольствием свою рыбу русским даром. От нескольких заданных им вопросов относительно численности эскадр, расположенных в нашей гавани, рыбаки отделались дипломатическими ответами. По словам доктора, в один из русских броненосцев, — «Победу» попали два снаряда, нанесшие ей некоторые повреждения, так что на ней даже вспыхнул пожар, потушенный через несколько минут.

В этот день я наблюдал драматическую сцену в заливе: из гавани вышло несколько русских истребителей, очевидно с целью прорваться в Чифу.

Я мирно вел свой дневник, как вдруг меня испугал внезапно взорвавшийся неподалеку снаряд, за которым последовало еще два или три. Я решительно недоумевал, во что могут целить русские, так как на моей горе не было ни орудий, ни войск и подобная трата снарядов была совершенно излишней. Огонь продолжался, и мы все побежали на наш наблюдательный пункт.

«Ретвизан»

Русские истребители и одна канонерская лодка вышли из гавани, воспользовавшись проливным дождем, и нам с вершины была превосходно видна завязавшаяся битва между ними и нашими отрядами. Все орудия береговых батарей Порт-Артура открыли несмолкаемый огонь по нашим судам, по-видимому, не имевший все-таки серьезных последствий. Двойная колонна, в которую были построены русские, была расстроена и два последних судна еле двигались сзади. Послышался оглушительный взрыв, — это одно из отставших судов коснулось мины. Оно затонуло, а товарищ его остановился, подобрал команду, не обращая внимания на густо падавшие кругом японские снаряды и потом, медленно заняв свое место в ряду остальных шести судов, пошел с ними в море. Ливший потоками дождь временами совсем закрывал вид, но затем прояснилось, и я мог рассмотреть все последующие движения. Русские истребители, выстроившись в кильватерную колонну, прямо направились на «Чин-Иен», флагманское судно адмирала Ямада, которое стояло напротив сигнального мыса, имея при себе четырех истребителей. Когда это намерение русских выяснилось, навстречу им из бухты вышли два японских истребителя (очевидно, часть второго отряда) и, обстреливая русских по мере своего приближения, пересекли курс неприятелю, двинувшись прямо на него. Третий японский истребитель оставил свою позицию вблизи флагманского корабля и двинулся к ним на помощь. «Чин-Иен» стрелял из своих носовых орудий; его огонь, подкрепленный огнем наших миноносцев, заставил русских изменить курс; они начали медленно отходить по направлению к гавани. Вышедшая с ними канонерка стояла там все время, должно быть, получив при самом начале сражения какое-нибудь повреждение.

До меня долетел гул тяжелых орудий с юго-запада по направлению от Encounter Rock — арены одного из сражений Того, но проливной дождь мешал что-либо рассмотреть.

Однако, когда прояснилось, я увидел два парохода, входивших в гавань под прикрытием сильного шквала с дождем, гнавшего их перед собой. Два японских миноносца в это время отходили назад к своим прежним позициям, — мне показалось, что они двинулись по направлению к прорывавшимся пароходам. Но вновь налетевший сильный шквал скрыл их опять за своей завесой и они благополучно достигли цели своего путешествия. Эти прорвавшиеся пароходы доставили осажденному гарнизону Порт-Артура съестные припасы и медицинские пособия.

«Чин-Иен» (довоенное фото)

Таким образом вылазка русских миноносцев была лишь фальшивым маневром, чтобы замаскировать прорыв пароходов. В общем этот день можно было считать для русских удачным….

Окончив последний рисунок, я взобрался еще раз на вершину, чтобы напоследок окинуть прощальным взором порт-артурский залив. Затем мне привели ослов, и мы сняли наш лагерь, хотя дувший северо-западный ветер был так силен, что ослы, на которых навьючили разобранную палатку, едва могли двигаться против этого ветра. После двух или трех незначительных приключений, нам все-таки удалось добраться до берега, где я вызвал сигналом шлюпку, но с корабля мне ответили: «слишком свежо, придет позднее». Таким образом мне пришлось слоняться без всякого дела в грязном китайском городе почти до самого солнечного заката, когда стих ветер и сторожевое судно привело на буксире большой сампан, в котором я и поместился со всем своим имуществом.

Встреча на крейсере была самая радушная: все матросы, побывавшие в числе моих караульных, собрались у поручней, чтобы приветствовать меня, а офицеры дали в честь моего возвращения обед в кают-компании, за которым рассказали все свежие новости. Русские потерпели тяжелый разгром под Мукденом, а сбор риса в Японии оказался лучшим за последние двадцать лет. В случае успеха предстоящей атаки на Порт-Артур, предполагалось разделить японский флот на две части: одну отправить в Японию для производства исправлений, а все отряды миноносцев, один крейсер и один броненосец послать для наблюдения за Владивостоком.

Снова началась холодная погода и каждый из нас только о том и думал, как бы ему согреться. Капитанская каюта была самым теплым местом на всем корабле; поэтому я отправился к капитану и он впридачу рассказал мне о своем очень интересном первом плавании в роли капитана по реке Янтсе-Киангу; у него до сих пор сохранились подробные записки об этом плавании и собственноручно начерченная карта реки. В этом отношении японские офицеры достигают совершенства: они никогда не удовлетворяются правительственными картами, но составляют свои собственные, очень часто находя ошибки в официальных изданиях. Я застал командира за разбором только что полученной им корреспонденции, и он прочел мне письма, полученные от своих жены и ребенка. Его маленькая восьмилетняя девочка писала ему:

«Милый папа, я так тебя люблю, но я забуду твое лицо, если ты останешься там надолго. Посмотри подольше на месяц так, чтобы в нем отразилось твое лицо, тогда и я могу посмотреть и там увидеть тебя». Во всяком японце бьется эта поэтическая жилка, также как и вся нация без исключения проникнута одним чувством глубокого, воодушевляющего ее патриотизма «Бусидо».

Английский морской агент, обсуждая в разговоре со мной успехи, одержанные японским флотом, всецело приписывал их «Бусидо». Буквально это слово означает «убеждения и правила рыцарей-воинов», а в свободном переводе: «преданность долгу и отечеству». Эти понятия глубоко вкоренились в сердце нации. В древние времена они были руководящими принципами для рыцарей, или самураев, принадлежавших к свите феодальных князей — даймё.

В этой военной касте выше всего ставилось понятие о чести. Соблюдение установленных правил в битве, покровительство слабым, поддержка правосудия, полное забвение собственной личности для выгоды и пользы отечества были их руководящими принципами, существовавшими тысячи лет и наложившими печать на всю жизнь нации вплоть до настоящего времени. «Бусидо» можно вернее определить, как практическую религию, громадная моральная сила которой облегчила Японии возможность борьбы с противником, превосходившим ее могуществом. Даже если бы это неравенство было еще более резко, «Бусидо» все-таки помогло бы Японии выйти победительницей из этой неравной борьбы.

Как показали текущие события, японцы никогда не обратятся в бегство из трусости, и в то же время они преднамеренно не сделают вреда самому крошечному насекомому. Более всего в мире японский народ ненавидит низкие поступки, обман, всякие тайные, лукавые действия, которые совершенно чужды их высоко-благородному национальному характеру[23]. Многие представители старшего поколения с сожалением смотрят на рост коммерческих предприятий, опасаясь распространения сравнительно невысоких нравственных понятий, которые им кажутся тесно связанными с развитием торговых дел. Но японцы сознают, что им необходимо спуститься с их заоблачных высот и занять подобающее место на мировом рынке.

По многим причинам об этом следует сожалеть: одной из главных является та, что неминуемо исчезнет прежняя простая непритязательная жизнь, до сих пор так выгодно характеризовавшая японскую нацию.

Воспитывая сына, японский отец надеется, что он будет подражать рыбе «кой», которая всегда плывет против течения, против водопадов и всех встречающихся препятствий, пока наконец не достигнет источника реки. Он не желает, чтобы путь его сына был слишком легким в жизни и всегда предпочитает, чтобы он закалил себя для борьбы, решив или добиться успеха, или умереть. С самого нежного возраста матери воспитывают в детях эти спартанские чувства; от них они учатся молчаливо переносить боль и разочарование, владеть собой и подавлять ощущения. У матери, потерявшей единственного сына на поле сражения, не видно никаких внешних проявлений горести; она старается излечить раздирающееся от боли сердце, представляя своего сына вновь ребенком, выбежавшим из дому в погоне за бабочками… Исполняя свою домашнюю работу, с сердцем, обливающимся кровью, она тихонько напевает: «Хотелось бы знать, как далеко убежал сегодня мой мальчик в погоне за резвыми стрекозами»…

Глава X

День, проведенный на рыбной ловле. Пожар склада масла у русских. Празднества по случаю дня рождения императора. Сражение с русскими истребителями. Новый выход истребителей. Ночная погоня. Удивительное известие о британской армии. Мнение японцев насчет продолжительности войны. Жизнь в Порт-Артуре. Воскрешение «Севастополя». Нападение на него миноносцев. Он совершенно выведен из строя. День Рождества. Падение Порт-Артура.

Вскоре после моего возвращения на корабль капитан Ионахара сделал фотографический снимок, на котором я был окружен моим личным конвоем, т. е. всеми матросами, которые в разное время исполняли в лагере обязанности моих караульных.

Вероятно, русские разбросали несметное количество мин; японцы насчитывали их уже больше тысячи выловленных, и конечно в Дальнем было еще много неразысканных. После бывшей бури тралящие суда вновь с усердием принялись за свой труд, а я тоже отправился с одним из отрядов истребителей, чтобы еще раз поглядеть на Порт-Артур.

Раз у нас устроилась рыбная ловля тралом[24] в проливе между островами. Это самое излюбленное место здешних рыболовов. Мы рассчитывали поймать рыбу «тай» и отправились на большом сампане, взяв четырех матросов на весла и для насаживания приманки. В трале было около сотни крючков; обойдя с ним кругом острова, капитан предложил взять с собой завтрак и высадиться на берег, предоставив рыбе самой идти на крючки. Была сильная зыбь и высадка между скалами оказалась делом не очень легким. Наконец, это нам удалось и мы по скалам взобрались до округленной вершины, где на бамбуковой палке задорно развевался маленький флаг, — значок, поставленный землемером. Здесь росла такая же мягкая трава, как и в некоторых солнечных горных уголках и цвели еще поздние осенние цветы.

Мы нарвали с капитаном огромные букеты для украшения стола в кают-компании. После завтрака мы спустились к прибрежным скалам, подножия которых обвиты морскими водорослями; растительность эта не так блестяще окрашена, как у английских берегов, но все-таки мы нашли прекрасный экземпляр морского анемона, совершенно такого же ярко зеленого цвета, как ящерицы, попадающиеся на Джерсее. Единственными живыми существами на острове была колония горных голубей.

Сев в лодку, мы вытащили трал, в котором не оказалось ни одной рыбы. Захваченные нами несколько динамитных патронов оказались гораздо более действительным средством: мы наловили несколько ведер крупной рыбы, и между прочим попался один особенно хороший экземпляр тунца.

По возвращении на корабль мы нашли командира, занятого приготовлениями к выходу в море: нам было приказано идти в Дальний. Море было спокойно, и вода была как зеркало, когда мы двинулись в путь. В Порт-Артуре продолжалась стрельба, но мы шли по противоположному направлению. Принимая в расчет возможность наткнуться на мину, мы сделали очень большой обход, и взяли курс на Дальний только тогда, когда увидели эскадру Того. Мы прошли под самым Квантаншаном, — двойным островом, состоящим из двух гор, соединенных серебристой песчаной косой около мили ширины. Находящийся рядом маленький островок Чизи-Кванг имел вид шлюпки под кормой корабля; его можно сравнить с Теленком у острова Мэн. Черный купол в центре острова указывает место огромной океанской пещеры, в которую легко может войти корабль; по сторонам входа две чудовищные скалы в виде башен. Эти островки имеют вместе почти одинаковую площадь с Джерсеем, но единственными их обитателями являются смотрители маяков и несколько рыбачьих семейств.

При нашем входе в залив Дальнего канонерские лодки были деятельно заняты разыскиванием мин, которых оставалось выловить еще значительное количество.

Сначала мы встали на якорь в гавани, не доходя до моего прежнего крейсера «Тайнан-Мару», но в четыре часа снова подняли якорь и перешли на другую стоянку, ярдов на тысячу ближе к адмиралтейству.

Командир отправился на флагманское судно с донесением о нашем прибытии, и там ему сообщили, что приказ о перемене нашего местопребывания отменен, и что завтра мы возвращаемся назад, на наше старое место. Эта потеря времени могла бы быть избегнута, если бы на нашем крейсере был установлен прибор для беспроволочного телеграфирования; тогда, в любой момент нашего перехода, мы могли бы получить надлежащие распоряжения.

На следующее утро, перед нашим уходом, я отправился повидаться со своими старыми товарищами на «Тайнан-Мару», где встретили меня очень ласково. На корабле все было по-прежнему, исключая некоторых перемен среди младших офицеров. Мне, собственно, хотелось остаться со старыми моими друзьями, но мой долг призывал меня находиться как можно ближе к театру активных операций.

11-дюймовая гаубица 3-й японской армии генерала Ноги ведет обстрел гавани Порт-Артура

Когда мы снова стали на якорь в «известном убежище», я отправился на берег, чтобы посмотреть на действие фугасов (земляных мин), так как мне сообщили, что в этот день они будут пущены в дело. С моего наблюдательного пункта я внимательно следил за атакой и видел, как внезапно взорвалась земляная мина. Казалось, что сразу взлетела на воздух огромная часть холма: недавно, симметрический холм превратился в бесформенный хаос и воздух потемнел от падавших камней, земли и человеческих тел. Взрыв земляной мины приостановил сражение на некоторое время, так что последовала короткая передышка.

В этот день из Англии была получена телеграмма, в которой говорилось: «Балтийский флот пустил ко дну выстрелами английскую рыбачью лодку, приняв ее за японский крейсер». Все покатились со смеху; многие даже не хотели верить этой истории.

На следующее утро наш отряд вышел на обычное рандеву, но не случилось ничего особенно важного, кроме того, что японские снаряды зажгли у русских склад масла и мы были свидетелями великолепнейшего зрелища: пламя поднималось высоко в небо и облака черного дыма, похожие на похоронные султаны из перьев, доносились вплоть до самой эскадры Того. Должно быть, этот пожар был очень серьезной неудачей для русских, не имевших больших запасов угля или другого топлива.

3 ноября — день рождения его императорского величества японского императора; это самый важный праздник в году, и в этот день армия и флот получают угощение на его личный счет.

Я заметил, что у матросов был какой-то особенно таинственный вид за последние два или три дня. Тайна разъяснилась, когда 3 ноября утром я вышел в кают-компанию: вся она была украшена различными цветами, особенно хризантемами всех оттенков, не исключая голубых и зеленых; изящные лиловые глицинии спускались с бимсов грациозными фестонами и кистями.

Все эти бумажные украшения были сделаны в продолжение трех дней. Была устроена временная сцена и различные ее части были украшены принадлежностями различных специальностей на корабле. Механики устроили затейливые узоры из гаек, ключей и других инструментов, употребляющихся в машине; у артиллеристов фигурировали револьверы, штыки и патроны; плотники приспособили для украшения пожарный рукав и т. д. Задний план сцены, края ее и занавес были задрапированы флагами всех наций, среди которых особенно выделялся великобританский. К восьми часам утра весь корабль расцветился флагами, подобно тому, как это делается в английском флоте.

Все утро было посвящено разного рода развлечениям: устроили бег в мешках, бег с картофелем и другие обыкновенные номера спортивной программы. Но особенно одно из состязаний было и интересно, и полезно: матросы, принимавшие в нем участие, лежали в своих койках; по звуку сигнального рожка они вскакивали, одевались, свертывали койки, бежали на другой конец корабля, хватали свои ружья, боевую амуницию и вперегонку мчались кругом, на другую сторону, где их осматривал офицер с помощью унтер-офицера. Само собою разумеется, что приз получал тот, кто, прибежав первый, безукоризненно исполнил все требовавшееся. Были устроены состязания в борьбе, в которых матросы выказывали свою храбрость и искусство в джиу-джитсу.

В половине двенадцатого вся команда и офицеры, не исключая и меня, выстроилась для смотра, который продолжался до двенадцати. После императорского салюта в двадцать один выстрел мы прокричали три таких оглушительных «Банзай!», что их наверное можно было слышать в Порт-Артуре.

Когда рассеялся последний клуб дыма, по свистку боцмана все отправились вниз, где был подан завтрак с шампанским за счет императора. Тост за его здоровье был принят с безграничным энтузиазмом; вслед за тем провозгласили тост за здоровье его союзника, короля Эдуарда, что было принято почти одинаково восторженно. На мою долю выпала большая честь благодарить за тост, так как я являлся единственным присутствовавшим здесь англичанином. Из всех европейских монархов пили только за здоровье короля Эдуарда.

После завтрака вынесли все столы и стулья и просторный салон обратился в зрительную залу, переполненную публикой, так как были приглашены все свободные матросы с миноносцев. Офицеры заняли места по краям залы, а команда села рядами на корточки на пол. Обе пьесы были исполнены безукоризненно. Первой шла старинная японская драма, полная цветистой риторики, затем «Русский шпион», новейшая мелодрама на тему современных событий. Костюмы и игра участвовавших во второй пьесе сделали бы честь любому английскому провинциальному театру; артист, исполнявший главную роль, имел вид настоящего английского актера и был артистом в полном смысле этого слова. В антрактах разносил бисквиты и сладости какой-то очень веселый матрос, смешивший всех своим выкрикиванием товаров на манер разносчика. В конце вечера был смешанный дивертисмент. Наши лондонские театральные директора могли бы извлечь для себя не одно полезное указание, внимательно изучив его программу. Чай и папиросы закончили один из наиболее веселых дней моего приятного пребывания в японском флоте.

На следующее утро я пошел в море на миноносце № 65. Мачта его была поставлена за дымовой трубой и мне объяснили, что это сделано с целью более удобных приспособлений для подъема и спуска шлюпок.

Внезапно наступившая зима заставила всех нас основательно закутаться: матросы надели высокие сапоги, длинные пальто, снабженные капюшоном и воротником, теплые белые перчатки и белый шарф, который они носят для предохранения от простуды рта и горла. Я нашел свою меховую шубу очень удобной и приятной, особенно при плавании на миноносцах.

На следующий день недалеко от нашего судна в гавани взорвалась мина, и это нагнало на нас порядочного страха, так как мы были переполнены взрывчатыми материалами. Предполагавшаяся моя экспедиция на другом миноносце окончилась ничем — его постигла очень печальная участь. В тумане он подошел совсем близко под русские батареи и когда туман внезапно рассеялся, русские пятью удачными выстрелами тотчас пустили его ко дну, причем спаслась лишь только очень малая часть его команды. По словам капитана Камуры, русские научились прекрасно пристреливаться с нижних батарей и кроме того, они так хорошо исправили свои карты и створы, что превосходно знали, куда следует целить.

На наше судно сел почтовый голубь, как видно, совсем измученный; команда кинулась его ловить, но они его только спугнули на другой корабль.

У нас был целый запас груш и яблок, составлявших часть груза одного захваченного нами парохода, желавшего прорвать блокаду. Ели мы их с истинным чувством благодарности к русским, хотя, вероятно, случись им увидеть, как мы наслаждались предназначенными для них лакомствами, — чувства их вряд ли были бы из приятных!

Однажды, во время нашего пребывания в заливе, из Порт-Артура неожиданно вышли русские истребители и миноносцы. Все отряды тотчас сосредоточились для их встречи, а крейсеры вступили в перестрелку. Около получаса мы занимались упражнением в стрельбе на дальнем расстоянии, — некоторые из наших снарядов попадали в цель, тогда как самый удачный выстрел русских только забрызгал нас всех водой с ног до головы. После этого русские суда вошли обратно в гавань; кажется, что их выход не имел никакой определенной цели; это было одно из их совершенно непонятных движений, с которыми мы уже начинали свыкаться.

Предлогом для моей следующей поездки на берег явилось желание осмотреть маленький оригинальный китайский храм. Окружавшая его местность была чем-то средним между конюшней и дешевым балаганом; перед тремя статуями богов, выкрашенными киноварью, лазурью и золотом, курились благовонные палочки. Фрески в нишах, где они помещались, изображали элементы, над которыми господствовало каждое из этих божеств: резьба кругом алтарей была очень изысканной; при входе стояли две каменные колонны с выгравированными на них древними историческими календарями. На дворе храма была набросана подстилка для скота и старые угольные мешки, в которых можно было увязнуть до колен. У ограды стояли необыкновенно многочисленные безрукие и прокаженные нищие, просившие милостыню; за несколько монет, брошенных в толпу, на наши головы посыпался целый дождь благословений, тем не менее мы были очень счастливы уйти подальше от этих бедных, несчастных созданий.

В этот день моя собака Чизи была на охоте и съела такую массу цыплят, что вид у нее был такой, точно она проглотила мину.

Большое количество маленьких флагов, испещрявших все островки и скалы, указывало, что вступив во владение этой землей, японцы уже начали снимать планы со своей новой территории. Составление хороших планов было необходимо, так как на некоторых русских картах наша гавань находилась на вершинах гор, находившихся на расстоянии четырех миль.

В кают-компании своевременно получались известия о всех передвижениях балтийского флота, но это нисколько не нарушало хорошего расположения духа офицеров: они по-прежнему занимались граммофоном и национальной игрой банг, предсказывая большую неожиданность для балтийской эскадры, если она когда-нибудь окажется в пределах их досягаемости. До нас дошел слух, что Стессель послал донесение царю; конечно, не было известно, в чем оно состояло, но сопоставляя этот факт с остальными, мы пришли к единогласному заключению, что оно касается сдачи Порт-Артура.

Погода в Маньчжурии меняется с молниеносной быстротой, а времена года наступают поразительно точно и внезапно. Зима начинается там с середины ноября; проснувшись утром 15-го числа, мы увидели, что вся местность уже покрыта снегом. Белизна его составляла приятную перемену сравнительно с прежним желтовато-серым цветом полей и придавала новый вид всей местности: теперь резко бросались в глаза вершины и мысы, бывшие раньше совсем незаметными. Покрытые снегом холмы так ясно выделяли на голубовато-зеленом фоне воды изгибы каждой крошечной бухточки, что, казалось, изменилось даже самое очертание залива. Ляотешань имел вид вершины Монблана, поставленной на яшмовый стол. В чистой и светлой атмосфере все предметы рисовались так выпукло, что с палубы истребителя легко можно было рассмотреть русских, притаившихся в своих траншеях.

В это время японские и русские траншеи настолько сблизились друг с другом, что взаимно можно было слышать шаги и голоса. Между противниками установились очень дружелюбные отношения, так что японцы часто даже перебрасывали русским папиросы. Окопы иногда совершенно заволакивались черным дымом шимозы и пока он рассеивался, мы напряженно ожидали результатов. Временами, как это вообще бывает на войне, всеми овладевало чувство какой-то равнодушной притупленности; особенно сильно оно проявилось именно в этот период, когда нельзя было предвидеть скорого решения: неприятель не желал выйти из крепости для принятия боя, а мы не могли в нее войти.

Однако же, раз ночью, мы пережили большое возбуждение: в полночь командующий отрядом миноносцев сделал сигнал: «погоня». Вестовой разбудил меня, говоря что-то насчет выхода русских судов… Я тотчас кинулся на палубу, но ничего не мог рассмотреть кроме того, что мы рассекали волны со скоростью экстренного поезда. Один из офицеров рассеял мое недоумение, сказав, что прорвался русский истребитель и мчится прямо перед нами, держа курс на китайский порт. Мы преследовали его, постепенно нагоняя, вплоть до самого Чифу, где увидели в бледном предрассветном сумраке три военных корабля, бывших, как потом оказалось, китайскими крейсерами. Наше внимание было привлечено взрывами и дымом в противоположной части гавани, где русские уничтожали свой миноносец.

Возбуждение, испытанное при погоне, не помешало нам очень страдать от ужасного холода.

Возвратившись на следующий день на «Никко-Мару», я слышал разговор нескольких пленных, находившихся на причалившей к борту джонке о том, что от русской мины взлетел на воздух какой-то английский пароход, вместимостью около 3000 тонн, причем оставшимся в живых было уплачено за молчание. Проверить справедливость всей этой истории оказалось невозможно, потому что джонка отошла раньше, чем я мог расспросить о подробностях.

Выдающимся событием всегда бывал приход почты из Сасебо: сампаны, паровые катера, шлюпки всех родов мчались от своих кораблей, перегоняя друг друга, чтобы первым пристать к борту пришедшего транспорта.

Приближалось Рождество и многие товарищи по кают-компании, бывавшие в Англии, рассказывали о своих впечатлениях английского Рождества и о веселье, царившем там в это время. Одного из них пригласили к обеду, после которого начались игры в фанты и поцелуи, и он очень насмешил хозяев тем, что совсем не умел целоваться.

Раз нас очень удивила полученная телеграмма, в которой говорилось: «через Красное море идет часть балтийского флота в сопровождении английской армии». В конце концов я начал думать, что ожидавшаяся реформа армии дала такой осязаемый и поистине поразительный результат!

По слухам у русских в Порт-Артуре в строю было всего 8000 человек; рассказывали, что повреждено много тяжелых орудий, хотя осталось еще большое количество пулеметов, вполне годных к употреблению. Японские крейсеры остановили в заливе большой германский пароход; по осмотре груза оказалось, что он состоит из лекарств, медицинских пособий и меховых пальто. Видя, что его отправили в Сасебо, я решил попросить уступить мне одно пальто, хотя сомневался, разрешат ли власти эту покупку, так как, вероятно, предполагалось раздать все захваченные вещи японским солдатам.

На одном из транспортов были присланы офицерам подарки от японских детей школьного возраста: в их числе находились книги с рисунками, девизами в стихах и рассказами. Принимая во внимание возраст детей от 7 до 15 лет, рисунки были замечательны, как типические образчики японского искусства, в которых уже проявлялась характерная красота очертаний и композиции. Любимым сюжетом была Фудзи, — священная гора японцев, — хотя встречались и многочисленные боевые сцены; было также достаточно и юмористических набросков. На каждой странице были обозначены имя и возраст маленького художника. Общая работа детей, доказывавшая, что они помнят своих отцов и братьев, была прекрасной идеей! Присланные книги с рисунками обладали для меня такой притягательной силой, что мне очень хотелось бы иметь одну из них.

Броненосец «Пересвет» под обстрелом

Может быть, это покажется новостью, если я скажу, что японцы рассчитывали на продолжительность войны около трех лет и сделали соответственные расчеты на резервы и на материальную часть.

Один из истребителей доставил на наш корабль несколько очень интересных гостей, хотя явившихся к нам не по собственному желанию. Это были индусы из Порт-Артура, служившие там, кажется, в русско-китайском банке; они говорили, что очень устали и боятся долее оставаться в городе; их взял в плен истребитель на расстоянии 12 миль от крепости. Один из наших кочегаров знал немного по-индусски и из разговора с ними узнал несколько интересных подробностей о положении вещей в Порт-Артуре. По их словам, русские жили в погребах между домами из-за постоянного страха снарядов; у них было так мало топлива, что уголь нельзя было тратить на отопление; в съестных припасах также был недостаток. Снаряды крупных орудий потопили один большой корабль и около шести маленьких судов. Гарнизон надеялся, что около февраля подойдет на выручку балтийская эскадра, которая снимет блокаду.

Истребитель, взявший в плен индусов, носил название «Шинономе», что означает: «Восточное Облако». Имена некоторых японских истребителей были очень поэтичны: «Утренний Туман», «Утренний Прилив», «Внезапный Ливень», «Весенний Дождь», но одним из самых оригинальных названий было: «Сиро-Нисса», значившее «Неизвестное Сияние». Это имя дано морю, которое, как гласит легенда, в темные ночи озаряется ярким светом, так поразившим рыбаков, что они не употребляли другого названия, кроме «Неизвестное Сияние», говоря о непонятном для них источнике света. С течением времени это имя было присвоено вообще морю.

По требованию адмирала Того находившиеся в армии тяжелые осадные орудия сосредоточили весь огонь на русских кораблях: вслед за этим с сигнальной станции было получено донесение, что четыре или пять больших броненосцев принуждены постоянно переходить с места на место. Мы все находились в полной готовности у своих орудий, нисколько не сомневаясь, что они скоро выйдут из гавани; на моей обязанности лежало помогать докторам.

Ночь я провел на миноносце № 67, качаясь на зыби против Порт-Артура.

Раз как-то у меня с одним из друзей-офицеров зашел разговор о религии; его представление о Боге было — опора и помощь; о небе он говорил, как о месте, обитаемом отцом священников, но действительным Богом для японца является природа; они говорят о верховном существе, но не поклоняются ему.

Очень часто по вечерам мы слушали концерты на граммофоне: на крейсере был огромный запас пластинок с записанными японскими декламациями и песнями, между которыми я узнал хорошо известные мотивы из Гейши.

Для японцев являлось крайней необходимостью как можно скорее овладеть горой, известной под именем 203-метровой возвышенности, господствовавшей над фортами и городом, но для этого нужно было установить еще несколько тяжелых осадных орудий.

Хотя сама постановка их не представляла больших затруднений, но главной задержкой являлось то, что место для орудий заливалось бетоном, просушка которого требовала не меньше месяца.

Наконец была произведена решительная атака, подробности которой известны всему миру; японцы заняли позиции на 203-метровой горе; это решило судьбу крепости и оказалось началом конца.

На следующий день мне был сделан сигнал следующего содержания:

«Сеппингс-Райт от командира Ионахары. «Пересвет» сильно поврежден, оставлен командой; «Ретвизан» накренился на левый борт, ошвартовался на канатах, укрепленных на суше; «Полтава» погрузилась по верхнюю палубу; один снаряд попал в истребителя».

В эту ночь, в первый раз за все девять месяцев, Порт-Артур был погружен во мрак: прожекторы не светили. Накануне все суда получили предупреждение от адмирала Того внимательно следить за всем происходящим вокруг, так как в любой момент на следующую ночь можно было ожидать выхода русских истребителей. Предполагали, что они постараются сделать вылазку, но не исключалась возможность и того, что они захотят прорваться в Чифу, где суда взорвут, а команда перейдет на берег или на китайские корабли.

С минуты на минуту можно было ожидать конца. Японские войска стояли напротив Мукдена и только ждали замерзания реки для облегчения переправы. По сведениям сигнальной станции почти все русские броненосцы были выведены из строя. Собственно говоря, Порт-Артур уже находился во власти Японии, хотя фактически он еще не был в наших руках.

С заботливой предусмотрительностью, характеризующей всякую японскую организацию, уже был назначен адмирал для командования портом, чтобы в тот же момент, когда над городом взовьется флаг Восходящего Солнца, вошедший в него со своим штабом адмирал мог принять в свое заведывание оставленные доки, мастерские и магазины.

Затопленные русские корабли на рейде Порт-Артура. Слева направо: броненосцы «Пересвет», «Полтава», «Ретвизан», «Победа» и крейсер «Паллада».

Я обратился с просьбой к адмиралу Того разрешить мне снова возвратиться в Дальний на «Тайнан-Мару», чтобы присутствовать при падении Порт-Артура. Фактически блокада кончилась и командир миноносца, капитан Миаки приехал проститься со мной перед отправлением в Японию.

Многие суда уходили и целые флотилии сампанов вылавливали мешки с углем, упавшие за борт при торопливой нагрузке миноносцев.

Сбор был очень обилен: некоторые лодки шли к берегу, нагруженные до самого верху. Мой вестовой Фукушима усердно трудился над укладкой вещей. Так как очередное почтовое судно отходило на следующий день ровно в восемь часов утра (к слову сказать, в это расписание входили только два миноносца, поддерживавшие постоянное сообщение между Дальним и различными флотами и гаванями), один из моих приятелей предложил довезти меня до Дальнего на миноносце № 62 из 20-го отряда, который должен был выйти немного позднее.

В девять часов утра вещи были уложены и капитан Кимура прислал за мной с просьбой прийти в кают-компанию, где собрались все офицеры. Там он простился со мной от имени всего корабля, прибавив несколько очень лестных слов по моему адресу. Выпив саке, я сказал небольшую речь, в которой поблагодарил их за дружбу и доброту, оказанные мне во время моего пребывания на их корабле.

Из порт-артурской гавани вышел «Севастополь», единственный броненосец, оставшийся у русских, очевидно с намерением прорваться в море и сделать отчаянную попытку к бегству. Но командир его, должно быть, изменил первоначальный план, так как «Севастополь» стал на якорь на внешнем рейде. Японцы считали его выведенным из строя с тех пор, как он за несколько месяцев перед тем наткнулся на мину, а оказалось, что он спокойно в это время чинился. Как бы то ни было, русские основательно починили Севастополь и вывели его из дока[25] в ту ночь, когда мы заметили отсутствие прожекторов; нужно сознаться, что он не имел никаких шансов на успех, находясь между японской армией и эскадрой адмирала Того.

«Севастополь»

В 9 1/2 часов утра я спустился в паровой катер, провожаемый прощальными криками «Банзай». Расставание с моими японскими сослуживцами глубоко отзывалось в моем сердце, потому что они относились ко мне очень дружелюбно, помогая мне всем, что только было в их силах, так что из всех пережитых мною кампаний проведенное с ними время было безусловно самым приятным. Офицеры и матросы долго махали мне платками и фуражками в знак прощального привета.

Миноносец № 62 вышел сразу из гавани, и мы полетели стрелой с волны на волну в сопровождении остального отряда. После часового нырянья, обогнув южный мыс, мы вошли в более спокойные воды Талиенванского залива. При входе в гавань Дальнего нигде не было видно «Тайнан-Мару» и я отправился на «Фусо», флагманское судно адмирала Ямада. Там мне сообщили, что «Тайнан-Мару» ушел на вылавливание мин и вернется не раньше вечера, так что временно я поместился на «Кантон-Мару».

Этот великолепный пароход принадлежал прежде русским, но был захвачен у Дальнего. Японцы сделали из него род плавучей мастерской. Рядом с ним стоял русский истребитель, взятый японцами в плен в гавани Чифу; на нем делались некоторые мелкие исправления с целью приспособить его для перехода в Японию; по приведении его там в полный порядок он будет назначен в состав одного из отрядов. Транспортом «Кантон-Мару» командовал капитан Наикао, франтовато выглядевший изящный моряк, который очень любезно принял меня в своей собственной каюте и приказал тотчас подать завтрак. Поговорить с ним было очень интересно, так как он командовал злополучным «Хатцусе», когда тот взлетел на воздух. Он рассказал мне следующее. «Когда в 10 часов утра мы коснулись мины, я стоял на переднем мостике; хотя мина нам причинила и очень незначительные повреждения, но они были совершенно достаточны, чтобы лишить нас возможности идти далее под собственными парами, так что нас взял на буксир «Асахи». В полдень страшный взрыв потряс весь броненосец, и через полторы минуты он пошел ко дну, увлекая за собой почти всю команду. Грот-мачта точно перевесилась через передний мостик и с треском упала, раздробив рубку. Я помню, как барахтался в воде и что образовавшийся при взрыве водоворот втянул меня на глубину почти десяти футов. Когда я вновь появился на поверхности, меня подобрала одна из спущенных шлюпок. Это был ужасный опыт и большая потеря, потому что при взрыве погибла большая часть экипажа и кроме того, сам «Хатцусе» считался одним из наших лучших боевых судов».

Капитан пригласил меня в кают-компанию, где я провел все остальное время до вечера, рассматривая великолепные сабли и перелистывая чрезвычайно интересную старинную книгу с рисунками всех сортов сабель и указанием различных закалов стали.

Гибель «Хатцусе». Рисунок А. Чикина, 1904 г.

Владельцем этой книги и самой замечательной сабли был лейтенант Сато, пригласивший меня навестить его в Токио, где у него имеется редкая коллекция сабель числом около семидесяти штук.

В это время был сделан сигнал о приближении «Тайнан-Мару» и с закатом солнца вельбот с «Фусо» доставил меня на крейсер. Все приветствовали меня самым сердечным образом; мой старый вестовой Араи отвел меня в мою старую каюту, имевшую такой вид, точно я оставил ее за час перед этим. Но маленький садик в кают-компании имел совсем плачевный вид, а все сверчки умерли, хотя китайский угорь не пострадал от холода и по-прежнему оживлялся, если удавалось его расшевелить. Капитан Такахази сказал мне, что теперь в круг его обязанностей входит вылавливание мин в порт-артурском заливе и крейсер целый день проводит в разыскивании их, выходя на работу ежедневно в 8 часов утра.

Со времени моего последнего посещения Дальний очень вырос: явились целые ряды новых бараков, выстроенных для приема будущих порт-артурских пленных. Капитан над портом был новый и держал свой флаг на «Тайко-Мару», однотипном пароходе с «Тайнан-Мару».

Как я уже об этом упоминал выше, он был предназначен для занятия должности капитана над портом в Порт-Артуре — на ту же должность, которую он занимал десять лет тому назад после китайской войны. Он нисколько не сомневался, что четыре затонувших русских броненосца будут подняты, и с полной уверенностью говорил о будущем присоединении их к японскому флоту.

На следующее утро в 8 часов мы ушли на работы, производившиеся против самого Порт-Артура. Дул сильный северный ветер, делавший наше занятие еще более рискованным, чем обыкновенно, так как в свежую погоду мины часто скрываются под самой поверхностью воды, и мы очень легко могли наткнуться на таковую. Весь 20-й отряд миноносцев укрылся в Дальнем и не выходил оттуда целый день. У нас были выставлены лишние часовые, находившиеся все время на своих местах, с которых открывалось обширное поле зрения: двое сидели с подзорной трубой в вороньем гнезде на верхушке фок-мачты, трое или четверо стояло на баке, один или два с каждой стороны спардека и наконец, с обеих сторон мостика тоже было расположено по одному человеку. Ветер немного стих и при нашем возвращении часовые заметили плавающую мину. К рулю немедленно встал штурманский офицер и маневрировал таким образом, чтобы поставить крейсер на расстояние около 300 ярдов с наветренной стороны от ядовитой маленькой черной точки. Капитан и офицеры были на мостике, один лейтенант у дальномера и кроме обыкновенных часовых для наблюдения были вызваны на палубу все свободные люди.

На верхней палубе, под командой артиллерийского офицера, было собрано подвахтенное отделение и с расстояния 300 ярдов был открыт огонь, продолжавшийся около трех минут, так как движение волн сделало мину очень неустойчивой.

Несмотря на несколько удачных выстрелов, взрыва не последовало, пока ядро не попало в колпак; тогда мина взорвалась со страшным гулом и на большом пространстве кругом вода почернела от разлетевшегося пироксилина.

В шесть часов вечера мы возвратились на нашу якорную стоянку, где к нам подошел угольщик «Вестминстер»; от замерзших брызг воды нос его совершенно обледенел.

Каждый день мы неизменно отправлялись на вылавливание мин и особенно после бывшей недавно бури мы надеялись найти много этих опасных скитальцев. «Севастополь», все еще стоявший вне гавани, находился так близко к минным заграждениям, что нападение на него было бы слишком рискованным. Наступила совершенно зимняя погода и вода в чанах для купанья команды превратилась в крепкие куски льду; кроме того, я заметил, что в некоторых местах море дымилось, — верный признак, что оно было близко к замерзанию.

Показался целый флот из сотен джонок, мирно шедших по направлению к Чифу: вдруг они заметили на поверхности плавучую мину и между ними произошел настоящий переполох; смешно было смотреть, как они рассыпались в разные стороны, когда мы становились против ветра, занимая удобную позицию для стрельбы по мине; она взорвалась почти немедленно, потому что море было спокойно.

Не существовало никакого сомнения, что многие джонки, оставлявшие Порт-Артур, разбрасывали мины для русских. Практиковавшаяся метода была очень незамысловатой: с мины снимались верхние колпаки[26], и затем мину подвешивали под дном джонки. По приходе на желаемое место с кормы бросали якорь мины, перерезывали конец, прикреплявший мину к джонке и она была поставлена.

Адмирал распорядился сигналом, чтобы мы остались в гавани в этот день, и я воспользовался случаем, чтобы после полудня съехать на берег.

Хотя мы находились в ожидании приказа уйти в какой-нибудь японский порт для отдыха и исправлений, но мы не могли уйти раньше, чем не будет уничтожен последний русский броненосец. В Дальнем кипела деятельность: по всем направлениям пыхтели буксирные пароходы, тащившие за собой тяжело нагруженные джонки; суда у мола стояли в четыре ряда. Мы прямо направились в китайский город, где я надеялся накупить мехов: страшный холод пронизывал меня до мозга костей и единственное спасение — это была меховая одежда. В интендантском городке вдоль линии железной дороги лежали целые горы фуража и груды съестных припасов в ожидании перевозки к действующей армии.

Купив себе в китайском магазине шубу из овечьих шкур без подкладки, которая, казалось, могла служить надежной защитой от холода, мы направились на площадь. Там произносил речь какой-то оратор китаец на тему, глубины которой мы не могли понять; дорога была загромождена лавчонками под навесами, башмачники сидели за своей работой, а чайные лавочки торговали вовсю… Китайский котел для чаю — соединение чайника и печки: огонь разводится в самом котле, чай кладется в боковые углубления, наливается крутой кипяток и чай готов. У китайцев, вероятно, горло и желудок медные, потому что они пьют чай совершенно кипящим.

«Севастополь», поврежденный торпедой. 3 декабря 1904 г.

Мы поехали за город посмотреть на кавалерийское ученье. Река уже замерзла. На мосту, перекинутом через нее, стоял китаец с красивой птицей в бамбуковой клетке. Птица пела и мелодические ноты ее голоса напоминали жаворонка, хотя отличались большей звонкостью и обширностью.

Китаец держал клетку на солнце, вытянув руку и поощрял птицу тихим, однообразным напевом. Пока китаец не ушел, покрыв клетку синим чехлом, вокруг него стояла группа японских солдат, очень заинтересовавшихся этой сценой. Все они были закутаны в длинные, свободные пальто с высокими меховыми воротниками; вдобавок у каждого был надет вязаный шерстяной шлем, плотно охватывавший голову, громадный шерстяной шарф и теплые перчатки. Большинство из них носило цветные очки для предохранения глаз от блеска снега.

В парке мы нашли полк обучавшихся рекрутов. Затем мы навестили тигров, медведей и побывали на временном японском кладбище. Под него был отведен самый большой дом в парке: одну из комнат превратили в храм и устроили там нечто похожее на алтарь, на котором стояли сотни маленьких ящичков, величиною каждый около четырех квадратных дюймов, заключавших в себе пепел солдат с написанным на лицевой стороне именем умершего и названием его полка. Впереди на алтаре стояли два подсвечника и ваза с цветами лотоса; останки умерших охранялись священником. Поклонившись праху героев, мы записали свои имена в книгу посетителей.

Возвратясь в Дальний, мы долго и тщетно искали какого-нибудь ресторана, но единственное, что хотя несколько приближалось к этому понятию, нашлось в грязном магазине, где в молельне была устроена временная столовая, причем буфетом служил алтарь. Нам подали жареную курицу, картофель, рис, чай и каждому по четыре яйца. Из числа моих съедобным оказалось только одно, потому что в Китае свежесть яиц не считается необходимым условием — например двухлетнее яйцо ценится, как тонкое гастрономическое кушанье.

Пройдя после обеда по лучшей части города, мы пересекли мост через железную дорогу, который дал трещины и раскололся от попавшего в него японского снаряда. Под нами проходили воинские поезда; на платформах из-под угля сидели на корточках солдаты и вели между собою беседу с таким же оживлением, точно они путешествовали в мягком вагоне первого класса. В одной из лавок я купил шапку из морского бобра, так что теперь я был совершенно обеспечен от холода, даже и в том случае, если не получу ожидаемых зимних вещей.

По прибытии на корабль я узнал, что миноносцы произвели атаку на «Севастополь» и были получены донесения о том, что он погружается. На следующее утро, в половине девятого, мы отправились на обычное вылавливание мин. Мимо нас прошел целый флот транспортов, подвозивших различные запасы. Суда, находящиеся в распоряжении военных властей, имеют одноцветную трубу и белый флаг с широкими зигзагами посредине, а суда, принадлежащие морскому ведомству, отличаются тем, что на их флаге имеются две узкие полосы. Корабли, перевозящие военные запасы, носят правительственный флаг с красным кругом; водяной транспорт имеет вокруг трубы синюю полосу, а угольщик — две белые полосы на трубе. Мы прошли мимо опасного рифа, имеющего вид длинной, зубчатой скалы почти в милю длиной, нечто вроде Эддистонского рифа; вероятно, после заключения мира японцы здесь выстроят маяк. Благодетельные меховые вещи мне очень пригодились: я чувствовал себя гораздо комфортабельнее, чем за все остальные дни.

В моем присутствии в капитанской каюте произошла одна очень интересная церемония: раздача кондукторам медалей за долголетнюю службу. Каждый входил отдельно и капитан вручал ему награду вместе со свидетельством, собственноручно подписанным самим императором. Кондуктора принимали это свидетельство с благоговением; свидетельство сохраняется навсегда, а медаль, имеющая вид остроконечной серебряной звезды, возвращается при производстве в высший чин.

Снег и туман мешали видеть плавающие мины и значительно усиливали риск, связанный с этим опасным делом. Другой тралящий пароход работал на том самом месте, где недавно один наш несчастный товарищ взлетел на воздух. Все, не исключая и меня, с беспокойством высматривали мины в надежде получить особый значок, выдававшийся счастливцу, увидевшему мину.

В этот день в Порт-Артуре были пущены ко дну еще два парохода. После окончательного уничтожения русского флота 8000 матросов могли подкрепить гарнизон крепости. Со времени занятия одного из северных фортов армия продвинулась около пятисот ярдов вперед на вторые, лучшие позиции, где она была защищена от действия неприятельских пулеметов. Вечером было сообщено сигналом: «Севастополь» садится носовой частью, в его скулы попали две мины».

Погода сделалась еще суровее; наша палуба обмерзла: только что поднятый из воды якорь превращался в глыбу льда. Японское официальное метеорологическое бюро организовано замечательным образом; в этой отрасли они также основательны, как и во всех своих предприятиях.

Станции, сообщающие сведения о погоде, открываются по мере движения армии вперед; они посылают предостережения о наступающих холодных северо-западных ветрах и, следовательно, холод никогда не захватывает войска врасплох.

На следующий день солнце чудно светило и погода была настолько теплая, что замерзшая палуба оттаяла и сделалась такой скользкой, что трудно даже было по ней ходить; в полдень по ней струились потоки воды, чем тотчас же воспользовался капитан, заставивший команду вымыть палубу.

Днем все офицеры во главе с капитаном рассматривали захваченные русские ружья; одно из них артиллерист разобрал, так что мы могли подробно изучить его механизм.

Всякое письмо, посылавшееся с корабля, исключая офицерских, проходило через цензуру; очень понятно, что это влекло за собой огромный труд: команда приносила в кают-компанию целые кипы писем и все офицеры, находившиеся там в это время, неизменно помогали цензору.

Однажды один матрос принес мне небольшую английскую книгу, прося послушать его выговор. Я с удовольствием согласился, поправил его ошибки и задал небольшое упражнение. Узнав об этом, некоторые из его товарищей обратились ко мне с подобной же просьбой, так что в скором времени у меня составился целый небольшой класс. Я находил обучение таких способных и прилежных учеников очень приятным и интересным занятием. В виде благодарности за преподавание унтер-офицер — комендор взял вычистить мой маузеровский револьвер и показал, как нужно его разбирать на части, чтобы в случае необходимости самому чистить механизм.

Другой из моих учеников подарил мне две картины, очень хорошо исполненные и нарисованные исключительно красками, находившимися в корабельной малярной. Извиняясь за то, что не окрашены лица, он объяснил, что на корабле не нашлось краски тельного цвета.

Мы очень хорошо слышали и даже почувствовали три сильных взрыва, хотя находились от Порт-Артура на расстоянии двадцати пяти миль; потом мы узнали, что это были взрывы на горе Двойного Дракона. Под три угла Северного форта было заложено три фугаса, каждый в две с половиной тонны весом; первый взрыв повредил ров и оттеснил защитников на другую сторону форта; за первым взрывом быстро последовал второй, — тогда на оборонявшихся напала паника и они в диком ужасе кидались во все стороны, не зная, где им искать спасения; третий взрыв разрушил целую сторону форта: на воздух взлетело больше двухсот русских солдат и огромное число их погребено навеки под тысячами тонн обломков. Один офицер, очевидец этих взрывов, рассказывал мне, что русские солдаты взлетали на воздух в совершенно прямом стоячем положении и падали на землю, подобно труппе ловких акробатов, во всевозможных фантастических позах.

В личном составе нашего корабля состояло два или три лейтенанта сверх штата; вообще крайне интересен тот факт, что после года ожесточенной борьбы в японском флоте насчитывалось очень много офицеров, которые не имели определенных назначений, не исключая капитанов и адмиралов.

Правительственное сообщение о произведенных минных атаках на «Севастополь» было прочитано экипажу и выслушано им очень внимательно. Первая атака была произведена 12 декабря в 12 час. 30 мин. дня отрядом, находившимся под начальством капитана 1 ранга Касама, и оказалась неудачной. Видя безуспешность нападения, два миноносца под командой лейтенанта Масато подошли на расстояние выстрела и выпустили свои мины. Их встретил град снарядов скорострельных пушек, но они почувствовали взрывы мин и были убеждены, что им удалось покончить с «Севастополем»; на рассвете же оказалось, что он совершенно не поврежден. Японцы при этом не понесли никаких потерь.

13 декабря, в 2 часа 30 минут утра атака была повторена: отряд миноносцев под командой капитан-лейтенанта Аракава, несмотря на убийственный огонь русских, выпустил свои мины, но каков был их результат — осталось неизвестным. Во время этой атаки у одного из миноносцев была подбита труба, а в котельное отделение другого попал снаряд, выведший его из строя, так что парному с ним миноносцу пришлось взять его на буксир; в этой стычке также не оказалось убитых и раненых. В 6 часов утра того же дня была произведена третья атака отрядом капитан-лейтенанта Саки, но боевые фонари и скорострельные орудия русских действовали так успешно, что отряд возвратился, ничего не сделав. Только два миноносца под командой лейтенанта Адаши, подойдя совсем близко к «Севастополю», выпустили в него свои мины. Русские снаряды попали одновременно в оба миноносца и ранили трех человек. Результат выпущенных мин опять остался неизвестным. Присутствовавший при атаке инженер-механик говорил мне, что действовавший попарно, по ранее описанному мною способу, смешанный отряд, состоявший из миноносцев № 45, 47, 46 и 49, очень храбро кинулся в атаку и подошел к «Севастополю» на пятьсот метров, — на расстояние, с которого попадание миной имеет значительную долю вероятности.

Миноносцы № 45 и 47 выпустили пять мин, которые несомненно попали. Стрелявший кондуктор утверждал, что чувствовал по руке, что выстрелы были удачны. Все офицеры, с которыми я ни говорил по поводу этого любопытного явления, утверждают, как несомненный факт, что при попадании мины в цель в большом пальце руки испытывается странное ощущение, если после произведенного выстрела минер продолжает держать руку на кнопке; в случае же промаха ничего подобного не ощущается.

При отступлении отряда неприятельские истребители открыли огонь, которым был легко ранен помощник инженера Коатанахи. Из трех мин, выпущенных затем миноносцем № 46, взорвалась одна, но зато и в него попал 47-миллиметровый снаряд Гочкиса, взорвался в машинном отделении и убил одного из матросов, тяжело ранив другого. Видя это, миноносец № 49 отважно кинулся вперед, подойдя почти вплотную к русским судам, которые за темнотою он разыскал с большим трудом; выпустив свои мины в «Севастополь» и канонерку «Отважный» и, услышав происшедшие взрывы, он беспрепятственно возвратился назад.

Начальник всех соединенных отрядов, капитан-лейтенант Эсое, находился на миноносце № 42; став головным, он вновь отважно бросился в атаку. Он стоял в боевой рубке, наблюдая за действием только что выпущенной мины, и в этот момент попавший в него русский снаряд совершенно вырвал всю грудь, забрызгал башню кровью, разбросал по ней окровавленные куски тела и остановил часы. Другой снаряд убил на миноносце № 42 лейтенанта Накехоре и четырех кондукторов. Капитан-лейтенант, принявший начальство над отрядом после смерти бедного Эсое, еще раз повторил атаку на броненосец и затем отступил. На следующее утро сигналами было дано знать, что «Севастополь» совершенно выведен из строя и сел носом на дно.

Капитан-лейтенант Эсое был жизнерадостный, веселый товарищ; смертные останки его были собраны в гроб и на лице его еще сохранилась счастливая улыбка, так часто освещавшая его при жизни; прах его был послан для сожжения в Сасебо. Смерть его была большой утратой для отечества; освободившееся место было занято одним из многих сверхштатных офицеров, долго и терпеливо ожидавших вакансии.

Накануне Рождества мы по обыкновению отправились на вылавливание мин; нам посчастливилось найти и уничтожить две штуки, доведя таким образом наш общий итог до двадцати восьми.

Английскому пароходу «King Arthur» удалось пробраться с грузом съестных припасов в Порт-Артур; взяв груз в Шанхае и направившись на Кинчоу, он прошел по единственному свободному фарватеру, который русские очистили от мин с целью облегчить свой собственный прорыв; он стал на якорь между «Севастополем» и затонувшей канонеркой.

В день Рождества адмирал Того, из уважения к религиозным чувствам христиан, находившихся под его начальством, приказал производить лишь самые неотложные работы, так что фактически этот день был праздником. Для меня Рождество оказалось особенно счастливым; я получил пять писем из дому и двадцать три подарка, — карточки и цветы работы японских матросов. Один цветок представлял из себя удивительное произведение искусства, а вместе не лишен был и оригинальности. Это была хризантема, сделанная из свинца и медной проволоки, захваченной в числе других припасов в Дальнем. Другим интересным подарком являлась прекрасно исполненная маленькая модель русской мины заграждения. Капитан поздравил меня с праздником в присутствии офицеров и экипажа, прося принять на память их общие подарки. К каждому из подарков была прикреплена карточка и особенным образом сложенный кусок цветной бумаги «ноши», употребляемый исключительно при поднесении подарков.

На солнце температура была от 60 до 70 градусов и местность, покрытая сверкающим снежным покровом, представляла идеальный рождественский ландшафт. За обедом пили за мое здоровье и были заказаны кушанья, возможно близко напоминавшие традиционный английский обед в день Рождества. Был подан ростбиф, но не было плумпудинга и я очень досадовал на себя, что раньше не догадался выписать его из Англии, так как мне доставило бы большое удовольствие угостить им офицеров в кают-компании. После обеда сняли фотографию с меня и поднесенных мне подарков, кроме того снялись и некоторые офицеры, группой около пушки. В общем я провел очень веселое и единственное в своем роде Рождество.

В этот день мы получили сообщение из Порт-Артура, что помощник командующего генерал Фальке[27] умер от полученных ран и что наша армия приготовляется к решительному штурму, который, как надеются, будет последним и окончательным. Неприятельские силы были разделены и японцы угрожали их сообщениям.

Эскадра адмирала Того теперь почти вся разошлась: большинство судов отправилось в свои базы. Следует отметить тот поразительный факт, что после тяжелой действительной службы, продолжавшейся больше года, месячный период был самым длинным сроком, требовавшимся японцам для производства нужных исправлений на своих кораблях и для приведения их в полную боевую готовность.

Войдя в кают-компанию, я застал там военных портных из Сасебо, хлопотливо показывавших последние фасоны и образчики. Продажа теплого платья шла превосходно: одни офицеры примеряли теплые перчатки, другие надевали наушники, со многих снимали мерки для нового платья. Мне очень хотелось купить несколько теплых вещей, но не нашлось ничего подходящего по моему росту и все только потешались над моими напрасными усилиями натянуть на себя самые большие из имевшихся экземпляров.

Старший механик Като, мой большой приятель, подарил мне очень хорошенький кошелек с портретом Того. Двадцать пять лет тому назад они плавали с Того вместе на одном судне, когда Того командовал императорской яхтой, — колесным пароходом «Джинжей», что означает в переводе «Быстрый кит». По-видимому Того мало изменился с тех пор: Като говорит, что он всегда был очень сдержанным и молчаливым.

Вскоре после Рождества из Японии прибыл командир судна с полным составом офицеров в ожидании свободного корабля, — вероятно, одного из русских кораблей. Когда я его шутя спросил: «который же ваш броненосец в Порт-Артуре?» он только улыбнулся, но ничего не сказал, и я догадался, что не ошибся в своем предположении. Единственными представителями русского флота теперь остались шесть истребителей. Они почти ежедневно выходили из гавани, возвращаясь к вечеру: говорили, что гарнизон приблизительно через неделю ожидает прибытия балтийской эскадры.

Накануне нового года мне пришлось попробовать за ужином новое блюдо — китовую кожу. Судя по названию, это очень неаппетитное кушанье, но оно вовсе не так дурно, если его обильно приправить уксусом и перцем; в общем оно очень напоминает бычачьи ноги.

В ожидании наступления нового года мы сидели все вместе, желая соблюсти старинное поверье: по преданию тот, кто дольше и громче всех звонит при наступлении нового года в колокольчик, будет счастлив со своей женой. Древний обычай был свято соблюден, и один молодой офицер даже видел ночью во сне неизвестную, прекрасную, послушную жену, которую для него заботливо приберегала судьба.

Утром в мою каюту заглянул старший механик, предупреждая, что сегодня будет очень торжественный завтрак. Правда, кушанья отличались большим разнообразием, чем обыкновенно; суп подали с очень вкусными рисовыми пирожками, но единственным, действительно торжественным моментом завтрака была чашка горячего саке, выпитая с большою торжественностью. После завтрака я отправился в капитанскую каюту; в честь этого дня она была очень красиво убрана: на столе, украшенном фестонами из белой бумаги и сухих водорослей, стоял сладкий рисовый пирог, который пекут только в день нового года; вокруг были расставлены карликовые сосны. Груды апельсинов и других фруктов были украшены ветками сосен, лавров, елей и папоротника; мое маленькое сливовое дерево стояло против капитанского карликового папоротника.

Все растения имели символическое значение: рис означал изобилие, лавровое дерево — вечность, сосна — вечная зелень и т. д.

Наш механик захотел нас снять в этой обстановке, но так как в каюте не было достаточного света, то пришлось сидеть неподвижно в продолжении пяти минут. После этого капитан отправился с официальным визитом на флагманское судно «Фусо» и привез оттуда восторженный отчет о действиях сухопутных войск, слушая чтение которого команда начала кричать «Банзай!» и все вообще пришли в состояние самого пылкого воодушевления.

Второй день нового года я провел в порт-артурском заливе. Из гавани вырывались густые облака дыма, причина которого была для нас совершенно ясна — очевидно русские жгли свои корабли. «Севастополь» еще был виден, погруженный в море по верхнюю палубу; около него стояло шесть истребителей. Говорили, что генерал Стессель перенес свою главную квартиру на Ляотешань, где должна была произойти последняя отчаянная борьба, если, конечно, ранее этого крепость не будет сдана, на что имелось некоторое вероятие, судя по всему виденному и слышанному нами.

На следующий день мы узнали, что русские сдались, хотя четырем истребителям удалось прорваться в Чифу, где они были взорваны своими собственными офицерами. Наступил конец — упорная оборона крепости оказалась бесплодной и наконец Порт-Артур был взят! Над морем перекатывались громовые раскаты «Банзай» по мере того, как радостная новость доходила до судов, стоявших на рейде.

Наш крейсер послали искать пароход с контрабандой, о котором было известно, что он вышел из Шанхая, имея назначением Порт-Артур, и который, конечно, не знал о падении крепости. Однако нам не удалось найти никаких его следов; впоследствии мы узнали, что капитан парохода изменил свое решение и вернулся обратно.

В 4 часа 35 минут пополудни 22 января были выработаны окончательные условия сдачи Порт-Артура, которые, за немногими незначительными отступлениями, совершенно согласовались с японскими требованиями. В предвидении этого результата каждая подробность сдачи крепости была тщательно продумана и предусмотрена, так что, например, главный инженер в сопровождении заранее назначенного состава офицеров и команды, без всякого замедления, безотлагательно вступил в заведывание доками, машинными мастерскими и кораблями. Соответственно своему размеру каждый корабль откомандировывал нужное количество людей в распоряжение главного инженер-механика — например, наше судно дало одного офицера и сорок матросов. Необходимые вспомогательные средства для подъема затонувших судов уже были высланы из Японии и находились на пути в Порт-Артур. Все позиции вокруг Порт-Артура были прочно заняты и японский флаг бодро развевался на высоких вершинах Ляотешаня.

Глава XI

Торжественный «Банзай» в Дальнем. «Банзай» в Ляояне. «Банзай» на эскадре. Посещение Киншантао. На пути в Порт-Артур. Генерал Стессель. В параллелях. Разрушения форта Двойного Дракона. Прибытие в Порт-Артур.

В Дальнем предполагалось праздновать взятие Порт-Артура торжественным «Банзай», в котором я решил тоже принять участие. Когда я подошел к трапу, чтобы съехать на берег, капитан решительно воспротивился моему отъезду, если я не заменю свою меховую шапку другой. По его словам, я в ней так походил на русского, что легко мог оказаться в очень неприятном положении, особенно приняв в расчет общее возбуждение. Пришлось надеть свою спортсменскую шапочку и поехать с двумя офицерами.

Этого было вполне достаточно для того, чтобы обеспечить меня от всяких неприязненных демонстраций или оскорблений со стороны всякого, кто мог не знать, что я англичанин. Конечно, я ни на одну минуту не допускал даже мысли, что могу встретить нечто подобное со стороны японцев, но в городе находилось очень много китайской черни, которая из угождения победителям могла счесть за похвальное действие толкнуть или оскорбить русского; именно от подобной случайности желал охранить меня капитан.

К борту подошел маленький адмиралтейский катер и мы нырнули в темноту. Приближаясь к месту стоянки судов, мне бросилось в глаза яркое освещение гавани: находившиеся там корабли были обведены по всем контурам линиями разноцветных фонарей, а между тем за последние месяцы так строго требовалось тушить все огни.

Ночь была очень тихая и хотя при быстром движении по воде чувствовался некоторый холод, — этот вечер был одним из числа самых прекрасных, проведенных мною в Маньчжурии. Разноцветные фонари сообщали всему окружающему неизъяснимое очарование, заставлявшее нас молча любоваться феерической красотой этого зрелища. Иллюминованное пространство было окружено мраком, в котором тонули тяжелые облака дыма, медленно поднимавшиеся из судовых труб. Дальний преобразился до неузнаваемости: все главные улицы украсились бесчисленными бумажными фонарями.

На перекрестке главных улиц, по которым должны были проходить все процессии, мы оказались в центре густой толпы, состоявшей из многих тысяч солдат победоносной армии, китайцев и городских жителей, почти поголовно высыпавших на улицы. Все солдаты имели при себе холодное оружие, но нигде не произошло ни малейшего недоразумения; между ними не было ни одной ссоры и я не видел ни одного пьяного человека. Японские солдаты и матросы — народ трезвый, предпочитающий чай всем остальным напиткам; они любят именно вкус чая, а кроме того и просто к нему привыкли.

Главное участие в процессиях принимали японские рабочие и служащие в адмиралтействе, хотя было и много китайцев, которые несли огромные фонари, звонили в колокольчики, били в гонги и вообще разделяли охватывавшее всех возбужденно радостное оживление. Фонари были различных фасонов: для тех, которые надевались на голову в виде шляпы, — образчиками могли смело служить обыкновенные уличные лондонские лампы; перед нами прошло не менее 2000 этих головных фонарей. Другие, гораздо больших размеров с патриотическими надписями, несли в виде знамен, и они отличались удивительным разнообразием форм. Некоторые походили на древние рыцарские знамена, другие напоминали римских орлов, пирамиды, китайские храмы… В промежутках несли на плечах эмблематические колесницы и картины вместо того, чтобы их везти на колесах. В общем, процессия очень походила на иллюминованный торжественный выезд лорд-мэра.

Самым любопытным предметом в процессии была прекрасная модель «Такачихо», одного из крейсеров, участвовавшего в потоплении «Рюрика»; все детали его были дивно выполнены вплоть до боевых фонарей на мостике, лучи которых постоянно скользили по лицам окружавшей толпы. Заключительным номером «Банзай» был фейерверк и огромные зажженные костры перед ратушей.

Из Порт-Артура вывезли всех пленных, взятых там при сдаче крепости, и я нисколько не сомневаюсь, что они были очень рады оставить этот ужасный город, — место такой долгой страдальческой борьбы! Говорили, что генерал Стессель получил очень ласковое, приветливое письмо от японского императора.

На нашем корабле некоторое время ощущался недостаток в команде, потому что часть матросов была отправлена в Японию для отбытия ими очередных занятий в учебно-артиллерийском отряде, которые не прерывались во все время войны и продолжали идти своим обычным порядком.

Канонерка «Уджи» захватила открытую лодку с шестью русскими, вышедшую из Порт-Артура и несомненно старавшуюся пробраться в Чифу. Заметив приближение канонерки, они бросили свое оружие в воду; их привезли в Дальний и передали в распоряжение адмирала — командира порта. Хотя они называли себя матросами, но судя по одежде и тому факту, что при них были подзорные трубы и ценные золотые вещи, легко можно было убедиться в том, что это были русские офицеры. Мне не удалось узнать, принадлежали ли они к числу офицеров, отказавшихся сдаться и предпочитавших сделать отчаянную попытку к бегству, или же они нечестным образом нарушили данное ими слово.

Я получил письменное приглашение от генерала Ниши, генерал-губернатора Ляояна, присутствовать на «Банзае», празднуемом в тот же самый вечер; мы отправились туда вместе со старшим инженер-механиком. Для торжества был выбран китайский театр, как самое большое общественное здание, к которому мы пробирались по узким улицам, запруженным толпами народа. Театр был украшен снаружи очень красиво: отовсюду развевались национальные флаги. По предъявлении наших пригласительных билетов нас провели наверх в ложу адмирала, которая по своему расположению соответствовала ложам рядом со сценой английских театров. Внутренняя отделка была очень простая; кроме одного широкого балкона там ничего не было. Сцена была занята множеством столов с расставленными на них фруктами, кувшинами с сакэ, ящиками с палочками, причем у каждого места лежал «ноши» с коробкой сладостей.

Представление было чем-то вроде кафешантанного дивертисмента: оно состояло из длинной комической песни и маленькой очень шумной пьесы с чрезвычайно пышными костюмами. Главная роль в ней принадлежала отцу деспотического характера, который безжалостно прерывал воркование любящей парочки звуками барабана и трех гонгов, едва лишь замечал малейшее проявление их взаимной привязанности. В заключение шла очень остроумная, веселая и смешная пьеса, хорошо разыгранная японскими артистами, один из которых представлял в комическом виде, как европейцы сидят на корточках на японский манер, и он преуморительно передразнивал спотыкавшегося европейца, когда тот встает из непривычного положения.

Между тем делались приготовления к ужину и скоро столы ломились под тяжестью закусок и внушительного строя бутылок. Для меня осталось загадкой, откуда могло явиться все поданное; право, немногие лондонские оптовые торговцы могли бы доставить большее разнообразие таких прекрасных холодных закусок. Из иностранцев было приглашено только двое: я и полковник Юм, один из английских агентов, только что приехавший из Ляояна и остановившийся здесь по дороге в Токио. Вошедшие военные оркестры заняли сцену, и гости приняли это за приглашение снова сесть на свои места; стульев, конечно, не было. После сыгранного оркестром национального гимна, при провозглашении тоста за императора, мы долго и громко кричали «Банзай!». Меня познакомили со многими офицерами, между прочим с подполковником Ниши из главного штаба. Он мне весело сказал: «Мы все хорошо знаем о вас, Райт и вы поедете завтра же в Порт-Артур, раньше, чем это будет разрешено кому-либо другому».

Разумеется, подобное отличие было мне в высшей степени приятно, но, к несчастью, мне не удалось участвовать в обещанной поездке, так как наш корабль отправлялся в трехдневное крейсерство в залив Кинчоу для вылавливания мин. На следующий день флот давал армии ответный «Банзай». Я получил приглашение от адмирала Того присутствовать на этом морском торжестве, которое праздновалось на «Кимоно-Мару», одном из самых больших вспомогательных крейсеров. В 11 часов 45 минут мы с капитаном спустились в сторожевую шлюпку, которая быстро доставила нас на «Кимоно-Мару», весь разубранный весело развевавшимися флагами. На покрытых мхом клумбах стояли удивительные искусственные деревья, везде распускались бумажные цветы и вся закрытая палуба превратилась в нарядный сад, полный красивых японских цветов, искусно сделанных из бумаги. Цвели вишневые деревья и дивное подражание было доведено до такого совершенства, что воздух был наполнен их опьяняющим ароматом. Меня представили главнокомандующему — адмиралу Катаока, небольшому, худощавому, живому человеку, а он, в свою очередь, представил меня адмиралу Ямада и адмиралу Того, — родственнику знаменитого Того. Все они сердечно меня приветствовали, после чего, по заведенному обычаю, был подан чай и папиросы.

Почетный гость, генерал Уджиши, командир дивизии, расположенной в Дальнем, был встречен у трапа с военными почестями; оркестр играл встречу. После моего представления мы все вошли в салон, отведенный для пиршества. Курительная комната на дальнем конце временно превратилась в род залы для аудиенций: там генералы и адмиралы принимали китайских сановников, ярко-красные визитные карточки которых были величиной в лист обыкновенной писчей бумаги. По окончании этой церемонии всем нам были указаны наши места за столом, за которым председательствовал адмирал Катаока.

Разнообразие мундиров живо напоминало мне банкет у лорд-мэра и это чувство еще более усилилось, когда подали суп из черепахи и огромные куски ростбифа. Пили за мое здоровье, и я должен был сказать две речи. Генерал передал мне свою чашку и мы выпили за здоровье друг друга. Адмирал ответил на мой тост и оба подарили мне бутылки и чашки, из которых мы пили. Я также взаимно пил здоровье многих офицеров и во всех случаях мне передавали чашки на память; капитан крейсера подарил мне прелестную карликовую сливу в полном цвету. Когда я встал из-за стола, мой вестовой Араи едва шел, нагруженный полученными мною подарками: всего было две бутылки саке и сорок две чашки. Лишнее говорить, как высоко ценю я эти подарки!

После обеда на палубе играл оркестр, а мы курили папиросы и пили чай. Японцы не нуждаются в спиртных напитках для возбуждения веселости; за чашкой чая велась совершенно такая же оживленная и веселая беседа, как в английской курительной комнате за бутылками виски и содовой воды.

Около пяти часов вечера я возвратился на свой крейсер в сопровождении лейтенанта Яманаши, который хотел переговорить со мной относительно предполагавшейся поездки в Порт-Артур, так как он тоже надеялся принять в ней участие.

В число команды нашего крейсера было отдано приказание зачислить всех японских матросов, взятых в плен при прошлогодних попытках закупорки Порт-Артура и теперь, при падении крепости, вновь получивших свободу. Это заставило несколько отсрочить назначенное трехдневное крейсерство в заливе Кинчоу и, предварительно заручившись необходимым разрешением, я съехал на берег посмотреть на прибывающих русских пленных.

На железнодорожной станции уже были закончены все необходимые приготовления к прибытию русских. Подошедший поезд остановился у длинного помоста; пленные матросы и солдаты размещались на открытых платформах, сидя на корточках. Прирожденная свирепость казаков значительно поубавилась со времени взятия их в плен и они быстро, без малейшего колебания, повиновались приказаниям японцев. Откинутые стенки платформ образовали род сходов и скоро все пленные, выйдя из поезда, построились поротно. Многие из них несли разнокалиберные мешки, ящики, жестянки; почти у всех через плечо был перекинут котелок и они двигались под аккомпанемент бренчания разной посуды. Все прибывшие подверглись внимательному медицинскому осмотру: здоровых направляли в бараки на другой стороне адмиралтейства, но при малейшем сомнительном случае, пленных сначала посылали в карантин для наблюдения за ходом болезни, а потом распределяли по соответственным госпиталям. Я посетил один из них на обратном пути, — длинный, низкий барак, дверь которого выходила на улицу. В первой комнате помещалось трое русских; у одного из них бомба оторвала половину лица, но несмотря на свое ужасное состояние, он имел достаточно сил попросить нас угостить его папиросами, что, конечно, мы сейчас же исполнили. Другие больные казались очень слабыми; я попробовал завести с ними разговор, но это оказалось делом чересчур трудным.

— Откуда вы, — спросил я их по-английски, но ни один из них не знал этого языка. Тогда я раздельно произнес: «Мукден, Ляоян, Порт-Артур». Первые два слова оказались для них понятными, потому что их произношение одинаково с русским и они отрицательно покачали головой. Я не сомневался, что они были взяты в плен именно в Порт-Артуре, хотя солдаты не поняли, что хотел я сказать моим третьим словом. Мне непременно захотелось добиться того, чтобы узнать русское произношение слова «Порт-Артур»; для этого я начал несколько раз подряд медленно и раздельно повторять английское название, пока, наконец, в их глазах не блеснуло понимание и они воскликнули: «Порт-Артое, Порт-Артое!» Я улыбнулся и в знак согласия кивнул головой; они также улыбнулись мне в ответ. В смежной комнате помещалось пять человек русских; из них четверо раненых лежало в постелях, а пятый, больной, сидел на складном стуле. Один из этих пленных был унтер-офицер казачьего полка; по виду он казался очень смышленым и поразительно ловко объяснялся знаками; все они могли немного говорить по-китайски. С ними я применил другой метод для того, чтобы узнать, в каком сражении их взяли в плен: я назвал фамилию генерала Стесселя. Тогда унтер-офицер, быстро указав на себя и еще двоих, махнул рукой по направлению остальных товарищей и отрицательно потряс головой, объясняя мне таким образом, что те два находились под начальством другого генерала. Тогда я попробовал упомянуть фамилию Куропаткина и унтер-офицер, указывая на тех двух, начал делать утвердительные знаки и одобрительно закивал головой, повторяя: «Куропаткин, Куропаткин…» Они очень быстро сообразили, что от них требуется, когда мне захотелось снять с них фотографию и приняли разнообразные позы. Унтер-офицер, кажется, обладал значительной дозой тщеславия, потому что тотчас же начал хлопотать о том, чтобы выглядеть как можно красивее: старательно причесал свои длинные волосы и надел свой очень нарядный мундир.

Должно быть, он имел некоторое понятие о фотографии: видя, что комната довольно темна, он знаками объяснил, что шапка закрывает ему лицо и он предпочитает держать ее на коленях.

Сняв фотографии, мы оставили госпиталь, но в наших ушах еще долго раздавались благословения этих бедных солдат и их прощальное «сайонара».

На следующее утро наш крейсер ушел на юг — в Койо-тау. Около 1 часа 30 мин. мы завидели большую плывшую глыбу льда, как это нам показалось издали, но по ближайшем рассмотрении мы увидели, что это была обледеневшая мина. Покрывавший ее сверху лед растаял от действия солнечных лучей, и мина была видна совершенно явственно. Она взорвалась при первом же выстреле: вероятно, сотрясение ледяного покрова сломало колпаки, но я подумал, что к плаванию в этих водах прибавится новая грозная опасность, если на поверхности волн будут носиться подобные маленькие ледяные горы с смертоносной сердцевиной из пироксилина.

Около 4 часов пополудни мы стали на якорь в большой гавани Койо-тау. Китайцы, принесшие для продажи несколько корзин камбалы, выказали полное доверие к честности японцев, и для облегчения выбора дали корзины на корабль ранее получения денег за товар.

Подобный поступок был совершенно выходящим из ряда вон, потому что китайцы неизменно предпочитают иметь деньги в руках раньше, чем расстанутся со своим товаром. Под прикрытием меньшего из островов стояли на якоре наш старый знакомый «Акаги» и один миноносец. Капитан приказал спустить на воду наши катера, и прежде чем встать на якорь, тщательно промерить лотом глубину вокруг корабля, сказав мне, что предпочитает всегда лично удостовериться, будет ли достаточно глубины для производства необходимых поворотов и что в этом случае не доверяет никаким, даже самым лучшим картам. Эта группа небольших островков, расположенная между Чифу и Порт-Артуром, являлась главным центром очень прибыльных операций по прорыву блокады. Ляотаньшань с его многочисленными маленькими укрытыми бухточками находился всего в двадцати милях от Порт-Артура, и, под покровом темных и туманных ночей, джонки легко могли незаметно проскользнуть в осажденную крепость и получить там высокие цены за доставленные съестные припасы и овощи.

Острова эти отличаются довольно странным геологическим строением из перпендикулярных слоев сланца с зубчатыми вершинами, подобных которым я нигде не встречал. Население состоит большею частью из рыбаков в свободное от пиратства время; в общем там живет около 300 семейств и есть даже несколько ферм. С материком нет других средств сообщения кроме сампанов и джонок, периодически отправляющихся для продажи рыбы в Чифу. Несмотря на лохмотья жителей и их кажущуюся нищету, хитрое, самодовольное выражение лиц свидетельствует о их процветании; конечно, не подлежит никакому сомнению, что продолжительная осада Порт-Артура доставила им необыкновенно большие барыши. Национальная одежда одинакова во всем Китае, но эти островитяне имеют и особенность — мешковатые шаровары, сшитые из недубленой собачьей кожи, которые они никогда не снимают в течение целой зимы.

На следующий день мы пошли в залив Кинчоу — этот поход был одним из самых опасных по риску взлететь на воздух от мин. Однако наше крейсерство закончилось раньше, чем мы этого могли ожидать: дул свежий северный ветер, препятствовавший видеть плавающие мины; погода начала сильно хмуриться и внезапный туман заставил капитана искать убежища у самого большего острова в группе Киншантао. Это важный рыболовный центр, ведущий обширную торговлю камбалой с Чифу и другими большими городами на китайском побережье. Группа этих островов является для Японии необходимым приобретением в ближайшем будущем; несомненно, они скоро фактически станут частью империи Восходящего Солнца. Киншантао представляет из себя две пустынных и бесплодных сланцевых горы с опоясывающей их небольшой полосой плодородной земли.

В 4 часа пополудни капитан и все свободные офицеры съехали на берег, разместившись в двух катерах. Наша высадка очень удивила и даже испугала жителей, быстро захлопнувших перед нами двери своих домов. Береговая полоса содержалась в большом порядке: вытащенные из воды сампаны стояли на одной стороне, а большие джонки на другой. Вдоль берега шла высокая плотина, неправильная и неровная, на которую выходили калитки двориков.

Мне бросились в глаза между лодками несколько очень устарелых типов, давно вышедших из употребления, — простые выдолбленные бревна с грубо обделанными боковыми стенками. Около лодок лежали разбросанные сети и другие рыболовные снасти. Дорог не было никаких, как вообще и везде в Маньчжурии; обе части острова соединялись первобытными тропинками. В каждой маленькой деревушке находился свой собственный храм или алтарь, а город мертвых был расположен рядом с главной деревней в маленьком лесочке с рассаженными правильными рядами деревьями. На берегу было устроено небольшое возвышение вроде террасы, где складывались все необходимые принадлежности для больших джонок с высокими четырехугольными носами; сами они были вытащены на берег и их правильные ряды бросали симметрические тени на прибрежный песок.

Избранная нами западная тропинка шла по отрогу холмов, с вершины которых открывался обширный вид на возделанные пространства острова и на закругленную полосу морского берега пепельно-серого цвета от постоянного действия приливов и отливов. Вдали гнездилась маленькая деревушка, прилепившаяся к склону более удаленной горы; находившиеся вокруг нее двадцать или тридцать акров обработанной земли, кажется, составляли общественную собственность, потому что нигде не было видно никаких границ и межевых знаков.

Дойдя до деревни, мы и здесь не догнали ушедшего вперед капитана; он уже отправился в третью деревню. Последовав за ним туда, мы нашли его углубленного в рассматривание ямы для ссыпки зернового хлеба, а старый китаец-земледелец подробно объяснял ему ее употребление.

Эта деревня, как и предшествовавшие, была битком набита народом; в огромном большинстве китайских поселений всегда кажется непропорционально много жителей по сравнению с числом домов. Мы обошли кругом деревню, рассматривая все сколько-нибудь интересное. Артиллерист был единственным членом нашей компании, не принимавшим в этом участия; взяв у меня маузер, он прилежно выслеживал деревенскую сороку, по-видимому, единственную птицу на всем острове.

В деревне производилась кое-какая торговля; нам особенно бросился в глаза торговец, сидевший между двумя ящиками на очень маленьком стуле; он курил трубку и усердно выхвалял свой товар, состоявший главным образом из медных женских украшений и поддельного нефрита: более привлекательного у него ничего не было. Жители очевидно принимали меня за русского, потому что вскоре вокруг собралась большая дурно пахнущая толпа зевак. Я довольно стойко переносил это испытание, пока к окружавшей нас праздной толпе ни присоединился человек в широких шароварах из собачьей кожи, — запах на половину сырой его нижней одежды был в полном смысле слова невыносим, и мы снова спустились вниз на берег, проведя часа полтора в одном из неизвестных уголков Китая.

В этот день нам не удалось увидеть ни одной мины за все время крейсерства, и, идя со скоростью двенадцати узлов, мы в 5 часов 30 минут уже были на месте нашей обычной якорной стоянки. Не теряя времени, мы с Араи начали деятельно приготовлять все необходимое для моей поездки в Порт-Артур.

С «Фусо» приехал лейтенант Яманаши сообщить о приказании адмирала сопровождать меня и заодно узнать о сделанных уже мною приготовлениях. Извинившись за слишком рано назначенный час выезда, он прибавил, что избежать этого невозможно, так как вся вина подобного распоряжения лежит на военных властях, устанавливавших расписание поездов.

«Сторожевая шлюпка, — сказал он, — отойдет с таким расчетом, чтобы нам вовремя поспеть на поезд, отходящий в 6 часов 30 минут утра». Он подарил мне карту Порт-Артура, говоря, что будет очень интересно отмечать на ней пройденную нами дорогу.

«А кроме того, — добавил он, — я напишу вам на ней по-английски все имена фортов и местностей, которые нам придется посетить».

Араи разбудил меня, когда было еще совсем темно. Забрав меня, сторожевая шлюпка подошла к флагманскому судну за Яманаши и его вестовым. Только едва начинало рассветать, когда мы высадились на военной набережной, откуда пешком пошли на железнодорожную станцию. На противоположном конце города мы встретились со многими морскими и сухопутными офицерами, также ехавшими в Порт-Артур. Я очень был рад видеть между ними моего приятеля, капитана «Кимоно-Мару», жизнерадостного и веселого, как всегда. Ожидали прибытия нескольких поездов с русскими пленными, из-за чего произошла длинная задержка, и мы выехали только в 9 час. 15 мин., когда пришедшие в 9 часов поезда успели освободиться от своего печального груза. Станции на всем протяжении линии находились в заведывании военных властей и их обслуживали солдаты.

На пути с нами встретился поезд из Лаояня, состоявший из платформ и вагонов для перевозки лошадей, в которых было размещено много раненых японцев; для света и свободного доступа воздуха в стенках вагонов были прорезаны четырехугольные окна. Наше путешествие сопровождалось известной торжественностью: на всем протяжении пути китайцы окрестных селений почти поголовно выходили смотреть на проходивший мимо поезд и, само собою разумеется, начали кричать «Банзай». Заметив, что восторженные крики усиливались всякий раз, как только я показывался у окна, я уже начинал склоняться к тому мнению, что быть может, я слишком скромно сужу о себе и ошибаюсь в оценке своего собственного достоинства, когда Яманаши вдруг мне сказал: «Все они вышли смотреть на генерала Стесселя, который будет возвращаться в этом вагоне».

Жители, одетые в красный и синий цвета, очень красиво оживляли монотонный ландшафт. Мы проехали мимо замерзшего озера, стекловидная поверхность которого блестела на солнце, как полированное зеркало. На всем протяжении пыльных дорог виднелись вереницы лошадей и известные всему миру китайские телеги для перевозки тяжестей, — неуклюжие фуры, запряженные самыми разнообразными животными: ослами, коровами и лошадьми; в одной запряжке я даже заметил тянувшую из всех сил собаку, припряженную впереди в виде вожака. Деревьев почти не было; только в деревнях или на кладбищах было по несколько штук. Единственными представителями птичьего царства были болтливые сороки: в каждой деревне обязательно гнездилась пара этих птиц и их растрепанное гнездо неизменно красовалось на самом высоком дереве.

Мы остановились на станции для пропуска двух поездов, набитых пленными; в числе их главным образом были матросы, что заставило меня предположить, что, вероятно, большинство пленных уже вывезено из Порт-Артура, так как я знал, что последними должны были отправляться матросы. В общем пленные были очень тихи и молчаливы, хотя некоторые из них весело шутили со своими подвижными и бодрыми караульными. Деревенские дети толпами сбегались кричать нам «Банзай!», и солдаты ехавшего с нами полка развлекались тем, что бросали им пикули и куски сухарей.

Я наблюдал, как один рядовой перевесился, чтобы дать девочке сахарную бумажку, та ее попробовала, бросила и отошла прочь с недовольным видом, делая гримасы отвращения. Эти бедные маленькие девочки с трудом переваливаются на пятках; ноги их так узко забинтованы, что испытываемая ими при ходьбе боль должна быть необыкновенно мучительной и они изгибают под всевозможными углами свои несчастные искривленные оконечности, чтобы хоть немного облегчить сдавленные ноги.

Выйдя с этой станции, поезд пошел по берегу Голубиной бухты с ее живописными островками и путешествие окончилось на станции, отстоявшей на. семнадцать миль от Порт-Артура, так как далее путь был поврежден. Здесь я встретил несколько корреспондентов, приехавших посмотреть на генерала Стесселя. Мы находились от города на расстоянии трех японских миль по прямой линии, но японцы, щедрые в этом отношении, как и во всем остальном, считают в своей миле так много, что при переводе на английские меры можно было насчитать по крайней мере пятнадцать миль. Мы застали на станции очень много хлопот и суматохи: Здание было украшено зеленью и было очень странно видеть разъезжавшие дрожки с русскими кучерами, одетыми в русские кафтаны, русские сапоги и меховые шапки казачьего образца. Подошедший поезд остановился между двумя линиями русских пленных, числом около двух тысяч. Они стояли вольно, или сидели, заваривая себе чай. Между ними протискивались слуги с чемоданами, дорожными мешками и другим европейским багажом, странно резавшим глаза на этой маленькой, пыльной маньчжурской станции.

Группа японских офицеров, стоявшая у двери помещения начальника станции, ожидала приезда русского главнокомандующего. Для удобства ранее прибывших русских пассажиров устроили несколько временных навесов. Особенно тяжело было смотреть на женщин в глубоком трауре и игравших рядом с ними детей, не понимавших в своей счастливой, беззаботной невинности глубины ужасной трагедии, опечалившей их матерей.

В скором времени станция была очищена от народа и все присутствовавшие, выстроясь, внимательно смотрели на проходившего мимо них высокого, видного человека с несколько циническими чертами лица; он шел, выпрямившись, твердым, спокойным шагом, отвечая на честь, отдаваемую ему японскими офицерами.

Это был генерал Стессель — герой Порт-Артура. Японцы с истинно рыцарским великодушием избегали всяческих подчеркиваний несчастного положения храброго генерала и поэтому все японские войска временно были отведены на милю к подножию холмов; на станции находился только караул и несколько солдат, присутствие которых объяснялось их служебными обязанностями. Для русского генерала было приготовлено особое помещение, куда его немедленно пригласили; там он принял свой штаб и отдал им последние приказания. Когда весь багаж был уложен в поезд, заведовавший этим офицер вежливо доложил генералу Стесселю, что все готово к отправлению; он тотчас же занял свои места вместе с женой и детьми; за ними последовал штаб; оставшиеся пленные тоже разместились по вагонам и поезд отошел, сопровождаемый воодушевленными криками: «Банзай!». Все русские офицеры, согласно условиям сдачи, имели при себе оружие; в своих новых пальто они выглядели очень нарядными и держались весьма сдержанно, даже почти надменно.

А.М. Стессель

Взяв двух китайцев-погонщиков и ослов для перевозки багажа, мы пошли пешком с Яманаши по направлению главной квартиры генерала Ноги, запасаясь по дороге необходимыми разрешениями на пропуск через сторожевые посты. Дойдя до деревни, находившейся рядом с главной квартирой, мы направились к помещению морского агента.

Дорога, шедшая перед домом, была превращена в стойла: под наскоро сколоченными навесами стояли лошади, принадлежавшие штабу. Сзади них мне показали двух боевых лошадей генерала Стесселя: одна — гнедая, мохнатая; другая — серая, арабской породы.

Войдя в дом, в комнате, выходившей на улицу, мы увидели толстую женщину, занятую стряпней; должно быть это помещение соединяло в себе кухню, приемную комнату и спальню. Повернув через дверь направо, мы вошли в две небольшие смежные комнаты; первая была занята несколькими вестовыми, а во второй, на высокой табуретке около окна, сидел капитан, рассматривавший какой-то план. Рядом с ним стояла жаровня для зажигания папирос; время от времени он согревал над ней свои пальцы. Комната имела очень уютный вид, так как грязные стены были завешены циновками; на полу, в небольшом углублении, не больше 18 квадратных дюймов, тлел каменный угол, согревая воздух. Вместо стеклянной рамы, окно было заклеено прозрачной бумагой с целью умерить блеск солнца и обезопасить себя от вторжения посторонних любопытных глаз. Телефон и телеграф поддерживали постоянную связь капитана с начальствующими лицами: в десять минут он мог войти в сообщение с Токио.

Пока посланный к генералу Ноги относил ему мою карточку, мы пили чай, курили папиросы и весело разговаривали. Через час он возвратился с ответом, что генерал уехал «по делу».

Японцы употребляют это выражение вместо нашего термина: «по служебным делам». Обсудив вопрос о том, что выгоднее, — идти ли теперь вперед к Порт-Артуру, или остановиться на ночь в деревне с тем, чтобы утром отправиться в дальнейший путь, — мы решили выбрать первое.

Предшествуемые навьюченными ослами, мы вышли из деревни, где жители и японские солдаты очень интересовались моим внешним видом: меховое пальто и шапка делали меня похожим на казака и, употребляя американское выражение, японские солдаты никак не могли «подогнать меня ни под какую мерку». Мы прошли мимо артиллерийского парка с многочисленными стоявшими там молчаливыми чудовищами, так недавно изрыгавшими ядра и гранаты и засыпавшими своими убийственными снарядами укрепления и траншеи Порт-Артура. Мне очень хотелось сделать моментальный снимок с больших орудий, но стоявший там часовой воспротивился этому. Мой спутник старался объяснить мне выгоды этой позиции со стратегической точки зрения, но мое художественное чувство более влекло меня любоваться чудной красотой высоких гор, чем рассуждать о пригодности этих возвышенностей для удовлетворения требований современных армий. Войдя перед заходом солнца в ущелье, мы пошли по сухому руслу потока. Вся долина была усыпана чугунными обломками, — осколками русских снарядов, безвредно взрывавшихся между скал и утесов, потому что японские тяжелые орудия, употреблявшие бездымный порох, были хорошо укрыты за склонами холмов, входивших в это ущелье. Именно эти орудия и были те самые, легкий дым которых я мог различать с моей горной вершины, но мне никогда не удавалось точно определить место их расположения. Скоро нам стало до очевидности ясно, что нам не удастся дойти в этот вечер до Порт-Артура, но Яманаши успокоил меня, говоря, что в любом из встречных лагерей нам с радостью окажут гостеприимство. Пока мы рассматривали осадное орудие и его лафет, заграждавшие нам дорогу, по близости показался морской офицер верхом; я тотчас узнал его — это был капитан Ниши.

— Как, — воскликнул он, — да это мой старый приятель Райт! Не мучайте же себя больше ходьбой, я могу достать вам лошадей, сколько хотите, и вы спокойно проедете верхом всю остальную часть дороги до Порт-Артура.

Но я отказался от этого предложения на том основании, что я ведь увижу гораздо больше интересного, если пойду пешком.

— Вам немыслимо сегодня добраться до города, — возразил он. — Тогда лучше идите и сделайте визит моему двоюродному брату, генералу Ихинохи. Он будет очень рад с вами познакомиться, потому что уже очень много слышал о вас; лагерь его расположен всего около 2000 метров отсюда на склоне ближайшей горы.

Расставшись с капитаном Ниши и выразив взаимно надежду на скорую встречу в ближайшем будущем, мы продолжали свое путешествие. Солнце только что закатилось за горы и над ущельем висели легкие, как газ, полосы дыма, подобно перекинутым через холмы волшебным мостикам.

При входе в долину перед нашими глазами развернулась картина кипучей деятельности. Везде работали солдаты: одни стряпали, другие стирали, и эта мирная сцена оживлялась всеми привычными лагерными звуками. Строились отряды, шедшие на сторожевую и ночную службу, и резкие ноты сигнального рожка громко и ясно раздавались в глубине долины, где делали смотр полку перед отправлением его на север; гремели отъезжавшие батареи, а облако пыли, висевшее вдали, указывало расположение передовых постов. Эти войска предназначались для усиления армии и должны были принять участие в большом сражении при Шахэ. В отличие от других лагерей, этот находился в зоне опасности и вполне входил в сферу действия ружейного и орудийного огня неприятеля, вследствие чего все солдаты принуждены были жить в выкопанных пещерах или непроницаемых для ядер блиндажах; даже умывальни были устроены в глубоких ямах с непроницаемыми крышами и стенами. Впрочем после сдачи крепости здесь разбили несколько палаток. На другой стороне долины происходила печальная церемония: солдаты отдавали последние почести своим павшим товарищам — останки их вырывались из земли и переносились в печи для сожжения.

Мы пошли по направлению главной квартиры 6-й бригады. Я слышал много рассказов о генерале Ихинохи, храбром офицере, который с саблей наголо всегда шел во главе своих войск, лично предводительствуя ими при атаках. У него была замечательная привычка надевать в сражении белую «обжи», или перевязь, одинаково бросавшуюся в глаза не только его солдатам, но и неприятелю. Вообще, этот доблестный генерал являлся истинным олицетворением древних рыцарских самураев.

Мы поднялись в его главную квартиру по грубым ступеням, высеченным над плоскими крышами непроницаемых блиндажей, и пробрались на вторую отвесную тропинку, у конца которой стоял домик генерала на маленькой площадке, расчищенной на склоне холма. Генерал, как видно, свято хранил древние новогодние обычаи: у домика было рассажено штук шесть маленьких сосен в оригинальных цветочных горшках из оболочек не взорвавшихся снарядов. Дом был наполовину погребом, наполовину хижиной и на площадке оставалось еще крошечное свободное пространство для садика, бывшего безусловно единственным в своем роде на всем земном шаре. Кроме деревьев, в маленькой загородке около низкого забора стлалась по земле одинокая ветка какого-то выносливого ползучего растения, а вместо кустов были расставлены правильными рядами русские снаряды различных величин и форматов. Калитка в маленький садик открывалась сбоку. Внутренность домика была устроена вполне на японский лад; пол был на несколько вершков поднят, а около дверей оставалось небольшое четырехугольное углубление для снимания сапог.

Когда мы вошли, генерал писал, сидя на полу перед обыкновенным низеньким столиком. Кажется, он только что успел кончить свой ужин, потому что остатки его еще стояли на другом столике рядом. Несмотря на его протесты я настоял на том, чтобы снять сапоги и ползком двинулся вперед, раскланявшись с ним на японский манер, т. е. наклонив голову, стоя на коленях. Был подан чай и мы вступили с ним в разговор через посредство Яманаши. Он сказал, что много слышал обо мне и очень рад со мной познакомиться. Желаю ли я здесь переночевать? Если да, то он немедленно отдаст соответствующие приказания для моего помещения, хотя он опасается, что располагает только очень ограниченными средствами для доставления мне желаемого комфорта. Подробно расспросив меня о моих домашних, он в свою очередь рассказал мне о своем семействе, но когда я попросил его поделиться со мной воспоминаниями о его блестящих боевых подвигах, он отнесся к этой просьбе крайне сдержанно и тотчас же переменил тему разговора, сказав: «Если вы желаете осмотреть укрепления, я завтра пошлю с вами моего ординарца. Он находился здесь при мне безотлучно во все время осады и может дать вам самые подробные объяснения».

Конечно, я с благодарностью принял его любезное предложение. Угощая меня папиросами и сигарами, он сам курил маленькую серебряную трубку. Принесли горячего саке и мы взаимно выпили за здоровье друг друга; затем я простился с ним, вспомнив, что мы своим приходом помешали ему заниматься. Он поручил позаботиться обо мне своему адъютанту, очаровательному молодому человеку, раненому во время последней решительной атаки осколком снаряда в голову и потому еще до сих пор носившему повязку. Он нашел нам помещение для ночлега в третьей линии блиндажей. Хотя внешний вид этого помещения не внушал особенного доверия, потому что оно все колыхалось при каждом нашем движении, но внутри оно было устроено очень комфортабельно. Стены, завешенные циновками, груда красных теплых одеял и пылающая жаровня придавали ему уютность и провести в нем холодную ночь было более чем приятно.

Все трое, адъютант, Яманаши и я, воздали должную честь присланным генералом папиросам, апельсинам, сладостям и бутылке саке, оценив их по достоинству. Но все это оказалось только вступлением: за ними последовал такой существенный обед, как будто бы мы находились в Токио. Были поданы ветчина, вареные яйца, рис, рыба, яичница, а в заключение род рагу из мяса с китайской капустой. Это последнее блюдо было прислано не только для удовлетворения нашего голода: японцы придают ему особое символическое значение, — оно должно выражать глубокое дружественное чувство, которое питает посылающий к тому, кто его получает, и я глубоко благодарен генералу за воодушевлявшее его доброе намерение. Извинившись за неизбежное отсутствие своего начальника, адъютант сказал: «Я специально уполномочен заместить его, и в знак дружбы мы вместе приготовим и вместе съедим это блюдо».

На принесенную жаровню с угольями поставили кастрюлю. Рядом, на боковом столе находились нарезанное очень тонкими ломтями сырое мясо, овощи, сои и другие приправы; с помощью палочек мы положили мясо в кастрюлю, добавив туда воды, сахару, соли и особой сои превосходного качества, приготовляемой исключительно только в Японии. От времени до времени мы переворачивали мясо; когда оно было готово, каждый выбрал себе кусок для того, чтобы сообразно со своим вкусом оставить его с кровью или же вполне дожарить. Только самые близкие друзья едят это кушанье вместе; я слышал раньше об этом японском обычае и, понимая его внутреннее значение, чувствовал себя очень польщенным оказанным мне таким знаком расположения.

Вестовой принес еще несколько одеял, вторую жаровню, свечи и спички; я лег и сладко заснул тем приятным безмятежным сном без всяких сновидений, который обыкновенно следует за утомительным днем.

Утром нас разбудил резкий звук рожка, и мы тотчас же встали. Все необходимое для моего комфорта было заранее предусмотрено, вплоть до большего таза с горячей водой. Однако мне удалось вымыться лишь самым поверхностным образом, потому что на зубной щетке быстро образовывались ледяные сосульки, а на полотенце замерзала вода, так что я был рад скорее окончить свой туалет.

Кучки солдат под открытым небом мылись у проруби в речке; особенно много времени они употребляли на чистку зубов, разгуливая кругом с торчащей изо рта зубной щеткой и потом снова усердно принимаясь за чистку. После завтрака я пошел проститься с генералом Ихинохи и поблагодарить его за гостеприимство. Он находился в своем оригинальном садике. В разговоре, продолжавшемся некоторое время, он снова выразил свое удовольствие по поводу нашего личного знакомства и подарил мне в знак дружбы пару теплых вязаных перчаток работы одной из своих дочерей и теплое нижнее белье из красной фланели. Нельзя было сделать мне более подходящего подарка, принимая во внимание суровую зимнюю погоду! Вскоре пришел его ординарец в полной походной форме и окончательно простившись с генералом, я отправился осматривать лагерь и все укрепления.

Многим частям войск, приготовлявшимся к выступлению на север, производились смотры по ротам и полкам. Меня удивило очень большое количество рядовых, занимавшихся изучением различных сигналов на рожке. Ординарец объяснил этот заинтересовавший меня факт тем, что из строя выбывает такой значительный процент убитых горнистов, что необходимо постоянно обучать новых для замещения вакансий убитых. Мы поднялись вверх на гору, следуя по сухому руслу потока, на каждой извилине которого встречались ямы, блиндажи, осколки снарядов, фуражки и окровавленные обрывки платья, — бьющее в глаза доказательство упорного артиллерийского обстрела, которому подвергалась вся местность. Японские солдаты быстро убирали эти кровавые следы. Безусловная необходимость строжайшей гигиены вполне ясно сознается всей армией поголовно и никогда не оставляется на поверхности земли ничего, что могло бы служить источником заразы. Этому пониманию гигиенических требований армия обязана поразительно малым числом заболеваний, удивившем весь мир.

В том месте, где русло горного потока сузилось и сделалось совсем тесным, начинались удивительные работы японских саперов. Мы вступили в ряды окопов для стрелков и параллелей, тянувшихся на много миль и представлявших чудеса человеческого ума и трудолюбия. Труд, требовавшийся для исполнения этих саперных работ, должен был быть гигантским! В некоторых местах в почве были прорыты туннели; в других громадные перекрытия из дерева и песку доставляли солдатам необходимое прикрытие от осыпавшего их града снарядов. Мы шли по траншеям этих дивных апрошей до форта, названного в честь генерала — «Ихинохи»; это было не постоянное укрепление, но очень сильная позиция, прикрывавшаяся из дюжины других фортов огнем ружей и пулеметов. Кроме того, в ней находилось совершенно прямо пробитое отверстие в старую китайскую стену, — глубокая, хорошо защищенная траншея шириной с английскую проселочную дорогу. Эта китайская стена, обложенная вдобавок к тому мешками с песком, представляла вполне безопасное прикрытие для расположенных здесь стрелков и пулеметов. Снаружи оборонительную силу позиции усиливал глубокий ров; внутри нее были выкопаны ямы для защиты людей от снарядов. Около трехсот ярдов выше, почти по совершенно прямой линии вверх, находилась Сигнальная гора, откуда смело и мужественно развевался японский флаг и между двумя орудиями большего калибра неподвижно, как изваяние, стоял часовой.

У дула одного орудия было сбито около трех футов; подъемные приводы обоих были уничтожены; везде виднелись царапины и зарубки, а некоторые места были буквально выжжены порохом шимозы. У наших ног расстилалась гавань Порт-Артура с ее адмиралтейством и потопленными броненосцами. Следуя вдоль возвышенного гласиса, снабженного амбразурами, воздвигнутого из мешков с песком и кроме того защищенного колючей проволокой, мы спустились вниз к военной дороге, прекрасно сделанной и сильно укрепленной. Здесь мы остановились для того, чтобы внимательно рассмотреть ужасное опустошение, не находящее себе подобного в летописях мира.

Все вершины горных возвышенностей на протяжении многих миль были превращены буквально в груды бесформенных обломков, что совершенно изменило их первоначальный вид и характерные очертания. В некоторых местах земля была так вспахана снарядами, что, говоря без малейшего преувеличения, она колебалась, как сухой сыпучий песок, когда мы по ней проходили. Общее впечатление этой ужасной картины было такое, точно здесь трудились сотни каких-то титанов над выламыванием огромных глыб камня. Там и сям были разбросаны осколки орудий и их лафетов, снаряды, запачканное кровью платье и вообще разные остатки поля сражения, смешанные с массой обломков скал. Рядом с дорогой шла траншея; в склоне горы были вырыты пещеры, своды которых поддерживались огромными распорками; попадавшиеся кучи кирпичей и уцелевшие части сложенных стенок указывали места бывших здесь походных кухонь, потому что в этих нечеловеческих логовищах жили геройские защитники крепости.

Следуя этой дорогой, мы дошли до форта Двойного Дракона, — места убийственного взрыва, о котором я уже упоминал выше. Взгляд, брошенный на внешний широкий ров, отнял бы необходимое мужество у солдат всех армий, но японцы атаковали его снова и снова, хотя войти в укрепление им удалось только тогда, когда земляные мины уже сделали свое убийственное дело. Было невозможно определить первоначальные очертания этого форта; можно было подумать, что здесь произошло вулканическое извержение, совершенно изменившее характер окружающей местности.

Мы вошли в укрепление через маленькую дверь, пробитую в скале, и поднялись на вершину его по отвесному склону со ступенями, сделанными через большие промежутки. Войдя в дверь, мы обратили внимание на длинную галерею с амбразурами для пулеметов; подобная же галерея шла вокруг вершины. Зубцы стен, сделанные из крепкого цемента, были совершенно разрушены, также как и стоявшие здесь орудия и имели вид, точно по ним прокатилась огромная разрушительная приливная волна. Блиндаж, выкопанный под орудийной позицией, был укреплен толстыми деревянными балками и предназначался для укрытия орудийной прислуги, если огонь становился нестерпимым. Когда я вошел в блиндаж, он живо напомнил мне клетку кардинала Балю, где не было возможности ни сидеть, ни стоять или лежать.

На том месте, где прежде находился северный угол форта, теперь решительно ничего не было кроме развалин, кусков тела, костей и обрывков мундиров, — леденящее душу воспоминание о бывшем здесь адском взрыве! На другом углу укрепления снаряд вырыл глубокую яму в склоне горы. Ярдов на сто ниже по скату возвышенности находился подземный проход, но он был совершенно загроможден мелкими обломками и разглядеть его было невозможно.

Достаточно насмотревшись на форт Двойного Дракона, мы возвратились на военную дорогу; вся она и все шедшие рядом с нею траншеи были непрерывной картиной полнейшего разрушения: мы везде видели недоеденные куски черного хлеба, раскиданные сапоги, залитые кровью носилки…. У ворот крепости находились последние значительные заграждения: множество положенных ветвями наружу деревьев, на манер «зареба» и заборы из колючей проволоки. Именно на этом самом месте японцы сделали отчаянную попытку овладеть крепостью посредством штыковой атаки; их бешеный натиск не удался и они отступили, усеяв равнину трупами своих падших товарищей. Атака была произведена с такой яростной стремительностью, что проволочные заграждения не выдержали и сломились под ужасной тяжестью повисших на них мертвых тел.

Мы прошли через крепостные ворота, представлявшие простые, грубо заостренные столбы, вколоченные между забором из такого же материала. На склоне холма на позициях, господствовавших над входом, стояло много скорострельных орудий. Внутри крепости, немного левее ворот, находился один из арсеналов; теперь это была беспорядочная груда валявшихся скорострельных орудий, ружей, ящиков с патронами, служившая наглядным доказательством полнейшего разрушения; перемешанный со всем этим пироксилин давал всей огромной куче вид покрытой ржавчиной; кое-где виднелись слитки меди, растопившейся и снова застывшей в различных странных формах. На несколько сот ярдов ниже были снова расположены блиндажи и выкопанные погреба; почти совсем рядом находился русский госпиталь. Впрочем со времени капитуляции город наполнился лазаретами; их положение обозначалось развевавшимися рядом флагами Красного Креста и японским. Дорога вилась вокруг подножия возвышенности, на которой стояло несколько очень красивых, незначительно поврежденных домов, но старый город, построенный китайцами, пострадал очень сильно.

На площади стояли одинокие дрожки; русские, китайцы и японцы ходили по ней взад и вперед; дамы и дети гуляли и ездили по разнообразным направлениям с чувством полной безопасности и доверия. Ни один дом не был разграблен, потому что японцы их запечатали тотчас по своем вступлении в город. Всякого, пойманного на месте преступления, тотчас арестовывали и передавали военным властям. Пройдя через площадь, мы очутились на главной улице; здесь на многих домах остались следы адской бомбардировки. Кафешантан (Палермо) был разрушен вдребезги, так что реставрировать его нет никакой возможности; он, как и все наиболее пострадавшие здания, находился на линии обстрела адмиралтейства и кораблей и следовательно, все снаряды, не долетавшие до гавани, обязательно попадали в эти постройки; на шоссе они вырыли огромные ямы.

Крутой поворот вывел нас на площадь к гавани. Русские корабли лежали на дне; возвышавшиеся из-под воды мачты и трубы дали мне повод сделать предположение о не особенно серьезных повреждениях, полученных ими. Вдоль берега моря были расположены товарные склады, присутственные места и железнодорожная станция с большим количеством паровозов и подвижного состава. Паровозы были повреждены большею частью самими русскими, хотя на некоторых сохранились характерные следы японских снарядов. Якорь «Ретвизана» был закреплен на шоссе; когда корабль погружался на дно, то своей тяжестью он потащил за собой якорь, который оставил глубокую борозду на твердой мостовой, устланной мелким щебнем. Крейсер «Баян» стоял против входа в гавань, до сих пор еще загражденного противоминной сетью.

Перейдя другой мост, мы вошли в ворота адмиралтейства, отрапортовавшись дежурному офицеру. Штаб адмиралтейства занял официальное местопребывание прежнего командира над портом и нам с Яманаши показали квартиру главного инженер-механика. В конце длинного, странного коридора, очень напоминавшего монастырский, находилась небольшая зала, теперь обращенная в кухню. Оттуда нас провели в большую столовую, разделенную пополам красивыми ширмами ажурной резной работы, стоявшими на двух массивных столбах. Одна стена комнаты была выгнута от происшедшего снаружи взрыва. В левом углу у самой стены стояла русская печка, доходившая до потолка, которая прекрасно согревала всю комнату. У боковой стены стояли две кровати со шкафиком между ними; на дальнем конце комнаты находился буфет очень хорошей работы; рядом с ним была третья кровать. Комната освещалась двумя окнами; перед одним стоял письменный стол, около другого было два складных тюфяка. Здесь также находилась клетка с прекрасным какаду, которого один из офицеров начал учить говорить «Банзай», но это было очень трудно для птицы, слышавшей до сих пор только русский язык.

Посреди комнаты стоял стол, семь стульев, небольшой диван и лежали два седельных вьюка; убранство ее дополняли два столика черного лакированного дерева с перламутровыми инкрустациями. Инженер-механик сидел с несколькими офицерами за столом, занимаясь и куря папиросы; он встретил меня чрезвычайно радушно, перезнакомив с остальными членами общества.

Вечером я пошел по берегу моря в новый город, где, кажется, все дома без исключения были превращены в госпитали. Гавань поражает своей красотой — Ляотешань с высоты своих 1500 футов господствует над всем заливом. Тигровый остров лежит прямо против самого города, образуя два фарватера для входа на внутренний рейд, а Золотая гора, расположенная на противоположной стороне входа в гавань, защищает адмиралтейство со стороны моря. Прямо внизу лежала затонувшая «Паллада», а четыре железные дымовые трубы, поднимавшиеся из почерневшей кучи железного лома, являлись единственным остатком большего плавучего масляного резервуара.

Пошедшие ко дну броненосцы, — эти беспомощные чудовища — казалось, заполняли собой весь небольшой внутренний бассейн. Три плавучих госпиталя, из которых один был на половину затоплен, стояли на якоре под самым Тигровым островом, а видневшиеся из-под воды дымовые трубы и мачты указывали место погребения нескольких мелких судов. Новый город превосходно распланирован, с красивыми улицами, бульварами и даже общественным садом, хотя пока он еще в зачаточном состоянии. Тяжелое впечатление производило множество бродячих бездомных собак; особенно бросился мне в глаза прекрасный сеттер-гордон, который с тревогой бегал по кладбищу, часто садясь на задние лапы и оглашая окрестность жалобным воем; но эти бедные животные нашли себе добрых покровителей в лице японцев.

После падения Порт-Артура. В центре японский командующий генерал Ноги и А.М. Стессель

Смотря на город, трудно было поверить, что он так недавно перешел в руки других владельцев: везде поддерживался образцовый порядок и некоторые купцы торговали очень бойко. Нигде не было ни буйств, ни грабежей; дети ходили в школу и женщины гуляли по улицам в полнейшей безопасности. На извозчичьих биржах стояло много дрожек, но само собою разумеется, что особенными преимуществами при найме пользовались военные. Было издано распоряжение, запрещавшее нанимать дрожки долее, чем на три часа; эта мера была необходимой предосторожностью ввиду того, что правительству могло вдруг внезапно понадобиться большое число лошадей, которые при таком порядке вещей могли быть собраны через очень короткое время.

Кучером нанятых нами дрожек был красивый молодой русский, очень веселый шутник; он сразу погнал лошадей со скоростью десяти миль в час, причем покрикивал не только на каждого встречного, но и на все попадавшееся ему по дороге. Навстречу к нам шел полк солдат, и я вполне естественно предположил, что наш крикун-извозчик даст им пройти, немного свернув с дороги. Этого однако же не случилось! Он продолжал свои громкие возгласы, и весь полк сделал пол-оборота, чтобы уступить нам дорогу. Я нарочно упоминаю об этом факте для указания на полнейшее отсутствие чего-либо похожего на высокомерие со стороны победителей. Обыкновенно военная оккупация несет с собой известную дозу официального насилия, но эти образцовые солдаты сами добровольно стушевывались и становились на второй план, предоставляя первенствующую роль в управлении городом китайцам.

Глава XII

Порт-Артур. Повреждения, нанесенные бомбардировкой. На затонувших кораблях. Действие навесного огня. Посещение 203-метровой горы. Опустошение. Не похороненные мертвецы. Дом Алексеева. Снова на «Тайнан-Мару». Отъезд в Японию. Посещение адмирала Того. Расставание с Японией.

На следующее утро мы все поднялись в семь часов. Ванн не было, но в зале — или вернее в кухне, наши вестовые приготовили нам большие тазы с горячей водой. Когда мы с Яманаши начали рассуждать после завтрака о наших намерениях на этот день, главный инженер-механик очень любезно предоставил в наше распоряжение один из-захваченных у русских паровых катеров для более удобного осмотра броненосцев.

Прежде всего мы побывали на «Палладе», затонувшей на другой стороне внутренней гавани, как раз напротив дома командира порта.

Войдя туда, мы увидели, что русские пытались ее зажечь, так как на ней ясно сохранились следы пожара. Лежавшие на палубе угольные мешки, уголь, старые тросы, прикрытые листовым железом, оказались совершенно бесполезными для защиты палубы от японских снарядов, один из которых пробил всю эту нагроможденную рухлядь также легко, как лист писчей бумаги. Весь находившийся на палубе горючий материал был насквозь пропитан маслом: деревянные части совершенно сгорели, а нижняя железная палуба так изогнулась от действия огня, что заклепки торчали во все стороны; мы поминутно спотыкались на них и это очень затрудняло осмотр судна. Надводная его часть была сильно повреждена; дно между тем, по-видимому, осталось целым.

На «Пересвет» мы поднялись с некоторым затруднением по очень слабо укрепленному парадному трапу, поручни которого были совершенно уничтожены. Палуба представляла картину разгрома и разрушения; также, как и на «Палладе», все находившееся здесь было пропитано маслом и зажжено. Передняя башня, или барбет была полуразрушена; орудия и станки разбиты в дребезги, хотя казалось, что орудия еще возможно исправить. Снаряд сбил наполовину верхнюю часть барбета и на палубе лежала одна из его тяжелых верхних плит; остальная часть башни вся расшаталась и представляла сходство с лопнувшим гранатовым яблоком. Мостик был уничтожен; попавший в боевую рубку японский снаряд привел ее в полную негодность и кроме того при взрыве в нескольких местах пробил палубу. Все закоптело и искривилось от действия пожара; железные части, находившиеся поблизости, были разрезаны на куски, похожие на лохмотья марселя, сорванного ветром с лик-тросов[28]. Огонь докончил разрушение всех частей, уцелевших от действия японских снарядов; стоя на мостике, один из наших матросов случайно заметил еще тлевший в одном месте огонь. Сильно пострадали также и дымовые трубы: одна из них имела вид безобразной груды изогнутого железа. Задний мостик находился почти в таком же состоянии разрушения, как и передний, хотя свирепствовавший на судне пожар сгладил много следов повреждений, нанесенных японскими снарядами. Дно корабля было цело, но повреждения в машинном отделении оставались пока еще тайной, обнаружить которую можно было только выкачав оттуда всю воду.

«Ретвизан» получил почти такие же повреждения: верхушки барбетов были совершенно сбиты, а станки орудий разбиты вдребезги. Взобравшись на вершину разрушенной башни и ежеминутно рискуя сломать себе шею, мы обошли ее кругом, чтобы основательно заглянуть в этот источник опустошения. Мостики здесь хотя были менее повреждены чем на «Пересвете», но все-таки были разрушены и обуглены.

Судьба русских кораблей является неоспоримым доказательством ошибочности применения дерева при постройке военных судов — в случае отсутствия деревянных частей повреждения были бы сравнительно незначительны. Высокий прилив помешал спуститься вниз; пришлось ограничиться тем, что я только заглянул в открытый люк. На палубе около него валялась целая коллекция уцелевших от пожара разнообразных вещей: здесь были ценные и полезные документы, карты, романы, журналы, газеты, платье, белье, головные щетки, гребенки, мыло, полотенца и разная мебель. Подобный беспорядок служит, по-видимому, доказательством того факта, что решение покинуть суда было принято совершенно внезапно, и одновременно объясняет, почему приготовления, сделанные для предания корабля огню, были выполнены так торопливо и, следовательно, ошибочно. Осмотрев все броненосцы, я пришел к заключению, что через несколько месяцев их вполне возможно поднять.

«Полтава» имела большую пробоину в подводной части; это было единственным повреждением, которое мог найти водолаз. Верхняя ее палуба представляла такую же картину опустошения, как и на предыдущих кораблях. Окраска надводной части у всех судов имела блестящий вид, потому что кипящее масло, скатываясь вниз до поверхности воды, сгладило все неровности.

Мы направились ко входу в гавань посмотреть на японские брандеры. Если стать лицом к морю, то по левой стороне, под самыми батареями Золотой горы, лежали два японских судна, затопленные при первой попытке закупорить гавань; ближайший из них, заржавленный, занесенный тиной и водорослями после годичного лежанья на дне моря, находился под командой доблестного Хирози. К концу осады русские затопили еще несколько судов с правой стороны входа в гавань; возвышавшиеся над водой их трубы и верхушки мачт имели вид иссохших остатков первобытного леса. Они чрезвычайно затрудняли движение: фарватер для входа во внутренний бассейн был так узок, что по нему могло проходить только одно судно, со времени японской оккупации ежедневно привозившее съестные припасы из Дальнего.

Возвратившись на пристань, мы застали там медицинский персонал Красного Креста, который помогал больным и раненым русским солдатам, привезенным из госпиталей, расположенных на острове Манджусане. Нежная заботливость, с которой японцы поддерживали своих раненых неприятелей, помогая им дойти от ступеней пристани до носилок, было очень трогательным, не легко забывающимся зрелищем.

Прогулка, сделанная вокруг адмиралтейства, показала нам, что здесь строения пострадали весьма значительно: один большой снаряд причинил почти такое же разрушение, как бы взрыв мины.

Затопленный броненосец «Победа» в Порт-Артуре, декабрь 1904 года. Вдали справа — «Ретвизан»

Хотя машины были испорчены, но большинство из них несомненно можно было исправить.

В сухом доке на боку лежал минный транспорт «Амур», подобно беспомощному киту; снаряды изрешетили весь его корпус; трубы и мачты упирались в стену дока. Но самые большие повреждения находились при входе, где мины или динамит уничтожили даже признаки существования ботапорта (ворота дока) и совершенно разрушили отливные приспособления. Однако, сделанный японцами новый ботапорт для дока был уже готов к спуску. Русские затопили в бассейне два или три парохода и несколько других судов, но около двадцати небольших пароходиков, начиная от катеров до буксирных, в том числе один хороший пароход, вместимостью в 400 тонн (вероятно тот, который делал рейсы в Чифу) были в прекрасном состоянии, так что большинство из них японцы уже пустили в дело.

Вдали слышалась музыка военных оркестров, так как в этот день генерал Ихиджи принимал город, как генерал-губернатор Ляотунга, и я на дрожках поехал на площадь смотреть происходившую церемонию.

На следующее утро был туман, немного рассеявшийся к полудню; ехать на паровом катере было нельзя, и я отправился осматривать «Победу» на нанятой джонке. Вид этого броненосца, пострадавшего больше других, вызывал сожаление. Все его 6-дюймовые орудия очевидно были разрушены самими русскими. Дула пушек были сбиты, башни были без крыш и ясно была заметна сделанная попытка разрушить барбет, хотя она осталась без результатов. Русские употребили для этого пироксилин, оставивший незначительные царапины на дулах орудий, но большая часть взрывчатого материала вывалилась и лежала разбросанной на палубе. Орудия, выдержавшие подобную пробу, были, должно быть, очень высокого качества. В этом случае, как и во всех остальных, главное разрушительное действие произвел огонь. Согнувшаяся грот-мачта висела прямо над водой, ее большой боевой марс был очевидно поврежден японскими снарядами.

Прилив окончился и представилась возможность спуститься вниз, хотя было очень трудно идти по доскам, пропитанным маслом и наклоненным под углом в 25 градусов. Смотря на столбы яркого солнечного света, лившегося в пробитые отверстия, легко было проследить полет попавших в броненосец снарядов. Один 11-дюймовый снаряд, должно быть, не взорвался в самом корабле, а только пробил его навылет, хотя повсюду было разбросано множество осколков. Большею частью снаряды сыпались сверху, пробивая насквозь обе палубы и, по всей вероятности, также и дно. Над машинным отделением были натянуты предохранительные минные сети, но ни один снаряд сюда не попал, и было невозможно проверить, насколько действительна такая мера предосторожности. Железные части над люками были исцарапаны и изломаны, а громадный медный котел, вместимостью около ста галлонов чая, был пробит насквозь. На палубе беспорядочными грудами валялись бумаги, матросские мешки, набитые разными вещами, платье, койки, простыни, — все залитое маслом. Насколько я мог заметить, броня была не разрушена и так как суда обстреливались так называемым навесным огнем, то было маловероятно, чтобы снаряды могли попасть в бока корабля. Наложенные вокруг кожухов дымовых труб громадные кучи бревен и брусьев, толщиной около пяти футов, были пробиты снарядами насквозь. Пострадали переборки и один выстрел сбил тяжелую стрелу для подъема тяжестей.

Зрелище, виденное мною на «Победе», утвердило меня в том мнении, что ни один броненосец не может безнаказанно подойти к гавани, окруженной возвышенностями. Я думаю, что при обстреле навесным огнем снаряды могут пробить даже бронированную палубу, если бы таковая существовала. Было бы очень интересно и поучительно произвести опыт, испытав посредством навесного огня крепко приделанные к палубе броневые плиты.

С «Победы» мы отправились вновь на «Палладу», лежавшую носом ко входу в гавань, почти на прямой линии с двумя белыми знаками на холме. Русские ценили по достоинству безумную отвагу японских минных офицеров, — это доказывала поставленная перед «Палладой» противоминная сеть. Не думаю, чтобы японский главнокомандующий позволил какому-нибудь из своих миноносцев так рисковать, бросаясь прямо на мины, боны и скорострельные орудия с целью взорвать корабль, стоящий на внутреннем рейде, но я глубоко убежден, что ни один из командиров миноносцев ни на минуту не задумался бы исполнить отданное ему подобное приказание. Русские, должно быть, вполне разделяли мое мнение. Сеть поддерживалась двумя большими бревнами в определенном расстоянии от корабля; концы сети были подобраны на манер занавесок.

Повреждения «Паллады» были однородны с остальными кораблями; снасти ее висели бухтами, и вся скорострельная артиллерия была снята. С левой стороны заднего мостика последнее скорострельное орудие вероятно снимали во время отчаянной суматохи, потому что на этом месте остался забытый открытый ящик рабочих ручных инструментов; некоторые из них даже валялись на метке, оставленной на дереве стоявшим здесь орудием. Около кормовой части с целью повреждения вала и рулевого привода, по-видимому, была взорвана мина, которая произвела сильнейшее опустошение как раз рядом с капитанской каютой; сила взрыва, направленная вверх, сделала пробоину, в которую легко мог проехать джинирикша. Капитанская каюта была сильно попорчена: вместо белья и красивых мундиров там висели одни лохмотья. Садясь в джонку, я обратил внимание на то, что снаряд перебил на «Победе» якорь.

Между тем погода совершенно прояснилась. Решив посетить 203-метровую гору, мы наняли веселого, смышленого с вида молодого китайца для того, чтобы он нес наши пальто; вестового нагрузили водой и провизией и двинулись в путь через новый город до главной дороги, которая привела нас на вершину одной из укрепленных возвышенностей. Оттуда мы пошли прямо по направлению горы, оставившей по себе такую трагическую память, но двигаться пришлось сравнительно очень медленно, так как дорога шла через проволочные заграждения и стрелковые окопы. В час пополудни мы расположились у подножия холма для завтрака, состоявшего из походных сухарей и банки пикулей; все это мы запили принесенным с собой холодным чаем.

На вершине горы бродили группы солдат и целые вереницы кули; мы легко могли догадаться, почему они там находятся. Гора эта стоила Японии двадцати тысяч человек, и потери с русской стороны были почти одинаково тяжелыми. С соседней, более низкой, возвышенности по временам поднимались темные, густые клубы дыма. Яманаши сказал мне: «Там сжигают мертвых».

Вершина 203-метровой горы слегка похожа на седловину; на более высоком горбе ярко блестел на солнце какой-то памятник. Мы поднялись по военной тропинке, которую в некоторых местах, с помощью мешков с песком, сделали более удобной для ходьбы. Мимо нас прошло несколько вьючных лошадей в сопровождении кучки солдат, и мы остановились отдать честь, когда они поравнялись с нами. Неподалеку стоял похожий на корыто, длинный открытый ящик, в котором вечным непробудным сном спал солдат с лицом, обращенным к небу.

Скаты горы были изрыты ямами и изорваны взрывами снарядов, точно здесь приготовляли почву для посадки молодых деревьев. На самом гребне и с левой стороны 203-метровая гора поднимается еще выше. Каждый дюйм ее поверхности был вспахан снарядами; на склонах везде виднелись следы позиций и орудийных оснований. Воспоминание о происходившей здесь трагической драме наполняло душу глубоким ужасом. Скалы были измолоты в порошок, и вся вершина представляла из себя буквально огромную насыпь мелкой рыхлой земли, как бы струившейся от движения воздуха. Поднятая легким ветерком пыль была так тонка, что долго продолжала висеть в воздухе. На поверхности лежали густым слоем осколки японских снарядов и везде валялись лохмотья одежды, обломки дерева и скал.

На этой стороне укрепления едва можно было определить расположение траншей, наполненных до самых краев телами русских, изуродованных действием огня до неузнаваемости. Более ужасного зрелища мне не случалось видеть во всю свою жизнь! Хотя я присутствовал на многих полях сражений, но никогда не мог даже допустить возможности чего-нибудь подобного этой нечеловеческой бойне на 203-метровой горе. Многие из этих несчастных людей, тела которых наполняли эти адские траншеи, были застигнуты смертью с ужасающей внезапностью. В одном месте я увидел обнаженные ноги и часть желудка человека, оставшиеся в том же скорченном положении, в котором его застала смерть, между тем, как далеко вниз по склону горы лежала другая половина тела, точно связанная с первой вырванными кишками. Холм был усеян остатками человеческих тел; отовсюду, из всех этих ужасных груд трупов, на нас смотрели слепые глаза и обожженные лица, искривленные страшной предсмертной судорогой.

Памятник представляет из себя просто четырехугольный деревянный столб, окрашенный в белую краску и поставленный на основание из мешков с песком: на нем были написаны имена героев, падших в ожесточенном сражении. Хотя прошло уже три недели со времени этой ужасной бойни, но люди, собиравшие трупы, ни на минуту не прекращали своего занятия и похоронные огни продолжали все время гореть. Русские мертвецы оставались там, где они пали, за неимением времени выкопать для них могилы. В двух отношениях поле битвы было менее ужасным, чем этого можно было ожидать, приняв во внимание такое огромное количество непогребенных мертвецов: на трупах не сидели целые рои мух, поднимавшихся с приближением человека, и не ощущалось отвратительного запаха разложения; холодный разреженный северный воздух был причиной отсутствия этих дополнительных ужасов.

У наших ног расстилалась чудная панорама Порт-Артура и его залива, и я всю жизнь буду помнить эту картину с ее ужасным передним планом. Когда мы собрались уходить, к нам подошел один японский солдат, немного говоривший по-английски и, принимая меня, вероятно, за русского, указал на одного мертвого солдата, спросив сочувственным тоном: «Это был ваш дорогой друг?»

Спускаясь вниз, нам попадались навстречу русские и японцы, шедшие вместе совершенно дружелюбно. Отдельные группы солдат хлопотливо зажигали костры вдоль всей береговой линии, собирая всевозможные остатки, могущие занести заразу, а фуры, предназначенные для уборки трупов, усердно перевозили свой груз мертвых тел, завернутых в саваны и положенных в корытообразные ящики.

Не было никакой возможности ошибиться, смотря на угловатые движения прикрытых белыми покровами окоченевших тел, лежавших на повозках, которые гремели по неровной дороге. У подножия холма нам удалось нанять дрожки, так что всю остальную часть дороги мы ехали.

Я осмотрел дом Алексеева, — изящную постройку, выходившую к адмиралтейству. Через два или три больших пролома в высокой стене прямо с дороги можно было видеть прекрасный сад. Хорошо вымощенная дорога ведет прямо от адмиралтейства к главным воротам дома, который расположен в глубине и представляет красивое двухэтажное здание с верандами. В окна вставлены двойные рамы, а от лучей летнего солнца комнаты защищены жалюзи.

Сад разбит красиво и засажен прекрасными деревьями и кустарниками; он живо напомнил мне сады первоклассных немецких гостиниц. Большая часть мебели была сложена на балконе. Мы вошли с бокового входа через кухню, — очень удобное, большое помещение, из которого вел коридор в главные сени. Оттуда мы поднялись во второй этаж по спиральной лестнице с очень красивыми перилами. Первая комната, в которую мы вошли, была столовая; на великолепном буфете еще стояло несколько стаканов, поднос и рюмки для ликеров. Одну сторону комнаты занимали два красивых экрана: один был украшен массивными золотыми драконами на черном фоне, другой — золотыми цветами и птицами. Смежная со столовой комната была тоже прекрасно меблирована; здесь стояли шелковые экраны ярких цветов, украшенные хризантемами и птицами, несомненно, исполненные искуснейшими художниками Востока. Выдающейся по роскоши вещью, для осмотра которой не жаль было бы затратить на проезд целый день, был замечательно красивый стол зеленого полированного нефрита, предназначавшийся, по-видимому, для письменных занятий.

Наступал вечер; мы отправились домой и сразу легли спать, измучавшись после тяжелого дня.

— Завтра… — начал сонным голосом Яманаши.

— Пусть завтра наступит, — ответил я и тотчас заснул.

Ближайшая станция железной дороги находилась в семнадцати милях от Порт-Артура и оттуда ежедневно шли только два поезда, — один в 1 час 30 минут дня, другой в 8 часов вечера. Наш вестовой сказал нам в 9 часов утра, что ему ни за какие деньги не удалось найти свободных дрожек, так что для перевозки багажа мы должны были нанять двух кули и одного джинирикшу. Бросив последний взгляд на затонувшие русские броненосцы, мы простились с нашими хозяевами и отправились в обратный путь.

Переход почти в двадцать пять миль казался не очень трудным на свежем утреннем воздухе; мы пошли быстрым шагом, решив осмотреть еще несколько фортов, расположенных по дороге на станцию. Однако, проходя по базарной площади, мы увидели два экипажа, стоявшие в ожидании седоков. Подойдя к одному из них, я указал кучеру на дорогу в Дальний, видневшуюся из-за укреплений. Видя, что он меня понял и утвердительно кивнул головой в знак согласия, мы с удовольствием сели на дрожки и уехали из Порт-Артура на двух великолепных лошадях, быстрых и свежих, которые обгоняли всех, ехавших с нами по одному направлению. В одних, оставленных сзади дрожках, сидел раненый русский офицер с женой и маленькой черной таксой, выражавшей свое удовольствие неистовым лаем; вероятно, она очень радовалась тому, что еще не успела попасть в суп. По дороге мы встретили несколько полков солдат, много китайских нищих, и целые обозы маленьких японских тележек для перевозки тяжестей.

Часа через два по выезде из города мы увидели облако белого пара на отдаленном гребне гор, — знак того, что на станцию пришел поезд; вскоре мы и сами добрались туда. На станции все суетились и хлопотали, находясь в очень возбужденном состоянии: на север в армию отправляли орудия и съестные припасы и, кроме того, много было пассажиров и в Дальний. Нам отвели багажную платформу, куда мы все тесно набились и таким образом доехали до Дальнего. Там я сразу отправился на свой милый крейсер «Тайнан-Мару», перейдя к нему по льду. Во время моего отсутствия там произошло несколько перемен: ревизор и двое или трое из моих друзей были произведены и назначены на другие корабли.

2 февраля мы получили приказание к отплытию; местом нашего назначения был Куре и нам очень улыбалась перспектива скоро попасть в более теплый климат Внутреннего моря. Мое приятное пребывание на японских военных кораблях приближалось к концу.

Когда мы проходили Орудийным проливом, — первым рандеву Того, — лед оттаял с боков корабля, а придя в Куре 7 февраля, нам было сравнительно жарко.

Я остался на корабле и через два дня в моем присутствии японский Нельсон входил на свое флагманское судно с целью идти на юг для встречи балтийской эскадры.

12 февраля — общественный праздник Японии, — день рождения первого императора Ниппона, увидевшего свет 2500 лет тому назад. В этот день я отправился на броненосец «Микаса», чтобы посетить адмирала Того. Он принял меня в своей каюте и после долгого разговора поручил показать мне все повреждения, полученные его броненосцем. Лазаретное помещение было пробито крупным снарядом, хотя без особенного вреда; на палубе взорвался другой снаряд, повредивший один из казематов и попортивший грот-мачту: он расщепил ее таким образом, что две трети ее толщины были отломаны и осталась очень тонкая часть, поддерживавшая эту громадную тяжесть.

В скором времени я получил приказание возвратиться в Токио. Капитан Такахаши с женой и сыном и все свободные офицеры проводили меня на адмиралтейском катере до небольшого парохода, на котором я должен был уехать так далеко и быть может навсегда от моих дорогих японских друзей. Я оставался на палубе парохода, пока катер с группой моих лучших, вернейших друзей, посылавших мне свой прощальный привет, совершенно не скрылся из вида. Через несколько дней после этого я уже находился на пути в Англию.

В то время, когда я приготовлял для печати отчет о впечатлениях, вынесенных мною из пребывания в японском флоте, до Англии долетело известие о подавляющем торжестве этого самого флота в его последней встрече с русскими судами, — торжестве, дополнившем и достойно увенчавшем трудное и доблестное дело, которое на моих глазах исполняли под Порт-Артуром храбрые японские моряки. Эта великая победа превращает Японское море в простой ров под стенами Токио; теперь, под покровительством флага Восходящего Солнца, торговые суда всех наций будут бороздить с полной безопасностью поверхность этих восточных морей. Новые гавани широко распахнутся для мировой торговли, и территории, население которых было подавлено тяжестью русской оккупации, перейдя под благодетельное господство Японии, насладятся сияющим над ними светом цивилизации, мира и благоденствия. Банзай!

Уроки войны

Морские сражения настоящего времени, также, как и прошедшего, и по всей вероятности, и ближайшего будущего, будут решаться исключительно артиллерийским огнем. Все японские орудия были изготовлены исключительно на заводах Армстронга и за все время войны не встретилось ни одного донесения с жалобой на их недостатки. Между тем, какое тяжелое впечатление производят часто появляющиеся статьи наших ежедневных изданий, которые разбирают «недостатки» наших орудий! Следует порицать только «систему», — но и этого не должно быть, имея в Великобритании фирмы такой всемирной известности, как Эльсвик в Ньюкастле-на-Тайне.

Несомненно, что великобританский флот и армия должны снабжаться самыми лучшими, безукоризненными артиллерийскими орудиями. Основываясь на виденном мною и на «слышанном от многих японских офицеров», эльсвикские орудия — первые в мире и они вполне поддержали свою громкую славу, выдержав наиболее тяжелое испытание в свете — действительную боевую службу. Выслушав эти отзывы, подтвержденные собственным наглядным опытом, я утверждаю без малейшего колебания, что вся английская артиллерия флота и армии должна быть заменена новой.

По этому предмету я могу высказать вполне ясное суждение, потому что в течение семи месяцев я непрерывно следил за действием этих орудий, последовательно перебывав за этот промежуток времени на кораблях почти всех типов.

Для меня уже пробил час осуждения больших броненосцев: в будущем их место исключительно в океане. Самым жгучим вопросом ближайшего времени явится согласованная с новейшими требованиями защита берегов. При таком положении дела хорошо защищенные узкие воды будут опасным местом для больших судов: мины заграждения и самодвижущиеся и подводные лодки удержат их на большом расстоянии от берега. Таким образом даже и в битвах на поверхности океанов история повторяется и вскоре на горизонте займется заря эры постройки мелких судов.

Сноски

1

Достоверность этого факта более чем сомнительна. — Прим. ред.

2

Автор тут увлекся. Крейсеры эти были построены на верфях итальянской фирмой «Ансальдо», и только их артиллерия принадлежит Эльсвикскому заводу. — Прим. ред.

3

Японское название лодки. — Прим. ред.

4

Т.е. двуручной. — Прим. ред.

5

Речь идет о бое «Варяга» и «Корейца» с японской эскадрой в Чемульпо. — Прим. ред.

6

Японцы не только во время войны тщательно скрывали, где была база Того, но продолжали делать это и по окончании военных действий. Поэтому и автор книги нигде не упоминает, где именно была эта база и называет ее «известным убежищем». Но сегодня мы, конечно же, знаем, что она находилась у островов Эллиот. — Прим. ред.

7

Морское сражение при Ялу. — Прим. ред.

8

Вероятно, речь идет о канонерской лодке «Текай». Это действительно один из первых кораблей собственной японской постройки (1888), но чтобы по меркам 1904 г. называть его «быстроходным», нужно льстить союзнику очень уж беззастенчиво. — Прим. ред.

9

В оригинале ошибочно назван «Ашами». — Прим. ред.

10

Английское общество «Peninsular and Oriental», совершающее рейсы на Дальний Восток. — Прим. ред.

11

Именно в этот период (середина июля 1904 г. по старому стилю) Владивостокский отряд крейсеров активно рейдерствовал у берегов Японии. — Прим. ред.

12

Повозка, запряженная человеком. — Прим. ред.

13

Англичане варят чай, как суп. — Прим. ред.

14

На корабле — старший начальник по хозяйственной и финансовой части. — Прим. ред.

15

Автор явно путает даты. Сражение в Корейском проливе произошло 1 (14) августа. — Прим. ред.

16

«Новик» был затоплен экипажем после боя. — Прим. ред.

17

На самом деле «Новик» был в Киао-Чау, где и взял уголь. — Прим. ред.

18

Пролив Лаперуза. — Прим. ред.

19

Здесь и далее — ошибка перевода. Японцы называли эту высоту (гору Высокую) высотой 203. — Прим. ред.

20

Не очень понятно, как можно поджечь плавающую на воде мину. — Прим. ред.

21

Дальше по направлению к открытому морю. — Прим. ред.

22

Речь идет о событиях Испано-американской войны — бое при Сантьяго-де-Куба 3 июля 1898 г., завершившегося полным уничтожением испанской эскадры. Учитывая разницу соотношения сил в том сражении и под Порт-Артуром, оценка автора выглядит более чем оптимистичной для японцев. — Прим. ред.

23

Разумеется, вероломная атака на Порт-Артур в первую ночь войны не может считаться для англичанина поступком низким, а до аналогичного случая в Перл-Харборе, автор, к сожалению, не дожил. — Прим. ред.

24

Приспособление с массой крючков, которое лодка малым ходом тащит за собой. — Прим. ред.

25

«Севастополь» чинился не в доке, а посредством кессона. Одна из главных проблем 1-й Тихоокеанской эскадры в том и заключалась, что порт-артурский док был слишком мал для броненосцев. — Прим. ред.

26

Мина имеет несколько свинцовых колпаков, внутри которых помещается стеклянная трубка с жидкостью Грене. При ударе о корабль свинцовый колпак сминается и жидкость из разбитой трубки выливается в элемент, чем и замыкается ток для взрыва мины. Для безопасности сверх свинцовых колпаков навинчиваются медные, которые снимаются перед постановкой мины на место. — Прим. ред.

27

Такого генерала в русской армии не было. Вероятно, это собирательный образ, в основе которого лежат действительно погибший в декабре 1904 г. генерал-лейтенант Р.И. Кондратенко и занявший его место А.В. Фок. — Прим. ред.

28

Марсель — парус. Лик-трос — веревка, которой обшит парус со всех сторон для крепости. — Прим. ред.

Content

Генри Чарльз Сеппинг Райт
За Японию против России. Признания английского советника

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Уроки войны

Сноски