Фридрих Герштеккер, Уильям Кингстон

Пираты Миссисипи

Friedrich Gerstäcker «Die Flußpiraten des Mississippi», 1948

William Henry Giles Kingston «Charley Laurel: A story of adventure by sea and land», 1874

© ООО «Издательский дом «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2014

Сайт издательства www.veche.ru

Фридрих Герштеккер. Пираты Миссисипи

Глава I. Могила в лесу

Весной 18… года на склоне лесистого холма, неподалеку от реки Уабаш, катившей прозрачные воды в Огайо, отдыхали два человека. Младшему из них было не более двадцати четырех лет, и одеждой своей он походил больше на моряка, чем на охотника. На светлых курчавых волосах была надета, довольно кокетливо, низкая шляпа, обхваченная широкою лентой; плечи, которыми мог бы гордиться сам Геркулес, мощно бугрились под синею матросскою курткой; панталоны из белого холста придерживались поясом с торчащим ножом в широких кожаных ножнах. Красная фланелевая рубашка и черный шелковый галстук дополняли этот костюм; одни только шитые высокие сапоги – мокасины – указывали на то, что молодой человек был более знаком с лесной жизнью, нежели с судовой.

Рядом с ним лежал убитый медвежонок, на которого поглядывала со злобой превосходная бурая борзая, тяжело переводя дыхание и зализывая раны – победа над зверем досталась ей не даром.

Второму охотнику было лет шестьдесят. Пониже ростом и не так крепко сложен, как его спутник, но в нем не было еще ничего старческого. Глаза светились еще юношеским блеском, щеки горели здоровым румянцем. Одет он был в охотничью бумажную блузу, но вместо короткого матросского ножа у него висел сбоку длинный и широкий тесак.

– Том, – сказал он товарищу, – запаздывать здесь не годится. Солнце скоро зайдет, а нам еще далеко до реки.

– Всего километр, никак не более, – ответил молодой человек. – Но, Эджворт, как ни старались бы нанятые нами люди, им не довести сюда к вечеру нашей лодки. Они должны будут остановиться, когда начнет смеркаться, чтобы не наткнуться на какой-нибудь подводный камень или затонувший пень. Плыть по Уабашу небезопасно.

– Вы хорошо знакомы со здешнею местностью?

– Еще бы! Я охотился здесь в течение двух лет и знаю тут каждый ручеек, каждое дерево. Это было еще до того, как я познакомился с Диксоном и отправился на его шхуне в Бразилию. Бедняга! Не ожидал он себе такого конца…

– Вы не рассказывали мне подробно об этом грустном событии, Том.

– Расскажу хоть сегодня, если хотите, но прежде разведем огонь и закусим, чтобы потом выспаться хорошенько до рассвета и тогда уже пойти ждать нашу барку…

– Вы уверены, что они не пройдут мимо?

– Будьте спокойны! Билл знает, где надо пристать.

– Если так, примемся за дело! – сказал Эджворт, разводя костер из валежника, находившегося близ соседнего ручейка.

Скоро пламя охватило сухие сучья, и старик, отрезав несколько ломтей от медвежьей туши, поджаривал их на угольях.

Спутники поджидали плоскодонное судно, перевозившее товар в Новый Орлеан из поместья, принадлежавшего старому Эджворту в Индиане. На этот раз лодка была загружена виски, луком, яблоками, окороками, копченой дичиной, сушеными персиками и кукурузой. Сверх того Эджворт вез с собою порядочную сумму денег для закупки товаров, которые было трудно найти в его краях.

Том был сиротой и приходился дальним родственником Эджворту. Он намеревался тоже обзавестись фермой на берегах Уабаша, но увлекся рассказами Диксона, старого приятеля его покойного отца, и отправился с ним в Новый Орлеан. Сбыв там выгодно свои товары, Диксон и Том посетили Гавану, а затем Бразилию, но здесь Диксон был вероломно убит. Том воротился домой, но не захотел жить в своей усадьбе и стал просить Эджворта позволить ему плавать с ним по Миссисипи. Старый фермер был недоволен такою просьбою: ему казалось, что молодому человеку следовало бросить бродячий образ жизни, заняться самостоятельно хозяйством и стать наконец степенным, достойным уважения фермером. Но Том уперся, настаивая на своем и теперь, отдыхая со спутником в лесу, восхвалял прелести вольной жизни.

– Особенно хорошо здесь, – весело говорил он, – когда погода хороша и попадется на зуб такое вкусное кушанье, как эти кусочки медвежьего мяса…

– Но вы обещали рассказать мне о Диксоне, милый Том, – заметил старик.

– Расскажу, но эта история невеселая. Мы вошли в речку Сан-Хозе, надеясь сбыть наши пшеницу, лук, виски и жесть местным плантаторам, но нам пришлось заночевать в пустынном месте, прежде чем мы добрались до ближайшего поселка. Причалив наше суденышко, мы улеглись спать на берегу, не приняв никаких мер предосторожности. Я заснул, но Диксон скоро разбудил меня, заслышав какой-то шорох. И только тут я сообразил, что на нас могли напасть врасплох краснокожие. Диксон бросился к лодке с криком: «Вставайте все! Грабят!», но споткнулся и упал, едва успев вскочить на палубу судна. Экипаж наш состоял всего из трех матросов и одного юнги. Пока они проснулись и поняли, в чем дело, я мог только схватить попавшуюся мне под руку острогу и ею наносил удары грабителям. Они попадали в воду, а юнга, по счастью, догадался перерубить канат, прикреплявший лодку к берегу. Нас отнесло тотчас же на середину реки. Двое из наших матросов, Мелерс и Гевитс, говорили, что отбили пятерых индейцев, уцепившихся за борт нашей лодки. Так ли было, не знаю, но наш бедный капитан лежал мертвый на палубе: грудь ему пробило насквозь копьем, а голову раздробило палицей…

– Что же вы сделали с грузом?

– Я продал его, накупил другого товара и прибыл месяца через четыре в Чарльстоун, где жила вдова Диксона. Она поплакала о муже, но, правду сказать, деньги, которые я ей привез, помогли ей скоро утешиться. Всего через два месяца она была уже замужем за соседом-плантатором. Увы, так было в мире всегда…

– Она могла знать, что ее мужа нет более в живых, – задумчиво проговорил старик. – А каково оставаться в неизвестности об участи своих близких – ждать ежедневно их возвращения и приходить наконец к мысли, что любимого существа давно уже нет, что даже прах его развеян…

– Такая неизвестность насчет судьбы близких нам людей дело самое обыкновенное! – сказал Том. – Сколько людей гибнет безвозвратно каждый день…

– Случается, однако, что и возвращаются неожиданно, – возразил Эджворт. – Однако как здесь неловко лежать; должно быть, я разостлал одеяло на кочках.

Он привстал, чтобы перенести свою подстилку на другое место, но Том, помогавший ему, воскликнул:

– Немудрено, что вам было неудобно лежать! Это даже не кочки, а кости оленя!

Эджворт поднес одну из костей ближе к огню.

– Том, – проговорил он, – это кость не оленья!

– Ну, может быть, волчья или медвежья, проворчал молодой человек, уже успевший задремать.

– Мне кажется, что это кость, принадлежавшая человеку, – продолжал Эджворт. – И именно берцовая кость…

– Так не давайте дотрагиваться до нее собаке, – проговорил Том с тревогой, поднимаясь и оглядываясь кругом.

– Что такое? – спросил старик, озадаченный его очевидным волнением. – Кость действительно человечья…

– Если так, – сказал Том, – то я знаю, кому она принадлежала. Когда мы нашли труп, то зарыли его в хворост… Вот почему здесь и такая куча сухих ветвей… Да, это именно то место… Вот и дуб, на котором я вырезал крест…

– Но что это был за человек? Как он умер?.. – спросил Эджворт.

– Я не могу ответить подробно на это; знаю только, что убил этого несчастного один лодочник с целью поживиться несколькими долларами. Этот Билли…

– Кто это, лодочник?

– Нет, убитый. Он служил на нашей шхуне, но нанялся к нам всего дня за четыре перед тем, так что я ничего еще не знал о нем… Кажется, он был из Огайо… Ну, этот Билли имел неосторожность показать тому негодяю свои деньги, и, когда мы сошли на берег и уселись у огня, лодочник стал уговаривать его поиграть в карты, но Билли отказался, а это рассердило мошенника. Он не выдал, однако, своей досады и пригласил Билли ночевать с ним на шхуне. Мы остались на берегу, но утром, воротясь к судну, не нашли людей. Прождав бесполезно до вечера, мы заметили стаю коршунов, летевших по одному направлению. «Чуют труп», – сказал один из наших товарищей, старый охотник. Нет сомнения, что этот злодей убил Колченогого…

– Колченогого! – повторил Эджворт с ужасом. – Отчего вы прозвали так этого Билли?

– Оттого, что у него правая нога была немного покороче левой и он прихрамывал на ходу… Мы пошли отыскивать труп, и я никогда не забуду того зрелища, которое представилось нам… Мы увидели несчастного и коршунов… Но что с вами, Эджворт?.. Вы бледнеете… вы…

– Скажите, у этого Билли, или Колченогого, как вы его называете, был шрам на лбу?

– Да, широкий багровый рубец… Вы знали этого человека?

Вместо ответа старик опрокинулся навзничь с громким воплем.

– Но что с вами, Эджворт? – воскликнул испуганный Том. – Говорите, ради бога! Вы знавали бедного малого?

– Это был мой сын… – прошептал старик, закрывая лицо руками.

– Да помилует вас Господь! Наступило молчание.

Старик прервал его:

– И вы не зарыли покойного?

– Мы сделали, что могли, – ответил Том, подавляя свое волнение. – С нами не было других орудий, кроме индейских кистеней, а земля была сухая и твердая… Но к чему эти подробности, которые только расстраивают вас?..

– Нет, нет, говорите! – сказал Эджворт умоляющим голосом. – Я хочу все знать.

– Мы навалили на него такую гору валежника, чтоб ее не могли разгрести хищные звери, – продолжал Том, – а затем я вырезал ножом небольшой крест на стволе этого дерева.

Старик просидел еще какое-то время молча, потом осмотрелся печально кругом, произнося дрожащим голосом:

– Так мы отдыхали на твоей могиле, милый мой Уильям!.. Какой конец, боже мой!.. Но я не хочу, чтобы останки твои остались без погребения. Вы поможете мне зарыть их, Том?

– Охотно, но у нас нет никаких лопат…

– В лодке найдутся ломы и заступы, мои люди помогут… Не оставлю же я сына без погребения!.. Это все, что я могу для него сделать. Боже мой! Я все надеялся обнять его еще раз, а вот пришлось мне только найти его кости среди пустыни!.. Спите, Том, вам необходим отдых после тяжелого дня… Я постараюсь тоже заснуть.

Он прилег, чтобы заставить и молодого человека сделать то же, но не сомкнул глаз в скорби. Едва потянуло утренним ветерком, он встал, подложил хвороста в костер и начал собирать в одну кучку все кости. Проснувшийся Том молча помогал ему, но, подойдя случайно к кусту, у которого лежала собака, остановился с удивлением.

– Что с тобою, Волчок? – сказал он. – Что тебе вздумалось рычать на меня? Не узнал, что ли?

Но собака продолжала ворчать, помахивая в то же время хвостом и как бы желая этим сказать: я знаю, что ты друг, но все же не подпущу к этому месту.

– Что это может значить? – спросил Том, обращаясь к Эджворту.

Старик подошел к собаке и увидал у нее под лапами череп своего сына.

– Неужели ты узнал, что это принадлежит твоему хозяину, Волчок? Помнишь ты его, добрый мой пес? – сказал старик дрогнувшим голосом.

Волчок приник к земле, смотря пристально на Эджворта, и испустил тихий, жалобный вой. Бедный отец не выдержал более: он опустился на траву, обвил шею собаки руками и зарыдал. Волчок лизал ему лицо, стараясь положить лапу на плечо.

– Это удивительно! – сказал Том, тронутый поведением собаки.

– Узнал своего хозяина… вспомнил, – говорил Эджворт, лаская животное. – Мне это отрадно, добрый мой Волчок.

Он поднялся с трудом на ноги, продолжая гладить собаку. В эту минуту с реки раздался выстрел.

– Это наши! – сказал Эджворт. – Окажите мне услугу, Том, позовите их сюда.

Молодой человек пошел к лодке. Старик, оставшись один, опустился на колени перед дубом на могиле его сына. Он молился усердно перед начертанным на дереве крестом, но лишь только заслышал шаги приближавшихся людей, поднялся на ноги и пошел твердою поступью им навстречу, сохраняя спокойный вид.

Том рассказал матросам о том, что случилось, и они принялись безмолвно рыть яму для погребения костей. Покрыв останки землею, они навалили на могилу насыпь и воротились так же молча к лодке, унося с собою медведя, убитого Томом и Эджвортом.

– Эй! Никак свежее жаркое? – крикнул им остававшийся на вахте матрос, человек самой отталкивающей внешности, рябой и с жесткими всклокоченными черными волосами. – Вот за это спасибо капитану! Ну что же, плывем дальше? Медлить нечего, вода спадает.

– Еще дело есть, – ответил один матрос.

– Чего еще?

– Надо отнести туда кирпичей, чтобы сложить хоть какой-нибудь памятник.

– Вот дураки! Хотят разобрать печку! На чем же будем мы себе пищу готовить?

– Найдем других кирпичей в Винсене, – сказал Том. – Помоги нам.

– Вот еще! Я нанялся быть лоцманом, а не кирпичи таскать! – ответил тот грубо и растянулся на палубе. – Придумали тоже! Хоронить кости, хотя они сгнили бы и без вас!

Никто из матросов не ответил на непристойную выходку. Каждый из них взвалил себе на плечи кирпичей сколько мог, и через полчаса над могилой убитого охотника возвысился маленький памятник. Потом люди счистили мох, начавший покрывать крест, вырезанный на стволе дерева, и пошли обратно к реке со своим хозяином; он пожал им всем руки, когда они кончили свою работу, и направился к берегу впереди всех, твердой походкой, вскинув карабин себе на спину.

Громадные весла грузового судна снова задвигались, направляя его на середину реки. Когда оно тронулось плавно вниз по течению, матросы позволили себе отдохнуть; улеглись на палубе, греясь под лучами солнца, золотившего верхушки деревьев. Эджворт, сидя на корме вместе с Волчком, не сводил грустного взгляда с величественной чащи; но скоро в извилине реки крутой утес заслонил горизонт, и характер пейзажа изменился. Река Миссисипи, по которой неслось судно уабашского фермера, катила свои воды уже между каменистыми высокими берегами.

Глава II. Уличные сцены

Хелена, главный город штата Арканзас, лежащий на берегу Миссисипи, был «театром»: шли выборы и проходил большой съезд; толпились люди из окрестностей, некоторые в замшевых блузах с разноцветной бахромой, как пионеры[1] прерий, другие – одетые в более скромные костюмы, но все были возбуждены.

Огромная толпа стояла перед отелем «Союз», лучшим в городе, и хозяин его, очень высокий и сухопарый, с всклокоченными волосами, выдающимися скулами, длинным носом и добродушными голубыми глазами, прислушивался с удовольствием к тому, что говорилось перед его крыльцом. В доме кипела работа: заботливая хозяйка суетилась, исполняя требования многочисленных посетителей, приготовляя комнаты для ночлега жившим слишком далеко от города и тем, которые не успевали воротиться к себе в тот же вечер домой. Ей помогали слуга негр и несколько женщин. На улице выпившие ораторы приходили во все большее возбуждение, со всех сторон раздавались ругательства и угрозы. Наконец колебания толпы из стороны в сторону доказали трактирщику, что его надежды сбываются и разговоры заменяются дракой.

Прислонясь к косяку двери и засунув руки в карманы, он поглядывал с наслаждением на эту сцену – он ее предвидел и страстно желал.

Первый удар был нанесен одним ирландцем, низким, коренастым малым с рыжими волосами и бородою еще более яркого оттенка. На нем был какой-то смешной нанковый балахон с расстегнутым воротником и засученными рукавами. Но если наружность Патрика О'Тула была карикатурна, то сам он был вовсе не расположен шутить. Ему стоило проглотить несколько капель виски, для того чтобы почувствовать влечение к тому, что он называл «разумным диспутом», то есть попросту к драке. И хотя он был вовсе не сердитого нрава, но тем не менее никогда не уходил с места, если предвиделась хотя бы малейшая возможность пустить в ход кулаки.

В этот раз ему не поздоровилось, лишь только он сбил с ног своего противника, большинство тех, которые не принимали участия в схватке, набросилось на него.

– Прочь, негодяи, волчьи дети! – кричал Патрик, раздавая во все стороны полновесные удары. – Это что же? Драться, так честным манером, как следует порядочным людям. Один на один! Или хотя двое против одного! Или даже хоть трое! Но не накидывайтесь же вдевятером на одного меня!

– Ну ладно! – закричали в толпе, соглашаясь с ним, но человек, сбитый Патриком с ног, поднялся с земли, закрыл левою рукой вспухший глаз, а правою вытащил из кармана нож и кинулся с бешеным криком на ирландца. Тот схватил его за руку вовремя, встряхнув его так, что он снова повалился на землю. Патрик обратился тогда ко всем присутствовавшим, надеясь, что они примут его сторону при таком предательском нападении. Но толпа была страшно возбуждена: – Смерть этой ирландской собаке! Он осмелился тронуть гражданина Североамериканских Штатов! Зачем его принесло сюда?.. Смерть ему, смерть! Бейте!

– В воду его! – крикнул великан с бледным лицом, пересеченным большим шрамом, он тянулся у него от рта и далеко за левое ухо, придавая всей физиономии отвратительное выражение.

– В реку его, в реку! Эти подлецы немцы и ирландцы только хлеб отбивают у нас, честных работников! Пусть послужит на ужин ракам в Миссисипи.

– В реку! В реку! Да свяжите ему руки за спиной! Пусть так и плывет к себе обратно в Ирландию!

Люди более миролюбивые постарались заступиться за несчастного, но были оттиснуты разъяренной толпой, и положение Патрика казалось безнадежным. Он знал: его ненавидят, ему нечего ждать пощады… И вдобавок река была у них под рукою. Однако один человек бросился вперед и ухватил его за руку. Был это не кто иной, как трактирщик, почтенный Ионафан Смарт.

– Будет! – произнес он повелительно, с достоинством и твердостью настоящего судьи.

Но толпа не была расположена слушаться, и кругом раздались грозные голоса:

– Смарт, не суйся! Прочь! Отпусти этого человека!..

Трактирщик стоял, однако, на своем.

– В таком случае, сам напрашиваешься! – произнес один из державших Патрика, вынимая из кармана пистолет и нацеливаясь в Смарта.

По счастью для великодушного янки, оружие дало осечку, он успел выхватить из-за пояса длинный нож и кинулся на нападавшего. Тот успел уклониться от удара, который мог пробить ему череп, и лезвие скользнуло только по его руке, разорвав рукав сверху донизу. Твердость духа Смарта была так ясна и взгляд его был так выразителен, что державшие Патрика нехотя отпустили. Лишь только Патрик почувствовал себя на свободе, он поднялся тотчас же на ноги, закудахтал, как сердитый петух, и был готов снова кинуться в драку. Но Смарт не дал ему опомниться, схватил его за шиворот, притащил к своему крыльцу, впихнул в дом и запер дверь, прежде чем ошеломленная толпа успела прийти в себя от неожиданного поворота дела.

Человек со шрамом на лице первый нарушил молчание.

– Неужели мы перенесем такую обиду? – крикнул он. – Что это за долговязый янки, который смеет предписывать законы честным гражданам Арканзаса? Подожжем ему дом… Пусть изжарится со своею женою и всей прислугой!

– Отлично! Отлично! – загалдели в толпе. – Огня возьмем с его же собственной кухни.

Толпа всегда расположена к преступлению. Она хлынула к гостинице, как лавина, и предалась бы варварству, если бы перед нею не появилось новое лицо. Этот человек был настроен самым миролюбивым образом и, подняв руки вверх, просил позволения сказать только несколько слов.

Он был высок и строен, у него был высокий лоб, глаза и волосы каштанового цвета, мужественный рот. По тонкости сукна и снежной белизне белья, разумеется, можно понять, что он принадлежит к высшему обществу. Действительно, это был врач и юрист, прибывший год назад из Северных Штатов. Его глубокие познания во врачебной науке и привлекательность быстро доставили ему весьма обширную практику. Сверх того, он был избран в должность городского и областного судьи.

– Джентльмены, – сказал он, обращаясь к толпе, – подумайте хорошенько о том, что вы хотите делать. Мы все подчинены законоположениям Союза, и суды наши также готовы защищать нас от насилий, как и карать за насилия над слабейшими. Мистер Смарт не оскорблял вас, а, напротив того, удержал от преступления, которое навлекло бы на вас, полагаю, печальные последствия. Он оказал вам услугу, и я надеюсь, что вы могли бы выразить ему вашу признательность… Мистер Смарт человек достойный…

– Достойный!.. И мы обязаны ему!.. – воскликнул тот, который стрелял в Смарта. – Вот так сказано! Он меня чуть пополам не разрезал, как яблоко… Сжечь его харчевню, вот и все!

– Джентльмены, – сказал судья, – если мистер Смарт вас обидел, то, я уверен, он будет готов принести вам извинения… Пойдем к нему, переговорим с ним по-приятельски, и он согласится, я знаю, если мы наложим на него контрибуцию в виде виски. Дело уладится к обоюдному удовольствию. Как вы полагаете?.. Идет?..

– Да, – сказал человек со шрамом, – пусть он нас угостит! Но, попадись он мне только еще раз, я его тоже угощу девятью дюймами стали. Ребята, в харчевню!

Толпа кинулась с диким криком к гостинице, и миролюбивое посредничество судьи могло бы иметь роковой исход, но Смарт знал, с кем имел дело. Поэтому, видя, что толпа ринулась к его дому, он подошел к окну с карабином в руках и клятвенно объявил, что уложит первого, кто переступит порог его дома.

А он был известен как меткий стрелок. Судья выступил снова посредником; он заявил Смарту, что эти люди уже отказались от своих враждебных намерений и поэтому он просит его отложить в сторону карабин.

– Поставьте им четверть или полбочонка виски, – сказал он, – и они выпьют за ваше здоровье. Не лучше ли жить в добром согласии с соседями?

Смарт опустил карабин и ответил:

– Вы очень добры, мистер Дэйтон. Мало кто из ваших собратий принял бы на себя такой труд. Желая доказать этим добрым людям, что я не сержусь на них и хочу жить с ними в мире, я пожертвую им даже целый бочонок, только прикажу вынести его туда, к ним… У меня тут женщины в доме, и я думаю, что самим этим джентльменам будет удобнее распить водку на чистом воздухе, чем стесняться присутствием дам.

– Прах побери! Водка! – проговорил человек со шрамом. – И вы дадите нам в самом деле целый бочонок?.. И согласитесь сказать, что сожалеете о случившемся?

– С удовольствием, – ответил Смарт, хотя на его губах заиграла презрительная усмешка. – Я предоставляю вам бочонок самой лучшей водки из моего погреба. Все ли джентльмены довольны?

– Довольны! Довольны! – закричала толпа. – И вправду подавайте водку сюда! Где женщины, там пьется уже не так свободно. Только не мешкайте, Смарт!

Через несколько минут плечистый негр с курчавыми волосами вынес громадный глиняный кувшин с водкой и несколько жестяных стаканов. Толпа расположилась для выпивки на откосе и шумела там до поздней ночи. Смарт, оставшись с Дэйтоном, благодарил его за оказанную им помощь.

– Я исполнил только свой гражданский долг, – возразил судья. – Одно гневное слово порождает часто большие несчастья, а решительный человек, если только умно возьмется за дело, может всегда руководить толпою.

– Не знаю, так ли это, – сказал Смарт, покачивая головой и глядя на речной откос. – Людьми, подобными этим, трудно управлять, будь то оружие или добрые речи. Это скоты, которым нечего терять, ничем не дорожат, кроме жизни, и ею готовы пожертвовать из-за всякого вздора. Во всяком случае, я рад, что дело так обошлось: не люблю я проливать кровь, да еще ради пустяков! Вы зайдете, доктор, ко мне?

– Нет, Смарт, мне некогда, но я попрошу вас к себе. Приходите, мне надо поговорить кой о чем с вами.

– А если эти люди воротятся?..

– Не думаю. Они грубы, дерзки, скоры на руку, но я не считаю их способными на обдуманное злодейство. Они хотели поджечь ваш дом в минуту гнева, но теперь злоба их улеглась, и они не захотят вредить вам.

– Тем лучше! Но мой негр все же посторожит здесь без меня. Где бы я ни был в городе, я услышу его рожок в случае надобности. Я буду у вас через полчаса.

Мистер Дэйтон ушел, а Смарт воротился домой, где его ожидал неприятный прием. Мистрис Смарт была в самом отвратительном расположении духа. Сцены, происходившие перед гостиницей, а также то, что ей пришлось хлопотать без отдыха целый день, вывели ее из себя. Она была не из числа тех женщин, которые переносят неприятности молча, и чувствовала потребность излить на кого-нибудь свою досаду. Заслышав шаги мужа, она сдвинула на затылок шляпу, защищавшую ее от огня очага, подбоченилась и встретила своего супруга:

– Ну, что хорошего изволили совершить сегодня? Ведь стоит мне только отвернуться, как случается беда! Не может произойти на свете глупости, в которую не постарался бы всунуть своего носа мистер Смарт!

– Мистрис Смарт, – ответил трактирщик, бывший в хорошем настроении, – я спас сегодня жизнь человеку и полагаю…

– Спас жизнь человеку! Это к чему вам спасать-то? О чужих жизнях заботится! Вы подумали бы лучше о жене. Вам дела нет до того, как она работает, мучается. Вы выбрасываете за окно бочки прекрасной водки, как будто она так и валяется на улице!

– И я полагаю, – докончил свою фразу Смарт совершенно спокойно и как бы вовсе не слыша гневной речи жены, – я полагаю, что заплатил за нее не слишком дорого.

– А я вам скажу, – вскричала трактирщица, выведенная из себя, – я вам скажу, что вы человек бесчувственный! Вы не жалеете собственной плоти и крови! Наш Филипп уже подрастает, но вам до этого дела нет, вы ведете дела к разорению, и когда бедный мальчик достигнет совершеннолетия, ему некуда будет голову приклонить! Вы изверг, а не отец!

– Изверг, о котором вы говорите, не знал тоже, куда ему голову приклонить, – сказал Смарт, улыбаясь и потирая себе руки. – Но Смарт-отец дал хорошее воспитание Смарту-сыну, и Смарт-сын так воспользовался этим воспитанием, что сумел в несколько лет завести собственный, лучший отель во всей Хелене. В настоящее время старый Смарт уже умер; молодой Смарт стал сам старым Смартом; если же, согласно обычному течению жизни, молодой Смарт…

– Ах, довольно всякого вздора о старых и молодых Смартах! Займитесь делом; загляните в конюшню, пошлите ко мне негра; надо, чтобы он нарвал мне бобов в огороде, принес бы сахара из склада. О, мистер Смарт! Ваше легкомыслие сведет меня в гроб!..

– Мой сын послушает советов старого Смарта, как бывший молодой Смарт слушал, во время оно, своего старика, – продолжал янки с тем же невозмутимым спокойствием. – Поэтому можно надеяться, что Смарт-сын сумеет зарабатывать себе хлеб не хуже своего отца и столь же благородно, как отец.

– Пошлите ко мне Сципиона! – почти прорычала мистрис Смарт, вне себя от бешенства, и колотя чумичкою по столу. – Слышите, Ионафан? Пошлите сюда негра и уходите, если не желаете моей смерти. Если же не уйдете, я воспользуюсь кухонным правом[2]… – Произнеся эту угрозу, мистрис Смарт схватила огромную железную ложку и опустила ее в кипяток.

Смарт знал хорошо, что его жена не приводит никогда подобных угроз в исполнение; она слишком ясно понимала характер мужа, для того чтобы осмелиться перейти от угроз к действиям. Однако, прекращая спор, он встал, пошел к двери и, уже на пороге, спросил, не прикажет ли она еще чего, прежде чем он уйдет из дома…

Такое молчаливое признание за нею главного авторитета в хозяйстве тотчас же смягчило ее сердце. Она отошла от кастрюли с кипятком, обтерла себе передником лицо и проворчала:

– Если у вас вечно дела вне дома, то, разумеется, вам не до домашних дел! Я должна, однако, сказать насчет лошадей…

– Им задан корм.

– А бочка с сахаром…

– Ее уже доставили в контору.

– Вот надо бы бобов…

– Сципион набрал их уже с полчаса назад.

– Прекрасно, но те две комнаты, которые нужны только что прибывшему джентльмену?..

– Они готовы, мы прибрали их вдвоем со Сципионом. Угодно вам приказать еще что-нибудь, мистрис Смарт?

Досадуя, что не к чему придраться, мистрис Смарт ворошила с ожесточением угли в очаге так, что лицо ее совсем побагровело. Потом она постаралась приподнять слишком тяжелый котел с водой, но никак не могла сдвинуть его с места, Ионафан подошел к плите, справился с котлом, подвесил его, оборотился с улыбкою к сердитой жене, чмокнул ее громко в обе румяные щеки и вышел, засунув руки в карманы и насвистывая знаменитую национальную мелодию: «Янки Дудль».

Глава III. Внутренняя жизнь в отеле «Союз»

Отели в Соединенных Штатах очень своеобразны, но походят один на другой, как станции железной дороги. На прилавке – все равно, мраморный ли он или окружен простой деревянной решеткой, – красуются неизменно маленькие графинчики с мутными или полынными эссенциями, корзинки с апельсинами и лимонами, вина, настойки, ликеры и бутылки шампанского с горлышками, покрытыми свинцом.

За исключением частных домов, настоящего комфорта нигде в Америке нет: не ищите его ни на постоялых дворах, ни в нарядных отелях, ни в простой харчевне, ни в меблированных комнатах!

По большей части в общей зале стулья находятся лишь возле камина. И забавно, что даже летом, когда в камине нет огня, курильщики все же садятся не иначе как здесь и поплевывают, где должен лежать пепел. Никому не приходит в голову остаться с полчаса за столом, со стаканом вина, чтобы побеседовать с приятелем, или усесться спокойно в сторонке для наблюдения за входящими. Здесь в обычае стоять группами, выпить наскоро стакан вина, пробежать мельком газету и затем поспешить прочь для занятия делами или удовольствиями.

Отель «Союз» не разнился ни в чем с общим типом. В большой зале, прямо против двери, помещалась стойка, посередине стоял квадратный стол с наваленными на него газетами, и все убранство комнаты завершалось дюжиной стульев, настенными часами с гирями и маленьким зеркалом.

Состав посетителей был несколько разнообразнее обыкновенного. Лишь двое из них сидели, и так неподвижно, что их можно было тоже принять за предметы украшения залы: они сидели у камина спиною к публике и положив ноги на каминную доску.

Главная группа состояла из молодого местного адвоката по фамилии Робиас, фермера, какого-то приземистого человека, моряка, несмотря на его черный потертый цилиндр и светло-голубую блузу, и почтальона, развозившего письма и посылки между Хеленой и почтовой станцией Стронг на реке Сэнт-Френсис.

Предметом разговора служили только что происшедшие события. Почтальон, маленький, худенький двадцатипятилетний человек, дивился тому, что толпа сильных и смелых людей дала себя провести одному лицу и выпустила из рук свою жертву.

– Джентльмены! – восклицал он, повторяя беспрестанно это, для того чтобы убедить всех в своей принадлежности к джентльменству. – Джентльмены! Вырождается род людской в Арканзасе! Демократический принцип утрачивается, и берут силу монархические идеи! Джентльмены! Я убежден, что в Вашингтоне скоро изберут короля, и королем этим будет… генерал Скотт.

– Скотт! Какой вздор! – перебил фермер. – Но, во всяком случае, если его «там» выберут, пусть и держат его у себя. Перейти Миссисипи мы не допустим. Наши деды, проливавшие кровь за независимость, восстали бы из гробов, чтобы упрекнуть нас за допущение подобного позора! Это все европейские выходцы насаждают здесь свои рабские идеи… Собаками бы их задавить, этих негодяев!

– Зачем? – сказал адвокат. – Нас защитит и сама конституция.

– Конституция? Да она сама не устоит, если мы ее не защитим! От вас, адвокатов, толку немного. Фермер – вот это сила, это настоящая опора государства! Он возделывает землю, дает ход промышленности, пóтом своим удобряет почву Америки и не жалуется никогда на труд! Конституция! Что в ней проку, если народ слаб и никуда не годится?

– Верно, – подтвердил почтальон, хотя вовсе не понял основной мысли. – И вот почему я дивлюсь, что сотня людей послушалась одного человека. Случись все это при мне, я показал бы им… – (Он оглянулся, чтобы удостовериться в отсутствии трактирщика), – показал бы, как проучить этого янки, вмешивающегося не в свои дела!

– Что касается меня, – возразил хладнокровно фермер, – то я, напротив, очень доволен тем, что народ дал себя образумить. Видно здесь, в городе, все же меньше негодяев, чем говорят, и встречаются люди, способные водворять порядок… Но что еще нового здесь?

– Продали с торгов дом и земли Голька, – ответил человек в голубой блузе.

– Голька? Богача Голька? – воскликнул с изумлением фермер. – Быть не может! Я приезжал сюда на прошлой неделе, и ничего не было слышно…

– С тех пор много чего произошло! Гольк, как вам известно, отправился с товаром в Новый Орлеан. Барка его затонула, весь экипаж погиб, поэтому молодой Гольк воротился один…

– Как! Да разве у старика был сын? Гольк не был женат.

– Был, когда-то прежде. Молодой Гольк очень желал остаться здесь, но у него случались приступы лихорадки, и место ему опротивело, так что, на третий же день по своем приезде, он решил все продать… Сегодня и состоялись торги.

– Малый не любит терять времени! – заметил почтарь. – И задешево пошел дом?

– Нет, – сказал адвокат. – Ведь это было самое красивое здание во всем городе! Охотников купить было много, в том числе я сам и мистер Дэйтон. Но здешний хозяин украл у всех нас кусок: надбавил цену, еще заплатил тотчас же наличными. О, мистер Смарт славно обделывает свои дела!

– Но все это странно, – проговорил фермер. – Гольк говорил мне, что у него нет ни детей, ни родственников в Америке и что он думает продать здесь все и вернуться в Германию.

– Он любил молодиться и потому выдавал себя за холостого, – заметил блузник. – Вы знаете, может быть, молодую вдовушку, что живет рядом с Дэйтонами?

Говоря это, он скривил свой рот в язвительную усмешку.

– Ах, да, жаль эту бедную женщину! – сказал молодой купец, подошедший к группе. – Ведь они были помолвлены, как слышно. Она убита горем теперь, а бедный Гольк вместо брачного ложа покоится на дне Миссисипи!

– Однако что-то очень уж много судов погибает на этой реке, – заметил фермер. – Правительство должно было бы позаботиться об очистке русла от коряг и других препятствий. Сколько тут схоронено человеческих жизней, да и драгоценнейших грузов…

– Сами хозяева судов часто виноваты, – живо возразил блузник. – Сидит себе человек на земле, никогда на воде не бывал, но вдруг построил плоскодонную лодку или купил старую, никуда не годную, нагрузит ее и сам у руля станет. Что же мудреного, если наткнется на что-нибудь? С Миссисипи шутки плохи. Жалеют заплатить сорок или пятьдесят долларов хорошему лоцману, вот в чем вся беда!

– Это не совсем справедливо, – заметил фермер. Дело в том, что в лоцманы нанимаются люди, вовсе не знакомые с рекой; они клянутся, что изучили ее в тонкости, а в сущности пускаются наудачу… Пронесет бог, хорошо, и получай большие деньги; не посчастливится – что же, плавать мы, разумеется, можем, до берега доберемся, а остальные там пропадай!

– Всякое бывает, конечно, – произнес блузник с презрительною усмешкой.

– Вы говорите о лоцманах? – вмешался в разговор маленький, сухощавый, седой человечек со странно бегавшими серыми глазками. – Не о том ли именно лоцмане, который был у меня в руках и мог бы служить образцом для врача-специалиста, интересующегося переломами? У него были сломаны четыре ребра, рука пополам, затылок раздроблен… И человек все же был жив! Я старался поддерживать в нем эту жизнь целый час, но он так кричал…

– Было бы человечнее дать ему поскорее умереть, – перебил фермер.

– Этот несчастный пострадал при взрыве котла на пароходе «Генерал Броун», – сказал адвокат. – До пятнадцати человек было убило при катастрофе…

– Да, и были еще презанимательные раненые, – перебил опять маленький человек, – у одного негра голова висела всего на лоскутке кожи; у одной женщины…

– Избавьте от этих подробностей! – прервал его фермер, морщась. – Они отобьют у нас аппетит.

– Извините, но они имеют громадную важность в научном отношении, и я могу вас уверить, что берега Миссисипи драгоценны по части изучения трупов и ран! Так, например, близ Виктории, на слиянии двух рек, можно ежедневно находить трупы. У одного из них на бедре…

– Да замолчите, черт вас возьми! – крикнул с бешенством человек в блузе. – Я часто видел кровь и не неженка какой-нибудь, но терпеть не могу этих хладнокровных рассуждений о страданиях человеческих! Сердце воротит от ваших речей!

– Ладно, ладно! Не стоит и слов терять с подобными вам людьми! – закричал в ответ ему странный человечек, нахлобучивая шляпу и выбегая за дверь. – Понятия ни о чем не имеете.

– Это кто же, доктор? И практикует он? – спросил фермер с любопытством.

– Собственно, он вовсе не врач, – отвечал адвокат. – Но все зовут его доктором потому, что у него страсть говорить о ранах, трупах, хирургических операциях. Обращаться же к нему как к врачу могут разве только изредка эмигранты, по ошибке. Он скоро отправляет их на тот свет и сохраняет их трупы в спирте, составляя таким образом то, что он называет своим музеем. Он ворует даже головы покойников с кладбища с этой целью…

– Можно ли поверить, что человек находит удовольствие в подобном занятии! – воскликнул фермер.

– У него своего рода мания, – продолжал адвокат. – Живет он одиноко, в лесу, неподалеку от города. Навещают его там разве только волки и коршуны.

– Скажите, кстати, правда ли все, что рассказывают о «линчевателях»? – спросил фермер недоверчиво. – В газетах было описание одной их расправы с методистским проповедником, которого они будто бы сожгли живьем. Не верится что-то… Неужели законные власти оставили бы безнаказанными такие поступки?

– О! – воскликнул человек в блузе. – Что ваши суды против людей, которые берут на самих себя исполнение правосудия? Законы хороши для старух и детей, верящих канцелярским писакам, а каждому надо самому стоять за себя в такой стране, где суд – плохая защита! Суд Линча – правильный суд!

– Нет, я другого мнения, – возразил фермер. – Наше законодательство поставило Соединенные Штаты на ту высоту, которую они занимают. Долг каждого гражданина уважать однажды признанную власть. Я не спорю, что совершается много преступлений, избегающих законного возмездия, но всякий американец должен свято чтить законы, потому что они обеспечивают нашу свободу… Однако становится поздно; мне надо поторопиться, чтобы поспеть до ночи в Кильби.

Он простился со своими собеседниками, сел на лошадь, привязав к луке два мешка с деньгами, и поехал рысью из города, направляясь к лесу, расстилавшемуся к северу от Хелены.

Глава IV. Вечер у Дэйтона

Веселое общество сидело за чайным столом в гостиной прелестного коттеджа. Дэйтону пришлось позвонить два раза у дверей: громкие голоса, смех и звуки мелодичного вальса заглушили первый звонок хозяина дома.

– Наконец-то! – воскликнула девушка, вскакивая из-за рояля и бросаясь навстречу Дэйтону. – Самый строгий и точный из судей заставил себя ждать сегодня самым непростительным образом!

– Неужели моя шалунья Адель поджидала меня? Неужели она заметила хоть раз мое отсутствие?

– Заметила, как и всегда замечаю, но сегодня была и еще особенная причина для того. Мистер Лэйвли ждет вас уже целый час. И должен сообщить вам что-то очень важное и ужасное, судя по тому, что он не произнес еще ни слова с тех пор, как прибыл сюда. Мистрис Брэдфорд тоже здесь…

– Позвольте мне вставить слово, моя милая! – перебила девушку гостья. – Я знаю, что я разговорчива, и сознаю эту слабость, а как говорит достопочтенный мистер Лоторг: «Сознающий свой грех уже на пути к совершенству». Мой дорогой покойник, ангел кротости и терпения, не хотел признать этого. Поверите ли, мистер Дэйтон, что он все упрекал меня в том, что я много говорю? Друг мой, говорила я, я себя знаю: допустим, что я болтлива, но если сознаю это, то я исправлюсь…

– Не хотите ли еще чашку чая, мистрис Брэдфорд? – предложила мистрис Дэйтон, в надежде остановить этот поток речей, Адель же воспользовалась такой минутой, чтобы снова заиграть вальс, звуки которого насильно остановили автобиографические излияния гостьи.

– Принесли почту, Адель? – спросил Дэйтон у девушки.

– Нет еще, но мистер Лэйвли способен ее заменить, – ответила шалунья, поглядывая искоса на молодого человека, которому было не по себе. Он решительно не знал, как приспособиться. Сначала он закинул правую ногу на левую, потом вытянул обе, чуть не до середины комнаты. Точно так же мешали ему руки, и вообще он напоминал собою рыбу, брошенную на берег. Особенно смущал его насмешливый взгляд Адели. Он решил уже уйти, но шляпу его запрятали.

Между тем Джеймс Лэйвли был вовсе не из робких или дурковатых. Он считался толковым фермером и смелым охотником, но он вырос среди лесов и потому выказывал себя с блеском только там, а в женском обществе совершенно терялся. В этот вечер его окончательно смущали шутливые выходки Адели.

Желая ободрить молодого гостя, Дэйтон стал расспрашивать его о домашних делах, о здоровье его отца и матери, о хозяйстве. Бедный юноша тотчас оживился.

– Благодарю вас, – заговорил он. – У нас все обстоит хорошо, только черная корова вчера захворала; вот почему я и здесь… По крайней мере, это одна из причин моего приезда. Но я хотел бы… – Он заикнулся, покраснел до ушей и бросил взгляд на дам, сидевших в стороне. – Я хотел бы… мне было бы желательно…

– Не стесняйтесь, мистер Лэйвли, – вскричала мистрис Брэдфорд. – Забудьте, что мы здесь! И не думайте, что мы, женщины, не сумеем сохранить вашей тайны: Мы болтаем, но не проболтаемся! Мой покойник говаривал: «Ты слишком сдержанна, Луиза! Ты не выдашь, чего не захочешь, хотя бы тебя пытали десять инквизиторов! Ты…»

Новое шумное аллегро Адели прервало и на этот раз словоизлияния мистрис Брэдфорд, и мистер Дэйтон мог спросить у молодого человека, в чем состояло то дело.

– Никакого дела нет, сэр… – Произнеся это, мистер Лэйвли сунул обе руки в карманы с каким-то отчаянным порывом и выдернул их тотчас же обратно, точно почувствовав под ними горячие уголья. – Никакого, сэр… Но матушка полагала… то есть, отец говорил… что, если вам будет угодно… то есть, если ваши дамы пожелают… приехать к нам… то есть, если это им приятно… и погостить… сколько будет угодно, то есть подолее… Матушка надеется…

Приглашение нисколько не касалось мистрис Брэдфорд, но она сочла за нужное ответить прежде всех.

– Мистрис Лэйвли, право, слишком любезна! – воскликнула она. – Правда, теперь Миссисипи полноводна и вся запружена судами, но все же перебраться можно, и хотя теперь самый разгар торговли, но всегда есть возможность найти недельку-другую, чтобы погостить у добрых соседей. Мой покойник твердил: «Луиза, ты не знаешь, что значит хорошее соседство!» Поблагодарите вашу матушку, мистер Лэйвли… На будущей неделе непременно приеду…

Сказав это, она принялась пить чай, а Джеймс окаменел от ужаса. Мысли его так спутались, что он задавал себе вопрос: не пригласил ли он уже в самом деле эту ужасную женщину, которую не терпели в его семье? – и только ласковые слова мистрис Дэйтон привели его в чувство.

– Мы будем у вас непременно, – говорила она. – Но садитесь ко мне поближе, порасскажите о себе… поправился ли ваш отец?

– Ему гораздо лучше, мы охотились недавно с ним на медведя; вы можете судить уже по этому о его здоровье…

– И он все босиком? – спросила Адель.

– Это у него дурная привычка, – заметил Дэйтон. – Она причина его лихорадок. Скажите вашей матери: она напрасно не заставляет его носить обувь.

– Да что может сделать матушка? – возразил молодой человек. – Разве он послушается? Вы знаете, до чего он упрям.

– Это как мой покойник! – начала мистрис Брэдфорд, но речь ее была прервана таким сильным ударом звонка, что все вздрогнули. Один Дэйтон остался спокойным.

– Я знаю, кто пришел, – сказал он. – Это Смарт, я пригласил его на сегодня.

Ионафан Смарт вошел в комнату со шляпой на голове, но снял ее тотчас же и дружески пожал руки всем, за исключением мистрис Брэдфорд, которой он только кивнул головой.

– Вижу и очень рад, что вы все хорошо поживаете, – сказал он, садясь. – Это мне чай, мисс Адель? Благодарю вас. Сливок мне не надо… а вот капельку рома, если позволите… Но я, кажется, прервал разговор?.. Извините, я знаю, что немного опоздал, но…

– О, вы всегда кстати, почтеннейший мистер Смарт! – воскликнула мистрис Брэдфорд. – Я рассказывала… Позвольте, что я рассказывала?.. Ох, память у меня… Да, именно…

– Но доктор пригласил меня непременно прийти, во всяком случае, – продолжал мистер Смарт, вовсе не замечая слов этой дамы. – И я не мог отказаться, особенно после того, что было.

– Что было? Мы ничего не знаем, – сказала Адель.

– Доктор ничего не рассказывал вам? – спросил Смарт.

– Решительно ничего! – воскликнули разом все три женщины.

– Он оказал мне такую услугу…

– Дорогой мой Смарт, я только выполнил свой долг, – сказал Дэйтон.

– Он спас мне жизнь, рискуя своею собственной…

– Никакого риска не было, вы напрасно восхваляете меня, Смарт. Эти негодяи не посмели бы…

– Как бы не так! Они способны на все. Но вы удержали их, не дали убить меня и сжечь мой дом.

И Смарт рассказал в подробностях все происшествие.

– Вы упустили один эпизод, Смарт, – сказал доктор, – а именно то, что вы-то спасли этого ирландца, рискуя собой уж действительно. Один из этих мерзавцев прицелился в вас…

– Что за ужасы происходят в Хелене, однако! – заметила с тревогой хозяйка дома.

– То же, что и прежде бывало, – возразил Смарт, пожимая плечами. – Но, правду сказать, городок наш богат в этом смысле….

– Вот что говорил мой покойник, – начала мистрис Брэдфорд. – Он не переставал меня убеждать: «Когда я умру, не оставайся в Хелене, Луиза!.. Ты женщина робкая, трусливая. Куда тебе!» И я утешала его: «Будь спокоен, уеду, лишь только ты глаза закроешь…» Но как мне сдержать слово? Я женщина одинокая, в чужой стороне будет еще более жутко, чем здесь…

– У вас остался кто-нибудь в доме, сударыня, я надеюсь? – перебил ее неожиданно Смарт.

– Зачем вы это спросили? – вскрикнула она, быстро поднимаясь с места. – Никого у меня нет в доме… Я прогнала сегодня же немца, которого наняла для черной работы… Он так грубил… Но что такое, мистер Смарт?

– Не тревожьтесь, – возразил спокойно трактирщик, – может быть, то, что я видел, не имеет никакого значения…

– Да говорите же!

– Ничего особенного, правду сказать… Какая-то женщина стучала в ставень вашей кухни… Ей не отворяли, она обошла кругом, постучалась, и здесь все напрасно, разумеется. Тогда она вынула связку ключей и стала подбирать…

– Подбирать ключ к замку! И вы ее не остановили? Не велели арестовать? – завопила в бешенстве мистрис Брэдфорд, надевая наскоро шляпу и накидывая себе на плечи мантилью. – Вы оставили ее там?! И она вошла в дом?.. Говорите же!.. О, мистер Смарт!

– Я не могу ответить с точностью на ваш последний вопрос, потому что я посмотрел на часы, увидел, что и без того запоздал, и пошел сюда…

– Оставив ее там! Это неслыханно!

– Вы что-то ищете, мистрис Брэдфорд? – спросила Адель.

– Шляпу мою… шляпу…

– Она у вас на голове, – вежливо произнес Смарт.

– Прощайте, мистрис Дэйтон, Адель, мистер Лэйвли… Доктор, не пойдете ли вы со мной?

Дэйтон поднялся с места, но Смарт сделал незаметно такой комический знак, что он понял, в чем дело, и сказал мистрис Брэдфорд:

– Я пошел бы с вами охотно, дорогая моя соседка, но мне необходимо покончить теперь же кое-какие счеты с мистером Лэйвли. Мой слуга вас проводит и пригласит констебля, если вы найдете нужным, а потом вы можете прислать и за мною.

– Мистер Смарт, – сказала мистрис Дэйтон с некоторой тревогой, когда испуганная гостья удалилась, – отчего, в самом деле, вы не задержали эту женщину?

Смарт громко расхохотался.

– Никакой женщины не было, дорогая мистрис Дэйтон… Дайте-ка мне еще чашечку чая… Просто я рассказал первое, что мне взбрело в голову, и спровадил эту особу… Иначе она занимала бы нас весь вечер воспоминаниями о своем покойнике.

Если бы мистрис Брэдфорд могла услышать тот единодушный взрыв смеха, который последовал за этим признанием Смарта, она очень обиделась бы, но она была далеко. Между тем весь этот эпизод так оживил общество, что даже бедный Лэйвли признался, что намерение этой дамы испугало его до крайности.

– Неприятная особа, – сказала мистрис Дэйтон, – и я не знаю, как от нее отделаться. Я ее не приглашаю, а она все является…

– Она пользуется здесь вообще весьма незавидной славой, – заметил Смарт.

– Я не люблю ее, но думаю, что слухи о ней все же преувеличены, – возразил Дэйтон. – Ее обвиняют в тайном сбыте водки неграм, и я учредил за ней надзор. Но ничего еще пока не открыто. Разумеется, если она окажется виновной, я в качестве судьи не пощажу ее, несмотря на знакомство. Но отказывать ей от дома так, без видимой причины, я не могу. Вы знаете здешнее общественное мнение: все стали бы тотчас кричать, что я зазнался, горжусь… Поэтому лучше уж переносить ее несносную болтовню.

– Письмо мистеру Дэйтону, – сказала служанка, отворяя дверь и держа в руках поднос, на котором лежал запечатанный конверт.

– Кто подал, Нанси?

– Почтальон. И он сказал, что спешное.

– Милая моя, – сказал Дэйтон, прочтя письмо и обращаясь к жене, – меня зовут сегодня же к опасно больному.

– Здесь, в городе? – спросила она с беспокойством.

– Нет, к сожалению; это в десяти милях отсюда, так что я ворочусь уже завтра утром. Нанси, велите оседлать мне лошадь.

– Джордж, – сказал мистрис Дэйтон со вздохом, – мне очень лестно, что здесь так ценят твои знания, но, право, я была бы счастливее, если бы ты оставался дома… Эти постоянные ночные поездки расстроят наконец твое здоровье.

– Ничего, – ответил Дэйтон, надевая плотный плащ. – Ты тревожишься совершенно напрасно. Ночная свежесть не вредит мне. Признаюсь, что мне самому было бы приятнее посидеть здесь, с вами, но что же делать? Могу ли я оставить без помощи страдальцев? И когда я знаю, что здесь столько шарлатанов…

– Вы совершенно правы, – сказал Смарт, – но я не желал бы заниматься делом, которое не дает покоя ни днем ни ночью. Кто же тревожит вас на этот раз?

– Это вновь прибывший немец, некто Брандер. Заболел, вероятно, перемежающейся лихорадкой. Но моя лошадь уже у крыльца. Прощайте… Вы тоже собираетесь ехать, Лэйвли?

– Да… но по одной ли мне дороге с вами, мистер Дэйтон?

– Не думаю; я возьму проселком, на Байлей. Тут короче.

– Без сомнения, но надо переехать болото, – сказал Джеймс, – а это опасный путь, даже днем.

– Но мне эта дорога знакома, как здешняя главная улица! – возразил доктор. – До свидания, мои милые! Надеюсь поспеть наутро, к вашему завтраку. – Лэйвли раскланялся почтительно с дамами, не осмеливаясь, однако, взглянуть на Адель, и сказал только: – Могу я сказать матушке, что вы приедете завтра?

– Можете, – отвечала мистрис Дэйтон, протягивая ему руку, которую он удержал в своей, размышляя о том, можно ли и должно ли ему сказать что-нибудь и мисс Адели. Добрая хозяйка, понимая, что происходило в душе молодого человека, спросила его ласково: – Привезти мне с собою нашу молодую гостью?

Джеймс вздрогнул и так сжал ей пальцы, что они чуть не хрустнули.

– О, – проговорив он, краснея, – мисс Адель найдет, может быть, что у нас очень скучно…

– Так не остаться ли мне здесь с мистрис Брэдфорд? – проговорила девушка.

– Мисс Адель, вы осчастливите нас…

– Ждите нас, Джеймс, – сказала мистрис Дэйтон.

Ее муж закричал с улицы:

– Что же вы, Лэйвли? Выходите вы или нет?

Молодой человек бросился опрометью из комнаты и вскочил в седло. Он выехал из города с доктором, но через несколько минут дороги их разделились.

Смарт простился с дамами и вышел, посвистывая, заложив руки в карманы, но направился не домой, а к реке, у берега которой были причалены плоскодонные барки и другие суда грубой конструкции.

Глава V. Таинственный остров

Вид Миссисипи был великолепен при свете луны, которая то ярко отражалась в серебристых волнах, то сквозила сквозь облака, гонимые порывистым ветром. На самой реке было тихо, слышался только плеск волн, ударявшихся о бока барок и лодок. В прибрежных кабаках шумно пировали матросы.

Смарт шел медленно по берегу, поглядывая на воду, но внимание его было неожиданно привлечено человеком, в котором он узнал спасенного им ирландца.

– Эй, любезный! – крикнул ему Смарт. – Видно, кожа у тебя очень чешется, или ты любишь холодные ванны? Для чего ты толчешься здесь, в самом соседстве с теми, кто хотел тебя погубить? Мне не удастся спасти тебя во второй раз!

О'Тул, не узнав сразу трактирщика, схватился было за свой нож, но успокоился и отвечал шепотом:

– Эти люди еще хуже, нежели вы воображаете, мистер Смарт! Они состоят членами настоящей индейской шайки.

– Я думаю, это просто лентяи и пьяницы, – возразил Смарт презрительно.

– Нет, нет, у них есть свои сигналы… Заметили вы, что этот негодяй, которого я сбил с ног, свистнул как-то особенно, и тогда только вся эта ватага кинулась на меня… О, у них свои знаки! Но я за ними слежу…

– А я советую вам, Патрик, держаться от них подальше; не то не миновать вам реки. Ну, прощайте!

Одна шлюпка отделилась от берега, направляясь к середине реки, и потом повернула по течению. Рулевым был тот самый человек со шрамом на лице, который набросился на Патрика; из девяти бывших с ним человек, четверо гребли; остальные лежали на дне лодки. Все эти люди участвовали в схватке перед отелем Смарта.

– Не взять ли нам ближе к берегу? – спросил один из гребцов.

– Зачем? Сесть на мель или обратить на себя внимание береговых жителей? – возразил рулевой. – И то и другое вовсе ни к чему. Бросьте даже весла теперь… надо плыть как можно тише, пока не минуем домов.

Шлюпка двигалась по течению бесшумно и скоро оставила за собой городские предместья. По знаку рулевого гребцы заработали снова, и легкое суденышко понеслось быстро вдоль берега, в такой близости от него, что они могли различать светляков, копошившихся в кустах и траве.

В одной миле далее лодке пришлось плыть мимо деревни. Чтобы избежать всякого шума, люди окутали весла холстом, но одно из них задело за пень, торчавший из воды, и выпало из рук гребца. Рулевой успел его подхватить, но это не могло обойтись без некоторого шума, и две большие собаки выскочили тотчас с лаем из соседнего домика, а какой-то человек влез на ствол смоковницы, опрокинутой в воду, и размахивал платком, чтобы заставить плывших остановиться.

Спрятаться было нельзя, и рулевой спросил спокойно:

– Что вам надо?

Говоря это, он повернул лодку против течения и громко приказал одному из гребцов ухватиться за сучья лежавшего в воде дерева, чтобы придержаться на месте.

– Берегись, Нил! Что ты делаешь? Лезешь волку в пасть! – прошептал один из гребцов.

– Молчи! Знаю, что делаю. Не надо возбуждать подозрения.

– Вы куда путь держите? – раздался вопрос с берега.

– До мыса Монгомери.

– Можете принять одного пассажира?

– Сама добыча в руки идет! – шепнул сосед рулевому. – Соглашайся, Нил; у этого пассажира, верно, есть поклажа!

– Нет! – крикнул рулевой, не обращая внимания на слова товарища. – Нас здесь уже, вдоволь, и если встретимся с пароходом, то, пожалуй, мы подвернемся под него… Отпускай! – приказал он державшемуся за дерево. – Ну, вперед!

– Отчего было не принять этого пассажира? – заворчал говоривший. – Ты лишил нас добычи по своей прихоти, и атаман наш не похвалит тебя за это.

– Не болтай о том, чего не понимаешь! – возразил Нил. – Забыл, верно, каких хлопот нам стоила недавняя история с дрянным чемоданишкой?.. Не стоит рук марать из-за вздора. Худо только, что нас видели… Ну, ничего! Работайте дружно… Атаман ждет нас; он решит в эту же ночь насчет нашего ближайшего дела.

Гребцы налегли на весла, и скоро показался остров, покрытый пышной растительностью.

Он был из наносной почвы, как и все острова на реке Миссисипи, и берега его защищались громадными камышовыми порослями, ивняком, исполинскими хлопковыми деревьями. Когда-то здесь была пристань, но в то время, к которому относится наш рассказ, суда старались обходить этот островок, опасаясь окружавших его подводных камней. Он был известен под № 61. Избегавшие его пловцы не знали, что в чаще, притаясь, следили за ними какие-то люди, говорившие злобно и угрюмо:

– Счастье ваше, что вы не пристали сюда! Сон ваш был бы продолжительнее, чем вы думаете!

Остров длиной около трех миль лежал близ левого берега Миссисипи. Он расширялся в одну сторону, покрытый густой чащей, другая заканчивалась мысом, от которого тянулась отмель, позволявшая доходить, при спаде вод, до другого островка, находившегося в полумиле далее. Этот второй островок считался прилегающим к № 61. Справа остров был защищен высокой грядой песчаных холмов, которая тянулась в двухстах метрах от острова и заканчивалась узкой полосой земли, покрытой деревьями.

Скрывавшиеся на острове были в безопасности от внезапного нападения на них.

Фарватер, по которому ходили по Миссисипи суда и пароходы, лежал к западу от острова. Ширина реки от лесистой косы к берегу штата Арканзас равнялась одной миле, а к берегу штата Миссисипи – полумиле. На обоих этих берегах стояли две полуразрушенные постройки.

Остров казался необитаемым, и путешественник, все же вздумавший пристать к нему, нашел бы не скоро тропинку, по которой можно было проникнуть в глубь него. Поваленные громадные деревья заграждали всюду проход, и прорубиться сквозь них было не под силу человеку. Между тем на этом острове был целый поселок из девяти домиков, большой кладовой и пяти конюшен. Все эти постройки были расположены по одному плану с индейскими поселками – наилучший способ для обороны. Склад и один домик помещались в центре общего двора, прочие окружали этот двор, а конюшни, расположенные полукругом на восточной стороне, составляли уже сами по себе отличный блокгауз с бойницами. С западной стороны, наименее подверженной нападению, домики связывались между собою крепкими палисадами, а на крыше склада был установлен фальконет, бивший без промаха.

Между складом и соседним домиком, занимаемым атаманом шайки, была расчищена площадка, над которой раскидывался летом полосатый навес. Женатые люди помещались в отдельных домиках; для холостых был построен один, пообширнее. Он же служил местом общих собраний.

Таково было убежище у «Речных акул», хозяйничавших на широкой Миссисипи. Атаманом их был человек, которому они беспрекословно повиновались. Такое влияние укреплялось его редким умом и беззаветной храбростью. Звался он «капитан Келли», и головорезы, бывшие под его командой, страшно его боялись, но и были преданы ему безгранично.

Тропинок от берегов к поселку было только две, и обе они были искусно замаскированы как бы естественными заграждениями. Человек, не знакомый с ними, должен был неминуемо попасть в болото или в непролазную чащу. Лодки пиратов тоже были запрятаны от постороннего глаза, но главной обороной злоумышленников была та тайна, которой они сумели себя окружить. И для соблюдения тайны была выработана особая система условностей. Участники шайки связывались страшными клятвами, а разветвления ее в населении штатов были так велики, обороты так обширны и скрытны, что желавший выдать своих не знал бы, кому довериться, – адвокат или судья, к которому он вздумал бы обратиться, мог сам быть членом шайки и погубить его.

Остров был надежным убежищем для всех, не ладивших с правосудием. Преступник скрывался на острове, а новые товарищи его искусно распускали слух о том, что он бежал в Техас. Атаман определил награду тому, кто предотвратит предательство, заколов изменника. Такая благоразумная и жестокая мера, сулившая тысячу долларов чистоганом, представляла столько соблазнительного, что каждый ревниво следил за другим, равно как и за самим собою, удерживаясь от малейшей неосторожности.

В первую субботу каждого месяца происходило общее собрание под председательством Келли.

Пираты грабили чаще штат Миссисипи, чем Арканзас. Один из них, приютясь на вершине дерева, как вахтенный на мачте, наблюдал за обоими берегами, подавая сторожевые сигналы. Для спасения атамана от опасности, на юго-западной оконечности острова, за песчаной отмелью, стояла всегда наготове лодка с притаившимися четырьмя гребцами. Тропинка, ведущая к ней, была известна лишь посвященным. Эта лодка была нахально на виду, но окружавшее ее мелководье не допускало к ней большие суда, и они считали ее просто заброшенной.

Глава VI. Пираты и их главарь

В «Зале холостяков» царило большое веселье. В большом камине, несмотря на летний день, горел огонь, и двенадцать рослых молодцов лежали возле него с трубками в руках.

Все эти люди были одеты как обыкновенные судовые рабочие, и на них не было видно оружия, но стены залы были увешаны длинными американскими карабинами, французскими охотничьими ружьями, немецкими штуцерами, испанскими стилетами, ножами, топорами, аншпугами и другими боевыми орудиями. Один из присутствующих напевал вполголоса грубые кабацкие песни, другие поджаривали на вертелах ломти личины или куски дроф. Некоторые отбивали ногами такт песенки, ее наигрывал громадный негр довольно, верно, на плохой скрипке.

Дверь отворилась, и в залу вошел высокий и статный человек в черной пуховой шляпе, надвинутой на глаза, широких матросских шароварах и лоцманской куртке.

Это был сам капитан Ричард Келли, предводитель шайки пиратов.

Несмотря на грубость и дерзость, бывшие в зале тотчас же поднялись. Легким кивком Келли ответил на их глубокие поклоны. Все молчали и только смотрели почтительно на вождя. Он подошел, тоже молча, к камину, посмотрел задумчиво на огонь и потом принялся быстро ходить взад и вперед по зале, заложив руки за спину.

– Воротилась лодка из Хелены? – спросил он у человека, появившегося в дверях.

– Нет еще, ваша милость, но, стоя очередным на вахте, я заслышал вдали плеск весел… Прикажете что-нибудь?

– Пусть барка будет наготове, – сказал Келли, опускаясь на стул, поставленный для него у камина. – Лошади должны прибыть из Арканзаса в эту же ночь; Джонс обещал это наверное, их нельзя оставлять здесь. Трое из вас переправят их в Уиксбург. Дальнейшие мои распоряжения узнаете там от констебля Брума.

– Замечательно, как нам сочувствуют административные лица! – воскликнул с хохотом один из пиратов по имени Блэквуд. – Вряд ли найдется город, где у нас не было бы сообщника между констеблями, сторожами, даже адвокатами, судьями или почтмейстерами! Если только засадят в тюрьму кого из наших в Арканзасе или Миссисипи, все равно его оправдают. Поверите ли, капитан, что граждане Пинквиля выбрали на прошлой неделе в прокуроры нашего Тоби Кривого! Будь я проклят, если не постараюсь послушать хотя бы одну из его речей!

Келли усмехнулся, но не ответил ничего и встал, говоря:

– Блэквуд, мне надо сообщить тебе кое-что…

Он вышел, не дожидаясь ответа, и Блэквуд последовал за ним на открытую площадку перед домом, ярко освещенную луной.

– Блэквуд, – сказал Келли своему подручному, – наши дела идут хорошо, но мы в опасности. Наша тайна известна слишком многим, измена грозит страшной опасностью всякому, кто решился бы на нее, но все же ее нельзя считать невозможной.

– Так что же? Допустим, наше убежище будет открыто; какое свиное рыло возьмет нас отсюда живьем?

– Но нам могут грозить беды, которые трудно предвидеть. И если мы будем вынуждены бежать отсюда, где найдем мы подобное?

– А маленький островок, заливаемый водой?.. А хижинки среди болот?.. Мало ли у нас нор!

– Да, но этого еще недостаточно, – проговорил Келли, снимая шляпу и встряхивая волосами, мокрыми от росы.

Он был хорош собою. Лоб окружали волнистые волосы, в темных глазах – разбойная удаль, рот оживлялся самонадеянной улыбкой. Глядя на него, Блэквуд спросил с недоумением:

– Чего вы опасаетесь, капитан? Подозреваете кого-нибудь из наших? Назовите этого подлеца…

– Нет, – сказал Келли. – Была подобная опасность, но она миновала. Тебе известно, что наш пойманный Роусон едва не выдал нас, стараясь спасти себе жизнь. Если он не успел этого сделать, то лишь потому, что Регуляторы сами оплошали и дали нашему индейцу вовремя раздробить ему голову. Но подобный случай может повториться, наше убежище превратят в груду развалин, мы останемся без приюта, и потому нам надо заблаговременно принять меры против подобной беды.

– Но что же мы можем сделать?

– Очень многое, и все это в наших силах. Начиная с завтрашнего дня всю добычу из Нового Орлеана мы будем отправлять уже не сюда, потому что было бы глупостью копить здесь богатства на пользу тех, которые, рано или поздно, разорят наше гнездо. У нас немало сообщников в Техасе, и мы будем переправлять все к ним туда. Не посчастливится нам здесь – что же! Там будут у нас капиталы, и с ними мы можем начать новые операции.

– Совершенно верно, но что же можем мы сделать, скажу я опять. И потом, рассудите: мы держимся здесь уже три года, и ни в штате Миссисипи, ни в Арканзасе никто не подозревает о существовании нашего убежища!

– Именно! В течение последних десяти месяцев общество наше так увеличилось, что тайна становится почти невозможной. Нас могут выдать; это почти неизбежно, и потому нам следует думать только о средствах.

– Какие же еще средства? – спросил Блэквуд с недоумением.

– Нам необходимо завести собственный пароход.

– Пароход! Идея великолепная!.. Мы можем отправиться на нем прямо в Техас. Но как вы полагаете добыть себе этот пароход? Купить? Иным способом? А потом, и это главное, где мы его будем держать, чтобы он был у нас всегда под руками?.. И выходит, что мысль прекрасная, но она… неосуществима.

– Весьма осуществима. Именно ты будешь капитаном парохода, развозящего товарные грузы между Мемфисом и Напомоном. Это послужит нам к взаимовыгоде с нашими сообщниками. Он может стоять здесь подолгу на якоре. Проезжающие суда будут предполагать, что он принадлежит лицам, которые задумали пробраться восточным рукавом реки, чтобы объехать остров кругом…

– Но покупка будет нам стоить недешево…

– За деньгами дело не станет. Савэдж Билл извещает меня, что ведет сюда с берегов Уабаша барку с богатым грузом и что у владельца ее мы найдем порядочную сумму наличными. Пишут мне также из Питсбурга, Цинциннати, Луисвилля и других мест, что к нам в руки направляется немало роскошной добычи. Надо удвоить сторожевые посты, чтобы не пропустить ни одного груза… Ночи теперь коротки, и надо успевать убирать захваченное до рассвета, иначе всякий проезжий судовщик выдаст нас.

– Кому поручите вы покупку парохода?

– Я отправился бы сам для этого в Северные Штаты, но у меня дела здесь. Что пишет оттуда Симпсон?

– От него нет никаких известий, и это очень странно… Он все еще в Джорджии, и последние донесения о нем говорят в его пользу.

– Он действует слишком самостоятельно и пользуется нашей поддержкой, только покуда это приносит ему личную выгоду. Но его не трудно осадить. Мы напустим на него нашего адвоката, Брума.

– Но Брум уже выехал оттуда… он здесь.

– Что же, отправим его опять туда. Он может взять одну из тех лошадей, которых сюда приведут, и продать ее там. Приготовили настил, чтобы перевести их с парома?

– Все готово, капитан. Но позвольте мне спросить: как прошла эта продажа с аукциона в Хелене? Наш самозваный наследник не попался? Признали его права?

– Как же! – ответил Келли, смеясь. – Штука отличная, ее можно повторить при случае. Сумма выручилась порядочная.

– И неужели никакого подозрения? Эти простаки поверили, что Гольк со своим экипажем погиб в Миссисипи? И смерть его приписали гибели лодки у наших подводных камней?.. Забавно! Любопытно мне знать, как продались три последние наши барки в Новом Орлеане… Их перекрасили?

– Нет, но наперед надо это делать. Я распорядился уже привезти сюда краски. Первое судно, которое мы возьмем, будет перекрашено, а уж в новом виде отправлено в Новый Орлеан – разумеется, если груз будет того стоить. Мне доставлен адрес негоцианта, который будет забирать от нас товар… Да, вот еще что, вчера прибыл в Хелену один человек, который едет в Литл-Рок для покупки там земель, соседних с нашими в Арканзасе. Выедет он из Хелены завтра утром, рано, на серой лошади…

Его провожает почтарь, состоящий при мальпосте, и знает, в чем дело. Он подготовит все; они вместе прибудут к почтовой конторе в деревне Стронг. Этот малый не желает ночевать там, боясь, что с него возьмут дорого, а остановится в доме, отстоящем на три мили от Стронга… Дом на правой стороне дороги; на окне будет свеча. Понимаешь?

– Как не понять! Но что прикажете делать с девушкой, что привели сюда вчера наши люди?.. Она помешана, кажется.

– Как же ты допустил ее сюда, на остров? – крикнул взбешенный Колли. – Я приказал кентуккийцу покончить с нею, но он так упрям…

– Я не очень-то доверяю этому человеку, ваша милость. Негр Боливар указал мне на многое…

– Боливар хитрая голова; поручите ему следить за кентуккийцем… Затопили обе барки, с которых сняли груз?

– Да, ваша милость, в двух милях отсюда, чтоб подальше от нас.

– Прекрасно… Не худо бы тоже бросить одну или две затонувшие лодки на берег, чтобы отбить охоту у всех приставать сюда.

– Как же вы решаете насчет парохода?

– Разумеется, скрывать мы не будем, деньги будут взяты из общей кассы, – ответил Келли после раздумья. – Я заговорю об этом плане на собрании… Но где же эта девушка?

– Я запер ее в № 2, но мистрис Келли сжалилась над бедняжкой и взяла ее к себе.

– Хорошо. Джорджина знает прекрасно, что это мне не понравится. Надо спровадить эту дурочку, и как можно скорее. Пошли ко мне Боливара. Без того здесь слишком много женщин, и уже это одно заставляет меня бояться за нашу безопасность. По нашему уставу, нам можно держать здесь лишь двенадцать женщин, а эта уже восемнадцатая!

Говоря это, капитан ходил взад и вперед в большом волнении, но внимание его было отвлечено прибытием людей из Елены. Они шли гуськом по узкой тропинке и раскланивались с атаманом. Тот даже не ответил на их приветствие и сухо спросил:

– Письма где?

– Одно только, ваша милость, – сказал человек со шрамом на лице, – и почтмейстер передал мне его лишь за несколько минут до нашего отъезда.

Келли взял поспешно письмо и направился к дому, но остановился при входе в него и сказал Блэквуду:

– Пошли же ко мне негра… и если лошади прибудут ночью, дай им отдохнуть несколько часов, но на рассвете выкупайте их и отправьте тотчас в глубь страны… Воротился ли Сандерс?

Вперед выдвинулся молодой человек; он мог бы считаться красавцем благодаря стройному стану, голубым глазам и длинным белокурым волосам, но он был так пьян, что вся его привлекательность исчезла. Он сделал несколько шагов, пошатываясь и бормоча:

– Капитан Келли… имею честь…

– Довольно, Сандерс, ложитесь спать. Я потребую вас к себе завтра утром.

Сказав это, Келли вошел в свой домик и запер дверь на замок. Сандерс поплелся назад, продолжая бормотать:

– Скажите, как бесцеремонно… Потребую вас утром к себе… Спрашивается, зачем? Чтобы свернуть голову еще какой-нибудь несчастной девчонке?.. Разбить… ей… сердце?.. Ну, пусть он меня представит… пусть его… Товарищи мои!.. Порою мне так…

– Ну, ну! – перебил его Блэквуд, хватая его под руку. – Мы все устали, спать хотим… И тебе тоже надо, а то глаза будут красные, перестанешь нравиться женщинам…

– Правда твоя… правда! Идем спать! Слава купидону и всем смазливым рожицам!.. Ты не сердишься на меня?.. Не сердись… Но хотя бы мне миллионы давали… не променяю я… своей физиономии… на твою… или на такую, как у того… со шрамом…

– Ладно, ладно! Где уж нам равняться с тобой! – отвечал тот со смехом. – А все же ложись… на завтра нам много работы.

Он уложил его и не отошел прочь, пока тот не заснул совершенно; иначе Сандерс мог подняться снова и напиться уже так, что никуда не годился бы на другой день.

Глава VII. Красавица Джорджина

Маленькая комнатка изящного домика, убранная с баснословной роскошью, была уже до того переполнена всякими вещами – десятой доли которых было достаточно для ее украшения, – что походила более на магазин, чем на будуар.

Три стены этого покоя были затянуты драгоценнейшими шелковыми материями, затканными серебром, но и эта чудная обивка закрывалась зеркалами, картинами, статуэтками из бронзы и слоновой кости, великолепными канделябрами и роскошным оружием. Четвертая стена была разукрашена всевозможными дорогими вещами, сама же представляла собой подобие стенки в корабельной каюте. Такое сходство особенно придавали ей крошечные оконца со ставнями. Простенки между этими окнами были почти закрыты тропическими растениями, вьющимися до потолка, одеждами из индейских тканей и оружием тоже индейского ремесла.

Все это убранство производило впечатление излишества, неумеренного, не смягченного вкусом великолепия и скорее неприятно поражало взор, нежели очаровывало его.

Посредине роскошного помещения стоял диван, на котором лежала, опираясь на мягкие подушки, молодая женщина в белом платье.

Рядом с нею, на низеньком табурете, сидела другая женщина, закрывшая лицо руками в глубоком отчаянии.

– Он не умер, дитя мое! – говорила женщина в белом, ласково поглаживая ее волосы. – Верьте мне, он жив и уже, может быть, ищет вас. Но как ему знать, где вы находитесь?

– Нет! – отвечала та, поворачивая к ней лицо, орошенное слезами. – Он не воротится более, он на дне реки. Разве я не видела, как его поразила пуля, как он упал… Я слышала плеск воды при его падении… и после этого я лишилась чувств.

– Слушайте, Мария, я все же не знаю ничего обстоятельно. Если вы хотите, чтобы я была вам полезна, вы должны рассказать мне все.

– Вы хотите, чтобы я еще больше растравила свои раны?.. Но не сердитесь. Шесть месяцев назад, он, которого я потом полюбила, ступил к нам в дом первый раз. Он был так добр, благороден, благочестив… Родители мои не отвергли его любви ко мне и благословили наш союз… Я стала женою моего Эдуарда. Но он все восхищался Югом, на котором бывал прежде, и уговорил моего отца переселиться из Арканзаса туда. Отец продал свое здешнее поместье, получил за него хорошие деньги, и мы отправились в Луизиану, нагрузив все наше имущество на плоскодонную барку. Эдуард взялся править ею сам, без лоцмана, он знал отлично наши реки. Действительно, мы прошли благополучно Уабаш, Огайо и вступили в Миссисипи… Но третьего дня, по ошибке Эдуарда, быть может, мы наткнулись на островок… О, я не могу больше, я схожу с ума!

– Что сталось с Эдуардом?.. С вашим отцом, с вашей матерью?..

– Они все погибли…

– А вы?..

– Пожалейте меня! Не спрашивайте более… О Боже!.. Эдуард, мой Эдуард не мог даже защитить своей жены… не мог избавить ее от этих отвратительных воспоминаний!..

Она замолчала, беспомощно опустив свою голову на грудь.

– Вы останетесь со мною, Мария, – произнесла слушавшая ее женщина. – Не вырвут вас от меня… Он не посмеет! – прибавила она, как бы говоря с собою. – Я употреблю все усилия… Но отдохните.

Она встала и отвела несчастную в небольшую комнатку, примыкавшую к той, в которой они находились. Едва успела она затворить дверь, как послышались мужские шаги, и Келли вошел, спрашивая с заметным раздражением:

– Где эта женщина?

– Так-то здоровается теперь Ричард со своею Джорджиной? – проговорила красавица шутливо. – Ему нужно видеть чужую женщину, а не меня!

– Нет, Джорджина, – сказал он ласковее, – ты знаешь, что я вижу только тебя среди всех…

Он нежно обнял ее.

– Мне нужно знать, где она. Ты поступила нехорошо, взяв ее сюда.

– Слушай, Ричард, – сказала Джорджина, обвивая прелестными руками его шею, – я попрошу тебя оставить ее при мне. Ты сам знаешь, до чего грубы, невоспитанны здешние женщины… и они ненавидят меня за то, что я не разделяю их циничных удовольствий… Эта Мария – дочь простого фермера, но такая милая, образованная… Она будет мне подругой, и это утешит ее в ее собственном горе…

– Дорогая моя, ты знаешь наш устав, – возразил Келли, усаживаясь на оттоманку. – Женщины не должны вмешиваться в распоряжения, касающиеся общей безопасности…

– А я тебе скажу, Ричард, что ты никогда не делаешь ничего для меня. Что бы я ни попросила, у тебя найдется всегда причина отказать. Вот ты не взял меня ни разу с собой в Хелену…

– Я уже говорил тебе, что и сам не смею туда показываться.

– Так оставь мне хотя бы эту прелестную женщину, единственную, на которую я могу смотреть здесь без отвращения.

– Это очень лестно для меня…

– Ты несносен сегодня, Ричард!

– Будь благоразумна. Оставаясь здесь, эта женщина неизбежно увидит Сандерса…

– Так это он, негодяй…

– Не брани его, он нам очень полезен. Но мне надо поговорить с тобою о деле. Наше положение здесь становится очень опасным; нам необходимо скрыться отсюда, в глубь Техаса. Будь готова на всякий случай.

– А твои товарищи?

– Они выберут себе нового атамана.

– А если они не захотят тебя отпустить?

– В таком случае они последуют за мною, – ответил Келли. – Но, как бы то ни было, эту женщину нельзя здесь оставить… Надо опасаться всего, что может выдать наши намерения.

– Но что станется с нею, если я соглашусь с ней расстаться? – спросила с тревогой Джорджина.

– Боливар отвезет ее в Натшец. Ты довольна?

– Мне приходится всегда только повиноваться тебе, – проговорила она, хмуря брови. – Прошло то время, когда мое желание было законом для тебя!..

– Но рассуди же, пойми, что мы не можем жертвовать нашей безопасностью, нашей жизнью ради какой-то полупомешанной! – сказал Келли, обнимая жену. – Если бы я еще оставался постоянно здесь, мне было бы легче исполнять твои прихоти… Я сам охранял бы тебя…

– Ты опять уезжаешь?..

– Необходимо.

– Слушай, Ричард, – начала она, смотря ему пристально в глаза, – если я только узнала бы, что ты мне не верен, что ты обманываешь меня… тогда как я пожертвовала тебе не только свою жизнь, но и жизнь родителей моих, если бы уверилась в твоей измене… о, клянусь тебе духом тьмы, я отомстила бы тебе так, как не мстила еще никому ни одна женщина!

– Ты ревнива, Джорджина? – сказал он, снова обнимая ее. – Но для кого же я тружусь? Ради кого стал я вне закона, пролил первую кровь?.. Твоя ревность не сердит меня, она говорит о твоей любви, но ты все же несправедлива. Я знаю, что ты не равняешь меня с другими, что ты уважаешь меня, что ты и не полюбила бы меня, если бы я был недалеким малым. Но имей же доверие ко мне…

– Хорошо! – воскликнула она. – Я буду доверять тебе во всем, но не запирай же и ты меня совершенно, познакомь со своими друзьями…

– Исполнить такую просьбу труднее, чем ты думаешь…

– Ты отказываешь?

– Кто же говорит это? А ты стала недоверчива, Джорджина. Скажи, кстати, зачем был послан на берег твой метис? Подсматривать за мной?

– Если бы и так?.. Что же из этого?

– Я так и подумал. Ты совершенно перестала доверять мне, бедняжка? Ну, хорошо, посылай своего соглядатая, я не буду его прогонять, пусть следит за мной повсюду и доносит тебе обо всем, что увидит. Довольна ты?

– Но как решишь ты насчет этой несчастной?

– Пусть она останется пока при тебе, потому что я увожу с собой Сандерса. Но когда Блэквуд воротится сюда, ты не будешь уже противиться, я надеюсь, исполнению тех правил, которые установлены для безопасности не только нас, но и для личной твоей?.. Ты все еще сердишься на меня?

– Могу ли я сердиться, когда ты такой добрый? – проговорила она, обнимая его.

– У нас столько внешних опасностей, что не надо создавать себе еще внутренние бури… Будем жить в мире!

Пока Келли говорил со своей женой, Блэквуд и негр тоже беседовали кое о чем.

– Что-то он затевает, – говорил Блэквуд. – Хотелось бы знать его настоящие намерения.

– Он решительно никогда не скажет правды, только я умею угадывать! – отвечал негр. – Если он говорит, что пойдет вверх по реке, это значит, что по течению. Если скажет, что едет в Арканзас, то, поверь, Арканзас последнее место, о котором он думает.

Блэквуд, посмотрев на негра, принялся расхаживать взад и вперед и потом спросил неожиданно:

– Ты сопровождал его в Хелену когда-нибудь?

Негр взглянул на него тоже пристально и только через минуту кивнул утвердительно головой.

– И тебе известно… – продолжал Блэквуд.

– Молчи! – шепнул Боливар, поглядывая с испугом на дом пирата. – Я не стану говорить ни слова о его делах; я поклялся молчать, да и помню хорошо, как он обошелся с тем испанцем: отрезал ему нос, уши, руки… и потом кинул издыхать в болоте… О, белые свирепее черных!

С вершины соседнего дерева раздался свист.

– Вот еще какая-нибудь новая работа привалила! – проворчал негр. – Старых мало… Всех лошадей зараз перевезут?

– Нет, Регуляторы настороже и подметят наши следы. Тех двух коней, которых мы ждем из-за реки, проведут через болото. Это поручено Бойсу, а прочих доставят водой… Но пойдем же скорее на пристань, надо помочь вывести лошадей.

Животные были страшно измучены, они отказывались есть превосходный корм, который им засыпали в ясли, приведя их в конюшню. Джонс Бойс рассказывал, что загнал коней так, потому что за ним самим гнались Регуляторы. Речь его была прервана появлением Келли, который не стал расспрашивать Бойса, а отвел Блэквуда в сторону и сказал:

– Джорджина настаивает на том, чтобы посылать метиса на тот берег… В первый же раз, когда она его пошлет, пусть перевозит его Боливар… но чтобы тот до берега не доехал… Ты меня понимаешь?

– Не доехал… то есть вы разумеете метиса Олио?

Келли кивнул головой и продолжал:

– Приказания Сандерсу изложены в этом конверте. Все остальное тебе известно.

– Когда вы поджидаете Сэвэджа?

– Очень скоро. Согласно его расчету, он должен был прибыть со своими пассажирами в Хелену еще вчера. Вы условились насчет сигнала?

– Как же, ваша милость. Он пойдет близехонько от острова, сделает выстрел у подводных камней и потом выбросит судно на берег немного пониже.

– Отлично. Лошадь моя отдохнула?

– Совершенно, ваша милость. А как же насчет этой молодой женщины?

– Ты передашь ее негру, которому я уже сам отдам приказания. Ложись спать… А тебе надо наблюдать за этим молодцом.

– За кем еще? За Джонсом?

– Да! Не выпускай его с острова, пока я не прикажу.

– Он кажется таким преданным…

– Тем лучше для него. Прощай.

Глава VIII. Тайное совещание среди болота

Солнце стояло уже часа два над горизонтом, когда на полузатопленной степи, окаймляющей Миссисипи на протяжении нескольких миль, напротив таинственного острова показались два всадника на превосходных конях.

Среди этого громадного болота не было видно ни одной тропинки, не было никакого следа, указывающих на присутствие человеческого жилья. Всюду виднелись лишь камни и стволы подмытых водою деревьев, над которыми носились тучами рои москитов.

Но всадники знали дорогу; они ехали уверенно среди окружавших их грязных луж. Тот, который постарше, был грязен и дик, под стать дикой природе, но младший был изящен и вежлив. Он не походил на местного охотника или пионера, а казался щеголем, выехавшим прогуляться на чистокровнейшем скакуне. На нем был светло-коричневый редингот, сшитый по последней французской моде, белый шелковый жилет и цветные панталоны, и только ноги его были в красных фланелевых гетрах, подобных тем, которые носят западные фермеры. Он был очень красив собой, и если бы на его верхней губе не пробивались усы, то его миловидное лицо с голубыми глазами, выглядывавшими из-под черной шляпы самого изящного фасона, могло заставить всех принимать его за переодетую девушку. Но никогда еще красота не была столь обманчивым признаком душевной чистоты.

Этот юноша явился на остров под именем Эдуарда Сандерса, и его испорченность и способность к лицемерию принесли большие выгоды пиратам. Никому не было известно его прошлое, да он сам о нем не рассказывал: никто и не старался его расспрашивать. Сандерс говорил только, что он из Джорджии, сын плантатора.

Он появлялся очень редко на острове и не сходился близко ни с кем, кроме самого Келли и его жены. Единственный с кем он еще беседовал по временам, был Блэквуд, уверявший, что «грабеж – такое же занятие, как и прочие», и пристрастившийся к этому, как индеец к охоте за бизонами.

Блэквуд был на этот раз в костюме фермера, но с карабином за плечами и ножом за поясом. Он выдавал себя за колониста, снявшего недавно ферму на берегах Миссисипи и желающего поместить деньги в какое-нибудь выгодное предприятие. Оба они направлялись в Хелену, куда Сандерсу было дано тайное важное поручение.

– Ну, дорога! – воскликнул Сандерс. – Здесь кости переломаешь и, что еще хуже, выпачкаешься с головы до ног… Хорош я буду по приезде в Хелену. Не заблудились ли мы?

– Нет, не бойтесь, прямая дорога. Хелена уже в какой-нибудь миле от нас… Вы вправду порядочно выпачканы… Вы же не захотели завернуться в одеяло, как я вам советовал?

– Мне не отчистить потом пуха от моего платья в течение целой недели. Высохшая грязь скорее отстанет… Но расскажи-ка мне, с какою целью покупаем мы пароход?

– Я говорил уже вам, что мы надуем тех, которые выследят нас… Удерем от них с нашими капиталами на паровом судне! Мысль недурна?

– Да… Пароход позволит нам заняться настоящим корсарским делом еще по дороге в Мексику… Нам легко будет перехватывать небольшие шхуны и другие мелкие суда… а почем знать, со временем не наложим ли мы руку и на какой-нибудь пароход дяди Сэма[3]? Это была бы уже заправская добыча!.. Но прежде чем воспользоваться пароходом, надо его купить.

– Много у нас денег в кассе? – спросил Сандерс после некоторого размышления. – В последнее время у нас было много добычи.

– Денег? Право, не знаю. В субботу атаман представит расчет. Мне известно только, что он переслал большие суммы в Мексику, для покупки там земель…

– Общество дало ему право на это? – спросил с живостью Сандерс, поворачиваясь к своему спутнику.

– Не думаю, – ответил Блэквуд. – Да к чему ему спрашивать разрешения? Все, что он делает, должно быть хорошо… Нам здесь несдобровать, я уверен в этом: атаман того же мнения. Я полагаю поэтому, что приобретение земель и парохода – дело разумное.

– Да, при условии, чтобы эти покупки совершались как текущий расход, не затрагивая наших частных сумм. Если же мы пожертвуем ими, то останемся совершенно во власти шайки и атамана. У меня нет ни родни, ни друзей, и я не нуждаюсь в пароходе, чтобы перевезти свое имущество. Скажу прямо, что не пожертвую и шести пенсов для этой покупки. А вы там поступайте, как знаете.

– Что же вы намереваетесь делать? Вы не сообщили мне даже, зачем едете теперь в Хелену.

– Спросите лучше, зачем меня туда гонят, я хотел бы отдохнуть несколько дней на острове. Ведь это не шутка провести барку по Уабашу, Огайо и Миссисипи до нашего острова. Не говоря уже о заключительной комедии!.. И мне не дают даже выспаться, посылают на эти дьявольские дороги…

– Но зачем?

– Чтобы похитить хорошенькую девушку. Тут в перспективе наследство, Блэквуд!

– Наследство! Чье?

– Не спрашивайте. Я сам ничего не понимаю. Как не знаю того, где атаман пропадал это время.

– Я знаю. Он был в Джорджии. Но разве есть связь между этой поездкой и наследством?

– Почему же нет? Ведь Симпсон в Джорджии и постоянно переписывается с Келли.

– Это правда, но атаман ничего не сообщал мне, – сказал Блэквуд. – А вы уже знаете ту особу, к которой едете в Хелену?

– Я знавал ее в Индиане… У меня рекомендательное письмо к одному ее родственнику, у которого она гостит, мистеру Дэйтону…

– Дэйтон ее родственник! – воскликнул Блэквуд, в изумлении так натянув поводья лошади, что она поднялась на дыбы.

– Да, письмо к нему, но сама она сельская жительница, развитая, впрочем… Она меня знает, мне не трудно будет сладить дело.

– Но что за цель у атамана?

– Не знаю. Да мне что? Приказ состоит в том, чтобы сманить ее самое позднее в субботу в назначенное место. Действовать я буду кротко, если возможно. Остальное касается Келли. Он выплатит мне за эту проделку тысячу долларов из своего собственного кошелька… Но вы, Блэквуд, зачем вы едете в Хелену? Не с амурными ли делами?

– Мне надо тоже посетить одну даму…

– Великолепно! Блэквуд на любовном свидании! Вот потеха!..

– Смешного тут ничего нет. Особа, к которой я отправляюсь, мистрис Луиза Брэдфорд.

– Она! – воскликнул Сандерс. – Так эта ведьма еще жива? И она в Хелене? О, если она только меня увидит, то погонится за мною. Правда, что однажды в Циксбурге она помогла мне совершить один фокус. В Циксбурге я жил под чужим именем…

– Не бойтесь ничего, она не станет вспоминать ваше прошлое. Ей требуется схоронить свое… Но в случае, если бы она вздумала вам грозить шантажом, спросите ее, не осталось ли у нее еще больших гвоздей, из тех, которые доставил ей мистер Дайлинг несколько лет назад. Не забудьте эту фамилию: «Дайлинг»… Не забудете?

Сандерс, из предосторожности, записал это имя.

– Дайлинг, – повторил он в раздумье, – Дайлинг… я слыхал уже эту фамилию, как будто… Но какое отношение к этому имеют гвозди?

– Какое вам дело? – возразил Блэквуд. – Ну, вот мы и на большой дороге…

Он пустил свою лошадь в галоп. Сандерс последовал за ним, обчищая ручной щеткой свой костюм и приглаживая карманной гребеночкой свои растрепавшиеся волосы.

Глава IX. Двойная западня

Мистрис Дэйтон хотела сдержать слово, данное накануне молодому Лэйвли, и занималась приготовлениями к отъезду. Было решено выехать только к вечеру, сам Дэйтон воротился из своей поездки к больному уже поздно, очень устал, и жена не хотела оставить его одного.

Когда семья, пообедав, еще находилась в столовой, на дворе раздался стук копыт. Адель подбежала к окну и вскрикнула:

– Мистер Гэвс! Вот неожиданность!

– Что это за мистер Гэвс? – спросил шутливо Дэйтон. – У меня в доме такой не бывал, и если он явился теперь, то это, верно, к вам, мисс.

– Весьма вероятно, – сказала Адель, не смущаясь.

Я была так дружна с его женой там, в Индиане… Мария Моррис, дочь богача Морриса. Но зачем Гэвс тут, в Арканзасе? Я думала, что он на своих новых плантациях в Луизиане…

Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой человек, которого читатель знает уже под именем Сандерса.

– Здравствуйте, мисс Адель, – сказал он, протягивая руку девушке. – Очень рад, найти вас в добром здоровье… Я имею честь видеть мистера и мистрис Дэйтон? – Муж и жена поклонились, а Дэйтон произнес радушно: – Наша милая мисс уже назвала вас; вы с нею старые знакомые, как кажется.

– В таком случае, рекомендательное письмо, которое дано мне, будет уже бесполезно. Меня снабдил им Порель, он теперь прокурор в Синквиле.

– Порель! Вы виделись с ним на этих днях?.. Уже столько лет мы не встречались друг с другом! – воскликнул Дэйтон.

– Он вспоминает о вас всегда с такой любовью и уважением, – ответил Сандерс. – Должность, на которую он теперь назначен, так почетна и выгодна, что вы порадуетесь за него…

– Но Мария? Говорите же о Марии! Где она теперь? – перебила Адель. – Что ее родители? Я думала, что вы все в Луизиане, на купленных вами плантациях…

– Нет, по счастью, мы узнали вовремя о невыгодности такого приобретения и купили другое поместье здесь, в штате Миссисипи, именно в Синквиле.

– В Синквиле! – воскликнула Адель радостно. – Ах, как это хорошо! Синквиль всего в шести милях отсюда, и я непременно приеду к вам в гости.

– Я и приехал сегодня именно с тем, чтобы передать вам приглашение от Марии, но вы должны распорядиться так, чтоб погостить у нас подолее. Она надеялась, что вы поедете со мной сегодня же… Я и приехал в кабриолете, только оставил его за рекой, а сюда явился верхом, не зная, где именно вы живете, в городе иди на даче…

– Но как же распорядиться тогда с поездкой к Лэйвли? Или вы ее отложите? – спросил Дэйтон.

– О нет, это невозможно, – возразила жена. – Мы дали вчера слово молодому Лэйвли на сегодня, и мать его ожидает нас. Она обидится, если мы ее обманем. Пусть лучше мистер Гэвс поедет теперь с нами, Адель же отправится в Синквиль завтра с ним, и все уладится.

– Меня задерживают дела, – прибавил Дэйтон, – а вы будете, без сомнения, для моих дам лучшим проводником, чем наш старый Цезарь.

– Я горжусь вашим доверием, но, к сожалению, я не знаю дороги…

– О, я буду вашим вожатым! – воскликнула Адель.

– За таким проводником я пойду куда угодно, хоть на смерть! – любезно заметил гость.

– Мистер Гэвс, – сказал Дэйтон, – выражение, немного странное в устах молодого мужа, и если бы ваша жена слышала.

– Мария и я, обе мы хорошо понимаем, что значат такие слова, – перебила Адель. – Мистер пишет иногда стихи, а поэты склонны к преувеличению. Но наши лошади выказывают нетерпение… едем!

Она быстро вскочила в седло без помощи Сандерса, который успел только вставить ее ножку в бархатное стремя, и маленькая кавалькада выехала из города по дороге к ферме старого Лэйвли.

Почти одновременно по реке спускалась к городу большая плоскодонная барка, на которой кроме гребцов находились два человека, уже знакомые читателям: старый Эджворт и молодой приятель Том Барнвел. Волчок сидел у ног хозяина и смотрел с любопытством на работу матросов. Он был очень сердит. Сэвэдж придумывал разные предлоги, чтобы избежать остановки в Хелене, но Эджворт поставил на своем.

– Это безумие, приставать здесь, – ворчал Сэвэдж. – Чтобы выплыть отсюда, нам придется выбиваться из сил; сверх того, и товар продался бы лучше в других местах.

– Что это за местечко? Я и не слыхивал такого имени, хотя спускался по Миссисипи не раз, – сказал Том.

– Может быть, вы и других новых мест не знаете, – возразил Билл Сэвэдж. – Тут в какой-нибудь год страна так изменяется, что и глазам не веришь. Вот, хотя бы и самая Хелена. Когда я начал плавать, здесь стояло всего несколько домиков, а теперь это целый город. И везде так. Четыре года назад некто Монгомери построил хижинку на мысу, нынче это ключ ко всей западной окраине. Все спускающиеся по Уайтривер до Арканзаса идут через этот пункт – путь короче. Один купец, поселившийся там недавно, закупил один целую барку с пшеницей, а купец этот еще далеко не из самых богатых в местечке.

– Хорошо, если не продам всего здесь, зайдем и туда, – сказал Эджворт.

Когда барка пристала к берегу, старик, оставив двух людей для охраны, отпустил других погулять, а сам пошел с Томом узнать в городе о ценах на товар. Билл Сэвэдж не пошел с ними; он остался на берегу. Когда же они скрылись из виду, он поспешно пошел к одиноко стоявшему домику и стукнул в дверь два раза.

Мистрис Брэдфорд, выглянув из окна верхнего этажа, тотчас же спустилась вниз.

– О, Билл! – воскликнула она. – Как я рада тебя видеть! Жду уже целых три дня. Мой покойник недаром говаривал: «Луиза…»

– Нельзя ли без ваших дурацких россказней? – перебил Сэвэдж, не церемонясь. – Какие вести с острова? Есть кто-нибудь из наших в Хелене?

– Все такой же медведь! Я думала, вы немного пообтесались. Но я не позволю собой всякому помыкать. Мой покойник говорил: «Луиза, ты…»

– «…прекрасная, славная женщина», – договорил Билл, протягивая ей руку, видя, что она прогневалась уже не на шутку. – Пора привыкнуть ко мне! Я невоспитан, но все же не зол. Ну, милая моя, говорите: что новенького здесь? Если случится, что мне потребуется помощь, то найду я здесь кого из наших?

– Целый десяток! – крикнул кто-то с верха лестницы. – Как поживаешь, дружище? Приволок нам чем поживиться?

– Это ты, Блэквуд? – ответил радостно Билл, поднимаясь наверх. – Вот кстати! Нам надо покончить дело со стариком сегодня же вечером. Только знаешь что? Не пуститься ли нам в путь завтра днем? Если поведем барку между островом и левым берегом, то нам ничто не помешает расправиться с ней засветло.

– До свидания, мистрис Брэдфорд! – сказал Блэквуд. – Судно, о котором я вам говорил, будет иметь на корме флаг зеленый с красными. Остальное вы знаете.

Эджворт и Том ходили по городу, наводя справки, но не узнали ничего утешительного. Местные торговцы давали слишком низкие цены, не желая вступать в сделку и уверяя, что могут получать все дешевле через мистрис Брэдфорд. Они дали старику адрес этой особы, говоря, что он может сбыть ей весь свой груз.

– Нет, Том, – говорил Эджворт, – я вижу, что мне ничего не сделать в Хелене. Этот рулевой, Сэвэдж, все толкует о Монгомери-Пойнте. Может быть, у него свой расчет… какие-нибудь родственники или знакомые. Не лежит у меня сердце к этому человеку. Не замышляет ли он чего дурного? Я попросил бы тебя взять нашу шлюпку и поехать теперь же вперед; вниз по течению реки много городов, и ты наведешь справки о ценах, а я выеду на своей барке завтра, и ты встретишь меня в Монгомери-Пойнте. Так будет вернее. Возьми одного или двух из наших людей.

– Никого мне не надо, пришлите только Боба, чтобы помочь мне снарядиться в дорогу. Да, кстати: когда прибудете к острову № 67, не доезжая Монгомери-Пойнта, подайте мне какой-нибудь сигнал, чтобы мне не ехать понапрасну далее; выстрелите из карабина или привяжите одну из ваших цветных рубах к шесту так, чтобы я увидел.

– Мне надо отдать починить мой карабин здесь, – сказал Эджворт. – Здесь есть оружейники, успеют исправить завтра.

– Как это могло случиться?

– Не знаю. Пружина испорчена. Странно это.

Том простился со стариком. Эджворт остался на берегу, глядя, как молодой человек отвязывал шлюпку от барки с помощью Боба, а он принес ему на дорогу все необходимое, между прочим, и бочонок виски. Когда все было готово, Том махнул рукой на прощание и принялся энергично за весла.

Эджворт посмотрел ему вслед, потом оборотился и чуть не столкнулся с Сэвэджем.

– Это ваш родственник, мистер Том? – спросил рулевой, указывая на лодку. – Да, не ошибаюсь, это он!

– Он самый, – ответил старик.

– Зачем же он отправился без нас? И шлюпку забрал. А если она нам понадобится?

– Обойдемся без нее, – сказал спокойно Эджворт. – Том отправился вперед, чтобы узнать рыночные цены на разный товар, а мы выступим завтра и его догоним.

Билл Сэвэдж скрыл удовольствие, доставленное ему этим решением, и проговорил:

– А я встретился тут в трактире с одним купцом из Виктории. Он прослышал о вашем грузе и спрашивал меня, где бы с вами повидаться.

– Где же эта Виктория?

– Она немного пониже устья Уайт-ривера, по ту сторону Миссисипи… Из Монгомери-Пойнта ее видать.

– А как зовут этого купца?

– Не спросил я… Скажу только, что наружность у него как будто не купеческая. Да вы сами лучше обсудите, когда с ним увидитесь. Он в отеле «Союз».

Эджворт пошел по указанному адресу, а Билл смотрел ему вслед со злобной усмешкой.

«Иди, старый глупец, – говорил он про себя. – Мы посмотрим, сохранятся ли так хорошо твои кости на дне Миссисипи, как кости твоего сына на берегу Уабаша… Иди, заключай торговую сделку, это уж последняя в твоей жизни».

Глава X. Ферма мистера Лэйвли

Ферма, принадлежащая семье Лэйвли, находилась в шести милях от Хелены, среди девственного леса, в котором было вырублено лишь пространство, нужное для расположения построек.

На стволе дерева, обструганного в виде скамьи, сидел возле дома совершенно седой, но бодрый, цветущий старик, щеки его горели румянцем, а глаза блестели добродушием и отвагой. Голова была не покрыта, и белые кудри падали волнами на загорелую шею. Одежда его состояла из серого суконного длинного сюртука, таких же панталон, синего жилета и белья ослепительной белизны, но, что было очень странно, ноги у него были совершенно босые. В стороне от него сидел молодой человек, он сдирал шкуру с убитого молодого оленя. Большая ньюфаундлендская собака, облизываясь, внимательно следила за его работой.

Этот молодой человек, зять старика, приехал недавно из западных штатов и поселился на соседнем участке, но домик его так и не был построен, и он жил пока со своей женой и тремя детьми на ферме у своего тестя.

– Славного оленя убил ты, Уильям, – говорил старик Лэйвли. – Окорока из него выйдут отличные. Славное дело охота, занятное… Но настоящее дело наше все же не то. Мы должны возделывать землю. Так и сказано: в поте лица…

Речь его была прервана лаем собаки и радостным восклицанием Джеймса, бросившегося отворять ворота приближавшимся гостям. Адель подняла свою лошадь и заставила ее перескочить на двор через невысокую изгородь. Мистрис Дэйтон и ее спутник въехали степенно через ворота.

Общество уселось под сенью раскидистого орешника, и старая мистрис Лэйвли, несмотря на возраст, не уступила никому чести прислуживать гостям. Она угощала их кофе, разнося чашки.

– Кто это с дамами? – спросил, сидя в стороне, зять Лэйвли, Уильям Кук, указывая на Сандерса. – Я как будто видал его где-то…

– Я его вовсе не знаю, и он здесь не по моему приглашению, – отвечал тихо молодой Лэйвли, взглядывая недружелюбно на приезжего. – Он говорит так фамильярно с мисс Аделью, как будто вырос с нею… Обходится, точно брат…

– Красивые у него волосы, – заметил Уильям.

– Хороши, нечего сказать, точно мочала!.. – проворчал Джеймс.

Угадать причину такого критического отношения к красоте гостя было не трудно. Сама Адель замечала недружелюбие своего молодого поклонника. Чтобы утешить его, она обратилась, говоря любезно:

– Мистер Джеймс, вы обещали мне прошлый раз рассказать подробно о вашей схватке с пантерой. Мистер Гэвс говорит, что невозможно одолеть пантеру, не имея при себе ничего, кроме ножа.

Джеймс, находивший неприличным хвастаться перед молодой особой своими охотничьими подвигами, проговорил в замешательстве:

– Да что… мистер Гэвс… я не знаю, право…

– Верно, легче побороть пантеру, чем рассказывать о том? – заметил Сандерс насмешливо. – Насколько известно, все охотники забывают упоминать о собаках, на долю которых и приходится, собственно, вся опасность. Сам охотник стреляет в зверя с изрядного расстояния, а когда животное уже издохло, вонзает в него нож раза два или три, стараясь не попортить шкуру, но в доказательство опасной схватки…

– Если я говорю, что убил сам пантеру ножом, – произнес Джеймс со сдержанным бешенством, – то это значит, что со мною не было собак и я не употреблял карабина. Может быть, вам и приходилось слушать хвастливые и лживые рассказы, но в наших лесах они не в ходу… И в нашей семье лжецов не водится.

– Позвольте, – сказал Сандерс, понимая, что всякая ссора помешает делу, – позвольте, мистер Лэйвли! Я вовсе не хотел сказать, что охотничьи рассказы принято считать за ложь. Охотнику просто позволительно увлекаться. Ему даже прощают…

– Этого я не понимаю. Могу только сказать, что я пользуюсь на охоте ножом только в случае самой последней крайности. Что же до пантеры, то Кук был свидетелем дела; пусть он и рассказывает.

Но старая мистрис Лэйвли перебила разговор, принимавший неприятный оборот.

– Не пора ли вам в комнаты? – сказала она. – Солнце уже зашло, а городские жительницы простужаются легко. Джеймс, помоги мне убрать все со стола.

Общество послушалось хозяйку, и скоро большая и уютная гостиная огласилась веселым говором. Старый Лэйвли рассказывал про былое, жена его хлопотала, стараясь всячески обласкать мистрис Дэйтон и Адель. Она говорила, мол, ни за что не отпустит девушку завтра же от себя. Пусть мистер Гэвс и не думает ее похищать! Он, такой любезный, не захочет огорчать всех!

Слушая речь матери, Джеймс мог только спросить молодую девушку подавленным голосом:

– И вы в самом деле хотите покинуть нас завтра, мисс Адель?

– Да, мистер Лэйвли, – ответила она задорно. – Мистер Гэвс увозит меня к своей жене.

Эти слова поразили бедного юношу.

– Надо припрятать остатки оленя от собак и хищников, – сказал он первое, что пришло ему в голову.

– Верно, верно, иди… А я расскажу презабавное происшествие…

Он принялся за рассказ, а Сандерс слушал с притворным любопытством. Все его внимание было поглощено оживленной беседой между старухой Лэйвли и мистрис Дэйтон. Речь шла о семье, жившей в Джорджии и состоявшей в родстве с мистрис Дэйтон и Аделью.

– Да, мистрис Дэйтон, – говорила старуха, – это достоверно. Моему мужу писали оттуда. Старый Бервик пережил только тремя днями свою жену, и завещание его хотели вскрыть в среду. Вы получите уведомление на этих днях. Но такого рода дела всегда тянутся, наши нотариусы и другие законники никогда не торопятся, если дело идет о выдаче денег.

Адель разговаривала с мистрис Кук, потом пошла помогать ей укладывать спать детей и выказала при этом такую милую заботливость, что молодая фермерша сказала, нежно пожимая ей руку:

– Дорогая моя, как я была бы счастлива, если бы вы вышли замуж за какого-нибудь фермера у нас, по соседству!

– Я люблю сельскую жизнь, – ответила девушка, краснея, – но если бы знать будущее… Вам было хорошо там, где вы жили прежде? Вы не жалеете о тех местах? – поспешно спросила Адель.

– И там было очень хорошо, но здесь мои родители и брат Джеймс, а я всех их так люблю! И здесь еще лучше. Может быть, и Джеймс встретит девушку, которую полюбит, женится, и тогда у нас будет тут целая своя колония. Мисс Адель, мне очень хотелось бы, чтобы вы жили поближе к нам.

– Ну, пора и на покой, дети! – провозгласил громко Лэйвли, любивший соблюдать порядки, однажды заведенные в доме.

По недостатку места было решено: дамы будут ночевать в доме самих Лэйвли, а мужчины во флигеле, занимаемом Куком.

Адель, уходя, заметила волнение Джеймса. Она шепнула ему на прощание:

– Вы сердитесь, мистер Лэйвли? Вы думаете, я не ценю приглашение ваших родителей? Но, право, мне хочется навестить подругу, которую я так давно не видала; я скоро вернусь, и тогда, если ваша матушка позволит, я погощу у вас, ваша дикая местность нравится мне более нашего города.

– Вы слишком добры, мисс, – проговорил он. – Разве я могу сердиться на вас?

– Покойной ночи, мисс Адель! – сказал Сандерс, подходя. – Желаю вам выспаться хорошенько, чтобы собраться с силами для завтрашней поездки.

Он взял руку молодой девушки и поднес ее к губам, после чего вышел из комнаты.

Джеймс оставался последним, но видел, что дамы ждут и его ухода. Он простился наскоро со всеми и пошел тоже во флигель, захватив с собой карабин и пороховницу.

Глава XI. Засада

Вся долина Миссисипи, в особенности же пространство к западу от реки, состоит из громадной болотистой площади, пересекаемой густыми камышовыми порослями и тощим хлопковым кустарником. Во многих местах равнина завершается озерами или непроходимыми болотами. Почва весьма плодородна, но разлив Миссисипи и ее протоков, усиливаемый еще дождями, позволяет ей высыхать лишь в августе и сентябре под палящими солнечными лучами. Тысячи миль земли остаются восемь или девять месяцев в году под водой, а в течение трех остальных из высыхающих болот и стоячей воды озер поднимаются миазмы, разносящие по окрестности губительную желтую лихорадку. Одно баснословное плодородие высыхающей почвы заставляет колонистов жить в этой зараженной местности. Они строят жилища на сравнительно возвышенных площадях.

Первые пионеры города Хелены построили здесь несколько хижин, но мало-помалу городок разросся.

Ферма Лэйвли в шести милях от города была расположена к северу от него, на склоне горы. Маленькая речка опоясывала усадьбу и впадала в Миссисипи. По ту сторону этой речки, прямо напротив дома, возвышался старинный индейский могильный курган, на котором старик Лэйвли собирался устроить беседку. Курган был очищен от кустарника и валежника, и около него были сложены бревна и доски.

Когда в доме все стихло, у реки, среди кустов, послышался шепот. Кто-то ворчал:

– Наконец-то улеглись! А только знаешь, Дэн, мне сдается, что нам здесь несдобровать. Так и кажется, что мы напрасно подвергаем себя большой опасности. Собак здесь много: разом почуют!

– Напрасно трусишь, Коттон! – отвечал другой голос. – Река под боком; прыгнем в нее – и след простыл, особенно при этом ветре. Не бойся же, увидишь, тебе достанется карабин. Вот только страшно мне есть хочется…

– Ты только и думаешь о еде.

– Хорошо тебе говорить! Когда я ел? Украл с голода горсть кукурузы в амбаре и за это получил заряд дроби в икру… И что за жизнь мы ведем? Травят нас, как хищных зверей… Ты задумал ограбить человека, теперь вся полиция против нас на ногах. Тебе еще хорошо, ты белый, можешь всюду зайти, тебя накормят без разговора, а я мулат, у меня тотчас спросят вид… Нет, такая жизнь мне невмоготу, и я вздохну свободно, лишь когда доберусь до благословенной Канады!

– Друг ты мой, до нее далеко, а в Иллинойсе и Миссисипи власти очень строги против беглых рабов. За ними охотятся…

– Знаю, поэтому я и думаю часто: не вернуться ли на остров, с которого мы бежали? Все же там собакам жить лучше, чем теперь нам с тобой.

– Как хочешь, Дэн, но я туда не пойду. Там слишком хорошо награждают доносчиков. Но рано или поздно остров будет открыт, а я давно уже извлек из опыта истину, что платят за музыку всего больше те, которые меньше всех плясали! Нам надо выбираться из штата, и для этого нужны деньги, а для того, чтобы достать их, нужен карабин. Надеюсь, мы добудем его в этом доме.

– Не забудь и пороховницу.

– Разумеется; не дурак же я. Но странно, что собаки вовсе не лают.

– Они собрались все там, у дерева, на котором висит оленина. Слишком хорошо дрессированы, чтобы ее тронуть. Я уверен, они не обратят внимания на меня, когда я проскользну в дом.

– Но если они залают?

– Ну, тогда прыгнем в реку, а потом сойдемся «Под тремя кипарисами».

– О Коттон, если бы ты не зарезал того человека понапрасну, мы были бы уже в Канаде.

– Думай лучше о том, как добыть мне карабин. Я надеюсь, что они все уже в постели.

– Только дай им уснуть хорошенько.

Во флигеле было всего две кровати. Одна из них была предоставлена старому Лэйвли, на другой Уильям Кук поместился вместе с Сандерсом, а Джеймс и старший сын Уильяма, девятилетний мальчик, легли на полу, подостлав под себя медвежью шкуру.

– Запер ли ты дверь? – спросил Уильям сына.

– Нет, – ответил ребенок, – но ведь собаки на дворе.

– Но чего же вы боитесь? – заметил Сандерс, смеясь. – Нас здесь не мало, и мы с оружием.

– Осторожность не мешает, – возразил старый Лэйвли, потягиваясь на кровати. – Воровства много. На днях чуть было не украли карабин у соседа нашего, Бойльса… Ты рассказывал, Джеймс?

– Да, только Бойльс возвратился вовремя, чтобы прогнать грабителей, а они в ту же ночь забрались к старому Госвелю и ранили его тяжело. Унесли, впрочем, только его пистолет и кое-что из одежды.

– И портфель Госвеля, – прибавил Кук. – Денег в нем не было, но зато находились очень важные для Госвеля бумаги: так рассказывает Драпер.

– Где ты видел Драпера? – спросил Джеймс.

– В лесу. Он помог мне взвалить убитого мной оленя на лошадь.

– Кто же эти разбойники? Неизвестно? – спросил Сандерс.

– Подозревают одного белого, по имени Коттон, и мулата, принадлежавшего Аткинсу, – отвечал Уильям. – Коттон зарезал одного человека в графстве Пойнсет. Шериф устроил за ним погоню.

– И напали на след?

– Они пробирались к северу. Убийство совершено между Мемфисом и Бэтсвилем. Но как только местные колонисты и охотники приступили к облаве на них, злодеи должны были повернуть назад. Мы все решили положить конец подвигам этих двуногих акул.

Старик уже спал. Скоро примеру его последовали и другие, и через полчаса в дверь, не запертую по оплошности хозяев, тихо юркнула человеческая фигура.

Глава XII. Охота за грабителями

Мулат, пробравшийся так незаметно во флигель, остановился неподвижно у дверей, чтобы убедиться в собственной безопасности. Но никто не сторожил, спали все. Тишина нарушалась только дыханием спящих и биением сердца самого Дэна. Он стоял, как пригвожденный к месту, и лишь сжимал рукою левую сторону груди.

Но он скоро пришел в себя – ему не угрожала опасность – и протянул руку к дверной притолоке, зная, что охотники вешают всегда ружья на этом месте. К его великой радости, он нащупал здесь карабин, но пороховницы при нем не оказалось, хотя эти предметы вешаются обычно рядом. Где ее искать? Малейшее неловкое движение могло выдать его. Он решил дорого продать свою жизнь и шарил тихонько по стенам и стульям.

Под рукой оказалась дверь, которая вела в чуланчик. Дэн отворил ее и, к своей радости, разглядел впотьмах на столе кувшин с молоком. Он припал к нему с жадностью: горло так пересохло, от голода сводило все внутренности. Молоко освежило и подкрепило его; он не мог оторвать запекшихся губ от краев кувшина.

– Оставьте и мне немножко, – сказал кто-то возле него.

Он так и замер на месте, едва не выронив кувшин из рук, но у него достало присутствия духа не выдать себя ни единым звуком.

– Это вы, мистер Кук? – продолжал тот же голос. – Мне пить захотелось… Вы вставали напиться?

Кук, проснувшись наполовину, ответил:

– Вода за дверью, в ведре… А в чулане молоко, пейте. Это вы, мистер Гэвс?

Мулат стоял, притаившись за открытой дверью чулана, и держал нож наготове.

– Я предпочел бы воды, – отвечал мнимый Гэвс, выбираясь из чулана, – но в этой темноте ничего не найдешь, можно только шею сломать.

– Разгребите пепел в очаге; там спички.

Сандерс отыскивал спички, но скоро объявил, что они куда-то запропастились. Он раздувал тлевшие уголья, но тоже напрасно.

– Да зачем вы трудитесь? – проговорил Уильям. – Выйдите просто за кухонную дверь; ведро стоит там снаружи.

– Хорошо, – сказал Сандерс, направляясь ощупью в кухню. – Ай! Что это?.. Я наткнулся на карабин… Зачем он стоит здесь в углу, а не висит?

– Вам почудилось…

– Как почудилось? Я ударился сильно ногой о курок. Кто же это снял ружье со стены?

– Может быть, мой сынок, – сказал Уильям. – Эй, Билли!

– Не будите его, он спит так сладко, – перебил Сандерс, вешая карабин ощупью на прежнее место и пробираясь в кухню к дверям. Он нашел ведро и напился с жадностью.

Уильям встал, чтобы тоже напиться, и подозвал собак.

– Ник!.. Эли!.. Уатис! – крикнул он. – Что вы там все около дерева? По местам!

Собаки, поласкавшись к хозяину, стали врываться в дом.

– Прочь! – пригрозил Уильям. – Взвизгивают, точно дикую кошку почуяли! Убирайтесь же!

Он отогнал силой собак и захлопнул дверь, но они продолжали визжать и ворчать у порога. Сандерс лег и скоро заснул, но возня собак не давала покоя Уильяму. Он вскочил снова, выбежал за дверь и стал разгонять верных животных, награждая их пинками. Они послушались неохотно, и Кук затворил дверь.

Мулат все еще стоял, притаясь у косяка чулана и держа наготове свой нож. Но скоро все стихло и слышался только храп спавших; тогда он осторожно прокрался к выходу из кухни, не забыв выпить остатки молока. Двигаясь ощупью, он задел за стул, и под руку ему попался какой-то ремень. К его радости, это оказалась перевязь от кисета с порохом и зарядами. Рядом лежал и другой кисет. Какой был полезнее? Дэн, надев их оба себе на шею, взял карабин, повешенный Сандерсом снова на стену, и отодвинул тихонько засов у двери из кухни.

«Если собаки еще здесь, я пропал, – думал он. – Такая свора разорвет в клочки».

Но счастье ему благоприятствовало: собаки воротились опять к дереву и не чуяли его. Он добрался благополучно до забора, но наткнулся на лопату, и она упала, громко звякнув.

Красавчик залаял, Уатис поддержал его, и все собаки бросились на поиски. Не выпуская карабина из рук, Дэн побежал во весь дух к реке, успев только крикнуть наугад, не видя товарища:

– В воду! В воду!

Собаки уже нагоняли его, но одна из них, молодая еще и неопытная, напала на след какой-то дичи, залаяла и те понеслись за ней.

Дэн плыл по течению. «Ошиблись сторожевые псы!» – думал он и спросил вполголоса:

– Коттон! Ты здесь?

– Здесь, – ответив тот тихо, подплывая к нему. – Ну, я думал, тебе конец! Достал карабин?

– Достал… Бери его… Вот и два охотничьих кисета. Но поторопимся!

– Нам надо выбраться в холмы. Но, чтобы сбить со следа собак, проплывем еще немного назад, против течения.

Они продержались на воде еще с полчаса и потом вскарабкались на холмистый берег. Им требовалось во что бы то не стало выйти из Арканзаса. Они пошли к Хелене. В этом городе их не знали, им было легче переправиться на другую сторону Миссисипи.

Между тем на ферме все проснулись от лая собак. К общему удивлению, дверь из кухни оказалась открытой.

– Моего карабина нет! – воскликнул Кук.

– Можно было открыть дверь снаружи? – спросил Сандерс.

– Нет, невозможно, – сказал Уильям. – Я сам запер ее на засов. Карабин мог быть украден только бывшим в доме. Я понимаю теперь, почему собаки рвались сюда. А я-то по глупости их отогнал!

Джеймс тем временем отыскал спички и осветил комнату.

– И моего кисета с зарядами нет! – воскликнул Уильям.

– Да и моего тоже, – сказал Джеймс. – Нечего сомневаться, вор был здесь и теперь смеется над нами.

Бешенство усилилось еще больше – оказалось, что кувшин с молоком был совершенно опорожнен.

– Теперь второй час, и трудно будет нагнать воров в темноте, – сказал Уильям, – а оставлять погоню до утра тоже смешно…

– Но собак не слыхать, а что мы сделаем без них? – возразил Джеймс. – Где они? Может быть, напали на настоящий след?

– Не попытаться ли созвать их охотничьим рогом? – сказал Уильям.

Он громко трубил, но долго ни одна собака не откликалась на этот призыв. Наконец появился Красавчик, виляя хвостом и визжа потихоньку.

– Вот и хорошо! – воскликнул Уильям. – Нам довольно его одного. Лишь только рассветет немного, мы найдем следы вора. Не улетел же он!

– Надо полагать, – заметил старик Лэйвли, – что мошенник спасся вплавь, а ветер дует к реке, это и сбило с толку собак.

– Если он бросился действительно к реке, то нашел какую-нибудь лодку и плывет теперь уже по Миссисипи, – сказал Джеймс.

– Никакой лодки в окрестностях не было, за это я ручаюсь, – возразил Кук. – Мы удили с Тенером рыбу в разных местах на реке и ни одной не видали.

– Но она могла быть запрятана в кустах.

– Мы обшарили все кусты – искали устриц – и не заметили ни лодки, ни людских следов.

– В таком случае, вора надо искать среди прибрежных холмов, – сказал Лэйвли, – и не теряя времени…

– Не лучше ли заявить местному судье? – заметил Сандерс, стоявший в каком-то раздумье.

– Для какой пользы? – спросил презрительно старик. – Нет, надо пуститься в погоню тотчас же. Вы с нами, мистер Гэвс?

– Охотно. Я и не особенно себе доверяю, но, может быть, пригожусь вам на что-нибудь.

Прочие собаки тоже воротились в это время, но фермеры решили взять с собой только самую умную из них, Красавчика. Понятливая собака довела их тотчас до реки. Было тоже ясно, что здесь не приставала никакая лодка.

– Нам надо переправиться на ту сторону, – сказал Кук. – Беглец мог оставить там какой-нибудь след. Надо поднять на ноги всех соседей. Войти в чей-нибудь дом и похитить там оружие – это уж слишком большая дерзость, это преступление!

Вся эта суматоха была очень не по сердцу Сандерсу; к тому же его щегольской костюм вовсе не годился для езды по лесам. Но он боялся, что вор был из пиратской шайки и в случае поимки мог выдать разные неприятные вещи. Сандерс надеялся при удобном случае помочь бежать этому человеку.

Глава XIII. Поимка мулата

Охотники разделились: старый Лэйвли и Кук вместе с Красавчиком шли по одному берегу речки, Джеймс и Сандерс – по другому. Собака плелась равнодушно, вяло обнюхивая землю.

– Мало толку от вашего Красавчика! – сказал Сандерс. – Он какой-то сонный.

– Подождите! Едва нападет на след, совершенно преобразится.

– Мудрено здесь подметить что-нибудь вообще, один камень. Целая армия пройдет, не оставив следа.

– Вы полагаете? – сказал Джеймс, усмехнувшись. – Правда, что городские джентльмены совершенно теряются среди лесов.

Он ободрился, указывая спутнику на кучу камней, лежавших на дороге.

– Как вы это поймете? – спросил он.

– Что такое? – сказал тот. – Ничего особенного не вижу.

– А я вам скажу, что здесь пробежал олень с четверть часа назад.

– Почему же вы это знаете?

– А потому, что один камешек сбит с места. Одна сторона его, сырая от прикосновения к земле, теперь обращена вверх. Камешек выбит с места пробегавшим животным. А что это был олень, можно судить по следам его копыт на мхе. Но что это?..

– Идите сюда! – крикнул Джеймс отцу и Уильяму. – Я нашел кое-что!

Старик и его зять переправились вброд, и Джеймс спросил у них:

– Когда шел у нас дождь в последний раз?

– Третьего дня вечером, – ответил Лэйвли.

– Как вы думаете, мог камень оставаться мокрым с того времени? – продолжал Джеймс, указывая на влажную поверхность одного плоского прибрежного камня. – Не должен ли был высушить его ветер?

– Разумеется! – сказал Лэйвли. – Значит, мы напали на след.

– Без сомнения! – воскликнул весело Уильям. – Разбойник вылез здесь из воды, у этого плоского камня. Сюда, Красавчик! Докажи свою удаль!

Собака обнюхала место, скоро выпрямила уши, осмотрелась вправо и влево, взглянула пристально на хозяина, замахала хвостом и завыла.

– Ну, чует волка! – сказал Джеймс.

– Волка или негра, – ответил Уильям.

Он протрубил в рог, и по этому сигналу им подали с фермы лошадей. Лишь только Красавчик увидел, что все готовы к отъезду, он глухо пролаял, помчался прыжками вперед, но тотчас же побежал рысью, не поднимая морды от земли. От внимания охотников ничто не ускользало, и они заметили отпечатки человеческих ног на болотистой почве. Вскоре Красавчик остановился, поджидая хозяина. Подскакав ближе, Уильям увидел явные следы привала: земля была истоптана и покрыта золою и угольями, вперемешку с костями и перьями – кто-то жарил в ел здесь дрофу.

– Ну, – сказал Уильям товарищам, – этот молодец позавтракал лучше нас! Но как мы не слышали выстрела, которым он убил эту птицу?

– Он успел уйти слишком далеко от нас, – отвечал Джеймс, – но зато потерял много времени из-за своей жадности… Но позвольте! Еще новое открытие: негодяев – двое. На земле отпечатки обуви. Башмаки с высокими каблуками… Вперед! Мы скоро нагоним беглецов!

Он поскакал во весь опор, Красавчик несся за ним, наконец Уильям крикнул:

– Видите их? Вон, бегут!.. Вперед же, скорее, надо взять их живыми!

Коттон и Дэн не замечали преследования, но мулат вдруг остановился, говоря испуганно:

– Слышишь, Коттон?

– Что такое? Что еще пригрезилось, трус?

– Топот конский.

– Вздор! – возразил Коттон, побледнев немного. – Где тебе слышится? С какой стороны?

Мулат припал ухом к земле, но поднялся тотчас же, лепеча с ужасом:

– Бежим! Бежим! – И бросился со всех ног вперед.

Коттон теперь уже сам слышал лошадиный топот и бежал вслед за товарищем, думая в то же время, что единственным средством к спасению была возможность заставить охотников погнаться по двум следам. Он заботился только о том, чтобы уйти самому, предоставляя мулата его собственной участи; с этой мыслью, в ту минуту когда Дэн опередил его на несколько шагов, он прыгнул с крутого обрыва вниз, в густую чашу каштанового кустарника. Может быть, ему и удалось бы спастись таким способом, потому что никакой всадник не мог последовать за ним туда, но Уильям признал мигом свой карабин, а в человеке узнал известного грабителя, Коттона. Молодому фермеру были хорошо известны все окрестные тропинки, и он повернул лошадь назад, чтобы спуститься с обрыва и перерезать путь беглецу.

Сандерс, которого интересовал более белый, чем негр, пустился тоже за Уильямом.

Дорога, выбранная Коттоном, была почти недоступна для верховых, но всадник был до того привычен к преодолению препятствий, что не сдерживал своей лошади.

Уильям уже нагонял беглеца, Красавчик почти хватал его за ноги; но Коттон остановился и выстрелил. Он был замечательно метким стрелком и прицелился верно, но крупные капли пота падали со лба на глаза, и это помешало верности пули: она задела слегка висок Уильяма и пробила насквозь шляпу Сандерса.

Решительная минута наступила, но Кук понимал, что стрелять на скаку бесполезно; он решил свалить разбойника ударом приклада по голове и поднял свое ружье за ствол. Но в эту самую минуту лошадь его споткнулась, и Уильям покатился к ногам своего врага. Гибель молодого фермера была неизбежна, несмотря на то что Красавчик бросился с бешенством на защиту своего хозяина, но Сандерс приближался поспешно к месту схватки, и это изменило положение дела.

Коттон не подозревал, конечно, что Сандерс не имел против него никаких враждебных намерений; поэтому, повинуясь только чувству самосохранения, он швырнул свой разряженный карабин в Красавчика, отскочившего с жалобным воем, подхватил ружье, выпавшее из рук Уильяма, спустился в глубину оврага и побежал по болотистой равнине. К его удивлению, всадник его не преследовал.

Между тем Джеймс продолжал гнаться за мулатом; старик Лэйвли не отставал от него. Видя их уже в двадцати шагах от себя, Дэн остановился, встал за ствол дерева и крикнул, направляя в противников свой пистолет:

– Прочь! Размозжу голову первому, кто подступит!

Но молодой человек и его отец привыкли сражаться с индейцами и усвоили их тактику. Они тоже спешились и спрятались за деревья. Дэн увидел среди листьев дуло карабина старого Лэйвли, уставившееся прямо в него, и бросился плашмя в траву.

– Джеймс! – крикнул старик сыну. – Он долго пролежит так, притаясь, я не могу попасть в него, мне видно лишь самое дуло его пистолета. Не можешь ли подстрелить его в ногу? Только он бы тебя не задел!

В это время раздался топот лошади. Сандерс скакал в ту сторону, и это погубило мулата. При движении, которое он сделал, чтобы взглянуть на нового противника, Джеймс выстрелил, и пуля пробила ногу мулата. Сандерс ударом приклада раздробил ему руку и добил бы его, если бы его не удержал старик Лэйвли.

– Лежачего не бьют, – сказал он, – притом этот человек наш пленник!

– Но его товарищ убил вашего зятя! – возразил Сандерс.

Известие было неверным, потому что Уильям уже подъезжал к группе, держа в руках дорогой карабин. Он спросил мнимого мистера Гэвса, почему он его покинул или не выстрелил в убегавшего Коттона. Сандерс отвечал, что не мог бы попасть в беглеца… К тому же он считал Уильяма смертельно раненым.

– Поэтому вы и предоставили меня моей участи? – насмешливо спросил молодой человек. Он рассказал обо всем, что случилось, и советовал не преследовать более Коттона, потому что Красавчик не пошел бы на охоту за белым. Притом бедная собака была сильно ушиблена карабином, пущенным в нее беглецом, и теперь ступала с трудом. Было решено поэтому перенести мулата на ферму. Он потерял много крови. Старик Лэйвли сделал ему, как умел, перевязку, но раненый ослабел и лишился чувств. Фермеры устроили носилки из конских попон, и маленький караван отправился к ферме. Но Джеймс объявил своему отцу, что не может оставить Коттона безнаказанным; он просил старика извиниться за него перед дамами; сам он считал необходимым продолжать погоню тотчас же. Он закинул карабин за плечо, вскочил снова на лошадь и помчался по прежней дороге. Его охотничья сметка помогла ему найти след: кое-где на траве виднелись капли крови; ясно было, что Коттон ранен и что он сделал себе перевязку на том камне, далее которого крови уже не было видно. Молодой человек понял, что ему придется употребить всю свою ловкость и догадливость, чтобы наверняка схватить его.

Глава XIV. Оргия пиратов и бегство Марии

Небольшая шлюпка отчалила от таинственного острова, пересекая реку к берегу штата Арканзас.

В лодке сидели двое: негр Боливар и молодой метис Олио. Негр сильно работал веслами; товарищ его лениво правил рулем. Метис был в нарядной ливрее из серого сукна с красными украшениями по швам; такая же серая фуражка лежала возле него, но он прикрывал голову от солнца широкополой шляпой. Спутники никогда не водили дружбы, они не разговаривали и теперь; Боливар смотрел вниз, усиленно налегая на весла, а Олио насвистывал небрежно какую-то песенку. Жена Келли любила и баловала этого молоденького метиса; он позволял себе обращаться заносчиво даже и с пиратами, принадлежавшими к белой расе. Боливару, единственному негру во всей шайке, приходилось особенно страдать от выходок юнца, и он ненавидел его всей душой. Но в эту минуту он казался очень довольным и бросал на метиса такие взгляды, которые не предвещали тому ничего хорошего.

– Правьте же хорошенько! – проговорил он в сердцах. – Вы неумеха, мне вдвое труднее приходится, а это не особенно приятно при таком зное.

– Ну, ты не загоришь более от солнца, как бы оно ни пекло! Но куда же ты ведешь лодку? – вскричал Олио. – Разве можно лезть под эти нависшие ветви? С них так и стекает на меня вода.

– Подожди, – прошептал негр сквозь зубы, – скоро и не так еще вымокнешь.

Через минуту среди густой, непроницаемой листвы раздался пронзительный крик и плеск воды, как от взмахов хвоста исполинской рыбы. Потом все смолкло, камыши и древесные ветви перестали колыхаться, волнение на воде стихло. Лодка выплыла вновь; в ней сидел один Боливар.

Он перевел дух с трудом и направил лодку к срубленному дереву, лежавшему вершиной в воде. Привязав к сучьям лодку, он надел на себя рубашку и куртку, снятые им прежде, и выронил при этом два письма из кармана. Он не умел читать, но долго рассматривал, однако, адреса на их конвертах. На одном из них было кровавое пятно. Он хотел стереть его мокрым пальцем, но только размазал его более. Тогда он подумал: не бросить ли его в воду? Однако не решился и спрятал письмо в карман.

Фуражка метиса оставалась в лодке. Вот это надо потопить, сказал он себе. Он вынул из другого кармана складной нож с толстой деревянной ручкой, воткнул лезвие в фуражку и бросил ее в реку, говоря:

– Дома найдутся ножи и получше. Так-то вернее…

Сделав все это, он направил лодку к острову. Накануне пиратам досталась богатая добыча, впереди была другая, еще лучшая; к тому же ни Келли, ни его ближайших подручных не было, поэтому можно было разгуляться на славу. На острове пировали. Один из пиратов, Питер, более воздержанный, чем другие, тщетно старался обуздать своих товарищей. Он старался внушить им, что их крик и пение могли быть услышаны с проходивших судов, что подвергало опасности всю шайку. Но разбойники не хотели ничего слушать; они уверяли, что веселятся так уже не в первый раз и это не приводило к беде никогда.

Когда Боливар появился среди пировавших, его приняли с шумными восклицаниями. Он, большей частью молчаливый и угрюмый, был тоже в возбужденном состоянии на этот раз и охотно согласился петь и плясать по просьбе своих товарищей.

– Браво! Ура! – кричали они, угощая его водкой, но один матрос, Корни из Иллинойса, отнял у него бутылку, говоря:

– Нет, пусть заслужит ее сперва. Покажи нам силу своей башки, Боливар. Я только что говорил товарищам, что ты можешь пробить круг сыра своей головой. Они не верят, а я прозакладывал двадцать долларов, что ты способен это сделать. Хочешь помочь мне выиграть спор, беленький цветочек? Мы разделим доллары пополам.

– Не желаю. Что мне ваши двадцать долларов! Я заработал сегодня их целую кучу!.. Двадцать долларов! Нашли чем удивить!

Он отвернулся, но Корни вытащил из кармана великолепный кинжал, говоря:

– А такую вещицу хочешь получить, белая сахарная голова, прелестная белая роза?

Присутствовавшие окружили Корни и негра.

Негр, не обращая внимания ни на чьи слова, смотрел только с жадностью на кинжал. Лезвие было из дамасской стали, рукоятка украшена золотом и серебром. Сам султан не отказался бы от такого оружия.

Если бы Боливар был в полном уме, он догадался бы, что Корни разыгрывает его, обещая подобную драгоценность за пустое пари. Но уже выпитая им водка производила свое действие. Он сдернул старую соломенную шляпу и крикнул:

– Идет! Подавайте круг сыра!

Но прежде чем принесли сыр, он начал плясать с кинжалом в руке, распевая во все горло негритянскую песню. Товарищи вторили ему, и гвалт становился оглушительным. Он стих, лишь когда внесли один из тех сыров, которые изготовляются преимущественно в Огайо и Пенсильвании. Такой круг сыра, диаметром в два фута, при толщине в четыре или пять дюймов, бывает всегда покрыт темно-желтой, упругой и твердой коркой, но черепа негров отличаются гибкостью и твердостью, позволяющей им переносить удары, от которых голова белого человека разлетелась бы вдребезги, как яичная скорлупа. Когда двое негров дерутся, головы служат им таким же оружием, как и кулаки. Боливар пробивал уже не раз круг сыра лбом, но Корни намеревался сыграть с ним злую шутку.

По его распоряжению круг сыра прислонили к бочке с сахаром, и негр, откинув сначала голову назад, разбежался, ударил лбом об сыр и разделил его пополам.

Со всех сторон раздались шумные рукоплескания, а Боливар, швырнув разбитый сыр на пол, крикнул с торжеством:

– Подбирайте свою творожную лепешку!

– Правда, что это не более чем творожная лепешка, – заметил один уроженец Индианы, – а вот попробовал бы кто проделать такую штуку с нашими сырами!

– Что такое особенное в ваших сырах? – закричал Корни. – И вы думаете, что Боливар тут спасует? Эй, подайте сюда круг индианского сыра! Я плачу за него пять долларов. Выберите самый твердый, и я ручаюсь, что выиграю пари! Не так ли, Боливар?

– Так, так! – пробормотал негр, который прикладывался еще несколько раз к бутылке и смотрел на всех посоловевшими глазами. – Где ваш сыр?.. Подавайте его…

– Вот, готово! – сказал выходец из Индианы, и негр хотел уже повторить свой опыт, но Корни остановил его, говоря:

– Постой, дружище, я заплатил за этот сыр наличными и потому не желаю, чтобы на нем остались клочья той шерсти, что растет у тебя на голове; не больно вкусно, если она попадет мне в рот. Поэтому позволь прикрыть сыр платком.

– Хоть одеялом… Мне все равно, – ответил негр, которого обступили пираты, чтобы отвлечь его внимание, между тем как Корни быстро подменил круг сыра небольшим камнем, прикрытым платком. Потом все расступились, и Боливар, закрыв глаза и откинув назад голову, бросился с разбега вперед…

Удар был так силен, что уложил бы на месте быка. Негр упал навзничь и пролежал несколько минут неподвижно, потеряв сознание. Потом он поднялся медленно, посмотрел вокруг бессмысленным взором и сжал себе виски. Голова у него так болела, что он едва не потерял сознание, но хохот товарищей привел его в себя. Он увидел камень, с которого свалился платок, и понял все. Угадал и кто был зачинщиком жестокого обмана, когда Корни подошел к нему и спросил насмешливо, не находит ли он, что сыр слишком уж пересох на солнце.

Прежде чем кто-нибудь подумал его удержать, негр кинулся на врага, ударил его изо всей силы кулаком и вцепился зубами ему в горло. Остальные бросились на помощь товарищу и с трудом оттащили Боливара от жертвы. Он бился так, что потребовались усилия десятка человек, чтобы одолеть его и связать ему руки. Шум поднялся страшный, и Питер кинулся к Джорджине, прося ее восстановить порядок и говоря, что Келли требовал спокойствия именно теперь. Но Джорджина боялась покинуть Марию. Бедная пленница порывалась бежать уже не раз, а в этот день с самого утра сидела безмолвно и неподвижно в углу, как потерявшая рассудок.

– Не бойтесь, она просидит спокойно до вашего возвращения, – сказал Питер, поглядывая гневно на Марию. – Недоставало еще этих хлопот: женщина, да еще помешанная!

Усиливавшийся шум заставил Джорджину решиться: накинув на себя шаль, она пошла за Питером.

Даже наиболее бушевавшие притихли при виде красавицы. Ее стройный, величественный стан, прелестное лицо с чудными черными глазами, обрамленное прядями темных волос, ниспадавших на ее белоснежную шею, произвели впечатление на толпу.

– В чем виновен этот человек? – спросила она, указывая на негра, отбивавшегося от своих преследователей.

Поднялся новый шум, все орали разом. Наконец Питер рассказал наскоро все, что произошло. Когда он объяснил, что Боливар едва не убил Корни, многие закричали:

– Смерть этому скоту! Кидается на людей, как пантера!

– Разве вы люди? – спросила смело Джорджина. – О чем вы думаете? Об удовлетворении своей личной мести, когда недруги окружают нас со всех сторон? Разве вы не сами возбудили ярость этого негра? На что вы жалуетесь? Разве змея не ужалит, когда на нее наступят? Идите все на места! Атаман может воротиться каждую минуту, и вы знаете хорошо, что грозило бы вам, если бы говорил теперь здесь он, а не я. Идите, проспитесь после вашей попойки, успокойтесь… Но знайте, что нарушение наших правил не сойдет вам так дешево в другой раз. Если негр виноват, атаман будет знать, что с ним сделать. Я вовсе не защищаю виновного; атаман разберет дело, но до тех пор ждите спокойно.

Эта твердая речь произвела свое действие. Хоть и ворча, зачинщики ссоры отпустили негра. В эту минуту из дома Келли промелькнула какая-то тень, раздался странный смех, и видение исчезло между пятым и шестым домиком.

– Это она! – воскликнула Джорджина. – Питер, Боливар, бегите за ней!

Питер бросился исполнять приказание, несколько человек последовали за ним, связанный негр оставался на месте. Джорджина поспешила разрезать веревки, но хмель с него еще не сошел, страшный удар о камень давал о себе знать, силы изменили Боливару после неистовой борьбы, и он, сделав лишь два-три шага, упал, как подкошенный.

Джорджина была уверена, что беглянку тотчас же поймают. Но полупьяные люди совались бесполезно из стороны в сторону, сбивая с толку Питера. Они возвратились ни с чем. Питер был убежден, что помешанная утонула, но Джорджина приказала возобновить розыски на рассвете.

Глава XV. По течению Миссисипи

Громадная река, постепенно расширяясь, сносит все, что встречает на своем пути, и ее ежегодные разливы грозят плотинам, плантациям, поселкам, мелким и крупным судам. И желтая лихорадка, эта страшная американская чума, довершает дело погибели, начатое великою «Матерью рек».

Том Барнвел, простясь с Эджвортом, плыл по реке, то работая веслами, то предоставляя шлюпку течению. В десяти милях от Хелены ему повстречался небольшой зеленый островок, к которому он решил пристать ненадолго.

Место казалось необитаемым, но пока он привязывал лодку к дереву, невдалеке раздались звуки скрипки. Неизвестный виртуоз играл что-то очень веселое с замечательным искусством.

Изумленный Том вышел на берег и пробился сквозь чащу кустарника. Он увидел молодого человека лет двадцати пяти с темными густыми волнистыми волосами, спадавшими на загорелую шею. Одет он был в серые штаны и синюю рубашку, большая соломенная шляпа висела на ближайшей ветке. Он стоял спиной к Тому, опершись о дерево, и водил смычком с таким усердием, как будто хотел пленить многочисленных слушателей.

Том невольно расхохотался. Незнакомец повернулся к нему и спросил спокойно, как будто ждал появления именно этого гостя:

– Как поживаете, сэр?

– Браво! – крикнул Том. – Вы играете с таким задором! Но что занесло вас сюда со скрипкой? Кого вы здесь занимаете?

– Самого себя, – отвечал незнакомец. – Я очень люблю наигрывать «Янки Дудль», «Роток лорда Гоу», «Марш Вашингтона» и национальные мелодии.

– И вы живете здесь? – спросил Том. – У вас дом?..

– Да, – отвечал скрипач, смотря пристально на него большими глазами. – Живу здесь, есть у меня и дом… или подобие дома… А кормлюсь я тем, что покупаю с проходящих судов. Милости просим ко мне, если желаете. Кстати, вы откуда явились? Я сначала подумал, что упали с неба.

– Моя лодка тут, на Миссисипи.

– Вы шли этой дорогой. Жилище мое немного в стороне. Пойдемте, я накормлю вас. Не отпускать же вас голодным!..

Он повел своего гостя немного далее в глубь острова, и Том увидел небольшую хижину, сложенную из древесных стволов. Дверь в нее была так низка, что приходилось нагибаться.

Обитатель этого скита был родом из Кентукки и жил тут в сообществе лишь двух больших собак. Он занимался рубкою леса и охотой на пантер и медведей и говорил Тому, что надеется сколотить вскоре порядочный капитал, который позволит ему переселиться в места более цивилизованные.

– Но только, – прибавил он, – все же с условием, чтобы мой ближайший сосед отстоял от меня не менее чем на пять миль.

Обстановка жилища была очень проста: столом служила бочка, опрокинутая вверх дном, стульями – два обрубка дерева.

– Нельзя же, в самом деле, сажать гостей на пол! – говорил чудак.

Вся посуда его состояла из чугунного котелка без ручек и без крышки, такой же сковороды, двух деревянных вилок и одной ложки. Но охотничьи принадлежности хозяина были совершенны: над дверью прицеплен превосходный карабин, в углу висел на гвозде большой охотничий нож.

Кровати не было видно, но на полу у стенки лежало несколько медвежьих шкур с раскинутым над ними пологом. В продовольственных запасах не было недостатка: с потолка спускались подвешенные куски сырого и копченого мяса. Видно было, что хозяин вполне запасся.

– Садитесь и располагайтесь как дома, – сказал кен-туккиец, ставя перед Томом деревянное блюдо с очень вкусными на вид ломтями копченой дичины и кусками жареной индейки. – Вот и лепешки из кукурузы, они недурны. Жаль, что не могу ко всему этому подать вам еще стаканчик виски.

– О, если у вас нет водки, – сказал Том, – то позвольте мне услужить вам. Я захватил с собою из Хелены целый бочонок, и мне его не выпить дорогой. Он у меня в лодке, и я проберусь за ним сквозь вашу чащу…

– Нет, зачем вам туда лезть. Я лучше сяду в свою лодку и притащу сюда вашу… То-то мне все казалось, что в воздухе пахнет водкой… У меня чудо что за чутье!

Говоря это, он вышел и скоро вернулся с бочонком в хижину. Он принялся тотчас приготовлять грог.

– А теперь, мой дорогой гость, – начал он, – не расскажете ли вы мне, куда это вы едете? Не до Нового Орлеана, надеюсь?

– Нет, только до Монгомери-Пойнта и с целью навести справки о ценах на разные припасы. У нас барка с товаром в Хелене, и наш рулевой расхваливает Монгомери как лучший рынок для сбыта.

– Монгомери? Ну, нашел место! Вам выгоднее было бы остановиться выше, в Мемфисе… Вы приставали там?

– Нет, рулевой отговорил. Он уверял, что все тамошние торговцы делают свои закупки в Кентукки. Правду сказать, я подозреваю, что у него есть какой-нибудь приятель в этом Монгомери и он старается сбыть наш груз ему…

– Весьма вероятно. Все судовщики на Миссисипи пользуются очень дурной славой. И еще я скажу вам одно: к моему изумлению, здесь проходит очень много судов по ночам. Если бы они шли вниз, нечему бы дивиться, но все они идут вверх, и именно перед рассветом. Не странно ли, что они не дожидаются утра и идут не на буксире у пароходов, а на веслах?

– Да, странно, – сказал Том. – Но, дорогой хозяин, мне пора. Счастливо оставаться!

– Куда вы торопитесь? Вы успеете еще в Монгомери.

– Но мне нужно потом опять подняться вверх по реке навстречу нашей барке. Вы позволите мне оставить вам мой бочонок с виски?

– О, принимаю с удовольствием. Отлейте сюда, в эту кружку.

– А как вы думаете, когда я прибуду в Монгомери?

– Завтра к утру, если ничего не случится. Отсюда около сорока пяти миль.

– Так я возьму кружку, а вам оставлю весь бочонок. Я могу там вновь запастись, а кружки мне за глаза хватит. Берите без церемонии. Я знаю сам, что значит сидеть вовсе без виски. Прощайте! Кстати, как же вас звать?

– Роберт Брэдшо. А вас?

– Том Барнвел.

Новые друзья расстались, но Том слишком засиделся на острове, и солнце стояло высоко, когда он взялся за весла. Сумерки очень коротки в жарких странах, и Тому надо было работать очень усердно. Течение несло его к острову № 61, который делил Миссисипи на два рукава.

Том не изучил фарватера и направил свою лодку в узкий проход. Она сидела не глубоко, и он не боялся подводных камней. Высоко над ним блистали мириады звезд на темно-синем небе; Том залюбовался красотою южной ночи и тяжело вздохнул. Но он тотчас же спохватился.

– Сумерки навевают меланхолию, – произнес он вполголоса. – На земле какое сверкание! Эти светящиеся червячки прелестны…

Он подъехал ближе к берегу и вдруг услышал звонкий женский смех.

– Это что? – спросил он себя в изумлении, направляясь ближе к острову. С берега продолжал раздаваться смех и послышалась странная речь:

– Рыщут лисицы. Да все напрасно! Не поймать птички, вылетевшей из клетки! Сюда, сюда, лодочник, ночной ветер свеж, и холодно мне…

Изумленный Том был в эту минуту у южной оконечности таинственного острова. Здесь, среди густой поросли, пираты прятали свои лодки, и никому постороннему не пришло бы в голову стараться проникнуть в эту густую, совершенно непроходимую по виду чашу. Том вглядывался в кусты, не видел никого, но вдруг, подняв глаза, окаменел от ужаса. На ветвях смоковницы, вытянувшихся над водой, сидела какая-то женщина в белом. Несмотря на всю опасность своего положения, она нагибалась еще ближе к реке, повторяя:

– Лодочник, ближе, скорее. Не то луна обожжет тебе лицо, и оно покроется веснушками к утру… Скорее… сюда… осторожнее…

И прежде чем Том успел причалить лодку, женщина упала к нему на руки. Лодка колыхнулась и понеслась, подхваченная быстрым течением.

Молодая женщина, придерживаемая Томом, оставалась неподвижной и молчала, глядя на остров, исчезавший в отдалении. Потом она оборотилась, стала пристально вглядываться в молодого человека и проговорила печально:

– Том Барнвел, Том Барнвел, перевези меня на тот берег… волны отнесли уже туда труп моего Эдуарда…

– Мария! – вскрикнул молодой человек. – Мария, вы здесь и в таком положении!

– Том, друг мой!.. Я знаю, что ты любил меня, но я не могла ответить тебе… Но что это на волнах?.. Труп моего отца!.. Мать тоже там.

– Что с вами, Мария? Что случилось? – спрашивал Том, усаживая ее бережно на корму. – Где ваши родители?.. Муж?..

Мария как бы не поняла сначала, потом вздрогнула и заговорила прерывающимся голосом:

– Нет никого! Все там… в воде!.. Мой Эдуард вынырнул из волн, он был так прекрасен. И он смеялся… О, этот смех!

Она зарыдала, и эти слезы как бы успокоили ее. Том не понимал ничего, и ему казалось, что он погружен в тяжелый, мертвецкий сон. Он любил эту несчастную с самой юности, потерял ее, и теперь она была тут, с ним, одинокая… Боже мой!

Что произошло? Вероятно, она находилась с родителями и мужем на каком-нибудь судне, погибшем близ острова. Все утонули, она случайно спаслась. Но забота о ее участи лежала теперь на одном Томе. Раздумывая, что предпринять, он решил, что разумнее всего было продержаться на реке до прохода какого-нибудь парового судна, идущего вверх к Хелене, и прибыть туда с Марией до отъезда Эджворта из этого города. Старик хорошо знал бедняжку и мог лучше придумать, что сделать полезного для нее.

Вдали показался пароход. Это был «Ван-Болен», занимавшийся перевозкой строительных материалов. Шкипер согласился принять пассажиров, и Том, усадив Марию поудобнее на палубе, поплыл к Хелене.

Глава XVI. Доктор Монро

Старик Лэйвли и его спутники вернулись с пленником на ферму. Раненый почти не подавал признаков жизни; он лежал неподвижно и только изредка стонал, когда носилки, привязанные к лошадям, дергались сильнее от неровности почвы.

Женщины, оставшиеся на ферме, были в крайней тревоге. Они знали, что люди, которых преследовали фермеры, были вооружены и не могли сдаться без отчаянного сопротивления. Увидев издали всадника, они бросились навстречу.

Это был старый Лэйвли, поехавший вперед, чтобы предупредить женщин и не испугать их сразу видом носилок. Его осыпали расспросами.

– Где Джеймс? – спрашивала мистрис Лэйвли, едва держась на ногах от волнения.

– Где Уильям, муж мой? – воскликнула молодая женщина. – Что произошло? Батюшка, говорите! Боже мой! У вас кровь на руке… на платье… Где Уильям?

Мистрис Дэйтон и Адель расспрашивали старика наперебой. Он так оторопел, что совершенно забыл подготовленный им рассказ о всем происшедшем и пробормотал только:

– Он еще жив… Его несут сюда.

– Несут?.. Кого? – спросили побледневшие женщины.

– Кто ранен?.. Джеймс… Уильям…

– Да нет же, глупые вы! – крикнул старик, рассердившись. – Дайте мне рассказать… Несут мулата, он ранен, а все живы и здоровы, как вы сами!..

– О Боже мой! – простонала старуха Лэйвли. – Зачем же ты нас так перепугал!

– Да, батюшка, не скоро оправлюсь я от подобного испуга! – проговорила мистрис Кук.

– Вот и вся ваша благодарность за то, что я скакал сюда сломя голову, чтобы вас успокоить! – воскликнул с досадой старик. – Вспыхивают, точно бочонок с порохом!.. Слушайте лучше, я расскажу все по порядку…

Он принялся за подробное изложение всего дела, не замечая еще одного постороннего слушателя. В столовой, в которую они вошли, сидел в сторонке человек, доедавший завтрак. Это был доктор Монро, или «Мертвецкий доктор», как его звали в окрестности.

– Здравствуйте, мистер Лэйвли! – проговорил он, услышав с большим удовольствием о том, что кого-то ранили.

– Ах, доктор Монро! – сказал старик с явным неудовольствием: о докторе Монро ходили сплетни, что он чует труп, как ворон падаль. – Но вот и наши! Жена, где нам положить раненого?

– Разве его внесут к нам?.. Впрочем, ты прав: хотя это и преступник, но все же наш ближний и Господь его уже наказал. Я думаю, лучше всего поместить его во флигеле, а Уильям и остальные перейдут сюда. О, мистрис Дэйтон, не на веселое зрелище приехали вы к нам!

Доктор Монро говорил без умолку о всяких ранах и повреждениях, повторяя, что его занес сюда самый счастливый случай.

– Надо ему сделать трепанацию, – бормотал он, – потом ампутировать руку и ногу…

– Что это вы! – перебил его старый Лэйвли.

– О, все будет сделано отлично, не беспокойтесь! – возразил доктор, потирая руки. – Ручаюсь за то, что он проживет еще после этого два или три дня. А за свои труды я не возьму с вас ничего, кроме его трупа. Попрошу у вас только лошадь, чтобы довезти его до Хелены.

Раненого уложили у огня. Старик Лэйвли и Уильям вышли на время для распоряжений по дому, прося Сандерса побыть пока с доктором у постели мулата. Уильям обещал тотчас же возвратиться и допросить Дэна, лишь только он очнется.

Но Сандерсу хотелось самому выведать многое от мулата, бежавшего от своего хозяина в шайку и теперь покинувшего ее вместе с Коттоном. Из обрывочного разговора старухи Лэйвли и мистрис Дэйтон он узнал о смерти Бен-виков, любивших Адель, как свою дочь. Они, без всякого сомнения, оставили ей богатое наследство. Выяснялся замысел Келли. Не говорил ли Блэквуд, что атаман получил известия из Джорджии, где у него находился доверенный человек?

Келли обещал хорошую сумму за похищение Адели, но Сандерсу было выгоднее заманить девушку для себя. Каким способом – он сам не знал этого, но решил промедлить с приказом атамана, перед которым он мог всегда потом оправдать себя необходимостью оставаться при раненом, чтобы он не наговорил лишнего. Сам Сандерс выведает у него все и потом устранит навсегда, как это водилось в шайке. Сандерс не задумывался над этой мерой, видя в ней не только исполнение клятвы товариществу, но и обеспечение своей личной безопасности, что было для него, безусловно, главнее.

Присутствие доктора очень стесняло его, но выжить этого человека не было возможности. Монро тщательно осматривал раненого, не смущаясь нимало его мучениями. Он вытащил и разложил арсенал хирургических инструментов, продолжая уверять, что пациент ни в коем случае не останется в живых.

Возвратившийся в это время Джеймс сообщил, что, по несомненным данным, Коттон направился к югу. Было необходимо устроить на него облаву: стало известно, что недавнее убийство в Арканзасе было совершено тоже им. От него приходилось ждать новых злодейств, в своем отчаянном положении он мог промышлять лишь грабежом и убийствами. На семейном совете у Лэйвли было решено, что Джеймс отправится оповестить всех фермеров в окрестностях Хелены, а отец его поднимет тревогу в округе. Заботу о раненом – уже достаточно наказанным, по мнению этих добродушных людей, – нужно возложить на Уильяма и на доктора.

Мистрис Дэйтон и Адель решили вернуться домой, обещая посетить своих друзей в другое, более благоприятное время. Джеймс был уверен, что Сандерс поедет их провожать. Он мог только смущенно просить Адель позволить ему приехать за нею и мистрис Дэйтон в другой раз и с тем уже, чтобы они погостили на ферме подольше.

Еще до отъезда гостей старый Лэйвли собрался в дорогу. Он хотел было идти пешком, но мистрис Дэйтон вскрикнула с ужасом:

– Вы опять босиком! Мистрис Лэйвли, как вы позволяете? Ведь он простудится так, что сляжет в постель!

Старик расхохотался.

– Невозможно его уговорить! – сказала старуха. – Он никого не слушает и обувается лишь по воскресеньям, когда идет со мной в церковь.

Старик направился к двери, но Адель взяла его за руку, говоря:

– Мистер Лэйвли, докажите, что ваша жена не права… Вы обуетесь, не так ли? Дождь пойдет, вы замочите ноги…

Лэйвли взглянул с отчаянием на дверь, но Адель и мистрис Дэйтон продолжали его уговаривать, а старуха побежала за его башмаками. Он поколебался с минуту, потом решился и обулся.

– Вы совершили чудо, моя милая! – говорила обрадованная мистрис Лэйвли. – Он очень любит меня, но ни за что не наденет обувь, как бы я его ни упрашивала. Благодарю вас! Теперь я уж постараюсь его приучить не только к башмакам, но и к шерстяным чулкам.

Лэйвли шел в своих башмаках, точно ступая по раскаленным угольям, но, войдя в лес, он остановился, осмотрелся кругом и юркнул в самую чащу кустарника. Приставив там свой карабин к дереву, он расшнуровал башмаки, снял их и повесил на сук. Потом, потирая себе ноги, как будто их свела судорога, он поднялся, схватил карабин и пошел весело вперед.

Глава XVII. Признание мулата

Мистрис Дэйтон и Адель были уверены в том, что мнимый мистер Гэвс проводит их до Хелены; но Сандерсу вовсе не хотелось покидать ферму в такую минуту. Попросив у мистрис Дэйтон позволения поговорить с ней наедине, он сказал ей, что доктор Монро страшный шарлатан и что поэтому он боится оставить его с пациентом. Он, Гэвс, надеялся быть более полезным.

Мистрис Дэйтон вполне согласилась с этим и умоляла его не покидать больного. Они с Аделью знали дорогу в Хелену и могли доехать совершенно благополучно. Но она надеялась, что мистер Гэвс посетит их.

Мистер Гэвс рассыпался в уверениях преданности, говоря, что не замедлит побывать у таких любезных людей, как Дэйтоны, и тогда увезет мисс Адель.

– Мистер Гэвс, – начал доктор Монро, поглядывая на возвратившегося поспешно молодого человека, – мистер Гэвс, как вы полагаете, не может ли самый опытный человек совершить самую странную ошибку? Мои пилки, разложенные здесь, напоминают мне… Но вы, кажется, меня не слушаете?

– Слушаю, – ответил Сандерс, погруженный в свои мысли.

– В таком случае, продолжаю. Врачи, живущие в Литл-Рук, – то было в 1830 году, если не ошибаюсь, – вздумали напечатать в газетах таксу за свои консультации. В то время никто не заботился о науке, а лишь как бы денег больше забрать. Под самым носом у врачей хоронили драгоценнейшие трупы! Никто не думал их анатомировать! Даже трупы казненных пропадали задаром, подумайте! Только бы деньги загребать! А брали здорово: сто двадцать пять долларов при каком-нибудь вывихе или переломе! В это время являюсь я в Литл-Рук и начинаю практиковать по гораздо низшим ценам. Другим моим собратьям это пришлось не по вкусу, и они подняли против меня общественное мнение, воспользовавшись одной маленькой ошибкой, и заставили меня покинуть неблагодарный город. Мало того, они отправили на тот свет всех моих пациентов, распуская слух, будто уморили их прописанные мною лекарства!

– А что у вас в этих маленьких пузырьках? – спросил Сандерс.

– Осторожнее с ними, прошу вас! Тут в одном из них мышьяк, в другом – азотная кислота. А в этом, самом маленьком, – синильная кислота. Пожалуйста, не уроните его! Разобьете еще, и я буду в отчаянии. Но послушайте, в чем было дело. Одного купца в Литл-Рук подстрелили в ногу. Пуля приняла самое странное направление: пробив мягкую часть правого бедра, она проскользнула в левую ногу и засела над коленом, откуда я успел, однако, ее вытащить, хотя и не без труда. Видите ли, опасаясь гангрены, я предложил пациенту отпилить ногу; он согласился на все. Я принялся за дело, вдруг мой пациент кричит: «Вы не ту ногу пилите!..» Действительно, я ошибся. Я и говорю ему: «Что вы, пуля в этой, правой ноге. Я знаю, что делаю». Он лишился чувств, а я кончил работу.

– Как! Вы отпилили ему не ту ногу?

– То есть как рассудить… Молодой человек и не узнал бы ничего, но мои коллеги раструбили об этом по городу, говоря, что я ошибся ногой. Одним словом, я бежал из города тайком, оставляя неутешными моих многочисленных пациентов…

– А синильная кислота сильный яд? – спросил Сандерс, не слушавший вовсе его рассказа.

– Точно так: этот яд обусловливает мгновенный паралич всей нервной системы. Да! С ним надо обращаться очень осторожно. Я мог бы вам рассказать… Мне два раза не повезло с синильной кислотой. В первый раз случай этот был с моим лучшим другом. Я его очень оплакивал. Во второй – просто с одним немцем. Но лучше промолчать об иных вещах, а то опять накличешь на себя беду… Ах, прошу вас, не трогайте эту скляночку!.. Профану не следует общаться с такими ядами.

Он встал, пощупал пульс у мулата, положил ему руку на лоб и проговорил:

– Лучше, очевидно лучше. Можно приступить к операции.

– И вы полагаете, что он ее выдержит?

– Полагаю. Разумеется, мне было бы приятнее приобрести целый труп… у меня нет еще трупа этой породы, но, за неимением лучшего, могу удовольствоваться и ногою… Зато обе руки ему сохраню. Это прибавит цену в глазах его будущего хозяина. Вы подумайте: невольник, у которого две руки для работы и только одна нога, для предупреждения его побега. Впрочем, он наверное умрет. Но лубков у меня нет. Что же, я могу устроить их из древесной коры, пойду и нарежу. Вы останетесь при пациенте на несколько минут, мистер Гэвс? Отлично!

Лишь только он повернулся, Сандерс схватил пузырек с ядом и спрятал его в карман.

– Вот и мистер Кук, – говорил доктор уже на пороге, – я попрошу его помочь мне…

Сандерс сорвал бумажку, в которую была завернута склянка. Нельзя было терять ни мгновения, но Дэн простонал жалобно:

– Воды… воды…

– Он говорит! – воскликнул доктор, возвращаясь немедленно в комнату. – Он пришел в память, дыхание свободно, нечего делать – мне достанется только нога. Сейчас приступлю к ампутации.

– Воды! – продолжал стонать мулат. – Во мне все горит! Я все расскажу, все, только дайте напиться!

Доктор приподнял раненого и поднес к его губам кружку с водой.

Сандерс был вне себя от бешенства, а мулат, глядя на Уильяма, прошептал: – Масса Кук, я вас давно знаю… Вы помилуете меня, если я признаюсь во всем?

– Обещаю, Дэн, – сказал Уильям с состраданием. – Говори и не бойся. Ты уже достаточно наказан. Если ты расскажешь все, ты не подвергнешься ничему худому.

– Обещаете мне, масса Кук, – продолжал мулат, – что этот «Мертвецкий доктор» не изрежет меня на куски?

Говоря это, он указывал на Монро, слишком хорошо известного в Арканзасе своею страстью к операциям.

– Он начинает бредить! – закричал злобно доктор. – Он называет меня «Мертвецким доктором»!

– Будь спокоен, Дэн, даю тебе слово, что мистер Монро не дотронется до тебя ни ножом, ни пилой.

– Вы даете самое необдуманное обещание, мистер Кук, – сказал доктор. – Вы не думаете о пользе науки.

– Слушайте, доктор, – сказал Уильям. – Я прошу вас оставить его в покое. Если он очнется без меня, поберегите его и не говорите ему ни слова о трепанациях и ампутациях, а я приведу сюда моих дам. Они сумеют ухаживать за больным.

Лишь только он вышел, Сандерс обратился к доктору, взбешенному распоряжениями Уильяма.

– Нисколько не удивительно, – сказал он, – что человек, ничего не смыслящий в медицине, думает учить вас, почтенный мистер Монро. Но что мешает вам настоять на своем?

– То есть как же это? – спросил озадаченный доктор.

– Мистер Кук запрещает вам тронуть живого… Но мертвого?..

– Я вас не понимаю…

– В вашем распоряжении столько ядов!

– Позвольте! Я не отравляю людей, милостивый государь!

Негодование доктора было искренне. Он радовался всякому случаю, доставлявшему ему трупы или возможность отрезать человеку руки и ноги, но он никогда не решился бы на сознательное убийство и потому смотрел на Сандерса с удивлением и ужасом. Тот понял, что сделал промах, и сказал, чтобы как-нибудь поправить дело:

– Вы меня не так поняли, доктор. Я разумел не что-либо смертельное, но какой-нибудь наркотик, усыпляющий человека на время. Но так, чтобы его сочли мертвым. Мистер Кук подумает, что мулат умер, и отдаст вам его труп. А завтра, отрезав ногу этому субъекту, вы возвратите его к жизни, к славе науки.

– Действительно. Это мысль! Можно ему дать, например…

Но слова Монро были прерваны появлением Кука.

– Дэн, – сказал фермер, подав прохладительное питье, приготовленное старухою Лэйвли, – как ты себя чувствуешь?

– Лучше, масса Кук, – проговорил больной. – О, как вы добры!.. Но велите уйти этим двоим, я хочу сообщить вам многое, вам одному.

Уильям попросил доктора и Сандерса исполнить желание мулата, и Сандерс, несмотря на свое беспокойство, вынужден был выйти вместе с Монро. Кук запер за ними дверь и выслушал страшный рассказ. Мулат знал таинственный остров лишь потому, что перевозил лошадей, угнанных его хозяином, Аткинсом, и не мог определить настоящего положения этого островка; ему было известно лишь то, что разбойничье гнездо находится недалеко от Хелены.

Утомленный длинным рассказом, раненый впал в забытье. Уильям позвал жену и тещу, которые сделали перевязку несчастному. Оскорбленный доктор молча смотрел на них, но дело обошлось и без него. Уильям, вполне доверяясь мнимому Гэвсу, передал ему рассказ мулата.

Сандерс убеждал фермера: весь рассказ Дэна мог быть выдуман им с целью заслужить себе прощение. Кук не поддался, однако, на такие доводы, и тогда Сандерс сказал:

– Если вы так уверены, что этот глупец говорит правду, то рассудите все же, что эти пираты не сдадутся вам без отчаянного сопротивления. Если вы хотите осаждать остров, то соберите сначала силы для этого. Я помогу вам: отправлюсь тотчас в Хелену и заявлю обо всем властям; потом поспешу в Синквилль и подниму там всех соседей, а в воскресенье, после полудня самое позднее, буду опять в Хелене, где встречусь с вами.

Уильям нашел план совершенно разумным. Была пятница, менее чем за двое суток не было возможности набрать людей для осады. Сандерс прибавил, что не хочет терять ни минуты, сел на лошадь и помчался.

Глава XVIII. Отъезд Эджворта. Беглец

Эджворт сидел в гостинице Смарта, болтая со встретившимся приятелем, но Блэквуд торопил его, говоря, что купленный им у старика груз должен быть непременно доставлен на место наутро. Необходимо отплыть тотчас же.

Вошел рулевой Билл. Опорожнив стакан водки у стойки, он обратился к Эджворту: если лодка не скоро еще отойдет, то он воспользуется этим временем, чтобы навестить одного человека.

– Нет, любезный, это нельзя, – возразил Блэквуд. – Мы тотчас поедем, иначе я не успею доставить груз в Викторию вовремя, и моя сделка с тамошним купцом расстроится.

– Ну ладно, – проворчал Билл, опоражнивая еще стакан и уходя.

– Что за неприятная личность! – сказал Блэквуд, глядя ему вслед. – Давно он у вас?

– Всего две недели. Дело свое он знает хорошо, но я буду рад, когда расстанусь с ним…

Трактирщик Смарт сидел неподалеку во время всего этого разговора и не сводил глаз с Блэквуда.

– Мистер Смарт, – сказал Эджворт, – а что же мой карабин?

– Он готов и стоит здесь, в углу, – ответил Смарт, глядя на Блэквуда. – Френсис! Подай сюда карабин: пружина была сломана и недоставало одного винта.

– Знаю, – сказал старик, – и очень тому удивляюсь. Я сам вычистил ружье и зарядил, а после не трогал… Теперь все исправлено? Я сделаю пробу, однако.

Он вышел в сад и прицелился в птичку, сидевшую на маковке высокого дерева. Раздался выстрел, и птичка свалилась.

– Ружье в исправности, – сказал Эджворт. – Идите, – продолжал он, обращаясь к Блэквуду, – я расплачусь и снова заряжу мой карабин. Я догоню вас.

Блэквуд кивнул и вышел, прося старика не запаздывать. Лишь только он скрылся из виду, Смарт быстро шепнул Эджворту:

– Вы давно знаете этого человека? Что за торг заключили вы с ним?

– Я встретился с ним в вашем отеле. Рекомендовал мне его мой рулевой, столкнувшийся с ним здесь, в городе, совершенно случайно.

– Не верьте этому, они знакомы давно.

– Почему вы так думаете? Во всяком случае, этот купец дал мне хорошую цену за мой товар и я получил с него половину суммы в задаток.

– Я вам скажу, – возразил Смарт, вставая, – что я подметил подозрительное переглядывание между ними. Поверьте, они лучше знают друг друга, нежели вы думаете. Можете ли вы положиться, по крайней мере, на своих людей?

– Вполне. Вот еще что, мистер Смарт. Одна молодая женщина, вдова, мистрис… мистрис Эверст, да, так, кажется, просит меня довезти ее до Виктории. Эта особа порядочная?

– Весьма порядочная; ее жених погиб недавно здесь на реке, и я купил его земли. Но я не знал, что она переселяется в Викторию. Ну, счастливого вам пути!

Эджворт застал на пристани молодую вдову, но тут произошло нечто неожиданное. Мистрис Брэдфорд, проходившая мимо, увидала вещи пассажирки и набросилась на нее, как разъяренная львица.

– Это она! Она хотела меня обворовать! – закричала она с бешенством.

– Что с вами? Вы с ума сходите! – проговорила испуганная женщина. – Мистер Эджворт, защитите меня!

Старик оттолкнул ведьму, провел быстро мистрис Эверст на барку и велел скорее отчаливать. Взбешенная Луиза осталась на берегу, крича и ругаясь, побежала к судье Дэйтону, чтобы жаловаться на мнимую воровку, но не застала дома никого. Прислуга объявила ей: вся семья уехала за город. Мистрис Брэдфорд решила все же не оставлять дела и бросилась к ближайшему полицейскому посту. Сокращая путь, она бросилась через глухое место, поросшее кустарником. Вдруг из-за дерева выступил какой-то человек. Одежда на нем была в лохмотьях, волосы всклокочены, лицо и руки в поту и в крови.

Мистрис Брэдфорд вскрикнула от испуга, незнакомец окликнул ее:

– Мистрис Дайлинг!

Она так и окаменела на месте. Он продолжал:

– Спрячьте меня. За мной погоня.

– Неужели это вы, Генри Коттон? Вас ищут по всему Арканзасу. Уходите скорее!

– Я не в состоянии больше идти… Я измучен, мне необходим отдых. Я скитаюсь уже две недели.

– Помилуйте! Как я вас приму! Одинокая женщина…

– Ну, вздора не говорите. Если вы не согласитесь и я попадусь, то уже не пеняйте на меня. Я не стану геройствовать, не пойду на виселицу один. Все расскажу на суде, и тогда… Вы сами понимаете, что тогда будет.

– Вы с ума сходите! Хотите погубить всех нас?

– Вовсе нет, но вы меня принуждаете. Вы понимаете, что я не могу войти в город в том виде, в каком я теперь нахожусь. Вы должны принести сюда приличное платье. Я обожду вас в кустах, но смотрите не замешкайтесь: если меня накроют, то вам очень не поздоровится!

– Боже мой, да где добуду я платье?

– Это ваше дело… Помните о Дайлинге… Или еще кое о ком…

– Ужасный вы человек! – проговорила она. – Но спрячьтесь скорее, я слышу чьи-то шаги…

Коттон бросился в кусты, а она побежала домой, отворила дверь, и какой-то человек в деревенском костюме и большой соломенной шляпе, нахлобученной на глаза, шагнул за ней в комнату и запер дверь на замок.

Глава XIX. Семейные хитрости

Пароход «Ван-Борен», на который удалось сесть Тому с его спутницей, принадлежал к числу самых быстроходных. Шкипер посадил судно на мель близ острова Роунд-Вилло. Оно врезалось глубоко в песчаный грунт, и капитан решил ждать до утра, в надежде на то что прибывающая вода поможет увязнувшему пароходу сняться с места. Но наутро случилась новая беда: несмотря на то, что судно было причалено к береговым деревьям, его снесло приливом на новую отмель. Все это заставило «Ван-Борен» прибыть в Хелену позже срока.

В продолжение пути Том выдавал Марию за больную сестру, которую он вез к родственникам. Надеясь встретить Эджворта, он тщательно всматривался во все проходившие суда, но ожидания его не сбывались. Однажды ему показалось нечто похожее на ожидаемую барку, но на ней была какая-то женщина. Он ошибся и на этот раз.

Он обманулся: ему сказали, что старик отправился вниз по реке уже за несколько часов перед тем. Что было делать? Прежде всего было необходимо поместить Марию в какое-нибудь безопасное место. Том обратился к Смарту, находя наиболее удобным выдать и тут Марию за сестру, прибывшую из Нового Орлеана.

Мистер Смарт, видя болезненное состояние молодой женщины, объявил Тому прямо, что сам он был не прочь приютить несчастную.

– Но, – сказал он, – ваша сестра в таком положении, что за нею необходим женский уход, а моя жена очень занята и в отвратительном расположении духа.

Том счел за лучшее довериться Смарту и рассказал ему о своей фантастической встрече с Марией.

– Куда пойду я с нею теперь? – прибавил он печально. – Эджворт уже уехал, мне надо его догнать; все мое имущество, все мои деньги при нем. Взять мне эту несчастную с собой нельзя, вы это понимаете, а бросить ее здесь без всякого покровительства тоже невозможно. Умоляю вас, позвольте ей остаться у вас до моего возвращения и верьте, что вы будете щедро вознаграждены за это.

Слова его были прерваны шумом, раздавшимся в соседней комнате. Мистрис Смарт кричала гневным голосом:

– Сестра! Скоро всякие оборванцы наведут сюда своих сестер! Видно, у меня еще мало дела!.. И хотела бы я знать, кто здесь командует? Я или мистер Смарт!

Конца этой речи нельзя было разобрать; разгневанная хозяйка произнесла ее, вероятно, уже в коридоре.

– Я сам пойду к вашей жене, мистер Смарт, – сказал Том, беря шляпу. – Мне удастся умилостивить ее.

– Стойте, вы испортите все дело! – возразил трактирщик. – У моей жены доброе сердце, но я поступил неосторожно, впустив вас сам в тот номер. Превышение власти с моей стороны – и жена мне этого не прощает. Теперь она вас и слушать не станет. Надо иначе поправить ошибку, у меня есть на это свой секрет… Только вы уходите. Вот отсюда, из окна. Покажетесь только вечером.

– Но как я покину Марию?.. Или вы надеетесь уговорить мистрис Смарт?

– Уговорить! Не родился еще тот человек на свете, который сможет уговорить мою жену. Скорее же, она уже близко.

Том едва успел скрыться за окном, как дверь в комнату отворилась и на пороге показалась трактирщица с лицом, багровым от гнева. Смарт, как бы не замечая ее, ходил взад и вперед, закинув руки за спину и в большом раздражении.

– Где эта особа? – начала мистрис Смарт вызывающим тоном, но остановилась в удивлении: муж ее был один. – С кем вы здесь говорили? Я слышала ваш голос.

– Весьма может быть, – ответил он. – У меня есть привычка говорить самому с собой, когда я взволнован. Но я попрошу вас, сударыня, в другой раз предупреждать меня, если вздумаете кого принимать, особенно больных людей!

Мистрис Смарт стояла неподвижно, онемев от изумления.

– Прекрасно быть сострадательной, – продолжал трактирщик, – но я вовсе не желаю таких неприятностей с этими судовщиками. Мало мне хлопот с ними!..

– Скажите на милость! – перебила она. – Вы жалуетесь на хлопоты! Вы, что ли, стряпаете на жильцов? Убираете их комнаты? Скажите лучше, что это за молодая особа? Откуда она?

– Я почем знаю! Привел ее один молодой человек, он сказал, что это его сестра и нет у них здесь никого знакомых. Ему надо ехать далее, и она погибнет тут одна… Да мне-то какое до этого дело? У меня не больница…

– Замолчите! Это стыдно! – крикнула трактирщица. – Сердца у вас нет, у мужчин!.. Потому что эта несчастная бедна и бесприютна, так и вышвырнуть ее вон?

– Он говорит: это вовсе не мое дело, оно касается одной только хозяйки, а доброта ее известна. Еще там всякий вздор. Прекрасно распорядился: бросил ее здесь, сам ушел, а у его сестрицы ни рубашки, ни чулок, во что бы переодеться.

– Мистер Смарт! Я попрошу вас быть поскромнее! Скажите лучше, чем вам мешает эта больная?

– А тем, что мешает! И я прикажу Сципиону…

– Ничего вы не прикажете! Мы не можем выгнать эту несчастную. Вы человек бесчувственный, вы и о своей жене не заботитесь, а чужую женщину вам и подавно не жалко. Но я не позволю вам тешить свое бессердечие: эта бедняжка останется здесь!

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью изо всей силы, а Смарт, оставшись один, засмеялся и расхаживал по комнате, насвистывая «Янки Дудль».

Глава XX. Трое против многих

Дверь отворилась, и показался ирландец О'Тул.

– Это ты, Патрик! – вскричал Смарт. – Где ты пропадал со вчерашнего дня?.. Но что у тебя за физиономия!

– Я не пропадал, я только прятался. Не выйдем ли мы на чистый воздух? Когда я рассказываю интересные вещи, мне все кажется, что меня подслушивают из соседней комнаты.

– Стало быть, тайна?

– Я стану говорить не иначе как на берегу реки.

Смарт был не против и пошел за ирландцем. Придя на пустырь, О'Тул сказал:

– Помните, на днях мы видели большую лодку, которая переехала реку?

– Помню. А что?

– Мы думали, что она направляется от здешней харчевни к кабаку Уильторпа. А вот нет! Эти люди не приставали у кабака.

– Удивительно! И ты привел меня сюда, чтобы сообщить такую страшную тайну? Они не приставали у кабака! Но будь уверен, что я не нарушу такого секрета, никому не скажу ничего, если даже меня станут пытать!

– Вы шутите, а дело серьезнее, чем вы думаете. Лодка не приставала нигде, по моим справкам, и проскользнула незаметно. Зачем эти люди пересекали реку так, как будто ехали к Уильторпу? О, мистер Смарт, я совершенно убежден, что здесь, среди болот или на каком-нибудь островке, существует игорный дом… или что-нибудь хуже… Моего бедного брата обыграли до нитки в одном из подобных притонов, а потом вытолкали в шею. Кстати еще: я заходил, между прочим, к немцу Брандеру; про него говорили, что он так захворал, что послал за доктором. Оказывается, он был здоровехонек все это время. Но кто-то идет сюда.

Смарт оглянулся и увидел Тома.

– Ну что, мистер Смарт, чем кончилось дело? Уговорили вы вашу супругу? – спросил Барнвел.

– То есть она меня заставала принять вашу сестру. Но об этом нечего говорить, а я попрошу вас повторить моему приятелю, О'Тулу, все, что вы мне рассказали о месте, в котором вы нашли эту бедняжку.

Том описал подробно все обстоятельства, прибавив:

– Но я не знаю решительно ничего о том, как она попала на этот остров. К тому же она так расстроена теперь, что полагаться вполне на ее слова невозможно. Я могу только догадываться, что с ней и ее близкими произошло нечто ужасное…

– Но где вы ее нашли? На каком острове? – спросил Патрик.

– Не могу сказать вам наверное, знаю только, что тут два острова, лежащие рядом. Далее: на маленьком островке я нашел одного чудака по имени Брэдшо…

– Брэдшо! – повторил Патрик. – Я его знаю. Он живет милях в шести ниже…

– Именно так. Он рассказывал мне, что ему кажутся очень подозрительными суда, проходящие мимо него каждую ночь, точно крадучись. Недавно он крикнул, но ему ничего не ответили.

– Смарт, – сказал О'Тул, – я клянусь, что то судно в числе этих весьма подозрительных. Я переговорю с Брэдшо. Сейчас же пускаюсь в дорогу, но мне нужно бы запастись провизией.

– Возьмите у нас, что хотите. Спросите у моей жены…

– О, мистер Смарт, спросить у нее!.. Она всегда добра ко мне и знает, что я ей безгранично предан; но сегодня она в таком расположении духа!

– Вы скажите, что просили у меня и я вам грубо отказал.

– Разве что так… До свидания, джентльмены!

После ухода Патрика Том спросил Смарта:

– Могу я повидать теперь Марию?

– Не советую показываться на глаза жене, время терпит; лодка Эджворта не может прибыть сегодня в Викторию, потому что ночью на Миссисипи был большой туман. Никакой шкипер не решится идти вперед в такую погоду из-за мелей и подводных камней, и Эджворт со своей лодкой должен был заночевать где-нибудь. Отложите же ваше свидание с Марией до завтра.

Том согласился с советом доброго янки. Он дошел почти до самого дома мистера Дэйтона, и перед ним промелькнули две всадницы. Он не успел рассмотреть их лиц под широкими полями соломенных шляп, но, уже въезжая в ворота дома, младшая из наездниц обернулась, и Тому показалось, что он видел ее где-то. Но он был так занят своими мыслями, что не обратил внимания.

Глава XXI. Мария и Адель

Вернувшись домой, Адель прошла в гостиную и села за рояль. Мистрис Дэйтон, сняв амазонку, явилась туда же, села в качалку возле молодой девушки и сбросила:

– Вы что-то не в духе, Адель?

– Я? Не в духе? Напротив, Люси, мне очень весело. Вы, верно, сделали ваше заключение из того, что я играла «Разлуку»? Это мне просто под руку подвернулось… Но, Люси, вот что: заметили вы этого молодого человека, который повстречался нам? Это кто-то нездешний, но я уверена, что уже встречала его.

– Мне он вовсе не знаком, Адель!.. Но как меня беспокоит отсутствие мужа! О, если бы он решился уехать отсюда, как иногда говорит! Я не люблю Арканзаса. Здесь все уважают Джорджа, зовут к себе беспрестанно, так что он мало и дома бывает; но эти разъезды так утомляют его, что он хотел бы переселиться в Нью-Йорк. И климат здесь нездоровый…

– Да, – сказала Адель, – в Хелене нехорошо, но зато в лесах там прелестно! Взгляните в окно – этот молодой человек проходит опять… Боже мой, это Том Барнвел!

– Какой Том Барнвел?

– Старый наш знакомый, влюбленный когда-то в Марию Моррис, вышедшую потом за Гэвса. Эта несчастная страсть и заставала его пуститься в разные странствования. Я приглашу его зайти сюда, Люси. Он такой хороший человек… Мария не оценила его, но он вел себя безукоризненно и удалился без всякого ропота, увидев, что ему предпочитают другого.

– Нанси, – сказала мистрис Дэйтон служанке, – бегите скорее и скажите этому молодому человеку, что его просит зайти одна старая знакомая.

Мулатка исполнила приказание, и удивленный Том очутился перед мистрис Дэйтон и Аделью.

– Добро пожаловать! – сказала Адель, приветливо протягивая ему обе руки. – Очень радуюсь тому, что вы снова в Соединенных Штатах!

– Как! Это вы, мисс Адель? – воскликнул Том. – Не во сне ли я вижу? Вы в Хелене! Вам неизвестно, что Мария… Но нет, вы не могли еще узнать…

– Что такое?.. Вы так расстроены… Где вы ее видели?

– Она здесь, – проговорил Том со вздохом.

– То есть близко отсюда, в Синквиле?

– Нет, здесь, в Хелене…

– Что вы говорите! А ее муж?..

– Мисс Адель, – сказал Том, не отвечая на вопрос, – вы были всегда другом Марии, не оставьте ее и теперь!

– Но что же случилось? – спросила испуганная Адель.

Том рассказал о странной встрече с Марией и просил мистрис Дэйтон и Адель принять несчастную под свое покровительство. Они поспешили уверить, что он не напрасно на них надеется. Мистрис Дэйтон сказала, что ее дом открыт для несчастной.

– Но как сообщим мы такое ужасное известие ее мужу? – сказала Адель. – И что за непонятная вещь! Вы нашли ее вчера вечером на реке, между тем как мистер Гэвс оставил ее вчера утром на своей плантации!

– Как? Он оставил ее там, говорите вы? Но он был вместе с ней на барке. По ее же словам, он погиб на ее глазах, вместе с родителями.

– Что вы! – воскликнула Адель. – Она просто помешана. Гэвс жив и в добром здоровье. Все это непонятно…

– Я могу только сказать, – перебил Том, – что Мария здесь, в Хелене, в отеле Смарта. Я сам был бы рад ошибаться, но, к сожалению, это правда.

– Мы поедем тотчас за ней, – сказала мистрис Дэйтон, – и когда Джордж вернется, он окажет ей медицинскую помощь.

– Поспешим же, Люси! Не надо терять ни минуты! – воскликнула Адель, надевая наскоро шляпу и спускаясь быстро по лестнице. Мистрис Дэйтон поручила служанке предупредить доктора, что она вместе с Аделью поехала навестить одну больную.

Мистрис Смарт разгневалась при виде входящих в комнату, в которой находилась Мария: Сципиону было строго запрещено пускать сюда кого бы то ни было, даже самого хозяина. Но, узнав мистрис Дэйтон и Адель, суровая особа тотчас же приняла их очень любезно.

Мария спала, но судорожные движения губ и прерывистое дыхание говорили о том, что страшные видения не оставляли ее и во сне.

– О, бедная моя Мария! – проговорила Адель.

Эти слова, хотя и произнесенные шепотом, разбудили спавшую, она открыта глаза, оглянулась и протянута руку молодой девушке, улыбаясь.

– Адель! Ты пришла ко мне! Какая ты добрая… А! Вот и Том… Бедный Том!

– Мария, – сказала нежно Адель, – объясни мне одно обстоятельство…

– Какое? – отвечала она. – Все, что хочешь!

– Когда ты отправилась из Синквиля?

– Синквиля?.. Это что за место? В Индиане такого нет.

– Разве Эдуард не купил там поместья?

До этой минуты Мария была совершенно спокойна, но лишь только она услышала имя своего мужа, все ужасное воскресло в ее памяти, она вскочила с постели и дико закричала, указывая на окно:

– Вот, вот, смотрите! Его голова смочена волнами, но как он страшно хохочет! Эдуард! Бросайте трупы в реку! Эдуард, защити меня! А он все смеется…

Она вытянулась судорожно и упала в бесчувствии на кровать. Женщины были поражены ужасом; сердце Тома готово было разорваться. Мистрис Смарт не потерялась, однако; она привела в чувство больную, но расспрашивать ее более было бесполезно. Свидание с мужем могло возвратить ей рассудок; быть может, потому было необходимо вызвать мистера Гэвса. Адель решила ему написать, просто приглашая его к себе, потому что было благоразумнее подготовить его понемногу к печальному известию.

Посланный должен был зайти к ней в дом и велеть служанке приготовить комнату к приему больной. Сам доктор был уже у себя в это время и очень удивился такому приказанию.

– Какую это больную ждут сюда, Нанси? – спросил он у горничной.

– Я не знаю, – отвечала она. – Негр говорит только, что ее привез к Смарту какой-то молодой человек на пароходе, прибывшем из Нового Орлеана.

Дэйтон не сказал более ничего, но отправился сам, встревоженный, к гостинице Смарта и вошел в комнату.

– Он! – закричала Мария в ужасе. – Он! Спасите меня!

– Успокойся, моя милая! – сказала Адель с нежностью. – Это мистер Дэйтон, он хороший человек, он поможет тебе, он защитит тебя от всякой беды…

Доктор умел обходиться с больными; взяв Марию за руку, стал ласково уговаривать ее, и она стихла. Мистрис Дэйтон и Адель усадили ее с собой в экипаж и увезли к себе без всякого сопротивления.

Том, оставшись с доктором, ответил подробно на его расспросы, прибавляя, что только сам Гэвс мог выяснить все, что было непонятного в этом происшествии.

Дэйтон слушал его с большим вниманием.

– По уверениям ирландца, – продолжал Том, – островок, на котором я нашей эту несчастную, должен быть № 61.

– О каком ирландце говорите вы? Это тот, что часто бывает у Смарта?

– Не могу вам сказать. Я только разговаривал с ним и Смартом на берегу, после чего он отправился к этому острову на разведку.

– Как, один?

– Да, один. По его мнению, где-нибудь в окрестностях должны быть игорные притоны, в которых собирается разный сброд. Я сам хочу исследовать тот островок, где я нашел бедную Марию. Лишь только она немного оправится, я поеду в Викторию к Эджворту, и тогда по пути загляну на этот остров.

– Не уезжайте, не простясь со мной. Я дам вам письмо к судье в Синквиле. Он поможет, если вы найдете какие следы… Что касается этой бедняжки, то будьте уверены, она будет окружена здесь безусловным вниманием.

Молодой человек ушел, а Дэйтон, оставшись один, долго еще стоял, задумавшись. Приход мальчика прервал его размышления. Посланный передал ему большой пакет с несколькими печатями. Доктор прочел записку, положил конверт в карман и пошел по Главной улице.

Глава XXII. Харчевня «Серый медведь»

На окраине города, на так называемой Лицевой улице стоял одинокий домик. Соседнее с ним место было раскуплено по участкам, но спекулировавшие на этой покупке ошиблись в расчете: вновь прибывшие колонисты предпочитали селиться не в Хелене, а в Наполеонвиле у устья реки Арканзас. Местечко осталось по-прежнему пустырем.

Домик был построен первым покупателем участка, потом перешел в другие руки. Последний хозяин его выхлопотал патент на продажу спиртных напитков с известным ограничением: без права продавать вино индейцам, неграм и солдатам. В городе ходили слухи, что этот погребок служит игорным притоном, но многочисленные обыски не открыли ничего подобного. Притом домик стоял в стороне – многие в городе и не знали о его существовании, толки о нем скоро прекратились.

К вечеру в подозрительном домике собралось много народа с судов, ночевавших в Хелене, – был густой туман. Люди распивали водку и разговаривали так шумно, что не заметили появления изящно одетого джентльмена, он быстро прошел мимо них и скрылся за дверью небольшой комнаты, выходившей окнами на берег.

Лишь только он переступил порог, другой человек, сидевший у стола, хотел прошмыгнуть в заднюю дверь. Но вошедший окликнул его, и тот остановился, как пораженный громом, на месте.

– Незачем бежать, Уатерфорд! – произнес неожиданный гость. – Я не стану допрашивать тебя, почему ты покинул пост; об этом мы поговорим после. Ты нужен мне. Тоби уже здесь?

– Нет, ваша милость, – ответил смиренно человек, застигнутый врасплох. Его лицо было с одним глазом, другой был выбит у него Крепким кулаком.

– Так пошли Белью тотчас за ним, и пусть он скачет к острову во весь опор. Когда увидите сигнальные ракеты, то будете знать, что делать. Пошли оповестить всех, кого можно, и пусть каждый приготовится к неотложному бегству. Иди!

– Слушаю, капитан!

Уатерфорд исчез, а капитан кликнул хозяина погребка и сказал ему торопливо:

– Мне надо поспешить на остров. Какой бы посланец ни явился, пошлите его вслед за мной. Припрячьте, что может быть подозрительно, и будьте настороже.

На дворе раздался конский топот и голос Сандерса:

– Пошлите скорее нарочного к капитану Келли…

– Капитан здесь, – отвечал хозяин погреба, пропуская прибывшего в заднюю комнату и притворяя за ним дверь.

Измученный Сандерс быстро подошел к капитану и шепнул ему:

– Мы открыты!

Келли не смутился, не сделал никакого замечания, но строго спросил:

– Почему вы не исполнили моего поручения?

Сандерс смешался в первую минуту, и Келли, прекрасно изучивший человеческую душу, угадал тайный умысел подчиненного. Но тот скоро оправился, рассказал о поимке мулата и о своих опасениях насчет признаний этого человека. Капитан слушал его, не выказывая ничем своего мнения.

– Что же наконец? – спросил молодой человек довольно дерзко.

– То, – отвечал Келли, медленно поворачиваясь к нему, – что настал кризис. Можно удивляться, что нас не открыли раньше. Но преследователи наши делают промах и теперь – они дают нам время.

– Но мы должны торопиться, – возразил Сандерс, – и я прошу вас выдать поскорее ту сумму, которая приходится на мою долю и лежит у вас. Должен признаться, что у меня теперь совершенно пусто в кармане, так что нечем заплатить за свой проезд до Нового Орлеана. Вы, кажется, обращаете мало внимания на мои слова? Но уверяю вас, что за нами уже снаряжается погоня! Дайте же мне сколько-нибудь денег вперед! Хоть пятьсот долларов; вы их удержите из моей части при завтрашнем дележе кассы. Мне необходимо одеться с головы до ног; я в чужом платье и похожу на разбойника, а мне надо побывать у мистрис Дэйтон… Я обещал этим дамам…

– Я посоветовал бы вам воздержаться. Они послали за вами нарочного. У них в гостях одна дама, зовут ее мистрис Гэвс из Синквиля.

– Что за шутки! В такие минуты. Вы потешаетесь так странно! Что до меня, то я вовсе не расположен смеяться.

– Я не смеюсь. Мистрис Гэвс в этот самый час у мистрис Дэйтон, которая ухаживает за ней вместе с мисс Аделью. Сегодня же ирландец О'Тул отправился исследовать остров, а через час с той же целью поедет еще один молодой человек. Вот мои сведения; как вы думаете, ловки мои агенты?

– Но каким образом Мария…

– Все это не трудно угадать. Наше положение еще не отчаянное, и я нахожусь здесь для того, чтобы расстроить замыслы наших врагов. Необходима осторожность, я настаиваю, чтобы вы не показывались в городе в течение дня. Когда стемнеет, постарайтесь скрыться. Я же поеду на остров.

– Вы говорите, что какой-то молодой человек отправляется к вам на розыски?

– Да, – сказал Келли, усмехаясь презрительно, – он намеревается это сделать. Но удержать его очень легко. Можно прибегнуть к законной власти…

– К какой законной власти?..

– Это мое дело.

– Но ирландец?..

– Справимся и с ним. Во всяком случае, мы или успеем спастись, или сумеем отбить нападение. Мы гораздо сильнее, чем думают наши противники.

– А как же насчет денег, капитан? – спросил Сандерс.

– Со мной нет такой суммы, – отвечал Келли, направляясь медленно к двери. – Подождите часов до восьми и тогда получите ее. Но советую вам быть как можно осторожнее.

Сандерс угрюмо проводил его глазами и вскочил с места, воткнув с досады нож в стол.

– Так я и поверил! – проговорил он. – Нет пятисот долларов для подачки тому, кто доставил целую груду золота в течение этого месяца! Ждать до восьми часов, и для того, чтобы получить вместо денег опять какое-нибудь скандальное поручение! Так нет же! Вы, любезный капитан, позаботились уже о своей особе; позвольте и мне сделать то же для себя… Надо поприжать старуху Брэдфорд; она довольно загребла благодаря мне… Пусть теперь расплатится!

Он вышел, пренебрегая приказанием Келли, и скрылся среди густого тумана, обволакивавшего весь город.

Глава XXIII. Арест ни в чем не повинного

Том расхаживал нетерпеливо по Лицевой улице. Мистер Дэйтон назначил ему свидание здесь, но все не показывался. Пароход «Ван-Борен», который починили, был готов отплыть, приняв лодку Тома на буксир.

«Я пройду еще раз вдоль улицы, и если доктор и тогда не придет, – решил Том, – то я уеду без его рекомендательного письма».

Он сделал несколько шагов, как вдруг мимо него быстро прошел человек, закрывавший платком лицо, как бы от зубной боли, но, несмотря на это и на туман, Том узнал тотчас этого прохожего: белокурые длинные волнистые волосы выдали мнимого мистера Гэвса.

Том бросился за ним вслед. Этот человек, уже отнявший у него счастье, казался ему теперь весьма подозрительным. Был он здесь случайно или уже знал о положении Марии?.. Зачем он находился в этом квартале, а не там, у нее? Но если он не знал еще ничего, то надо было ему сказать.

Сандерс остановился в переулке у какого-то дома и постучался. Он нетерпеливо нагнулся к замку, крича в замочную скважину:

– Мистрис Брэдфорд, это я, Сандерс, у меня к вам важное дело!

В ту же минуту, услышав за собой шаги, он обернулся и увидел Тома. Эта встреча так испугала его, что он совершенно изменился в лице и бежал бы, но Том, удивленный словами, которые расслышал, был слишком занят мыслью о Марии и приписал волнение злодея совершенно другой причине.

– Не думайте, что я питаю злобу на вас, мистер Гэвс, – сказал он, – не бойтесь ничего… Если я и был враждебно настроен против вас, то теперь не время вспоминать прошлое… Знаете ли вы, что мистрис Гэвс здесь, в Хелене?

– Знаю. Как же, знаю и спешу ее увидеть, – ответил Сандерс, редко терявший присутствие духа.

– Спешите к ней, а хотите войти в этот дом?

– Здесь живет мистер Дэйтон, – возразил Сандерс, оправившийся от смущения.

– Мистер Дэйтон? – повторил Том, чувствуя новый наплыв подозрений. – Мне показалось, что вы вызывали какую-то женщину.

– Вам почудилось. Я иду к мистеру Дэйтону… Я звал женщину лишь для того, чтобы пригласить ее в сиделки к жене… Но ее, кажется, нет дома.

– Кажется, так, – сказал Том, решая не покидать этого человека, не выяснив его поведения. – А вы знаете, где живет мистер Дэйтон?

– Разумеется, но если вы, мистер Барнвел, идете в ту сторону, то не сделаете ли одолжение зайти к Дэйтонам и уведомить их, что я тотчас буду.

Он повернулся, чтобы уйти, но Том схватил его за руку.

– Стойте! – произнес он. – Я не отпущу вас, прежде чем вы не объяснитесь. Ваша жена здесь, больная, полупомешанная, а вы расхаживаете по городу, и в такой странной одежде.

– Я мог бы вовсе не отвечать вам, – сказал Сандерс высокомерно, – и на улице не место для объяснений. Что вам за дело, почему я так одет, а не иначе? Но если эти подробности вас занимают, то вы можете узнать их от мистера Джеймса Лэйвли. Сознаю сам, насколько такой костюм, вдобавок изорванный, неприличен для дома мистера Дэйтона, и потому желаю приобрести все новое и тогда уже пойти к Дэйтонам… Я вам очень признателен за ваше попечение о мистрис Гэвс, но я уже здесь и могу взять эти хлопоты на себя, сняв с вас эту обязанность или удовольствие – как вам будет угодно назвать выражение вашего сочувствия…

Несмотря на развязность наглеца, Том не дал себя одурачить и лишь выпустил его руку. Спор, происходивший на улице, начинал уже привлекать внимание соседей. Многие из них выглядывали из окон.

– Вы правы, мистер Гэвс, – проговорил Том, – улица не место для объяснений. Я пойду лучше с вами к мистеру Дэйтону.

– Какое право имеете вы следовать за мной по пятам? – возразил гневно Сандерс. – Я уже сказал вам, что иду переодеться, но я вовсе не желаю, чтобы вы меня сопровождали. Это понятно?

– Очень, – сказал Том. – В вашем поведении есть тайна, но я постараюсь ее открыть. Но вот, кстати, и сам мистер Дэйтон!

Дэйтон закричал еще издали:

– А, мистер Барнвел! Очень рад вас встретить. Я был на берегу у пароходной пристани, надеясь застать вас там, но мне сказали, что вы пошли в эту сторону…

– Да, – сказал Том, – я пошел сюда и имел удовольствие нагнать мистера Гэвса…

– Удовольствие было испытано только вами, никак не мной, – перебил Сандерс.

– Господа, я не понимаю, – начал Дэйтон, но слова его были прерваны криком: – Держите! Вот он! – И двое людей подбежали к группе.

– Он ли это? – спросил констебль.

– Он, мистер Нихльтон, он самый! Берите его, арестуйте.

– Именем закона! – произнес констебль, кладя руку на плечо Тома.

Молодой человек не испугался, до того это было нелепо.

– Вы ошибаетесь, констебль! – сказал он.

– Разве вы не отплыли отсюда вчера вниз по течению и не вернулись на пароходе? – спросил полицейский.

– Совершенно верно. Но что же из этого?

– Так и есть…

– Позвольте, констебль, – вмешался Дэйтон, – нет ли тут какого недоразумения?.. Я знаю этого джентльмена, это мистер Том Барнвел. Мои домашние познакомились в ним недавно…

– Прекрасно, судья, – перебил человек, который привел констебля. – Дружба дружбой, но правосудие своим порядком! И разве вы сами не подписали приказа о взятии его под стражу?

– Его? То есть лица, которое обворовало вашу кассу, забравшись к вам в дом?

– Так это он самый и есть! Подлый грабитель, подстерегавший минуту, в которую честные люди на работе. Он и часы мои утащил!

Сцена на улице привлекла множество народа, и Сандерс хотел воспользоваться этим, чтобы уйти незаметно, но Том сказал Дэйтону:

– Я не могу оскорбляться обвинением этого человека. Его, вероятно, обокрали, и он подозревает меня. Но это не должно помешать потребовать объяснений у мистера Гэвса, объяснений крайне необходимых… Пусть эти люди пойдут с нами, они боятся, что я уклонюсь от суда. Но одно ваше присутствие, судья, должно успокоить их насчет того, что я не вздумаю бежать…

– Нет, извините! – крикнул обвинитель Тома. – Я не желаю прогуливаться по городу из-за прихоти всякого арестанта! Констебль, исполняйте ваш долг! И вас, мистер Дэйтон, я прошу как судью оказать мне содействие! Если этот человек теперь убежит, ответственность падет на вас.

– Но можете ли вы доказать с точностью, что это именно тот, кого вы ищете?

– Не угодно ли вам пойти со мной на берег? Там найдется немало людей, готовых заявить под присягой, что это именно он.

Дело начинало принимать серьезный оборот. Том обратился к Дэйтону оставить его на свободе, но тот только пожал плечами: вмешательство его будет неуместно и констебль исполнял только свой долг. Бедный молодой человек покорился силе. Но даже и в эту минуту он не забыл о Марии и попросил Дэйтона потребовать объяснений у Гэвса.

Дэйтон обещал выполнить это и ушел с Сандерсом, а констебль препроводил Тома в местную тюрьму.

Глава XXIV. Испорченный карабин

Плоскодонные суда на Миссисипи очень тяжелы на ходу, а матросы очень ленивы. Они крайне не любят грести и предпочитают пускать барку просто по течению, прибегая к веслам лишь при обходе подводных камней или втягивании судна в гавань. Люди, нанятые Эджвортом, были раздражены тем, что он их понукал, желая скорее выбраться на простор из скопления судов, загромождавших фарватер у Хелены, но Билл стоял за хозяина и покрикивал на лентяев.

– Будет уже! Выбрались! – произнес один из них, бросая весло. Другие тотчас же последовали его примеру.

– Это что? – закричал рулевой. – Боб! Джонсон! Дик! Беритесь снова за весла!

– Хозяин молчит, а этот распоряжается! – возразил дерзко первый матрос. – Мистер Эджворт говорил, что можно будет и перестать, когда выйдем на открытое место. Мы и вышли. Если он хочет, чтобы мы снова гребли, пусть скажет он, а не ты.

Билл бросил руль и кинулся на обидчика с кулаками, но тот ожидал нападения и стал в позу боксера.

– Что же, почистим друг друга! – сказал он.

Но Блэквуд поспешил предотвратить драку.

– Стыдитесь! – сказал он. – Разве можно ссориться во время плавания? Беритесь за весла…

– Если мистер Эджворт прикажет, то ладно, – сказал тот же матрос. – Но нам надоело плясать под дудку, этого человека. Пока еще был здесь мистер Барнвел, он не смел так озорничать. И я очень хотел бы рассчитаться с ним до того, как мы распростимся.

Билл смотрел на него с бешенством и был готов кинуться на дерзкого, но Блэквуд посмотрел ему в глаза выразительно, и он вернулся к себе на место, сердито ворча.

Эджворт не вмешивался в ссору, но наблюдал за происходившим, и взгляд Блэквуда не ускользнул от него. Ему припомнились слова Смарта о связи между рулевым и этим покупателем, и он убедился в ней, но отнес ее все же собственно к покупке товара и дал себе слово быть осторожнее и не дать себя обмануть при расплате.

Блэквуд, усевшись подле Билла, указывал ему рукой на берега, притворяясь, что рассказывает о чем-то, и говоря между тем:

– Ты с ума спятил, Билл! Можно ли затевать ссоры в такую минуту? Тебе нужно бы дружить с этими людьми, привлечь их на свою сторону. Среди них и нашелся бы кто-нибудь, согласный быть заодно с нами.

– Как же, ищи! Они все возненавидели меня. Собака, и та ворчит, лишь только я подойду. Давно собираюсь утопить, да она не отходит от старика. Но обойдемся и без этих подлецов. Лишь бы ты успел заклепать его карабин… Вот тебе несколько гвоздиков; вбей один из них в затравку, этого довольно. Зачем рисковать своей шкурой, если можно без того обойтись?

– Хорошо, только мудрено стянуть у него ружье.

– Знаешь что? Предложи ему поменяться. Твой карабин с богатой отделкой, а у него старенький, ненарядный.

– Да, это мысль. Эти люди любят обмен. Я попрошу у него в придачу деньги, разумеется.

– И проси побольше, а то ему покажется подозрительно.

– Не бойся. А какой у нас сигнал сговорен?

– Выстрел, как всегда. Хотя этот способ мне и не нравится.

– А какой же другой придумаешь в таком тумане, который еще сгустится? Только бы не помешал тебе посадить судно на мель в должном месте.

– Не бойся! Недавно еще туман был такой, что хоть ножом его режь, а я свое дело справил.

– Хорошо, но не наделает ли нам после хлопот этот дурак, который отправился вперед? Не дождавшись барки, он поднимет шум.

– Будь спокоен, его окружили так, что он не сможет ничего сделать. Но старик подсматривает за нами… Поди-ка послушай, о чем толкует он с этой пассажиркой.

Мистрис Эверст сидела возле своего багажа, сложенного на носу барки. Волчок свернулся у ее ног, и она, еще взволнованная нападением мистрис Брэдфорд и своим одиночеством среди грубых судовщиков, была рада расположению собаки.

Эджворт подошел тоже, сел на один из ее чемоданов и сказал приветливо:

– Не бойтесь ничего, сударыня. Матросы народ невоспитанный и часто ссорятся; один из них мне особенно не нравится. Но нам недолго быть с ними. Если бы не этот туман, мы прибыли бы в Викторию сегодня же вечером… Когда смеркнется, я устрою вам палатку на палубе, и вы можете проспать спокойно до окончания нашего путешествия.

– И вы не боитесь, что мы сядем на мель при таком тумане?

– Нет, у меня хороший рулевой. Да и тот человек, который купил у меня груз, тоже едет с нами, а ему река знакома хорошо.

– Не в одной реке дело, – проговорила мистрис Эверст, понижая голос.

– Что вы хотите сказать?

– Вы слышали, конечно, мистер Эджворт, тот, с кем я была обручена, погиб здесь?

– Как же, Смарт рассказывал мне. Судно затонуло. Сколько людей находят смерть таким образом.

– Не верьте этому, – прошептала она, – я не верю.

– Не верите? Что вы говорите?

– Я не верю этому… и я еду в Викторию с целью передать мои подозрения брату моему, адвокату.

– Отчего же вы не сообщили их прежде сыну этого Голька, приезжавшему в Хелену? Он оказал бы вам всякое содействие.

– У Голька не было сына. Я убеждена: человек, назвавшийся им, был обманщик. Гольк был честен, в высшей степени правдив, а он всегда говорил мне, что у него нет никого; он совершенно одинок. Для чего было бы ему скрывать от меня своего сына? Он был положительно не способен на обман.

– Тише! На нас смотрят, – шепнул ей Эджворт, – мне очень жаль, что Тома нет здесь… Боб Рой! – крикнул он матросу, тому, который только что ссорился с Биллом. – Подойди-ка сюда. Что ты думаешь о тумане? Ты уже не в первый раз ходишь по этой реке.

– Я думаю, – отвечал резко матрос, – что нам надо пристать где-нибудь или стать на якорь. Идти дальше, ничего не видя перед собой, просто безумие. Если на нас натолкнется какой-нибудь пароход, мы погибли. С другой стороны, можем сами сесть на мель.

– Стало быть, следует пристать?

– Если вы спрашиваете моего мнения, я его говорю. Что за удовольствие идти зря, позволяя распоряжаться судном такому молодцу?

Он махнул рукой в сторону Билла, но в эту минуту к Эджворту подошел Блэквуд.

– А туман-то густеет, – сказал он, садясь. – Счастье наше, что у нас такой искусный рулевой. Здесь бывает часто так, что подует ветер и все это покрывало как рукой снимет. Мне думается, что так будет и в этот раз. Во всяком случае, мы можем пройти еще часа два, пока не доберемся до № 62, у которого останавливаются обыкновенно все суда.

– А не лучше ли нам остановиться теперь?

– Что вы! Это будет совершенно напрасно, только время потеряем. Я так же заинтересован сохранением в целости груза, как и вы! Худого не присоветую. Ах, прах побери! Славный у вас карабин… Что это, пенсильванская работа или вы приобрели его в Кентукки?

– Да, – сказал Эджворт, польщенный похвалой, как всякий охотник, и положил карабин себе поперек на колени дулом к воде, – да, ружьецо хорошее; куплено оно в Кентукки и сослужило мне уже не одну службу.

– Если так, то вы вряд ли и захотели бы с ним расстаться?.. Даже если бы вам предложить другое, пороскошнее? – проговорил Блэквуд, подавая ему карабин из дамасской стали с особым механизмом для предохранения курка.

– Славное ружье и это, – произнес старик, рассматривая поданный карабин. – И бьет хорошо?

– Могу предложить пари, что попаду с шестидесяти шагов в двадцатипятицентовую монетку.

– Вот как! Зачем же вы хотите расстаться с таким славным карабином?

– По правде говоря, жаль мне его, но я решил так. Это ружье досталось мне от приятеля, его уже нет, оно будит во мне грустные воспоминания. Воспользуйтесь случаем, если хотите, большой прибавки я от вас не потребую.

– Нет, – сказал Эджворт, – я свой карабин ни за что не отдам. Вам тяжело то, что напоминает умершего, а я, напротив, именно этим и дорожу. Мой карабин принадлежал прежде сыну… Но это постороннее дело; я не расстанусь с этим карабином ни за что.

– Так не хотите? Позвольте мне хоть рассмотреть его… Выгравировано на дуле имя мастера?

– А я, право, и не заметил. Да не все ли равно, кто сделал оружие, лишь бы оно было хорошо.

– Видите ли, я знаю много мастеров в Кентукки, и мне любопытно, не знакомое ли имя.

Он взял карабин, рассматривая ствол, и открыл полку.

– Осторожнее! – сказал Эджворт. – Вы просыплете порох.

– Да он у вас отсырел, я прибавлю нового.

Он держал карабин в левой руке, сжимая в правой один из гвоздиков, данных ему Биллом.

– Какой у вас порох? – спросил Эджворт, следя за его движениями.

– Самый высший сорт! Посмотрите.

Он подал старику щепотку пороха, и тот стал растирать его на ладони; пользуясь этим мгновением, Блэквуд запустил гвоздь и закрыл полку снова. Эджворт, ничего не подозревая, похвалил порох и поставил ружье на место. Мистрис Эверст наблюдала молча за всей этой сценой.

– Как вы побледнели! – заметил старик. – Вам нездоровится?

– Это ничего, пройдет, – сказала она, – я так испугалась перед нашим отъездом, а теперь эта сырость…

– Вам нужен отдых, – перебил Эджворт, – и мы тотчас устроим вам уголок… И не возражайте.

Он спустился на нижнюю палубу, принес большое одеяло и натянул его, с помощью Блэквуда, так, что образовался шалашик, в котором молодая женщина могла расположиться на ночь без помехи. Женщина может странствовать совершенно безопасно по всем Соединенным Штатам и всегда в случае нужды найдет себе покровителя в первом встречном.

Но мистрис Эверст осталась на палубе. Эджворт тоже не ложился, обращаясь по временам к Биллу с вопросом: не лучше ли стать на якорь?

Но тот находил это излишним. Бросать якорь посредине реки было нелепо, говорил он, потому что тут шли и другие суда, а подойти ближе к берегу значило сесть на мель.

– Бросьте лот, сами увидите, как здесь мелко, – сказал он, и Эджворт убедился в истине его слов. Глубина оказалась всего восемь футов. Продвигаться к берегу было опасно. Но положение было незавидным, и старик расхаживал по палубе с большим беспокойством.

– Вы еще не ложитесь? – сказал он, поравнявшись с мистрис Эверст. – Вам не спится, я понимаю… Видите, я сам на вахте дежурю. Того и гляди налетим…

– Я боюсь не реки, – прошептала она, оглядываясь со страхом. – Нам грозит другое. Где ваш карабин?

– Тут же, у моей койки. Но что такое?

– Осмотрите в нем курок. Не теряйте не минуты! Этот человек держал его в руках. Я долго жила в лесах и сама привыкла обращаться с огнестрельным оружием. Он заклепал чем-то ваше ружье, я в этом уверена, и сделал это в ту минуту, когда вы рассматривали порох…

– Благодарю вас, – сказал старик. – Я тотчас же осмотрю карабин и приведу его в порядок. Но не бойтесь ничего; я жалею, что Тома нет со мною, но надеюсь, что мы избежим опасности и без него. Матросы мои уроженцы Индианы и преданы мне. До свидания!

Глава XXV. Остановка

Туман все густел, и Блэквуд испытывал беспокойство.

– Уверен ли ты, что найдешь остров? – говорил он Биллу. – Ветер крепчает, и нас может отнести.

– Не бойся! – отвечал тот. – Мы заслышим еще издалека плеск волн об устроенное у нас там заграждение. Я легко уговорю этих болванов причалить именно там, где нам нужно. Теперь уже близко.

Блэквуд отошел от него и столкнулся с Эджвортом.

– Вы хотите провести ночь здесь, наверху? – сказал он. – Не лучше ли вам пойти на нижнюю палубу? В ваши лета опасно…

– Не беспокойтесь, – перебил старик, – я привык ко всякой погоде. Но мне нужно и распорядиться. Боб Рой, зови всех на работу! Я хочу остановиться здесь…

– Здесь? – воскликнул Блэквуд. – Но зачем? Билл не находит никакой опасности…

– Может быть, но я неспокоен. Эй, ребята! Гребите к арканзасскому берегу.

– Что вы? – крикнул ему Билл от руля. – Хотите вы наскочить на подводные камни?

– Вовсе нет, – возразил Эджворт, – мы идем возле берега, я могу рассмотреть очертания его сквозь туман…

– Но я вам говорю, что ниже есть прекрасное место для причала! – воскликнул Билл.

– Может быть, – возразил старик хладнокровно, – но осторожность не мешает. Лучше обождать, пока туман не рассеется.

– Однако, мистер Эджворт, – перебил Блэквуд с раздражением, – я полагаю, что мы только потеряем время. Я должен сдать товар завтра утром и хочу прибыть в Викторию на рассвете.

– Вы хотите! – повторил старик. – Мне кажется, что могу хотеть здесь один я. Дело идет не об одном грузе, но о жизни всего экипажа и этой пассажирки. Если же вы боитесь, что груз прибудет в Викторию позднее назначенного часа, то я готов нарушить нашу сделку и возвратить ваш задаток. Я найду другого покупателя на свой товар.

Блэквуд топнул ногой в бешенстве, но Билл исполнял приказания Эджворта, понукая гребцов.

– Что же ты? – шепнул ему Блэквуд, останавливаясь сзади. – Зачем слушаешься старого глупца?.. Если мы простоим здесь, то дело пропало. Туман рассеется к утру.

– Молчи! – проговорил тоже шепотом Билл. – Разве можно нам двоим идти против всех? Надо стараться не возбуждать их подозрений. Старик посматривает на тебя недоверчиво. Когда мы причалим, все пойдут спать, и нам будет легко перерезать канат.

Кругом едва виднелись деревья. Вблизи торчала из воды толстая смоковница.

– Знаешь, – проговорил опять вполголоса Блэквуд, – дело обстоит лучше, чем можно было ожидать. Я узнаю место: наш остров уже недалеко. Правь немного ниже, и мы сядем тогда на мель на западной его стороне.

– Так, – сказал Билл, направляя судно прочь от смоковницы, но Боб Рой, держа уже канат наготове, крикнул ему:

– Лево руля! Лево руля! Хотите, чтобы весь наш труд пропал даром?

– Молчать! – ответил Билл, поворачивая судно в противоположную сторону, но Эджворт оттолкнул его и сам положил руль налево. Боб Рой закричал: «Берегись!», закинул изо всех сил канат за смоковницу и прыгнул сам в воду.

Дело было опасное. Но молодец рассчитал верно. Канат обвился вокруг дерева, и Боб привязал его к крепкому суку. Течением дернуло лодку так сильно, что сам отважный матрос исчез под водой. Но он вынырнул, товарищи помогли ему влезть на борт, и все пришло в прежний порядок. Матросы ужинали. Блэквуд старался скрыть раздражение, а Билл шутил, как ни в чем не бывало. Было довольно шумно на палубе благодаря выпитому виски, но потом мало-помалу люди разошлись на ночлег, и все стихло. Билл улегся у руля, а Блэквуд на носу. Мистрис Эверст ушла под свой навес, Эджворт приютился вместе с Волчком среди тюков с товарами. Он не спал, прислушиваясь к малейшему шороху. Не сомневаясь более в том, что Билл и Блэквуд замышляли что-то недоброе, он решил быть настороже всю ночь.

Несколько часов прошло в полной тишине; слышался только плеск волн о бока судна, да лягушки квакали в соседних болотах. Билл тихо подполз к сообщнику и прошептал:

– Не пора ли?

Блэквуд продолжал лежать неподвижно, но Билл расслышал звук от трения ножа о канат. Он пополз обратно к себе и завернулся в одеяло.

Эджворт видел его движение и приподнялся, но успокоился, когда Билл вернулся на свое место, собираясь заснуть. Сон одолевал и старика; мысли его путались, воспоминания смешивались с настоящим; ему чудилось, что он на берегах Уабаша, близ могилы сына, осененной листвою ив и дубов, поющих над ним свою унылую песню…

Нож Блэквуда пронзил канат, и скоро судно дрогнуло и быстро понеслось по течению, оставляя далеко за собой смоковницу, которая выпрямилась и встряхнулась, радуясь возвращению свободы.

Глава XXVI. Расправа со злодеями

Спавшие не подозревали о грозившей им опасности. Билл разговаривал шепотом с сообщником.

– Мы недалеко уже от нашего острова, – сказал он. – Плеск волн о заграждение становится слышен.

– Но не слишком ли сносит нас вправо? – заметил тихо Блэквуд. – Повернул бы ты руль.

– Нельзя, скрип разбудит людей, по крайней мере старика. Тише! Эта собака ворчит. О, как бы я хотел спустить ее в воду!

– Слушай: надо завалить чем-нибудь выход из нижней палубы, чтобы никто не вышел оттуда. Сдвинем этот тяжелый ящик. Я подам сигнал выстрелом, когда будет надо, а ты расправишься со стариком. Его карабин теперь не опасен… Потом встань у кухонного окна и, если кто из нижних вздумает лезть оттуда, бей его прикладом по голове. Так и справимся со всеми, поодиночке. Попались они, как в мышеловку!

Но Эджворт полудремал. Ворчание собаки и шепот разбойников заставили его взбодриться. Он приподнялся, огляделся, увидал перед собой темную полосу земли.

Он схватил тотчас же свой карабин, вскочил на ноги и увидал, что Билл и Блэквуд заваливают ящиком выход из нижней палубы.

– Что вы делаете! – крикнул он. – Нас уносит!

В то же время он сильно постучал ногой в палубу, давая условный знак Бобу.

– Пора! – шепнул Билл. – Отправляй его на тот свет!

– Что же вы не отвечаете мне, Билл? – продолжал Эджворт.

– Узнаешь сейчас! – проворчал Билл.

Снизу раздавались крики:

– Кто завалил выход?

Заметны были усилия людей сдвинуть эту преграду. Билл видел, что соединенные усилия матросов достигнут цели, и закричал своему товарищу:

– Стреляй! Это и будет сигналом! Нам нужна помощь!

В то же мгновение грянул выстрел, но, к изумлению Билла, Блэквуд взмахнул руками, выронил карабин и упал навзничь. Пуля Эджворта пронзила ему голову насквозь.

– Стой, старый мошенник! – закричал в бешенстве Билл, видя, как Эджворт бросился, чтобы поднять карабин, выроненный убитым. – Стой! Я уложил твоего сына, спроважу вслед за ним и тебя!

Он вырвал ружье из рук старика. Эти слова произвели на отца такое страшное действие, что он, не помня себя, бросился на злодея, прежде чем тот успел опомниться, и схватил его за горло.

Борьба была слишком неравна. Билл занес уже приклад карабина над головой противника, но неожиданный союзник выручил старика: Волчок налетел с размаху на ненавистного рулевого и сбил его с ног.

Матросы, находившиеся внизу, успели выбраться из своей западни. Они бросились к Биллу и обезоружили его, но не могли оттащить Эджворта, искавшего ощупью нож, чтобы заколоть разбойника. Волчок тоже не выпускал из зубов ворота его рубашки, как будто хотел задушить.

– Тише! Я слышу плеск весел, – проговорил Боб.

– Гей! Лодка! – заревел Билл изо всех сил, стараясь поднести к губам свисток. – Гей! Сюда!

Боб зажал ему рот рукой, говоря шепотом товарищам:

– Молчите все, если хотите остаться живы. Я начинаю смекать, в чем дело. Принесите только чем заткнуть ему глотку.

В ответ на крик Билла раздался свист, похожий на совиный.

– Не шевелитесь! – продолжал Боб тихонько. – Этот негодяй заодно с пиратами, это ясно. Если мы не шелохнемся, то, может быть, и ускользнем в темноте и тумане. Держите крепче этого разбойника за ноги! Мистер Эджворт, ради бога, не позволяйте вашей собаке залаять, или мы пропали!

– Билл! – кричали с лодки. – Билл! Что не отвечаешь?

Билл сделал отчаянное усилие, но четверо сильных людей держали его. Судя по плеску весел, лодка пиратов была близко, в каких-нибудь двадцати метрах от судна, и находившиеся на нем испытывали смертельный страх, ожидая нападения каждую минуту. Наконец плеск весел стал ослабевать и скоро замер в отдалении. Один раз еще пронесся совиный крик, и все стихло.

Глава XXVII. Месть женщины

В тот самый вечер, когда Келли отдавал приказания в харчевне «Серый Медведь», жена его, Джорджина, ходила в волнении по роскошному будуару. Глаза ее блестели от гнева, губы судорожно сжимались. Она была крайне раздражена всем, что произошло в последние дни. Келли не было дома двое суток; молодой метис, ее любимец, безгранично преданный ей, не возвращался, Мария бежала неизвестно куда, Питер, посланный разыскивать метиса, не являлся с ответом.

Неизвестность томила ее. Не зная, что думать, она вышла из дома, но тут увидала возвращавшегося с поисков Питера. Она сделала ему знак последовать за ней в комнату, он повиновался, но казался смущенным и молчал. Джорджина схватила его за руку, взглянула пытливо в лицо и спросила:

– Где Олио?

– Не знаю.

– Где он? – повторила она повелительно. – Смотри мне прямо в лицо, Питер, и отвечай.

– Я говорю, не знаю! Во всем лесу нет ни малейшего следа.

– В лесу? Зачем ты искал в лесу? Следы могли быть только по дороге в Хелену, а не там.

– Я смотрел везде… не нашел ничего.

– А в воде, Питер? – проговорила она слабым голосом.

– В воде? – повторил он, оглядываясь с ужасом. – Почему вы думаете о воде?..

Джорджина заметила этот взгляд, побледнела и крикнула:

– Да, в воде, в воде!.. Говори, Питер, не мучь!

– Но я, право, не заглядывал в реку… Только Гаррис полагает, что Олио не выходил на тот берег. Гаррис хотел передать ему что-то. Завидя лодку, он стал поджидать его на тропинке – единственной, по которой можно пройти. Но Олио не показывался.

– Может быть, Олио спрятался, не признав его голоса? Не догадался, что его зовет кто-нибудь из наших?

– И Гаррис тоже подумал, – сказал Питер, говоря уже смелее. – Но ему показалось странным, что негр плывет уже обратно один. Стало быть, он высадил Олио; куда же тот девался? Гаррис пошел к маленькому затону, у которого должна была пристать лодка, он обошел его весь, не найдя следов, что она здесь причаливала. Трава тут густая и помялась бы от ног, если бы кто вышел на берег…

– Что же далее? – спросила Джорджина, видя, что он снова замялся.

– На берегу-то никакого следа, – проговорил Питер в смущении, – но в воде…

– В воде? – повторила она.

– Гаррис мог и ошибиться… Ведь это только его предположения, – произнес Питер. Он знал привязанность мистрис Келли к молодому метису, подозревал многое и боялся навлечь на себя страшный гнев атамана за вмешательство во всю эту историю.

– В чем же состояло предположение Гарриса? – продолжала Джорджина с прежним притворным спокойствием. – Не бойся, Питер, рассказывай все.

– Если вы хотите все знать, – начал он, теребя шляпу в смущении, – то Гаррис видел кровь на поверхности воды. Но могло и почудиться.

– Он не нашел трупа? – спросила Джорджина так тихо, что Питер не сразу расслышал ее вопрос.

– Трупа? Нет. Ведь он ничего не знает, только предполагает. Может быть, Олио воротится еще сегодня или завтра и вы только напрасно тревожитесь.

– Питер, – сказала Джорджина, держась руками за спинку кресла, – я хочу знать всю правду об Олио.

– Так пусть рассказывает вам сам Боливар! – ответил Питер уже резко. – Я признаюсь, что очень желал бы вовсе не вмешиваться в это дело. Капитан может прогневаться.

– Ты разве предполагаешь?..

– Он не жаловал этого метиса и знал, что он служит у вас шпионом.

– Ты думаешь, ему было бы приятно избавиться от этого мальчика и он мог приказать…

– О, мистрис Джорджина, позвольте! – перебил Питер с испугом. – Я еще не потерял здравого смысла и потому не позволю себе никаких догадок! Все это никак до меня не касается, я не суюсь в чужие дела, желаю быть в стороне!

– Ты совершенно прав, Питер. Но если я попрошу тебя оказать мне услугу, за которую пообещаю тебе заплатить по-царски, ты не откажешь мне?

– Отчего же нет, если только я в силах.

– Дай мне свою правую руку в знак клятвы.

Питер поколебался: это дело принимало слишком серьезный оборот, но в глазах молодой женщины было столько мольбы, что он не выдержал и сжал ее нежные белые пальчики.

– Хорошо. Ты дал мне слово, – сказала она. – Сдержи его! Возьми багры и веревки, обыщи тот маленький залив и найди труп.

Она опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

– Когда найдешь, принеси сюда. Надо похоронить Олио по-христиански. Ты исполнишь все?

– Исполню. Но если капитан вернется в это время? Если он хватится меня?

– Я найду предлог. Иди же, я надеюсь на тебя. Принеси тело сюда, в ту комнату за моей спальней. Остальное уже мое дело. Но где негр?

– Мы его связали и заперли, потому что Корни умер от его укуса. Этот негодяй перекусил ему вену, ее никто не сумел перевязать. Мы ждем капитана, он рассудит дело. Если бы Боливар был не негр, то мы все сказали бы, что и поделом этому Корни.

– Приведите сюда Боливара, – сказала Джорджина.

– Что вы! Разве можно без капитана?

– Приведите его связанного и пришлите сюда двух приятелей этого Корни.

– Если вы хотите выудить у него признание насчет Олио, – сказал Питер, – то это напрасно, я думаю. Он упрям, как мул. Но я исполню ваше приказание и попрошу вас, не упоминайте обо мне капитану.

Оставшись одна, Джорджина залилась слезами, но они не могли утолить ее горя. Страстная и порывистая, не знавшая границ ни в любви, ни в ненависти, она была не способна прощать обид и платила за них только мщением, жестоким и беспощадным. А теперь обидчиком был человек, которому она пожертвовала все, ради которого она порвала все связи со светом, переносила опасности. Он, так безгранично любимый ею, изменял ей! Она была в этом уверена, иначе зачем ему было губить бедного, невинного мальчика? И Боливар был орудием его злобы…

«О, – говорила она себе, – если только открою все, узнаю, что сделалось с Олио, берегитесь тогда, Ричард Келли!»

Несколько человек ввели Боливара. Голова его, ушибленная о камень, была обвязана платком и в крови, один глаз заплыл.

Джорджина вынула пистолет, навела его на негра и проговорила:

– Ты в моей власти, твое преступление мне известно, и ничто не спасет тебя от кары, которую ты заслужил. Ты убил юношу, моего питомца, и бросил его тело в воду. Если хочешь остаться в живых, признавайся во всем. Бедный Олио не сделал тебе ничего; шалости его были простительны. Что же побудило тебя погубить его? По чьему наущению ты это сделал? Говори! Я знаю все, но хочу, чтобы ты подтвердил это своим признанием.

– Не знаю, кто наговорил вам всякого вздора, – отвечал Боливар. – А вот меня так действительно обидели ни за что… Если бы масса Келли был здесь…

– Он заступился бы за тебя, это весьма вероятно. Но не уклоняйся от вопроса, или я прострелю тебе голову. Ты должен знать, я не произношу угроз понапрасну.

– Как не знать! Но что мне в том, что убьете? Моя жизнь здесь хуже собачьей. Стреляйте, не боюсь!

– Освободите его от веревок и привяжите его к дереву! – крикнула с бешенством Джорджина. – Увидим, что он скажет под кнутом. Бейте его, пока не признается! Хотя бы на нем не осталось ни лоскута его отвратительной черной кожи!

– Давно надо было погладить его так, – сказал разбойник по прозвищу Клык. Кличка эта была ему дана из-за зуба, торчавшего из-под верхней губы. – Посмотрим, такая ли у него черная кровь, как и шкура. Ну, приготовься, Боливар! Да не признавайся подольше, чтобы дать нам натешиться!

Страшная казнь началась, но негр молчал. Удары сыпались на него, вся спина покрылась одной кровавой раной, но он смотрел твердо в глаза Джорджине, утратившей женскую мягкость в эту минуту. Она не спускала глаз со своей жертвы, произнося ругательства и проклятия, но Боливар молчал; он слабел, взгляд его становился мутным, колени его подогнулись.

– Не молиться ли вздумал? – крикнул Клык. – Поднимайся! Еще успеешь!

И он замахнулся кнутом с новым остервенением.

– Стойте! – произнес повелительный голос, и толпа расступилась, узнав атамана.

Келли, закутанный в мексиканский плащ и в широкополой шляпе, закрывавшей ему лоб, устремил взгляд на исполнявшего приговор и произнес строго:

– Кто осмеливается наказывать здесь помимо моего приказания?

– Я отдала этот приказ! – воскликнула Джорджина. – Этот злодей убил Олио, которого я воспитала и так любила! И ты не можешь противиться исполнению этого приговора. Не можешь, – прибавила она грозно, – если не хочешь оказаться его же сообщником!

– Уведите этого негра, – сказал Келли, не отвечая ей. – Я разберу дело.

– Неужели у тебя достанет духа оправдать его, взять под свою защиту? – гордо заметила Джорджина.

– Уведите этого человека! – повторил Келли грозным голосом. – А ты, Джорджина, уйди. Тебе не место здесь.

Молодая женщина побледнела, но повиновалась и ушла. Клык не уступил так скоро. Он дерзко взглянул на Келли и крикнул:

– Этот мерзавец набросился на белого и его искусал! Он заслужил виселицу! Подчинение вещь хорошая, но и ей есть границы. Мы все американские свободные граждане, большинство у нас порешило, что негра следует наказать…

Он не успел договорить. При свете факелов в руках Келли сверкнув нож, и Клык, простояв несколько секунд с вытаращенными глазами, рухнул навзничь и испустил дух. Между разбойниками послышался ропот, и они двинулись к Келли. Он произнес спокойно:

– Безумные! Мы окружены изменой, наше убежище открыто, нам грозит опасность, а вы сводите свои личные счеты, повинуетесь ревнивой женщине и восстаете против того, кто один еще может вас спасти. Глупцы! Воротитесь на свои места; знайте, что к нашему острову причалила лодка, и тот, кто на ней, выслеживает нас. Надо не выпускать его отсюда. Я переговорю с вами подробнее тотчас, но прежде всего освободите негра и похороните этого негодяя. Смерть его была еще слишком сладка; он дал в Хелене клятву выдать нас, и если не успел сделать это, то потому, что надеялся выторговать себе солидный куш.

Люди молча повиновались, и Келли пошел к Джорджине.

– Где Олио? – воскликнула она. – Где ребенок, которого я воспитала? Единственное существо, бескорыстно преданное мне?.. Он был виновен лишь тем, что так любил меня!

– Что за выходки, – проговорил он спокойно, бросая шляпу на стол. – Почем я знаю, где этот метис? Верно, забаловался в Хелене. Скажи лучше, где эта молодая женщина?

– Олио! Ты говоришь, он вернется! Он там, на дне залива! Милый мальчик! Умереть так…

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Келли смотрел на нее с недоумением.

– Чем был этот Олио для тебя, Джорджина? – проговорил он наконец. – Метис, на которого ты могла смотреть только как на слугу… Я никогда не расспрашивал тебя о рождении этого мальчика, но теперь желал бы знать.

– В его жилах текла кровь великих вождей из рода семинолов! – произнесла она гордо. – Имя его бессмертно в памяти народа.

– А как звали мать? – иронически спросил Келли. Она не ответила, и он вышел из комнаты.

Негр все еще оставался под деревом.

– Боливар, – сказал Келли, – тебя мучили так за то, что ты предан мне? Я знаю все, и ты не можешь оставаться здесь. Джорджине известно твое дело, и она не пропустит первого случая тебе отомстить. Слушай: собери все, что можешь захватить с собой. Мы уедем вместе. Спеши: время дорого, а плыть далеко.

– Но я не могу поднять весла, руки у меня исполосованы кнутом.

– Сядешь у руля. Тебе слишком часто приходилось грести за меня; сегодня будешь отдыхать. С этой минуты, Боливар, мы неразлучны. Будешь верен мне? Исполнишь всякое приказание?

– Вы отомстили за мою обиду, – проговорил негр. – Кровь этого злодея брызнула на меня, и каждая ее капля была бальзамом для моих ран. Этого я никогда не забуду.

– Хорошо! – сказал Келли. – Я верю. Пойди, отдохни в лодке.

Он хотел уже уходить, но негр остановил его.

– Масса, вот два письма, которые я нашел в кармане у метиса.

– Благодарю тебя, – сказал Келли, пряча письма и удаляясь через ворота.

Боливар пробирался к своему шалашу. Он собрал пожитки, не говоря ни с кем, и пошел, старясь не сбиться, среди тумана.

Глава XXVIII. Похождения ирландца

Патрик О'Тул добрался благополучно до островка, на котором жил чудак Брэдшо. Брэдшо старался отговорить его от рискованного предприятия, но упрямый ирландец стоял на своем, говоря, что туманная ночь – самое благоприятное условие для задуманного им дела.

Брэдшо простоял долго на берегу, смотря вслед, пока он не скрылся в тумане. О'Тул был совершенно спокоен; правое дело должно неизбежно восторжествовать.

Но если туман мог помочь высадке, то он же мог и помешать ему открыть самый остров. До этого случая смелому ирландцу не приходилось еще плавать по Миссисипи при таком тумане, иначе он не решился бы пуститься в такой путь без компаса. Но через какой-нибудь час после разлуки с Брэдшо отважный пловец сбился с дороги, и благоразумнее было пристать к арканзасскому берегу и обождать, пока не станет светлее.

По правде сказать, он выбился из сил и перестал грести. Его лодка уперлась в дерево. Наконец-то он наткнулся на сушу! Но он решительно не знал, к чему его принесло: к твердой земле или к острову, к штату Миссисипи или Арканзасу?

Во всяком случае, представлялась возможность отдохнуть от трудов; надо было только привязать лодку покрепче. Дело нелегкое, но после долгих усилий ему удалось ввести суденышко в небольшой затон между высокой водяной порослью. О'Тул завернулся в теплое одеяло, которым великодушно снабдил его Брэдшо, и задремал. Но скоро сквозь сон он заслышал чей-то говор, привстал и пополз тихонько к беседовавшим. Голоса смолкли, он двинулся дальше, и вдруг неожиданно перед ним зыбко выросли какие-то две фигуры. Он едва успел спрятаться в кусты.

– Я говорю тебе, Джонс, что тебе нельзя выехать с острова, не принеся клятвы.

– Я и готов ее принести, – отвечал другой с досадой, – но за что меня держать здесь, когда у меня на мази знатное дельце в штате Миссисипи…

– Клятву приносят на общем собрании во избежание всяких недомолвок и обманов. Собрание завтра вечером. Потерпи.

– А если вас всех здесь захватят, то и меня с вами повесят, совершенно невинного? Очень приятно!

– Ты – невинный?

– Я не участвую в здешних ваших делах… Слушай, Бен, одолжи мне лодку, а я принесу клятву тебе. Не все ли равно?

– Нет, вовсе нет. Я не желаю рисковать из-за тебя своей головой… Но что это? Я наткнулся на что-то…

Ирландец лежал так близко от говоривших, что Бен задел его ногою. О'Тул замер от страха. Бежать было опасно; эти люди, знакомые с местностью, нагнали бы его тотчас; сопротивляться им, хорошо вооруженным, было тоже немыслимо. Самое лучшее, подумал он, притвориться спящим. Но слова Бена заставили его понять всю опасность, которой он подвергался.

– Подумай, – сказал разбойник своему товарищу, тронув Патрика за руку, – эти ленивые собаки просто бросили здесь Клыка. Неужто нам тащить его туда, где следует похоронить? Зароем здесь, ему все одно, где лежать.

Он взял лопату и принялся копать землю.

– А пока ты работаешь, – сказал Джонс, – я пойду посмотрю, нет ли где причаленной лодки… Ты знаешь, атаман велел наблюдать за этим.

– Ловко! – возразил Бен. – Я буду работать, а ты найдешь лодку и улизнешь отсюда! Нет, оставайся и рой яму вместе со мной.

О'Тул дрожал. Рядом с ним рыли могилу для него. Он старался не шелохнуться, зная, что малейшее движение его выдаст. Бен продолжал:

– Нас послали зарыть тело, а потом отыскать лодку этого ирландца и поймать его. Так и сделаем.

«Каким образом могла уже дойти сюда весть о моем, намерении, – думал Патрик. – Я говорил о нем только близким друзьям, и то перед самым моим отъездом». Вдали раздался чей-то крик:

– Бен! Ты здесь?

– Здесь! – отвечал тот. – Что случилось?

– Я нашел лодку! Иди сюда. Придется, может быть, зарывать и еще кое-кого вместе с Клыком!

Кровь застыла в жилах у бедного ирландца. Его лодка была найдена, а с нею отнято всякое средство к бегству.

– Где же лодка? – спрашивал Бен.

– Здесь, неподалеку, у старой смоковницы.

– Хорошо; поджидай ирландца там и уложи его на месте, если он явится. Стрелять не велено.

– А что делать, когда Билл Сэвэдж подведет то судно и подаст сигнал?

– То тебя не касается. Мы с тобой обыщем весь остров и поймаем ирландца, не сквозь землю же он провалился!

Сердце Патрика билось так, что готово было разорваться в груди. Разбойники работали усердно, и яма могла быть скоро готова. Нельзя ли ему было отползти до берега, броситься в воду и уплыть? По реке неслось столько пней и деревьев, что не было опасности утонуть.

Он пополз в сторону, задел за сухой сук, и тот переломился с легким треском. Бен вздрогнул и спросил у товарища:

– Ты слышал, Джонс? Что-то хрустнуло?

– Почудилось тебе. Ну, довольно копать! – проговорил Джонс, вылезая из ямы. – Достаточно глубоко. Да и что я за могильщик? Что же, спустим туда эту падаль, и конец! Очень весело рыть могилы ночью, в темень…

– Ну ладно, молчи! Где же труп? Мне казалось, ближе лежал. Бери же, тащи! Черт возьми, какой тяжелый!

– И теплый еще, – проговорил Джонс, вздрогнув. – Что, если мы живого зароем?

– Какой живой? После ножа Келли живым не останешься. А что он теплый, так немудрено… Порешил его атаман всего час назад. Ну, спускай.

Наступала роковая минута.

Бен стал уже засыпать яму… Патрику осталось на выбор: быть убитым при попытке к бегству или погребенным заживо. Но слова Джонса подали ему мысль о спасении: он слабо простонал.

– Что я говорил? – воскликнул Джонс. – Мы хороним живого!

– Положим, оно бы и не беда, – проворчал Бен, – однако что делать?

В эту минуту раздался выстрел, а следом – свист, весьма знакомый разбойникам.

– Это Сэвэдж! – крикнул Бен с радостью. – Я бегу! А ты, Джонс, вытащи Клыка из ямы. Я скоро вернусь…

– Послушай, однако, – начал Джонс.

– Делай, что говорят! – перебил его Бен сердито. – Говорят тебе, я буду здесь через несколько минут.

Он убежал, а Патрик, хватаясь за последнее средство к спасению, проговорил слабым голосом:

– Помогите… задыхаюсь…

Джонс взял его под руки и потащил вверх.

– Ну, тяжеленько же, – проговорил он. – Не можешь упереться ногами хоть немножко? Вот так…

Человек, которого он считал смертельно раненным, вдруг выпрямился, и прежде чем Джонс успел крикнуть, нанес ему в переносицу такой удар кулаком, что у негодяя посыпались искры из глаз, и он упал на землю, лишась чувств.

О'Тул, очутясь на свободе, бросился через чащу к реке, когда Бен возвращался к могиле, крича убегавшему:

– Куда ты, Джонс? Воротись!

Но мнимый Джонс не слушался, и Бен сказал себе: «Не гнаться же за ним! Да и вернется, некуда ему деваться. Все лодки заняты, а он плавать не мастер; поневоле придет».

Он наткнулся на тело своего товарища. Тот лежал неподвижно, не приходя в себя от глубокого обморока.

– Умер Клык. Теперь уже несомненно мертвый. И то сказать, Клык: ты должен быть благодарен атаману: он избавил тебя от виселицы.

Бен спихнул Джонса в яму и засыпал землей своего товарища, живого и оглушенного ударом Патрика.

Глава XXIX. Пароход «Черный сокол»

Барка Эджворта продолжала свой путь. Боб Рой стоял у руля. Связанный Билл не мог подать ни малейшего сигнала сообщникам, но положение плывших было еще не безопасным. Туман не позволял определить места, в котором находилось судно, и экипаж мог ожидать нового нападения.

С некоторых пор Боб Рой заметил нечто как будто прицепившееся к рулю и ждал с нетерпением рассвета, чтобы рассмотреть, что это было. Ему послышался стон. Стало ясно, что судно тащило за собой какого-то человека. Друга или недруга?

– Эй, ты! Как тебя звать? – закричал Боб. – Отвечай, не то стряхну…

– Что такое? – спросил Эджворт, подходя.

– Примите меня… – раздалось снизу.

– Примите! – передразнил Боб. – Как принять? Лодки у нас нет: карабкайся наверх сам. Хочешь, весло тебе опустим?

– Не могу, из сил выбился… Помогите…

– Можно бросить ему веревку, – сказал Эджворт.

– Это не поможет, – возразил Боб. – Он полумертвый. Придется лезть к нему.

– А если это один из пиратов?

– Если даже и так, он не в силах повредить нам.

Боб разделся.

– Держите крепче веревку, – сказал он матросам, – а я спущусь вниз и обвяжу ею этого беднягу.

Он подплыл к едва державшемуся на воде человеку и крикнул:

– Готово! Тяните!

Через минуту погибавший лежал на палубе. Его укутали теплыми одеялами, и первое слово, которое он произнес, обогревшись, было:

– Водки!

Матросы, уважавшие драгоценную влагу, поспешили исполнить его желание.

Читатели узнали в этом спасенном Патрика О'Тула. Оправившись, он рассказал все, что успел узнать на острове, и Эджворт пришел в ужас, думая об опасности и о тех громадных разветвлениях шайки, позволявших членам ее передавать друг другу известия с такой быстротой. Что надо делать теперь? Огласить дело, заявить властям? Но скоро ли можно было устроить облаву на разбойников?

Судно продолжало идти, скоро вахтенный заявил, что справа виднеется огонь. Свет был из топки какого-то парохода, стоявшего на якоре. Эджворт велел матросам налечь дружнее на весла, и скоро тяжелое судно приблизилось к выдавшемуся в реку уступу, пониже того места, у которого стоял пароход.

О'Тул, совершенно оправившийся, выскочил на берег и пошел вместе с Эджвортом к капитану этого судна, которое шло из Порт-Джонсбора в Сен-Луи на Красной реке и звалось «Черный Сокол». На нем находился батальон солдат, переводимый с границы индейской территории в Миссури.

Командир парохода, капитан Кольборн, старый служака, выслушал рассказ О'Тула об острове и решил отправиться туда тотчас же, на рекогносцировку. Если ирландец не ошибался в своих предположениях, то следовало не терять ни минуты и действовать энергично. О'Тул заметил, что не может определить с точностью того острова, но Эджворт был вполне уверен, что его судно остановилось у № 61.

Капитан Кольборн распорядился перевести Билла на пароход, но разбойник угрюмо молчал в ответ на расспросы и угрозы. Не добившись ничего, капитан решил, что отыщет остров и без помощи этого негодяя. Эджворт очень желал продолжать путь для сбыта товара и для доставки пассажирки на место, но Кольборн требовал его присутствия. Матросы хотели тоже участвовать в экспедиции против пиратов. Капитан решил окончательно вопрос тем, что закупил у старика весь запас виски для миссурийского гарнизона, после чего бочка с водкой и весь остальной груз были перенесены на пароход.

Прежде чем сняться с якоря, капитан сделал смотр своим солдатам, раздал оружие и вызвал охотников для схватки с пиратами. Но пришлось кинуть жребий – все изъявили желание быть первыми в деле. Следовало напасть там, где стояла, по предположению О'Тула, флотилия разбойников, и отрезать им всякий путь к бегству.

Глава XXX. Два волка против волчицы

Том Барнвел, заключенный в тюрьму, предавался невеселым размышлениям. Он ходил взад и вперед по своей узенькой камере, тщетно стараясь уяснить себе все происшедшее. Гэвс был отъявленный мошенник, в этом не было никакого сомнения, но поведение судьи казалось непонятным. Неужели арест Тома был устроен с целью помешать открытию какого-нибудь злодейства? Эта мысль поразила молодого человека. Однако его арестовал настоящий, не переодетый констебль, притом в присутствии самого судьи. Но кто был обвинителем Тома? Все это было загадочно. Тюрьма находилась на одной улице с домиком мистрис Брэдфорд, и молодой человек, глядя в оконце, видел ее крыльцо. В эту минуту там стоял человек, незадолго перед тем стучавшийся у этого входа. На улице было темно, и Том не мог разглядеть его лица, но это был тот же рост, та же осанка, словом, опять мистер Гэвс.

Неужели он покинул больную жену и снова пришел сюда? По какому неотложному делу?

Дверь в домике открылась, пришедший исчез, и на улице стало совершенно безлюдно. Мало-помалу погасли огни в соседних домах, и только у мистрис Брэдфорд продолжало светиться верхнее окошко.

Тому послышался крик, но тотчас же все смолкло опять. Молодой человек постоял в раздумье, лег на жесткую постель и забылся тяжелым сном.

В доме мистрис Брэдфорд происходила весьма оживленная сцена. Том не ошибся, заподозрив в ночном посетителе мнимого Гэвса. Старуха долго не отворяла ему, но он знал ее привычки и потому, постучав напрасно в дверь несколько раз, он нагнулся к замочной скважине и сказал:

– Мистрис Брэдфорд, я знаю, что вы только притворяетесь, что спите и не слышите моего стука, а сами стоите тут же, за дверью. Поэтому я буду стучать до тех пор, пока соседи не прикажут мне перестать, а они начинают уже обращать внимание.

Дверь тотчас отворилась, и Сандерс вошел.

– Что это такое, однако? – начала хозяйка.

– Тише, моя красавица, тише! – перебил он. – Очаровательная Луиза, не бойтесь, ваше целомудрие в полной безопасности…

– Чтоб вам палач шею свернул! – крикнула она в бешенстве. – Что вы ломитесь к беззащитной вдове? Или вы помешаны и хотите погубить и меня и себя?

– Вовсе нет такого намерения, моя прелесть! – отвечал Сандерс, пытаясь обнять ее за талию, но она отстранилась с негодованием. – Я не желаю губить никого, но я должен сказать вам, прекраснейшая из всех здешних лавочниц, что я продрог, взмок, изнемогаю от голода и жажды. Прежде всего подкрепите меня, а потом и поговорим.

– И я должна впускать к себе на ночь всяких бродяг потому только, что им нужно скрываться? Мистер Сандерс, это ни на что не похоже! Мой покойник… Но что вы делаете? Зачем вы стараетесь отворить дверь в эту комнату?

– Затем, – отвечал он со смехом, – что там мне будет покойнее сидеть, чем здесь, в сенях. Вы дадите мне чего-нибудь поужинать?

– Уходите! У меня не постоялый двор! – крикнула она.

– А мне нужен приют на ночь, – возразил он с невозмутимым спокойствием. – Видите, я говорю с вами по-приятельски, дорогая мистрис Брэдфорд, но если мои нежные мольбы не трогают вас…

– Убирайтесь со своими глупостями! – перебила она.

– В таком случае, – продолжал он, внезапно меняя тон, – я прибегну и к другому средству.

– Вы грозите мне?

– Да, но я не желал бы произносить имени, которое может передать вашу шейку в руки палача. Неужели я должен буду упомянуть о гвозде, который может стать гвоздем к вашему собственному гробу?

Мистрис Брэдфорд побледнела и произнесла изменившимся голосом:

– Что за странные речи! Я вас не понимаю, но не хочу спорить более. Ночь такая холодная… притом здесь один человек, с ним мне не особенно приятно оставаться вдвоем…

– А кто этот человек, смею спросить? Вы понимаете, что в моем положении…

Мистрис Брэдфорд оглянулась украдкою и шепнула:

– Это Генри Коттон. Вы видите теперь, что я не могла впустить нового постояльца без всякого опроса.

«Как он сюда попал, и именно сегодня? – подумал Сандерс, следуя за хозяйкой наверх. – Впрочем, может быть, оно и кстати».

Комната, в которую мистрис Брэдфорд ввела посетителя, освещалась ярко пылавшим камином, но окна ее были завешены плотными занавесями, не позволявшими приметить с улицы этот свет. Коттон сидел у огня, вытянувшись в большом мягком кресле перед столиком, на котором стояло вино, и походил скорее на хозяина дома, чем на преступника. Он не испугался Сандерса, уверенный, что мистрис Брэдфорд не сведет его с каким-нибудь опасным человеком. Она отпустила служанку в ожидании Коттона, позволив ей вернуться лишь на следующее утро.

– Как поживаете, любезный друг? – спросил Сандерс, подходя ближе. – Принесла ли вам пользу прогулка бегом?

Коттон взглянул на него, вгляделся в лицо и крикнул:

– Сандерс! Приятель! Давно не видались!

– Не особенно давно, – возразил Сандерс, пожимая ему руку. – Часов десять или двенадцать не более.

– Как так? – спросил озадаченный Коттон.

Сандерс принялся со смехом рассказывать о том, как и ему пришлось принимать участие в погоне за беглецами; Уильям Кук избежал смерти от пули Коттона благодаря его появлению на месте схватки.

– Да, – сказал Коттон, ударяя кулаком по столу, – если бы ты не подскакал, я покончил бы с ним. Но может быть, так и лучше. Смерть этого молодца наделала бы шума.

Мистрис Брэдфорд внесла приготовленную закуску, и приятели молча принялись пожирать все с такой жадностью, что хозяйка испугалась за участь остальных припасов в кладовой. Она поспешила внести большую миску с пылавшим в ней пуншем, и тогда друзья отодвинули тарелки, взялись за стаканы и продолжали начатую беседу.

– Я вижу, – начал Коттон, – что мне приходится окончательно примкнуть к вам. У меня нет другого пристанище; меня травят, как собаку. Бери меня с собой, Сандерс, только дай мне отдохнуть денька два. Я страшно измучен и не хотел бы явиться таким на остров… Но скажи мне, какие требуются условия?

Сандерс молчал, раздумывая, сказать ли Коттону, что союз рушится и дело идет об общем спасении. Но признаться в этом при мистрис Брэдфорд значило лишить себя возможности выудить у нее какую-нибудь сумму…

– Так ты к нам? – сказал он громко. – Это прекрасно. Тебе известно, какую клятву мы приносим?..

Хозяйка вышла, унося тарелки, и он договорил шепотом, наклоняясь к товарищу:

– Пусть старуха уляжется… Мне надо многое тебе сообщить, но так, чтобы она не слыхала. Тише! Идет. Поговорим о посторонних вещах.

И он принялся рассказывать Коттону, как ловко засадили в тюрьму ни чем не повинного человека с целью помешать ему открыть кое-что насчет шайки.

– На чем же вы порешили? – спросила мистрис Брэдфорд, возвращаясь. – Вы хотите на остров, Коттон? И хорошо делаете; на вашем месте, я отправилась бы тотчас. Мой покойник говаривал: «Луиза, не откладывай дела никогда…»

– Плохо ему пришлось кончить! – перебил Сандерс, подмигивая Коттону.

– Плохо? – повторила мистрис Брэдфорд. – Что вы хотите сказать? Сплетни слушаете!

– Сплетни, конечно, – сказал насмешливо Коттон, – и чем толковать о них, дайте-ка мне лучше хорошенькую сигару, добрейшая хозяйка. Смерть курить хочется. Я был лишен этого удовольствия три недели.

– Вы хотите курить здесь, закоптить всю лучшую комнату! Ни за что!

– Только по одной сигаре, милейшая моя. За это преподнесу вам целый ящик французских лент и цветов, – сказал Сандерс.

– Будто и преподнесете?..

– Непременно.

– Ах, как эти мужчины умеют подъехать! Но куда старухе рядиться…

– Какая вы старуха, добрейшая мистрис Брэдфорд? Да вы еще заткнете за пояс любую девушку…

– Льстец! – сказала она, трепля его ласково по щеке. – Нечего делать, надо дать вам по сигаре.

Лишь только она затворила за собой дверь, Сандерс сказал поспешно товарищу:

– Тебе нельзя найти убежище на нашем острове. Мулат, который был с тобою, попался и выдал все. Нам надо думать только о своем спасении.

– Что же нам делать?

– Следует выманить у этой ведьмы денег. Она не подозревает ничего, и нам не следует говорить ей.

– Но есть ли у нее деньги?

– Она толкует, что ничего нет, но это неправда. Слишком давно занимается укрывательством, чтобы не скопить порядочного капитала.

– И она даст добровольно?

– Надеюсь. А если нет… Но тише. Мне кажется, она подслушивает за дверью.

Старуха вошла с сигарами. Сандерс предложил ей отведать пунша; она отлила немного в стакан, выпила и села в углу комнаты. Против своего обыкновения, она не вмешивалась в разговор и скоро задремала под говор приятелей. Однако она не спала, но так искусно обманывала гостей всхрапыванием, что они считали ее уснувшей и возобновили деловой разговор.

– Не пойти ли нам тотчас в харчевню, чтобы встретить там Келли и узнать все от него? – спрашивал Коттон.

– Да, но только прежде мне надо побеседовать с мистрис Брэдфорд, – отвечал Сандерс.

– Ты все надеешься, что она даст тебе денег.

– Надеюсь, потому что знаю одно словечко…

– Не то ли, что известно и мне? Но стой, она смотрит! Вы не спите, хозяюшка?

Старуха, пойманная врасплох, не растерялась.

– Ух! – проговорила она, потягиваясь. – Я и впрямь задремала. Это вы, Коттон, с вашими рассказами. Слушала да и клюнула носом. Рассказывали бы что веселенькое, так и не наводили бы сна на людей… Но который час?

– Уже десять есть, – сказал Сандерс. – Я слышал, как прокричал это ночной сторож.

– Так пойти мне, поубавить вам масла в лампу, – проговорила она, – а потом ложитесь-ка спать. Вам надо встать завтра с зарею.

Она старалась казаться спокойной, но думала только о том, как бы выйти из комнаты, в которой ей грозила опасность, она была убеждена в этом. Сердце билось учащенно, она взялась уже за ручку двери. Еще шаг – и она переступит порог, захлопнет дверь, задвинет засов…

Но Коттон угадал ее мысли, бросился к ней и схватив ее за руку.

– Помогите! – крикнула она. – Помогите!..

Она не успела произнести ничего более. Сильный удар кулаком в голову повалил ее, и она осталась недвижимой на полу.

– Коттон, – прошептал Сандерс, оглядываясь со страхом, – что ты сделал? Ведь ты убил ее!

– Ну что же, может быть! – ответил тот. – Дело теперь в деньгах; куда она прятала их?

– Я не знаю; вероятно, у себя в спальне.

– Так пойдем туда! Ты боишься перешагнуть через труп? Или никогда не видал мертвецов?

Но дверь в спальню оказалась запертой. Коттон нагнулся к трупу, говоря насмешливо:

– Одолжите ваши ключи, многоуважаемая мистрис Брэдфорд…

Он отвязал большую связку ключей от ее пояса и вошел с товарищем в спальню. Они тщетно обшарили комоды и столы; денег не было; им попались под руку лишь дешевые золотые вещицы, они поспешили запрятать их себе в карманы.

– Но где же, дьявол ее побери, прятала она деньги? – воскликнул с бешенством Коттон.

– Это все ты виноват! – вскинулся на него Сандерс. – Сразу кулаки в ход пустил! Я бы сумел выудить у нее порядочную сумму.

– Да, дал бы ей время выбежать и крикнуть на всю улицу: «Грабят!..» Постой, что это?..

Внизу раздался стук в дверь. Преступники вздрогнули, стук усиливался.

– Мы пропали! – прошептал Сандерс.

– Надо бежать, – ответил Коттон. – Ты выходы знаешь?

– Нет, еще собаки нападут, если выскочим на двор.

– Эй! – раздался голос внизу. – Мистрис Брэдфорд, что там у вас?

Коттон замер от страха, но Сандерс схватил один из чепцов старухи, выпавший из комода, надел его и высунулся из окна.

– Что ты делаешь? – говорил ему Коттон в испуге, но Сандерс крикнул вниз, выставя только голову из-за занавесок и подражая голосу старухи:

– Кто там? Что вы не даете покоя бедной одинокой женщине?.. Какой нахал позволяет себе стучать?

– Это я, мистрис Брэдфорд, ночной сторож. Мне послышался крик у вас в доме, и так как виден еще свет…

– Вам чудится, убирайтесь!

Сандерс захлопнул окно; сторож пошел прочь, посмеиваясь и ворча:

– Сама, должно быть, хватила сегодня вечерком лишку и не помнит, как крикнула!

Он прошел до перекрестка и стукнул о тротуар палкой с железным наконечником. Такой же стук повторился по всем городским кварталам: сторожа давали знак, что бодрствуют и могут оказать помощь друг другу в случае надобности.

Шаги сторожа смолкли в отдалении. Сандерс сбросил чепец и сказал товарищу:

– Что же, поищем еще. Мы теперь в безопасности; сторож не зайдет более на эту улицу до утра.

Взяв лампу, он снова принялся шарить по всем уголкам, но и эти поиски оказались напрасными. Начинало немного светать, и разбойники, проклиная старуху, видели, что им надо уходить. Они выбрались осторожно из дома и направились к харчевне «Серый Медведь».

Глава XXXI. Двойник

Утренний ветер разогнал туман, и солнце поднялось над городом во всем блеске.

Адель стояла у окна в гостиной мистрис Дэйтон и смотрела на небо.

– Люси, – сказала она, – солнце рассеяло мрак. Я испытываю нечто подобное, когда освобождаюсь от городских условностей. Но что с тобою, Люси? Ты плачешь? Со вчерашнего вечера ты так грустна… Или тебя тревожит Мария?

– Я сама не знаю, что со мною, – отвечала мистрис Дэйтон, – но с самого нашего возвращения с фермы меня что-то томит… Я готова плакать без всякой причины.

– Тебя расстроило несчастье Марии, вот и все. Успокойся, моя милая.

– Нет, Адель, не одно это. Мне становится ненавистным сам этот город. Муж мой никогда не бывает дома. Он так переменился.

– Это правда, он бывал прежде такой веселый, шутил, а теперь стал угрюмый, задумчивый, вздрагивает при всяком движении на улице… Но он ночевал дома сегодня?

– Да, он вернулся около двух часов ночи, и очень измученный. Эти вечные разъезды во всякое время, среди сырости, по болотам, окончательно расстроят его здоровье. И теперь надо пойти его разбудить; он хотел встать в восемь часов, чтобы опять ехать куда-то.

– Что это за новый негр у вас внизу? – спросила Адель. – Совершенный дикарь какой-то.

– Муж сказал мимоходом, что купил его дешево у каких-то проезжих эмигрантов, – ответила Люси. – Он заболел у них дорогой, и Джордж хочет отправить его для поправки на свою плантацию. Но как чувствует себя Мария?

– Ей лучше. Она спит совершенно спокойно. Но где пропадает мистер Гэвс?

Молодой человек, которого Адель увидела из окна, соскочил с седла и бросился в дом, не дав себе времени привязать к крыльцу взмыленную лошадь. Он взбежал по лестнице, спрашивая у прислуги, дома ли мистер Дэйтон.

Люси отворила дверь гостиной, приглашая его войти. Он казался очень взволнованным.

– Простите меня, – сказал он, – но я должен переговорить тотчас же с судьей… Могу я видеть его?

– Он спит еще и не совсем здоров, – ответила мистрис Дэйтон, – но я разбужу его…

– Прошу вас. Мне не хотелось бы его беспокоить, но дело важно. Оно касается тысяч людей… И мистер Гэвс сообщил уже судье все, что нужно?

– Мистер Гэвс? Да он не был здесь, – сказала мистрис Дэйтон.

– Не был? Это очень странно… – проговорил Уильям Кук, задумываясь. – Он не был… но в таком случае мне еще более необходимо видеть мистера Дэйтона…

– Я вызову его, – сказала Люси. – Посидите пока с мисс Адель.

Но Уильям ходил по комнате, скрестив руки на груди и не говоря ни слова.

– Вы не находите поведение мистера Гэвса очень загадочным? – спросила Адель, прерывая молчание.

Он остановился, глядя ей прямо в лицо.

– Да, мисс, оно подозрительно. Мне давно это кажется.

– А поправляется ли мулат? Хорошо ли пользовал его мистер Гэвс?

– Мистер Гэвс? Да разве он врач?

– Он сказал нам, что способен оказывать врачебную помощь и что он останется на ферме ради того, чтобы наблюдать за лечением мулата.

– Вот как! Да он уморил бы его с величайшей радостью! Он готов был это сделать, если бы мы не помешали ему!..

Дверь отворилась. Дэйтон был очень бледен, глаза его впали, волосы падали в беспорядке на белый, как мрамор, лоб, но он поклонился приветливо посетителю и протянул руку, говоря:

– Добро пожаловать в наш город и ко мне в дом. Вы хотите сообщить мне что-то важное, если пожаловали так рано?

– Мистер Дэйтон! – проговорил Кук, смотря на него с изумлением. – Но я имел уже честь вас видеть! Вы не мистер Уартон из Фурш-ла-Фава? Не присутствовали вы на собрании Регуляторов, две недели назад?

– Я? В Фурш-ла-Фаве? – возразил Дэйтон, смеясь. – Между мной, лицом административным, и трибуналом Регуляторов не может быть ничего общего. Что вам вздумалось?..

– Но вы походите как две капли воды на того человека, который был с нами в Фурш-ла-Фаве и назывался Уартоном, – сказал Уильям. – Нельзя представить себе другого подобного сходства.

– Уартон, говорите вы? – задумался Дэйтон. – Позвольте, Уартон… Мне что-то уже говорили по этому поводу… Да, находят сходство. Бывает…

– Но это что-то совсем удивительное, – продолжал Кук. – Лицо этого Уартона слишком врезалось мне в память, чтобы я мог ошибиться.

– Мистер Кук, – сказал Дэйтон, улыбаясь, – имею честь представить вам мистрис Дэйтон. Надеюсь, вы положитесь, по крайней мере, на ее свидетельство. Она скажет вам, что я не Уартон, а Джордж Дэйтон, мировой судья.

Кук поклонился Люси в смущении, но не мог удержаться, чтобы не сказать с прежним недоверием:

– И даже этот небольшой шрам на лбу… слишком странно!

– Чему обязан я вашим посещением? – вежливо спросил Дэйтон.

– Я хотел бы поговорить с вами наедине – отвечал молодой человек. – Дело очень важное.

Дамы вышли, и он остался наедине с хозяином.

Глава XXXII. Расследование

– Мистер Дэйтон, – начал Уильям, – Гэвс уехал с нашей фермы вчера со специальным, очень важным поручением к вам. Между тем, как мне сообщили, он и не был вовсе в Хелене!

– Вы ошибаетесь, – перебил Дэйтон. – Он был здесь, и если вы прибыли по тому же поводу, то ваше волнение понятно.

– Был здесь?

– Я встретил его на улице и отправил его тотчас же в Синквиль из-за важности дела. Он сказал мне: вы намереваетесь поднять весь округ для нанесения решительного удара. Так это?

– Да.

– Прекрасно. Но я думаю, надо отложить действия до получения вестей из Синквиля. Мистер Гэвс совершенно прав, настаивая на необходимости держать дело в тайне, чтобы не подать подозрения пиратам. Фермерам не следует показываться в Хелене, прежде чем все не будет организовано.

– Нам требуется иметь наготове свои силы, – сказал Уильям. – И мы сосредоточили их неподалеку от города. Я прибыл пока один, только с Джеймсом, однако мы примем некоторые меры.

Гэвс должен был сообщить вам о бегстве Коттона из тюрьмы.

Дэйтон кивнул.

– Меня с Джеймсом не пустили сегодня на рассвете в харчевню «Серый Медведь», когда мы хотели напиться кофе.

– И это кажется вам подозрительным?

– Да, потому что мы слушали там большой разговор, а при нашем появлении все стихло. Далее: с того берега подавали сигналы ракетами. Мы притаились. Из харчевни ответили на сигнал, и тотчас же с той стороны отделилась лодка…

– И она причалила к харчевне?

– Так точно.

Дэйтон задумался, потом спросил:

– Много ли было пущено ракет? Какого цвета?

– Сколько и какого цвета? – повторил молодой фермер с удивлением. – Я не обратил внимания! Или вам известны эти сигналы?

– Лично мне – нет, но я хочу этим сказать, что судовщики переговариваются часто таким способом между собой с одного берега на другой. Наконец, кто-нибудь мог пускать ракеты просто ради забавы…

– Хорошо. Но отчего потушили они в харчевне огни при нашем приходе? Почему не впустили нас?

– Может быть, простая случайность.

Дверь в комнату отворилась, и Адель вошла, чтобы взять шляпу.

– Извините, если я помешала, – сказала она, – но мне надо ехать к мистрис Смарт…

Она взяла шляпу и хотела уйти, но нарочно замешкалась у рабочего столика, услышав, что Кук говорил:

– Джеймс Лэйвли решил присматривать за этой харчевней и дожидается теперь в рощице, неподалеку от нее.

– Прощайте, господа, – сказала девушка, уходя.

– По моему мнению, – продолжал Уильям, не обратив внимания на ее визит, – нам следует тотчас же произвести обыск в этом притоне.

– Любезный мистер Кук, – произнес судья серьезно, – я не могу вторгаться в жилище свободного гражданина на основании одних только подозрений. Если бы были доказательства…

– О, если бы у нас были прямые доказательства, то мы распорядились бы сами! – ответил презрительно молодой человек. – Но именно потому, что имеем только подозрения, мы и прибегаем к помощи властей.

– Послушайте, мистер Кук, мы не в Фурш-Ла-Фаве, не в таких местах, где господствует закон Линча. Вы принадлежите к Союзу Регуляторов?

– Вы не ошибаетесь! – резко ответил Кук.

– Прекрасно, но позвольте вам заметить, что мы здесь в цивилизованном городе и я, хотя вполне сочувствую вам, все же обязан воспрепятствовать всякому проявлению насилия с вашей стороны.

– Так мы не можем на вас рассчитывать?

– Никак, – ответил Дэйтон. – Напротив того, я не допущу ничего незаконного. Я сам считал эту харчевню воровским притоном, но это просто игорный дом, и я его закрою, отняв у хозяина патент на торговлю.

На улице раздался шум, слышались крики.

– Что случилось? – проговорил Уильям. – Кого-то убили. Надо узнать!

Он схватил шляпу и выбежал вон, едва не сбив с ног полицейского, входившего к Дэйтону. В толпе, запрудившей улицу, находилось несколько знакомых, и он спросил:

– Ну что, ребята? Вы пришли расправиться со злодеями?

– Нет еще, Кук, – ответил ему высокий уроженец Виргинии. – Мы решили прийти сначала к судье. Необходимо произвести обыск в городе.

Толпа продолжала шуметь. Слышались возгласы:

– Убили бедную! Добрая была!.. Ну как там добрая! Преехидная!.. Да что же это судья не выходит?..

– Джентльмены! – раздался голос Дэйтона, появившегося на крыльце в сопровождении констебля. – Я узнал, в городе совершено зверское убийство, и приму немедленно должные меры.

– Они приняты уже! – перебил без церемоний виргинец. – Мы оцепили город, так что ни одно судно не может выйти отсюда.

Дэйтон не слушал его, он стоял бледный, не сводя глаз с реки, но вдруг, завидев большую плоскодонную барку, подходившую к берегу, он преобразился. Глаза оживились, и он слегка усмехнулся, как бы приветствуя зеленый с красным флаг, развевавшийся на корме этого судна.

– Присяжные оповещены? – спросил он у констебля.

– Все собрались уже, ваша милость.

– Так идемте, джентльмены, – произнес Дэйтон, направляясь к дому убитой.

Толпа двинулась за ним. В это время кто-то тронул виргинца за рукав. Он повернул голову и увидел какого-то мальчика в фермерской одежде, сшитой не на его рост. Блуза сидела на нем мешковато, рукава были слишком длинны, так что закрывали кисти его рук; старая большая шляпа спускалась на глаза.

– Сэр, – сказал он виргинцу, – этот джентльмен в белой шляпе, который идет впереди всех, это здешний мировой судья?

– Так точно, мой милый.

– А как его зовут?

– Дэйтон. А тот, что рядом с ним, это здешний констебль.

– И он, этот Дэйтон, живет всегда здесь?

– Разумеется, где же больше? Но мы отстали от других. Чего вам еще?

– Не можете ли вы рассказать мне…

– О, теперь мне не до рассказов, извините. Но если вам нужно узнать что-нибудь еще о мистере Дэйтоне, то обратитесь к его жене. Вон она, смотрит из окна.

Мальчик бросился вперед и остановился перед окном, в котором виднелась Люси. Он постоял, колеблясь, решился на отчаянный шаг и бросился в дом, захлопнув за собой входную дверь.

В доме убитой собрался народ, но в той комнате, где лежало тело, находились одни присяжные. Когда прибыл судья, констебль прочел протокол, скрепленный свидетельскими показаниями: два сторожа слышали ночью крик, но успокоились, когда один из них, подойдя, окликнул мистрис Брэдфорд и она сама выглянула из окна. К рассвету же они увидали каких-то двух людей, спешивших из города, но не успели их догнать. Убийство было открыто служанкой; возвратясь, она нашла дом открытым, а хозяйку мертвой на постели и поспешила созвать соседей.

При обыске, произведенном в помещении, на столе, у лампы, были найдены остатки пунша, небольшой бумажник, простой охотничий нож, почти совершенно новый, и два окурка сигар. Было известно, что сама старуха не курила; тут были, по всей вероятности, мужчины. Один из сторожей говорил, что действительно к мистрис Брэдфорд приходили накануне двое людей, но не вместе и она сама их впустила к себе.

Среди толпившихся в комнате находился немец, торговавший разными мелочами. Он взглянул на нож, переходивший из рук в руки, взял его, осмотрел со всех сторон и сказал:

– Я знаю, чей это нож.

Все глаза обратились на него, а констебль хлопнул его по плечу, говоря:

– Вы знаете это, Бамбергер? Так заявите скорее, хотя старуха была убита не ножом, но он будет уликой против убийц.

– Этот самый нож был продан мною в прошлый четверг за один доллар молодому фермеру Джеймсу Лэйвли.

– Лэйвли! – проговорил констебль с изумлением. – Лэйвли не может быть убийцей…

– Джеймс Лэйвли? – подхватил с живостью Дэйтон. – Как странно. Где мистер Кук? Он сам говорил мне, что прибыл сюда с этим Лэйвли перед рассветом… Этот нож… Дело принимает неожиданную окраску.

– Необходимо допросить обоих, Лэйвли и Кука, – сказал один из присяжных. – Где они?

– Я здесь, – сказал Кук, который был все время на улице и узнал от прибежавшего к нему приятеля о возникшем против него подозрении. – Я здесь, и Джеймс Лэйвли тоже недалеко. Кто осмеливается возводить обвинение…

– Тише! – остановил его строго судья. – На подозрение не отвечают громкими фразами. Взгляните лучше на этот нож.

– Ах, проклятие! – воскликнул Кук. – Этот злодей вмешался и здесь? Он украл у нас… Но это уже ему не пройдет! Попадет он нам в руки, и тогда…

– Вы признаете нож? – спросил нетерпеливо Дэйтон.

– Третьего дня, – сказал Уильям, – этот разбойник Коттон украл у нас разные охотничьи принадлежности, и нож в том числе. Но его надо поймать, он здесь, в городе. Идем, ребята!

Он повернулся к двери, но по знаку судьи констебль загородил ему дорогу.

– Когда прибыли вы в Хелену? – спросил Дэйтон.

– Я? Для чего вам это нужно звать?

– Отвечайте без рассуждений.

– Хорошо. Сегодня утром.

– В котором часу?

– У меня нет часов, но могу сказать, что это было перед рассветом. Будет с вас?

– Как зовут молодого человека, он прибыл с вами и ему принадлежит этот нож?

– Мистер Дэйтон, я уже говорил вам…

– Отвечайте на вопрос: где Джеймс Лэйвли?

– Да, всякий вопрос требует ответа, – произнес резким голосом какой-то вновь появившийся человек.

Увидя его, Дэйтон сказал с довольным видом:

– А! Судья Порель из Синквиля! Вы кстати: поможете нам словом и делом.

– Говорят, здесь совершено убийство? – спросил Порель.

Кук направился к выходу, говоря:

– Нечего терять время на пустые формальности! Друзья, за мной!

– Стойте! – произнес констебль, кладя ему руку на плечо. – Именем закона, я арестую вас!

– К черту ваши законы! – крикнул Кук, отбиваясь от него. – Граждане Виргинии и Хелены! Помогите!

Но вновь пришедшие закричали в свою очередь:

– Кто стоит за порядок, помогайте полиции!

– Вы называете это порядком? – кричал Уильям, борясь с теми, кто удерживал его. – Берегитесь вы, Уартон или Дэйтон, или как вы там еще называетесь! Виргинцы, выручайте!

Началась жестокая свалка, кончившаяся, однако, в пользу Дэйтона, который хладнокровно отдал приказ отвести Кука в тюрьму.

– Виргинцы! – крикнул Уильям, находясь уже на пороге. – Окажите мне последнюю услугу!

– Молчать! – перебил его констебль, но он успел закричать, пока его уводили:

– Предупредите Джеймса Лэйвли! Сделай это ты, Майлз!

– Ладно, – ответил высокий виргинец, – но где его найти?

– Он… – начал Уильям, но его увлекли силой, и товарищ не успел расслышать конца его фразы.

«Что же мне делать? – подумал тот. – Предупредить Джеймса, но как? Лучше всего будет обратиться для этого на ферму».

– Эй, Боб! – окликнул он, завидев на улице знакомого человека. – Где я могу найти лошадь? Не знаешь ли?

– У Смарта, – ответил Боб, не останавливаясь для разговоров.

– Что ж, пойду туда, – проговорил Майлз, смотря вслед торопившемуся куда-то приятелю.

Глава XXXIII. Муж и жена

Толпа рассеялась, когда Уильям Кук был отведен в тюрьму, и перед домом остались только Дэйтон, Порель и несколько преданных им людей.

– Надо решаться, минуты дороги, – проговорил Порель вполголоса, тронув за руку Дэйтона, стоявшего в раздумье.

– Вы уже знаете все? – сказал тот с удивлением.

– Знаю. Сандерс успел рассказать. Что вы решаете? Мы можем тотчас отплыть отсюда на нашей большой лодке.

– И нас догонят на каком-нибудь пароходе. Нет, у меня другой план. Коттон очень испортил нам дело этим новым убийством; его ищут повсюду, а фермеры и так возбуждены против нас. Вся окрестность поднялась на ноги, и борьба наша с врагом была бы слишком неравна. Вот что я придумал: мы соединимся с ними.

Порель посмотрел на него с недоумением.

– Да, это самое надежное средство, – продолжал Дэйтон, – мы отправимся с ними к острову на пароходе «Соединенные Штаты», который должен прийти сюда через час или два, следуя из Мемфиса к Наполеонвилю. Дело касается общественной пользы, капитан должен будет принять нас всех на борт. В случае его отказа, я могу принудить как судья. Наконец, и фермеры заставят его повиноваться…

Порель слушал его все еще недоверчиво, но Дэйтон продолжал с воодушевлением:

– Мы высадимся на острове; я разделю весь отряд на две части; фермеры бросятся на нашу крепость, встретят отпор от нашего гарнизона, а мы по сигналу ударим в них с тыла. Они очутятся между двух огней. Незнакомые с местностью, не понимая, где друзья, где враги, они погибнут, все, до последнего! Мы перенесем тогда все наши богатства на пароход, которым завладеем, и в ту же ночь, на всех парах, пока здесь будут ждать возвращения победоносного парохода, спустимся по Миссисипи в Мексиканский залив.

– План превосходен, но зачем арестованы тогда Уильям Кук и Том Барнвел?

– Они были опаснее других и могли бы помешать исполнению моего замысла. Необходимо также засадить молодого Лэйвли. Отправьтесь к рощице у харчевни; он прячется в ней, наблюдая за тем, что происходит у наших. Я надеюсь на вас, Порель, предлог к аресту есть: в квартире убитой найден его нож.

– Прекрасно! – сказал Порель, потирая руки. – Я рад, что дело разыгрывается на славу. Надоела эта вечная комедия, боязнь проговориться… Прощайте! Позаботьтесь же, чтобы все наши были на берегу к прибытию парохода.

Расставшись с Порелем, Дэйтон пошел к дому. Мальчик в фермерской одежде, пристававший с вопросами к Майлзу, выскочил из подъезда и пустился бежать.

– Кто это? – спросил Дэйтон у служанки. – Зачем он сюда приходил?

– Не знаю, ваша милость, – отвечала мулатка. – Он вбежал сюда, взглянул на госпожу и бросился вон, сел на последней ступеньке и зарыдал. Мне стало его жаль и я послала к нему того негра, которого вы привели вчера, но бедняжка не захотел и смотреть на него, закрыв лицо руками, стыдясь, что плачет, и поторопился уйти, как только Боливар отошел от него.

Дэйтон не обратил внимания на этот рассказ и вошел в комнату жены. Люси не было, но один вид этих стен, этой обстановки, где все говорило о присутствии нежной, доброй, любящей женщины, подействовал на него тяжело. Это чистое создание, способное сделать счастливым всякого человека, любило его, преступника, обагрявшего свои руки кровью. Покинуть ее, преданную ему беззаветно подругу, было свыше его сил.

– О, Люси, Люси! – проговорил он, закрывая руками искаженное мукой лицо. За дверью раздались легкие шаги и он поборол волнение.

– Джордж! – воскликнула молодая женщина, входя. – Ты уже вернулся, я рада! Если бы ты знал, как мне было тяжело после твоего отъезда.

– Глупенькая! Ты создаешь себе напрасные тревоги, – ласково перебил он.

– Я сама хотела бы быть потверже, – сказала она печально, – да не умею, что делать… Но как ты бледен! Что с тобой? Посмотри на себя!

Она хотела подвести его к зеркалу, но кто-то пронесся так быстро на лошади мимо их дома, что оба они посмотрели в окно.

– Адель! – воскликнули они разом.

– И на какой-то бешеной лошади! – прибавила мистрис Дэйтон. – Что за сумасбродная девушка! Но ты бледнеешь еще более, Джордж, скажи, что с тобой?

– Ничего особенного, моя милая, но, признаюсь, меня расстраивают все эти дела. Мне становится не под силу такая жизнь.

– Джордж, – сказала Люси, нежно обнимав его, – сколько раз я просила тебя покинуть эти занятия! Они почетны, доставляют тебе общую любовь и уважение, но губят твое здоровье. Если бы ты хотел бросить все и довольствоваться любовью преданной тебе жены…

Лицо Дэйтона преобразилось, скорбное выражение исчезло, в глазах засветилось что-то отрадное. Ему, закоренелому злодею, представилась картина тихой, идиллической жизни. Там, где-то в лучезарной дали, островок, омываемый волнами океана, осененный пальмами, кругом морская ширь.

– Люси! – проговорил он, страстно обнимая ее. – Ты любишь меня, а я тебя недостоин… Но ты, чистый ангел, можешь возродить меня… Не расспрашивай меня ни о чем, говори только: согласна ли ты бежать тотчас со мной?.. Слышишь пароходный гудок? Это «Ван-Борен»; он отправляется вверх по Миссисипи. Мы еще успеем уехать на нем, но через час будет уже поздно… Говори, Люси, хочешь ты меня спасти? Спасти от меня самого.

– Я не понимаю тебя, Джордж, – проговорила она с трепетом. – Но, если нужно, я готова.

– Да, Люси, мое счастье, вся наша будущность зависит от нашего отъезда.

– Но бросить так Адель, наших друзей…

– Адель получает наследство. Сверх того, она может пользоваться нашим домом и всем, что в нем есть. Я богат и без этого.

– Джордж, это все пугает меня! Объясни мне, что происходит?

– После, – сказал он, отворачивая лицо. – Не спрашивай, знай только, что я должен бежать; мне грозит смертельная опасность. Последуешь ты за мной?

– Всюду, мой Джордж! Я твоя, ты должен знать это. Он обнял ее, открыл письменный стол, вынул из него несколько бумаг и пакетов и бросил в огонь.

– Вот, – сказал он жене, передавая портфель, – то, что принадлежит мне законно. Ты можешь взять это без всякого опасения. Собери, что нужно тебе на дорогу; Боливар отнесет эти вещи на пароход. Я приду за тобой, прощай ненадолго! До свидания!

Глава XXXIV. Джеймс и Адель

Адель подошла к отелю Смарта в то время, когда он сам стоял на крыльце, провожая Майлза. Майлз садился на вороную лошадь, подведенную Сципионом.

– Мисс Адель, добро пожаловать! – сказал Смарт. – Вы к моей жене? Она свободна, сегодня весь народ на другом конце города, из-за Брэдфорд, она отбивает у меня посетителей.

– Ионафан! – воскликнула мистрис Смарт. – Можно ли говорить так об ужасных вещах?! Я не терпела эту старуху, но такой страшный конец!.. Убили ее во время сна неизвестные люди!

– Известные ей, – заметил Майлз, – судя по тому, что они там угощались. Но мне пора, не то опоздаю. Скажите, Смарт, где самая короткая дорога на ферму Лэйвли?

– Поезжайте той, которая идет в северо-восточном направлении, – отвечал Смарт.

– А зачем вам туда? – спросила Адель, вспоминая слышанный разговор Дэйтона с Куком. – Вы не застанете никого на ферме, я полагаю.

– Досадно, – сказал Майлз. – Я проезжу понапрасну, а должен видеть Джеймса, ему грозит беда.

– Беда? – повторили разом Смарт и Адель.

– Уильям Кук в тюрьме, – начал Майлз.

– В тюрьме? Кук? Быть не может! – воскликнул Смарт, вынимая руки из карманов от изумления… – Уильям Кук? Что вы говорите?

– И Джеймса ожидает то же. В доме убитой нашли его нож, – продолжал Майлз.

– Но разве подозрение может коснуться его? – вскричала Адель. – И судья Дэйтон знает, что они оба прибыли в город только сегодня.

– Дэйтон? Странно, он-то и настаивает на поимке Джеймса. Если бы мне знать, где он…

– Я могу сказать это вам, – живо перебила Адель. – Он в рощице, у харчевни. В одной миле отсюда, за городом, на берегу реки.

– Хорошо! – ответил Майлз, пытаясь вдеть ногу в стремя. Сципион хохотал во все горло.

Адель выходила из терпения и спросила наконец:

– Вы не умеете ездить верхом?

– По правде сказать, мисс, я лучше управляюсь с лодкой, чем с лошадью! Что она головой вертит, разглядывая меня? Ну, вот я сел!

Едва он успел выговорить, как лошадь вскинула круп, и всадник очутился на земле.

– Отлично! – воскликнул Смарт.

– Сципион! Подавай скорее седло хозяйки! – приказала Адель.

– Но я никуда не собираюсь, милая мисс! – заметила с удивлением мистрис Смарт.

– Знаю, дорогая моя, вы позволите воспользоваться вашей лошадью? – сказала девушка.

Сципион быстро заменил одно седло другим, и Адель очутилась на лошади, прежде чем мистрис Смарт нашлась что сказать. Мистер Смарт вложил в стремя хорошенькую ножку наездницы, Сципион подал ей хлыст, и она исчезла с глаз.

Джеймс Лэйвли лежал в засаде у харчевни, притаясь среди густой кипарисовой чащи. Он мог наблюдать за рекой и скоро увидел сквозь туман большую лодку, из нее вышли восемь человек. Некоторые из них были в матросских, другие в обыкновенных городских костюмах.

– Ну, Торсби, – сказал один из них содержателю харчевни, выбежавшему навстречу, – как дела? Где Келли? Что слышно от Уатерфорда?

– Ничего не знаю, но все выяснится. В городе у нас уже бурно. С вами Порель?

– Нет, он другой дорогой… А что на острове? Благополучно? Что нам угрожает?

– Войдите в дом, там расскажу.

Джеймс подполз ближе к харчевне, но, хотя до него долетал явственно гул голосов, он не мог ничего расслышать. Он лежал, притаясь, в ожидании Кука, он должен был попросить у судьи людей, чтобы окружить этот воровской притон.

Но какие-то два незнакомца очень быстро поспешили к харчевне; один из них стукнул в дверь четыре раза:

– Это я, Сандерс. Отворяйте скорее.

Джеймс узнал этот голос. Он принадлежал Гэвсу. Что это могло значить? Какие отношения существовали между этими злодеями?

Было слишком темно, чтобы рассмотреть, кто был с Сандерсом. Дверь отворилась, и оба посетителя вошли внутрь. А вслед за ними стали появляться еще какие-то новые люди; они входили на минуту в харчевню, перекидывались несколькими словами с хозяином и следовали дальше. Время проходило, и Джеймс подумывал, не лучше ли ему самому отправиться к Уильяму. Но подошли еще четыре человека, один вел в поводу лошадь, оставленную Джеймсом в стороне, среди густого леса.

«Вот так беда! – подумал фермер. – Они нашли моего коня! Что я буду делать теперь?»

Но в ту же минуту раздался топот лошади, незнакомцы бросились в чащу, а Джеймс, к своему неописуемому удивлению, увидел мчавшуюся во весь опор мисс Адель. Но он изумился еще больше, когда она, остановив взмыленного коня неподалеку от места, где находился молодой человек, проговорила громко и с явным волнением:

– Мистер Лэйвли! Мистер Лэйвли! Вы здесь? Джеймс бросился бы вниз и с самого высокого утеса.

Он подбежал к девушке, схватил ее лошадь под уздцы.

– Мисс Адель, – начал он, но она перебила его голосом, дрожавшим от тревоги:

– Садитесь на мою лошадь и спасайтесь скорее!

– Мисс Адель, вы здесь? Каким образом?

– Не теряйте ни минуты! Мистер Кук в тюрьме! Вас тоже ищут. Скорее!

Она оглянулась и увидала, что люди, разбежавшиеся при ее появлении, решительно направились к ним. Джеймс тоже заметил и понял, что спешат к нему отнюдь не с дружелюбными намерениями.

Адель стаскивала дамское седло; Джеймс помогал ей.

– Мисс Адель, но я не могу оставить вас одну!

– Обо мне не беспокойтесь! Скорее!

– Но, Адель!

– Если вы меня любите, Джеймс! Умоляю вас!

Эти слова заставили бы молодого человека броситься хоть в огонь. Он вскочил на лошадь.

– Стойте! – крикнул подбежавший Порель. – Куда вы? Мы не враги! Мистер Дэйтон послал меня к вам.

– Не верьте! Спасайтесь! – крикнула Адель. Джеймс пришпорил лошадь.

– Мисс, – сказал Порель, – я не понимаю, зачем вы заставили мистера Лэйвли уехать? Ему не грозила никакая опасность.

– Вы лжете! – возразила Адель. – Вы хотели засадить его в тюрьму.

– Если так, – ответил он с язвительной усмешкой, – то бегство не служит еще доказательством невиновности. Вы сделали, может быть, ему плохую услугу. Но ваше дело. Джон, вскинь-ка это дамское седло на ту лошадь, которую мы нашли. Мисс пожелает, конечно, вернуться в город одна, а не в нашем обществе.

Джон оседлал лошадь и подвел ее к Адели. Она села и помчалась, не оглядываясь, к Хелене. Порель погрозил ей вслед и пошел поспешно на пристань.

Глава XXXV. Окончательное решение

Люди, бывшие в харчевне, видели все происходившее, но не понимали, в чем дело; один только Сандерс, узнавший наездницу, догадался, что ее появление могло увеличивать опасность, уже нависшую над злодейской шайкой. Вошедший Порель еще больше усилил его тревогу, рассказав обо всем в Хелене.

– Но что же думает Келли? – сказал с раздражением Сандерс. – Если его план не удастся, мы все погибли, а ему хорошо, он держится в стороне. Отчего он не с нами?

– Не бойтесь, он знает, что делает, – сказал Порель. – Его план – стать притворно на сторону Регуляторов – очень хорош. Но если каким-нибудь образом они не допустят этого, то мы схватимся с ними здесь.

– Мое положение незавидное, – сказал Сандерс. – Если бы Кука не засадили в тюрьму, мне бы несдобровать! Но с кем это вы там говорили на опушке рощи, Порель? Этот человек ускакал на вороной лошади…

– Вы не узнали его? Это был Джеймс Лэйвли, он спрятался здесь, высматривая, что происходит у вас в харчевне.

– Он! – воскликнул Сандерс в испуге. – Тогда мы пропали! Хорошо таким администраторам, как вы, Порель; вы всегда выпутаетесь из беды, а мы расплатимся за вас веревкой на шее! Зачем я только связался с этим Келли!

– Ну, не тревожьтесь, Сандерс! Все кончится благополучно. Теперь же всем нам надо идти отсюда небольшими партиями к пристани. Часть людей пусть подъедет на лодке; другие пойдут пешком.

А мистер Смарт, узнав от Майлза все подробности касательно Кука, пошел к Дэйтону, но не мог найти его нигде, констебль же не решался выпустить арестанта без разрешения судьи на поруки. Смарт понимал, что констебль поступил правильно, но Майлз относился к делу иначе: он находил, что уважение к законности не ведет ни к чему, где власть имущие сами попирают ногами закон.

Выломать двери тюрьмы кулаком он не мог и должен был ограничиться одними ругательствами, идя со Смартом назад. Вдруг они услышали оклик:

– Эй, приятели!

Смарту показалось, что это голос Уильяма, но, подняв голосу, он увидал в тюремном окне того самого Тома Барнвеля, который должен был плыть уже давно по реке Миссисипи.

– Это как же, друг? – крикнув он ему. – Или судья только тем и занимается, что сажает за решетку честных людей?

– На меня возвели ложное обвинение, – сказал Том, – но обвинитель мой исчез. Меня здесь забыли. И такие дела совершаются в свободной стране!

– Джентльмены, – заговорил какой-то человек, подходя, – не дозволено разговаривать с арестантами.

– Вам что за дело до этого? – возразил Смарт. – Вы не полицейский.

– Все равно мне поручено наблюдать.

– А я не желаю слушаться всякого встречного, – ответил Смарт флегматично, а Майлз уже засучивал рукава блузы, готовясь подкрепить его слова делом.

Несколько человек начали собираться вокруг споривших. Тюрьма находилась почти против дома мистрис Брэдфорд, и кто-то сказал:

– Тише, джентльмены! Тише! Не стыдно вам поднимать шум тут, у трупа. Уважайте мертвых!

– Ну, – перебил Майлз, – эта дрянь обирала меня столько раз, что я-то ее уважать не могу, а скажу – поделом ей досталось!

Толпа зашумела и приблизилась с явно враждебными намерениями. Но Смарт, выставив вперед громадный кулак, крикнул:

– Ах вы, негодяи! Я не могу назвать джентльменом сволочь, готовую броситься вдесятером на одного человека!

– Ура, Смарт! – загалдела толпа, склонная быстро менять настроение и довольная тем, что всегда невозмутимый Ионафан пришел в раздражение. – Подавайте сюда скамью или стол!.. Янки влезет на него и будет говорить спич! Ура, Смарт! Ура!

– Вас стоит повесить за ноги! – проревел Смарт еще громче, покрыв голосом этим крики. – Ах вы, подлецы, разбойники! Ваши отцы проливали кровь за свободу, а вы что? Вы бесчестите родину…

– Браво, Смарт! Еще! – кричала толпа, нисколько не изменяя намерения вступить в драку.

Только появление констебля водворило порядок. Все так уважали в Смарте прямодушие и кулаки, что ему дали спокойно уйти, и он удалился, заложив руки в карманы, насвистывая любимую песенку и бросив презрительный взгляд на окружающих. Майлз последовал за ним тоже – констебль уверил его, что обоих арестантов согласятся выпустить на поруки.

На другом конце города стояли Келли и Порель.

– Вы теряете драгоценное время, – говорил Порель. – Вы изложили мне свой план, а теперь…

– Я должен отлучиться, – перебил Келли. – Вы можете исполнить его без меня, Порель. Потом, одержав победу над Регуляторами, вы перенесете на пароход все золото, Джорджина вам выдаст, когда вы покажете ей перстень, и сохраните это до моей встречи с вами в Техасе… Если же мне не удастся прибыть туда, вы разделите кассу поровну.

– Келли, – сказал Порель, глядя на него недоверчиво, – вы что-то скрываете. Должен я передать то, что вы мне теперь говорите, другим, или все это только придумано вами так, для отвода глаз? Вы покидаете дом?

Келли посмотрел на него внимательно, протянул руку, говоря:

– Порель, я скажу вам всю правду. Да, вы угадали, я хочу навеки расстаться с этими людьми, хочу начать новую жизнь. Будьте моим преемником здесь, передаю все дело в ваши руки. Тот пароход должен скоро прибыть. Приведите в исполнение мой план, он хорош, а затем распоряжайтесь по своему усмотрению.

– Вы берете с собой жену?

Келли кивнул.

– А Джорджина?

– Прочтите это письмо.

Он подал Порелю записку, взятую Боливаром у метиса. На ней оставался кровавый знак.

– Что же, – сказал Порель, пробежав записку и взглянув на адрес, – это только доказывает, что она была ревнива и потому поручала следить за вами. Но чья это кровь?

– Того, кто переносил такие записки, – ответил Келли глухим голосом. – Я не увижу более никогда этой женщины, но я не хочу, чтобы она нуждалась; передайте ей от меня этот пакет. Я уеду отсюда на «Ван-Борене».

– И вы окончательно решились, Келли?

– Решился, Порель. И когда вы исполните все мои распоряжения и разделите между ними накопленную добычу, возьмите мою часть себе. Она ваша.

– Всю часть? Что вы! Вы же знаете, до чего простираются наши богатства!

– Знаю все, – отвечал Келли, отворачиваясь. – Но берите. Я отдаю мою долю вам. Если наши люди будут спрашивать обо мне, скажите им, что я отправился в Мемфис попытаться спасти трех наших товарищей, попавших в беду. Может быть, я успею еще сделать что-нибудь. Теперь прощайте! Я должен еще зайти домой за женой. Будьте счастливы, Порель! Желаю вам благополучно добраться до Техаса и отделиться Мексиканским заливом от здешнего правосудия!

Глава XXXVI. Схватка

Адель, возвратясь в отель Смарта, нашла там одного Сципиона. Он сказал, хозяйку позвали к мистрис Дэйтон, Марии стало хуже.

– Боже мой! – воскликнула Адель. – Надо и мне поспешить туда. Ты проводишь меня, Сципион? На улицах так неспокойно, я боюсь идти одна.

– К вашим услугам, мисс. Но что это, лошадь-то уже другая, не наша. Как будто я видел ее у мистера Лэйвли? Но идем, мисс. Я готов.

Девушка пошла так быстро, что негр едва поспевал за ней. Они завидели издали Дэйтона в ту минуту, когда он прощался с Порелем. Дэйтон заметил Адель и хотел уклониться от встречи, но должен был остановиться, ему загородил дорогу всадник, загнанная лошадь которого зашаталась и пала. Этот человек вскочил тотчас же на ноги, обменялся торопливым приветствием с подбежавшими к нему людьми и бросился к Дэйтону. Он остановился, как вкопанный.

Перед ним был его подручный Питер, бледный, в изорванной одежде, забрызганной кровью и грязью. Лоб его был пересечен сабельным ударом.

– Капитан, – проговорил он, задыхаясь, – спасайтесь! Остров наш взят.

– В уме ли ты? – произнес Дэйтон вполголоса.

– Да, к сожалению! То, что я вам говорю, не бред… Слушайте. Сегодня утром к острову пристал пароход с вооруженными людьми. Нас разбили! И этот «Черный Сокол» идет сюда, к Хелене… Я успел добраться до берега и прискакал сюда. Спасайтесь! Все погибло.

– А Джорджина? Где она?

– Она скрылась с острова еще до рассвета.

– Что с вами, мистер Дэйтон? – сказала Адель, подходя. – На вас лица нет.

– Вам не место здесь, Адель, уходите, – отвечал он, стараясь казаться спокойным. – Сципион отведет вас домой.

Вдали послышался лошадиный топот, постепенно приближавшийся, и скоро густая толпа всадников покрыла всю площадь перед тюрьмой.

– Регуляторы! – послышалось между горожанами, высыпавшими из домов.

Всадники были в охотничьих костюмах, вооружены карабинами и ножами и находились под командой Джеймса, раздававшего приказания, на которые они отвечали своим мощным ревом.

Дэйтон стоял неподвижно, не слыша призывного пароходного гудка и слов Боливара, который говорил ему, что капитан «Ван-Борена» не хочет ждать дольше.

– Мистер Дэйтон! – крикнул Джеймс, соскакивая с лошади и подбегая к нему. – В городе происходит что-то странное, можно опасаться больших беспорядков, и мы все собрались, чтобы помочь властям. Уильям Кук был послан вперед, чтобы вас предупредить, но я узнаю, что он посажен в тюрьму. Что это может значить?

– Просто недоразумение, – отвечал Дэйтон, стараясь говорить спокойно. – Теперь все разъяснилось, и он будет выпущен на свободу.

Он хотел выиграть время и дать подойти тому пароходу, на котором должны были спастись Порель и его товарищи. Но Джеймс перебил его:

– Кук и Том уже освобождены! Мой отец заставил ваших сторожей выпустить их.

Действительно, молодые люди бежали к толпе. Видя, что все потеряно, Дэйтон шепнул Боливару:

– Проведи мою жену на пароход…

Но негр остановился на месте, вскрикнув от ужаса. Молодая женщина в мужском платье без шляпы, с растрепанными волосами и бледным искаженным лицом стояла перед Дэйтоном.

– Джорджина! – воскликнул он.

Адель, не решившаяся отойти далеко от него, проговорила с испугом:

– Мистер Дэйтон, что с вами? Что это за женщина?

Джорджина дико расхохоталась.

– Это тоже, может быть, одна из ваших жен? – сказала она, глядя презрительно.

– Сумасшедшая! – проговорил он, стараясь оттолкнуть ее, но она выдернула руку и крикнула:

– Прочь! Я безумная? Я лишилась рассудка, и вы причиной тому! Регуляторы! Жители Хелены! Слушайте: этот человек, которого вы уважаете, который состоит у вас судьей, – это змея, свившая себе гнездо у вас… Это Келли, атаман пиратов!

Волнение заглушило ее голос, и она опустилась без чувств на руки Джеймса. Кругом раздались угрожающие крики:

– Берите этого злодея! Вяжите его!

Толпа ринулась вперед. Келли выхватил пистолет и крикнул:

– Ко мне, пираты! Продадим дорого свою жизнь!

Первый фермер упал, сраженный пулей. Остальные отшатнулись, увидев Келли, окруженного страшными, неизвестно откуда появившимися людьми. Но через минуту началась отчаянная схватка; засверкали ножи, засвистели пули. Коттон и Сандерс, подплывшие с другими пиратами на лодке, ожидавшей их у харчевни, выскочили на берег и подоспели на помощь к своим.

Капитан «Ван-Борена», опасаясь за свой пароход, отдал приказание снять трап и рубить канаты. Но было поздно: пираты, слыша команду атамана, бросились на пароход и оттолкнули матросов. Келли и Сандерс были уже на палубе.

– Рубите концы! – приказал Келли.

Многие из фермеров успели вскочить на пароход, другие карабкались на него, падали в воду и снова взбирались. На самой палубе происходила ожесточенная свалка, и вдруг среди общего шума раздался женский голос:

– Вперед! Отомстим!

Келли увидел перед собой Джорджину; карабин Майлза нацелился на него. Но Боливар успел подтолкнуть руку виргинца. Келли, избавленный от опасности верным служителем, перерубил последний канат, и «Ван-Борен», подхваченный течением, отдалился от берега.

– Но ты не ушел от меня! – воскликнула Джорджина. – Я здесь и отомщу тебе!

В глазах молодой женщины светилась бешеная радость. Не помня себя от ярости, он замахнулся ножом и вонзил его ей в плечо по самую рукоять. Она упала, цепляясь руками за его колени, и эта минута была роковой для него. Он нагнулся, чтобы отшвырнуть ее, и пуля Уильяма пронзила ему голову.

Подошел «Черный Сокол». Матросы приготовились уже причалить, но капитан Кольборн, заслышавший еще издали перестрелку, спросил в рупор:

– Что здесь происходит?

Несколько выстрелов с парохода объяснили ему лучше всяких слов, в чем было дело. Он крикнул тотчас вниз:

– Пустить машину! Мы должны нагнать этих разбойников!

«Черный Сокол» носил недаром свое название. Кочегары работали, солдаты и матросы подносили им уголь. Но и «Ван-Борен» не уступал врагу в легкости, а пираты подливали масла в огонь, стараясь довести напряжение паров до последней степени. С ними не было никого, чтобы их образумить.

Пароход «Ван-Борен» дрогнул и потонул в облаке пара. Еще секунда, и раздался оглушительный взрыв, в воздухе замелькали обломки дерева, человеческие тела. На берегу раздались радостные клики, к ним примешивались стоны раненых и вопли женщин, искавших мужей и сыновей. В воде барахтались два человека, борясь друг с другом. Один из них был Том Барнвел.

– Прочь! – кричал он тем, которые хотели их разнять. – Это мерзавец, и я заставлю его выйти на берег со мной.

Он вытащил из воды свою жертву и отказался от помощи даже своих друзей.

– Нет, Брэдшо, – сказал он недавнему знакомцу, почти не помня себя, – нет, я хочу один! Я ему обещал! Мария! Я веду его к тебе!

Почти не замечая ничего, не слыша ничьих речей, он приволок Сандерса к дому Дэйтонов и втолкнул его в сени. Там не было никого. Адель, потрясенная всем виденным и испытанным, не потеряла присутствия духа и увела Люси в дальнюю комнату. Бедная женщина, ожидавшая мужа, не знала ничего о постигшей его участи. В комнате Марии находились только мистрис Смарт и Нанси. Мистрис Смарт плакала, а мулатка стояла на коленях перед постелью, на которой лежало бездыханное тело.

Дверь отворилась, раздался радостный возглас:

– Вот он, Мария! Вот он! – Том втащил злодея к ногам жертвы.

Женщины вскрикнули от ужаса. Том остановился, устремив взгляд на лицо покойницы. Лучи солнца, проникавшие сквозь кисейные занавеси, окружали голову умершей тихим сиянием.

Молодой человек вздрогнул, выпустил из рук убийцу, подошел к кровати и упал на колени перед телом той, которую так любил.

Сандерс воспользовался этой минутой и скрылся. С этого дня Том его больше не видел.

Заключение

Вслед за бурями, потрясающими здесь вековые леса и отгоняющими к югу летний зной, на севере штатов, вместе с перелетом птиц и роскошной осенней окраской деревьев наступает то чудное время года, которое американцы зовут «индейским летом». Над плодоносной землей блестит в течение месяцев лазурное, безоблачное небо. Время, когда сытые, жирные медведи разгуливают среди белых дубов и высоких камедников, влезая на высокие деревья, чтобы полакомиться плодами или высосать мед из улья. Гепарды преследуют оленей, дикие индейки собираются в стада, чтобы вдоволь насытиться падающими желудями и семенами, а белки снуют по ветвям, выбирая себе лучшие орешки, и стаи голубей летят тучами на теплый юг.

Вся природа дышит негой, отдыхая от треволнений в это «индейское лето».

В один из таких прекрасных, тихих и светлых дней два всадника ехали по дороге, ведущей от города Чироки к большой и богатой плантации. Они остановились на минуту у садовых ворот. Дом, стоявший в саду, был одноэтажный, окруженный широкой верандой. К нему вела аллея, окаймленная китайскими тутовыми деревьями, в громадных ветвях которых прыгали голубые зяблики – охотники до тутовых ягод. Густые кусты дикого мирта и апельсиновые деревья с золотистыми плодами закрывали от взгляда ступени, ведущие на веранду.

– Надо признаться, Уильям, что Джеймс выбрал прехорошенькое место для своего дома…

– И употребил все усилия, чтобы перетащить сюда и вас с моей тещей, но вы заупрямились.

– Верно, Кук, но я не могу расстаться с моим гнездом, где можно так славно охотиться. Что здесь? Мы проехали сегодня семь миль, не встретив ни оленьего, ни медвежьего следа. Что ни говори, Уильям, но в Арканзасе нам привольнее, тебе и мне. Ворота не заперты, надеюсь? Эй, кто там есть!

Мулат показался на веранде и подбежал к приезжим.

– Дома твой хозяин, Дэн? – спросил Кук.

– Нет, ваша милость. Ах, да это мистер Лэйвли и мистер Кук! А я и не узнал сразу! Вот будет рада моя госпожа!

И он принялся целовать руки старика и его зятя.

– Ну, будет, будет, Дэн! – сказал Кук. – Говори, все ли у вас благополучно?

– Все, мистер Кук! И моя нога зажила! Пусть «Мертвецкий доктор» ищет другую мулатскую ногу!

– А твой хозяин совершенно поправился?

– Немножко еще не совсем. Нанси, проведи господ, а я лошадей уведу.

– Ай, что я сделал! – вскричал старик, подходя к дому. – Дэн, вернись с лошадью! Дэн!

– Что с вами? – спросил Уильям с удивлением, но старик не успел ему ответить, потому что веселый голос произнес:

– Милости просим! Дорогой папа, братец!

Адель, ставшая мистрис Джеймс Лэйвли, радостно обнимала приезжих.

– Пойдемте в комнаты, – говорила она, – Джеймс недалеко, его сейчас позовут. Вы оставили что-нибудь в вашей дорожной сумке? Нанси вам принесет.

Но старик так переминался с ноги на ногу, что Адель взглянула вниз и засмеялась.

– Вижу, в чем дело – вы опять без башмаков.

– Они там… в чемодане, – проговорил он в смущении.

– А чулки потерялись дорогой, – сказал Кук. – Мы положили их в шапку да и выронили.

Старик погрозил зятю, но Адель обещала замять дело и провела гостей в дом, куда через минуту пришел и Джеймс. У него была на перевязи рука. Он был свеж и бодр, как и прежде. Мистрис Дэйтон, в глубоком трауре, была тут же. Она грустила, миловидное лицо ее оживилось немного с приездом гостей. Они должны были отвечать на все расспросы и рассказывали подробно: о здоровье мистрис Лэйвли, мистрис Кук и детей, а также Красавчика, прочих собак, коровы и ее теленка. Но лишь только разговор касался происшествий в Хелене, Адель занимала его каким-нибудь новым вопросом. Когда она вышла из комнаты вместе с Люси, Уильям сказал старику:

– Теперь можете дать волю своему языку.

– Что такое? Я согласен говорить всю жизнь только о чулках и башмаках, если я что-нибудь понимаю!

– Не надо никогда упоминать про Хелену при мистрис Дэйтон, – сказал Джеймс.

– Да разве она не знает всего?

– Если бы она знала хотя бы часть, то не вынесла бы такого горя.

– Но неужели она вовсе не подозревает, что Дэйтон был атаманом пиратов и совершил столько ужаснейших злодейств?

– Это должно быть скрыто от нее навсегда, – сказал Джеймс. – Она думает, что муж ее был убит, сражаясь против разбойников. Вы знаете, она тогда опасно заболела и была несколько недель между жизнью и смертью, и можно было утаить многое от нее… Тело ее мужа найдено, набальзамировано доктором Монро, который, кстати сказать, хотел отрезать ему руку, и доставлено сюда. Оно похоронено в нашем саду, и бедная Люси ходит на эту могилу ежедневно, в тот час, когда покойный прощался с ней в последний раз.

– Но что сталось с оставшимися в Хелене сообщниками Дэйтона? – спросил Джеймс. – Неужели они подверглись той ужасной расправе?

– Да, Джеймс, она была ужасна, – сказал старик. – Твое счастье, что ты лежал больной и не видел ее. Я не могу пить воду из Миссисипи с того дня. Мне кажется, что это кровь.

– О, батюшка, оставьте, прошу вас! – взмолился Кук. – Мир праху павших. Они дорого заплатили за свои преступления. Поговорим о другом. Что сталось с Барнвелем?

– Не знаю. Старик Эджворт, наведший «Черного Сокола» на разбойничий остров, вернулся к себе, но Том не захотел с ним поехать и отправился, кажется, в Техас. Но как поживает у вас Дэн? Не возвращается к прежним привычкам?

– Нет, он примерный слуга. Адель написала его бывшему хозяину, что мулат у нас.

– А Смарт? Он продал свое заведение, я слышал, и хочет купить землю в Джорджии. Это правда?

– Совершенная правда, и я приторговал уже ему отель; жду его с часу на час для подписания купчей.

– Есть ли кто дома? – проговорил знакомый голос в саду.

– Смарт! Легок на помине! – воскликнул Кук, открывая окно. – Здравствуйте, Смарт. Входите!

После первых приветствий, при которых янки чуть не вывихнул руки всем, он объявил, что очень доволен отелем и переберется в него с женой и всем скарбом недели через три или четыре.

– Но что у вас в карманах, Смарт? – спросил Кук. – Они точно распухли.

– Я засунул туда находку, – отвечал Ионафан, вытаскивая два больших шерстяных чулка.

– Дорогой тесть, принимайте! – закричал Кук. – Это ваше добро, растерянное в дороге.

– Было бы небольшое горе, если бы оно и совсем потерялось, – проворчал старик.

Адель и Люси вернулись, и молодая хозяйка весело проговорила:

– Мистер Смарт, очень рада, вы наш будущий близкий сосед!

– Да, я буду от вас недалеко, как и в Хелене. Очень жалею, что уже нет мистрис Брэдфорд…

– А ваша жена скоро приедет? – перебила его Адель, чтобы отклонить разговор об Хелене, но янки по своему обыкновению договаривал до конца.

– Что уже нет мистрис Брэдфорд. Мы выпивали бы с ней иногда чашку чая, как бывало. Хотя, мистрис Лэйвли, это была злодейка, и я был прав, когда подозревал, что она принадлежала к шайке.

– О, мистер Смарт, – перебила Адель, – если бы вы сумели уговорить моего свекра и Уильяма перебраться в наши края…

– …К шайке разбойников, – продолжал янки, не смущаясь. – У нее нашли множество товаров и письма, которые разъясняли ее отношения с пиратами. Самое главное, тут были вещи, принадлежавшие Гольку. Этот несчастный вовсе не утонул, а был убит. Сына же у него вовсе не было… А мистрис Брэдфорд звалась прежде мистрис Дайлинг и убила своего первого мужа с помощью второго, вбив ему гвоздь в голову во время сна. Брэдфорд был повешен Регуляторами, и она бежала в Арканзас.

– Мистер Смарт, – сказала Адель, – нельзя ли вам рассказывать что-нибудь повеселее!

– Что же, например? Да вот, решено единогласно отдать мистрис Эверст, в виде вознаграждения, что уцелело из имущества Голька. В Хелене все спокойно. Но вы просили меня, мистрис Лэйвли, уговорить ваших родных переехать сюда? Да как же они могут не согласиться? Можно ли сравнить их Арканзас со здешними местами!

– Я не прочь, – начал Кук нерешительно. – И моя жена тоже.

Но старый Лэйвли покачал головой.

– Милые мои, – сказал он, – я и моя старуха, мы очень любим вас. Но что буду я тут делать? У вас нет лесов. Ничего не видишь, кроме негров и плантаций. Самыми дикими животными у вас считаются зайцы, самыми крупными птицами домашние гуси. Я уверен, что и собаки здесь способны выследить медведя. Невозможно отойти в сторону от большой дороги на десять шагов, чтобы не встретить забора. А у нас приволье! Особенно теперь, когда на Миссисипи истребили пиратов!

– Мистер Лэйвли, – сказала Адель, – Дэн принес ваши башмаки.

– Милая моя, – проговорил старик, поглядывая на нее с мольбою. Обещаю тебе, что завтра же надену и чулки, и башмаки. Буду носить их каждый день, пока пробуду у вас. Но сегодня уж поживем так, чтобы всем было отрадно на душе!

Уильям Кингстон. Шарль Лорель, или Повесть о приключениях на суше и на море

Глава I

Много лет тому назад, так, что трудно и вспомнить-то когда, восемнадцатипушечный корвет «Лорель» с экипажем в сто тридцать человек, управляемым капитаном Блентом, составлял вест-индскую эскадру.

В одно прекрасное утро, в сопровождении одного корвета и брига, подплывал он к прелестнейшему острову, находящемуся в настоящее время во владении французов, но который, по словам Дика Драйвера (от которого я и имею все эти сведения), по праву должен был принадлежать англичанам.

Дик никак не мог мне сообщить не только имени этого острова, но даже и точной даты описываемого нами происшествия, он был безграмотен, и память ему всякий раз изменяла, когда приходилось запоминать какое-нибудь число. А так как он не в состоянии был даже написать своего имени, то, как же вы хотите, чтобы он вел журнал и запоминал все места, в которых приходилось ему перебывать во время его странствий?

Когда солнце стало садиться, эскадра наша подъехала к пристани, и капитан «Лореля», созвав капитанов других судов, распорядился атаковать маленькую островную крепость за два часа до восхода солнца.

Вся команда, назначенная для экспедиции, весело принялась за приготовления: иные точили палаши, другие готовили кремни для пистолетов, все приготовлялись к предстоящей кровавой борьбе! Дик Драйвер был тоже из числа назначенных в экспедицию. Это был коренастый человек, крепко сложенный, с широким, открытым, добродушным лицом, с густой, черной бородой.

Темень стояла страшная; тучи повисли на небосклоне, вода была неподвижна, как зеркало. Вся команда, разделившись на двое, тихо расселась по лодкам, и, с двух сторон, незаметно для осажденных, подплыла к острову.

Через несколько минут англичане уже принялись за дело и немилосердно палили по осажденной крепости.

Странно, что люди находят удовольствие убивать друг друга? Дик признавался, что занятие это ему было по вкусу, хотя он никак не мог себе дать отчета – почему?

Офицеры великолепно исполнили свою обязанность, и все моряки перебрались на берег, прежде чем осажденные успели сделать хоть один выстрел.

Дик, который состоял в первом отряде, отправился с ним прямо к крепости, тогда как остальные моряки ожидали на берегу своей очереди.

Но двери крепости были заперты, и по сильной возне, слышной оттуда, легко можно было догадаться, что народ готовится к защите. Англичане все двигались вперед. Вдруг ход их остановился внезапным появлением французского войска на защиту осажденных. Французы бились славно, в чем не мог не сознаться и сам Дик, несмотря на то, что почти все были не только без сапог и мундиров, но даже у некоторых не было и необходимых принадлежностей. Но англичане одолели их, и они волей-неволей должны были спасться бегством, а победители стали без разбору стрелять им вслед. Много было убитых и раненых, прежде чем английские офицеры могли остановить своих разгоряченных матросов.

Таким-то образом англичане вломились в островную крепость и рассыпались по всем направлениям ее улиц, убивая и грабя всех, кто попадался им под руку. В разных местах начался пожар, и крики и стоны огласили город, который за несколько часов до того покоился в сладкой дремоте.

Дик, с тесаком в руке, пробивал себе дорогу по темным улицам города; вдруг жалобный крик остановил его. Он обернулся, увидел на земле раненую негритянку, которая держала в руках белого ребенка.

– Спасите! Спасите! Его непременно убьют!

– Почему бы и не спасти! – ответил добродушный моряк, и, схватив под мышку ребенка, он поднял женщину. – Я вас отведу в дом – там вы будете в безопасности! – сказал он женщине.

Не успел Дик исполнить своего великодушного намерения, как послышалось со всех сторон:

– Французы идут в крепость! Спасайтесь, братцы, кто как может!

Дику ничего другого не оставалось делать, как, отведя женщину в сторону, бежать с товарищами без оглядки. Не зная, кому отдать ребенка, он все держал его под мышкой и со всех ног улепетывал со своей ношей к пристани. Многие из матросов бежали тоже не с пустыми руками – но, конечно, они несли не детей!

Французские войска преследовали англичан, и многих из них положили на месте, но все-таки не могли помешать остальным сесть на лодки и возвратиться восвояси.

Итак, крепость не была взята, и англичане в качестве трофеев схватили пятерых французских купцов и увезли их с собой.

Капитан Блент ужасно рассердился, когда узнал, что матросы его натаскали себе добычи из крепости; он приказал им явиться к себе и принести награбленное, чтоб все возвратить обратно жителям, которых он никаким образом не желал обидеть.

В числе прочих и Дика привели к капитану.

– Это не добыча, сэр, – сказал Дик, показывая капитану прехорошенького четырехлетнего ребенка, – это не добыча, а добровольный подарок! Меня просили спасти его и я сдержал свое слово!

– Девочка! – вскричал капитан, рассматривая нежное личико и длинные локоны ребенка.

– Боже упаси! – вскричал Дик. – Что бы я стал делать с девочкой! Вот я ему остригу эти длинные локоны, так увидите, какой из него выйдет славный моряк!

– Не думаешь ли ты, братец, оставить у себя этого ребенка? – сказал капитан. – По-моему, надо отправить его на берег с награбленным имуществом.

– Но, сэр, мать его, умирая, просила меня не оставить его! – вскричал Дик, забывая, что ребенок был белый, а женщина, которая его отдала ему, была черная, как сапог. – Это ведь не имущество! И, если позволите, я сам его буду воспитывать! Мы все согласились беречь его и любить больше нашего старого козла Яшки, который делал с нами прошлогодний рейс, или свиньи, которую мы съели за недостатком провизии. Позвольте, сэр, оставить его здесь! Мы готовы для этого отказаться ото всех наградных денег, которые вы обещали нам выдать.

В сильном волнении Дик позволил себе говорить с капитаном с бóльшей свободой, чем когда-либо.

– Если вы, сэр, отправите дитя на берег, кто станет заботиться о нем, кто станет беречь его?

Но все доводы Дика не в силах были тронуть капитана.

– Ты хорошо сделал, – начал он, – что спас этого ребенка, – за что и получишь должную награду, но согласись, как сделаем мы из корабля детскую? Но так, как по всему видно, ты имеешь способности к нянченью детей, то можешь оставить ребенка у себя до тех пор, пока мы не найдем удобного для него приюта. Пусть он сам прокладывает себе дорогу!

– Благодарю вас, сэр! – сказал Дик, прикладываясь к козырьку своей фуражки, в надежде, что со временем, может, капитан переменит свое решение и оставит ему ребенка навсегда. – Мы будем беречь его, непременно будем! И когда он встретится со своими родными, то им не будет стыдно за него!

Сказав это, Дик отдал честь и скорыми шагами отправился к себе, неся дитя на руках.

«Лорель» отчалил с другими кораблями от берега.

Матросы роптали на капитана, что он отнял у них добычу; они понять не могли, почему капитан считал себя вправе взять в плен купцов, тогда как им не позволено было оставить награбленного имущества?

В скором времени явился к капитану один офицер, говоривший по-французски, и доложил, что, по словам пленных, в крепость ожидают громадную французскую эскадру. Капитан немедленно взял зрительную трубу, и, действительно, целая масса кораблей виднелась на горизонте. Долго не медля, он приказал эскадре разделиться и разными путями немедленно отправиться к Ямайке!

На следующее утро подул сильный ветер, превратившийся в ураган. Десятипушечный бриг подал сигнал тревоги, но никто не мог прийти ему на помощь, так как всем грозила страшная опасность.

Через несколько часов «Лорель» очутился на бурных волнах Атлантического океана один-одинешенек; все лодки его были потоплены, три мачты сломаны и, к довершению всего несчастия, в нем оказалась течь.

Глава II

На следующее утро буря совсем унялась; «Лорель» был приведен в порядок, и весь экипаж, начиная с капитана и кончая последним матросом, с трепетом ожидали попутного ветра, чтоб отправиться на помощь разбросанным бурей судам.

Но Дик был озабоченнее всех; и никто не мог понять, отчего он так суетился? Вскоре все объяснилось: он появился на палубе, гордо ведя за руку своего приемыша, которого успел переодеть в платье моряка; на нем была синенькая курточка, такие же панталоны, большой, отложной, белый воротничок и кругленькая шапочка. Подойдя к капитану, Дик сказал:

– Приложись к шапке, Шарли.

Мальчик с проворством истого моряка приложил руку к шапке и отдал честь капитану, доказав тем, что Дик уже начал воспитывать его по-своему.

– Мы назвали его Шарлем Лорелем, сэр, – сказал Дик. – Это тот самый ребенок, которого я вчера принес с острова. – Шарлем назвали мы его по имени нашего шкипера, который вызвался быть его крестным отцом. А Лорелем, с вашего позволения, в честь нашего корабля, которому он теперь принадлежит.

– Я не мешаю тебе давать ему какое хочешь имя, – ответил капитан, – но должен сказать, что пройдут многие и многие недели, прежде чем нам удастся возвратить этого мальчугана его родителям, которые, я уверен, щедро наградят тебя за все хлопоты.

– Мне никакой награды не нужно, – ответил Дик, – разве только стакан грогу, который я с удовольствием выпью за его здоровье! И спасибо-то я им не скажу, если они вздумают отнять у меня этого молодца! По-моему, лучше всего ему было бы остаться с нами, чем жить с этими неграми, которые непременно обкормят его своим сахарным тростником! Впрочем, он мой – мне негритянка подарила его, и, с вашего позволения, мы никому его не выдадим!

Дик так увлекся, что, хлопнув себя по ляжке, чуть было не произнес крепкое словцо, но, вспомнив, с кем он говорил, тотчас же замолчал и встал на вытяжку.

– Хорошо, хорошо, дружище! – ответил ласково капитан, нимало не обидясь на вольное обращение матроса, – забавляйся ребенком, пока он с тобой, а там, мы посмотрим, что с ним делать!

Но человек предполагает, а Бог располагает!

Наступало бурное время года, и капитан Блент всеми силами старался исправить повреждения корабля. Он беспрестанно ходил взад и вперед по палубе, бросая беспокойные взоры на горизонт, хорошо понимая, что его «Лорель» не в состоянии будет устоять ни против напора волн, ни против неприятеля, которые неминуемо грозили ему, хотя, как истый моряк, он храбро готовился к защите.

Океан был неподвижен, солнце палило немилосердно, и все, кто только мог, старались забраться куда-нибудь в тень; но, по словам Дика, и в тени-то не было прохладнее, чем на самом припёке.

Целые стаи летучих рыб носились над поверхностью воды, сберегаясь от челюстей своих заклятых врагов – акул, которые не всплывали наверх, а усердно прятались в самой глубине океана. Понемногу густой туман наполнил атмосферу, но он не охладил воздуха, а, напротив, сделал его душнее, и матросы стали еще чаще прикладываться к воде, которую прежде редко употребляли без примеси рома.

Капитан был более чем когда-либо серьезен; офицеры, тихо перешептываясь, со страхом озирались кругом. Вдруг капитан крикнул:

– Паруса долой!

Все бросились к парусам, – но едва успели опустить их, как на юго-востоке показалось черное облако, которое по мере своего приближения все увеличивалось и увеличивалось до тех пор, пока из него не образовался громадный, непроницаемый столб.

Столб этот обрушился недалеко от «Лореля», а вода, до того времени тихая и прозрачная, вспенилась, забушевала, и волны, одна страшнее другой, стали захлестывать корабль, раскачивая его во все стороны. Все больше и больше вздымались волны, так что, наконец, весь океан превратился в ужасное чудовище, вот-вот готовое низвергнуть в пропасть несчастный корабль со всеми людьми, находящимися на нем.

Вдруг пришли доложить капитану, что в корабле открылась новая течь.

– По всему видно, что наш старый корабль не устоит! – сказал себе Дик. – Надо позаботиться о Шарле.

Не успела эта мысль блеснуть в его голове, как он уже принялся за дело. Он наполнил свои карманы оставшейся провизией, добыл корзину и стал привязывать ее к бревнам.

– Что это ты делаешь, Дик? – спросил подошедший к нему шкипер.

– Я устраиваю паром для вашего крестника, – ответил Дик. – Вам, верно, тоже будет жаль, если этот мальчуган утонет, когда, боже избави, корабль наш пойдет ко дну.

– Не думаешь ли ты, что мы в опасности? – спросил угрюмо шкипер.

– Сами изволите знать и без меня, – ответил тот.

– И все это оттого, что у нас на корабле завелись дети! – заметил шкипер и со вздохом прошел мимо.

Дик окончил свой плот; крепко привязал к нему корзину, усадил в нее мальчика и сам лег отдыхать возле него.

Буря не унималась, волны поднимались все выше и выше, никакой надежды на спасение не было, разве только если б погода унялась, или же удалось бы заклепать течь в корабле.

Но буря, казалось, делалась все свирепее и свирепее, так что наконец, не взирая на все старания моряков, корабль сильно покачнуло на бок.

Дик бросился к своему питомцу, но тот сидел в своей корзине здоров и невредим.

Вдруг послышался страшный крик:

– Корабль тонет! Корабль тонет!

Все в ужасе забегали, а Дик, схватив весло, бросился на плот, всеми силами стараясь оттолкнуть его от погибающего корабля.

Долго слышались отчаянные крики утопающих, долго боролись они с неминуемой смертью, наконец, все смолкло и только одни страшные волны, перегоняя друг друга, остались над страшной бездной, только что поглотившей столькие жертвы, тела которых она отдаст, когда поуспокоится. И все что осталось от погибшего «Лореля», были Дик и Шарли в своей корзине!

Глава III

Прошла бурная ночь, а за ней и другая, гроза унялась, и море успокоилось. Дик, видя, что главная опасность миновала, открыл корзину, в которой маленькой Шарли сидел и горько плакал.

– А где наш корабль, – вскричал мальчик, оглядываясь кругом. – Куда мы едем? И что это ты, вместо чаю, даешь мне одни только мокрые сухари?

– Не расспрашивай меня, Шарли, знай только, что я без нужды, не повез бы тебя на этом плоту.

– Ну так я спою песенку, которой ты меня научил, – сказал мальчик, и, не подозревая всей опасности своего положения, затянул одну из тех веселых песен, которые обыкновенно поют моряки.

– Молись лучше Богу, Шарли, проси Его не оставить тебя. Если Бог оставит тебя, то кто ж на свете в силах будет сохранять тебя в опасности? Проси Бога, чтоб Он послал нам корабль, который бы взял нас с этого плота.

Мальчик замолчал и, подумав с минуту, поднял глаза к небу и принялся усердно повторять молитвы, которым тот же Дик научил его.

Матрос с умилением смотрел на молящегося ребенка, наконец, встал на колени рядом с ним, и его горячая молитва слилась с невинным лепетом дитяти и вознеслась к престолу Того, в чьих руках была и жизнь и смерть всего живущего на свете.

– Что это такое? Посмотри, Дик! – вскричал мальчик, указывая на море.

Матрос посмотрел и обомлел от ужаса: недалеко от плота, едва слышно, плыло огромное чудовище, ужас моряков, огромнейшая акула, и внимательно следила за ними.

Одним движением своего хвоста или носа акула эта могла перевернуть плот, и скитальцы наши, безо всякого сомнения, сделались бы ее жертвами.

Увидев грозящую опасность, Дик схватил весло и стал бить им по воде, крича в то же время изо всей силы.

Акула, несмотря на свой размер, ужасно труслива: она испугалась шуму и тотчас же углубилась в воду, но долго черное перо ее виднелось в синих волнах то с одной стороны, то с другой; должно быть, кровожадное чудовище поджидало удобного случая накинуться на свою добычу.

– Зачем ты так шумишь, Дик? – спросил удивленный мальчик.

– А зачем ты иногда поешь? – сказал моряк. – Затем, что тебе хочется этого. Мне же теперь хочется шуметь, вот и все! Пусть и не подозревает малютка, что это за чудовище, – добавил он в полголоса, чтоб Шарль его не слышал, – незачем пугать его напрасно!

Отбившись от акулы, Дик достал сухари и накормил ими Шарля, сам же не съел ни кусочка, сказав себе:

– Я крепче этого малютки, значит, легче перенесу голод; Бог знает, сколько времени нам еще придется плавать на этом плоту!

Жара стояла нестерпимая; Дик приподнял крышу корзины, в которой сидел мальчик, чтоб защитить его, насколько возможно, от палящих лучей тропического солнца; сам же беспрестанно вскакивал и смотрел в даль, не появится ли где мачта корабля.

В тревожном ожидании этом прошел еще целый день; солнце село, мириады звезд показались на темном фоне неба и отразились в зеркальной поверхности океана.

– Что за прелесть там наверху! – вскричал Шарль, просыпаясь в свой корзине. – Дик, дай мне ими поиграть!

– Вот этого-то я и не могу сделать, – ответил тот. – Все эти звезды очень далеки от нас, и, как я слышал, каждая из них также велика, как наша земля! А некоторые еще и больше. Но как они все там держатся, этого я не знаю, – должно быть, по воле Господней.

– Господь может все сделать, если пожелает, – сказал Шарль. – Что ты думаешь, Дик, даст он мне поиграть звездочкой, если я его попрошу?

– Нет, Шарли; Господь исполняет только наши дельные просьбы, звезды же эти должны быть там, далеко на небе, потому что если б они были ближе, то могли бы повредить нам. Усни лучше, голубчик! – сказав это, Дик прикрыл корзину, в которой сидел Шарль.

Вопросы мальчика заставили призадуматься моряка. Он долго глядел на небо и внимательно следил за теми ясными точками, которые он так часто видел и на которые прежде не обращал никакого внимания. Затем перешел он к Творцу, Который управляет вселенной; и еще многие другие вещи, о которых слышал он в детстве, пришли ему на ум.

«Да, – закончил он мысленно, – Господь милостив и, наверное, сжалится над этим невинным ребенком, а вместе с ним и надо мной, грешным!»

Затем его стало сильно клонить ко сну, и, боясь как-нибудь не свалиться в воду, он обнял одной рукой мачту, положил голову в корзину, в которой спал Шарль, и заснул крепким сном.

Яркие лучи восходящего солнца разбудили Дика, и не успел он еще хорошенько опомниться, как прямо перед собой увидел акулу, уже готовую накинуться на него.

Он тотчас же схватился за весло и принялся им бить по воде, отчего акула начала отплывать от плота все дальше и дальше и, наконец, совсем скрылась из виду.

Часа через два проснулся и Шарль, веселый и беззаботный; он и не подозревал о громадной опасности, только что грозившей ему. Дик накормил его мокрыми сухарями и мясом, что взял с собой с погибшего корабля, сам же съел столько, сколько нужно было, чтобы поддержать его жизнь.

Так проходили дни за днями; Дик, видимо, становился слабее и его часто стало клонить ко сну. Но все-таки он не решался есть больше, боясь, что у него не хватит провизии для маленького Шарля.

Чтобы во время сна мальчик не выпал из корзины, Дик привязал его за ноги, но настолько свободно, что он мог поворачиваться, как хотел; сам же он обнял корзину и заснул тяжелым, болезненным сном.

Однажды, когда он лежал таким образом, Шарль громко вскричал:

– Дик! Дик! Посмотри, что это такое?

Дик открыл глаза и, к великой радости своей, увидел огромный корабль, быстро подвигающийся при попутном ветре.

– Корабль, Шарли! Это корабль! – вскричал матрос, вскакивая на ноги. – Нам надо все силы употребить, чтоб он нас заметил иначе мы погибнем на этом плоту!

С этими словами он проворно снял с себя рубашку, привязал ее к палке и стал махать ею, крича что есть мочи. Шарль принялся вторить ему своим тоненьким голоском, но, конечно, крики их не могли долететь до корабля, который был от них на значительном расстоянии, и бедный моряк приходил в ужас при мысли, что никто на корабле не заметит их и они снова останутся на произвол судьбы. Вдруг лицо его прояснилось:

– Корабль уменьшает свой ход, Шарли! Он поворачивает в нашу сторону, – вскричал он.

– Так я помолюсь Богу и поблагодарю Его, – сказал мальчик. – Он исполнил мою просьбу! Я Его просил послать нам корабль, вот Он и послал его нам.

– Ты прав, ты прав, дитя! А я было совсем забыл о твоей молитве!

Тем временем огромный корабль, распустив паруса, быстро подвигался к плоту, покрывая поверхность воды мелкой рябью.

– Кажется, это иностранный корабль! – заметил Дик. – Но все равно, лишь бы он спас нас!

Корабль остановился, лодку спустили, и она, после нескольких взмахов весел, подплыла к плоту.

Глава IV

Через несколько минут Дик со своим приемышем сидел в лодке и подплывал к незнакомому кораблю. Моряк наш с вниманием рассматривал людей, так неожиданно спасших его. По всем признакам, это были не англичане и даже не французы; разговор их тоже был ему совершенно не понятен.

– Не по-французски ли они говорят? – обратился он к Шарлю, но тот, отрицательно покачав головкой, ответил:

– Ничего не понимаю!

– Кто бы они ни были, – заметил моряк, – все же нам у них будет лучше, чем на плоту; в особенности, если они накормят и напоят вас.

Не успели наши странники войти на корабль, как все окружили их и забросали вопросами.

Вместо всякого ответа Дик дал понять, что он утомлен и голоден. Его уложили на койку, принесли ему есть и дали огромную кружку грогу, после чего он крепко заснул. Шарля же офицеры унесли к себе.

На следующее утро Дик почувствовал себя совершенно бодрым и отправился на палубу отыскивать своего питомца.

Первое, что бросилось ему в глаза, это то, что корабль, на который они попали, был сильно вооружен и что люди, находящиеся на нем, были с какими-то суровыми лицами и имели при себе ножи или кинжалы.

«Не Алжирские ли это пираты?» – подумал моряк, но, увидев, что у всех были на шее большие оловянные кресты, решил, что это должно быть испанцы.

«Честные ли они люди или нет? Все равно, – подумал он, – лишь бы только они ничем не обидели моего Шарли. Но, где же он?» – И моряк принялся искать мальчика по всем закоулкам корабля.

Часовой заметил беспокойство Дика и, повернувшись к каюте, крикнул что-то на непонятном для нашего героя языке. Через минуту смуглый солдат вынес Шарли из каюты и подал его Дику.

– Благодарю покорно! – сказал тот. – Не правда ли, какой он славный малый!

Солдат, по-видимому, понял слова Дика и ласково потрепал мальчика.

– Не обидел ли кто тебя здесь, дружище? – сказал добрый матрос, нежно целуя мальчика.

Шарли ответил, что все были к нему очень добры, что его накормили и дали ему что-то очень крепкое выпить, отчего он тотчас же уснул.

Дик отыскал себе местечко в тени и уселся со своим питомцем, который принялся весело болтать; но мальчик вдруг замолчал и стал жаловаться на головную боль и на то крепкое питье, которое ему дали накануне. Тут Дик догадался, что солдаты, ради потехи, напоили мальчика допьяна в то время, как он спал, и он решил ни на шаг не отпускать его от себя.

Так прошло несколько дней; вдруг показался английский бриг, и весь экипаж пришел в волнение – все забегали по палубе и приготовились к нападению. Между тем бриг все подвигался вперед; раздался выстрел, бриг не сдавался, раздался другой выстрел, а за ним и целый залп. Нечего было делать: бриг опустил паруса. Несколько лодок были немедленно спущены с корабля и в скором времени возвратились, до краев нагруженные различным товаром.

– Я так и думал! – сказал себе Дик. – Если б не ради этого мальчугана, то я бы с большим удовольствием остался на своем плоту, чем в обществе этих разбойников. Интересно знать, что сделают они со всем экипажем этого брига?

Дику недолго пришлось ждать развязки этой ужасной драмы. Тотчас же по прибытии лодок весь экипаж английского брига, одного человека за другим, немедленно столкнули за борт, бриг сожгли, а товар перенесли на корабль, который, как ни в чем не бывало, продолжал свой путь дальше.

Некоторое время спустя Дик вышел однажды утром на палубу и увидел, что несколько офицеров оживленно разговаривали между собою, указывая на остров, виднеющийся вдали. Наконец, один из них подозвал Дика к себе и дал ему понять, что, ради того, что он спас жизнь ребенка, они ему не сделают вреда и что советуют подобру-поздорову убраться на виднеющийся остров или вместе с Шарли, или же одному.

– Спасибо! – ответил моряк. – Если уж хотите сделать доброе дело, то высадите меня вместе с мальчиком. Его одного я не оставлю здесь, мне приятнее будет видеть его в пасти акулы, чем знать, что вы станете приучать его грабить и разбойничать, как вы.

К счастью Дика, пираты не поняли всего, что он наговорил им, и заключили, что он согласен высадиться на остров. Тотчас же была спущена лодка, в которую пираты положили все необходимое. Шарли простился с офицерами и затем проворно вскочил в лодку, боясь, чтоб Дик не уехал один. Невинный ребенок чувствовал одну только благодарность к этим людям, никак не подозревая, как испорчены они были!

Дик не мог успокоиться до тех пор, пока лодка не возвратилась обратно и корабль не исчез из виду, оставив его с Шарли одних на необитаемом острове.

– Впрочем, мы должны быть благодарны этим негодяям, что они дали нам все это, – сказал он. – Положим, вещи эти были им лишние, но нам-то они придутся очень кстати.

И Дик принялся рассматривать данные ему пожитки. Тут были столярные инструменты: и пила, и топор, и молоток, и гвозди, даже кусок парусины, пригодной для палатки. Целый тюк белья, холст, иголки и нитки, тенета и удочки, не говоря уже о всякой провизии.

– Если б я не видел своими глазами, что они за люди, то подумал бы, что у них доброе сердце, что они не могли нас держать у себя на корабле и высадили на этот остров, снабдив нас всем для первой надобности. Теперь понимаю, в чем дело: у кого-нибудь из них, верно, есть дома такой же мальчуган, как этот, и ради него они не захотели погубить нас. Значит, мы поквитались с тобой Шарли: я спас тебе жизнь, а ты, мой друг, спас мою!

Сказав это, добрый моряк срезал несколько сучьев и, устроив палатку, развел огонь. Потом ему вдруг пришло в голову, что пираты переменят свое решение, возвратятся назад и отнимут у него Шарли. Он тотчас же посадил себе на спину мальчика и отправился осматривать остров, чтоб найти более удобный приют.

Остров оказался не очень велик: он был всего пять или шесть миль в длину и одну или две мили в ширину. Растительность на нем была богатая, а в низменных местах текли ручьи и водилась дичь.

– Мы здесь не умрем с голоду, Шарли! – сказал Дик. – И нам будет лучше, чем на плоту. Помолимся Богу, и поблагодарим Его за все Его милости.

Таким-то образом скитальцы наши поселились на необитаемом острове. Проходил месяц за месяцем; Дик выстроил маленькую избушку для убежища в дождливое время и стал уже подумывать о лодке. Они были совершенно счастливы; одно только тревожило нашего моряка, что Шарли рос, не имея понятия о книгах, а ему хотелось дать своему питомцу хорошее образование.

Глава V

– Хотелось бы мне знать, Дик, – сказал однажды Шарль, – сколько времени мы здесь живем? Мне кажется, что уже очень давно! Я был такой крохотный, когда ты меня взял к себе, а теперь я уже совсем большой мальчик.

– Увидишь, – ответил Дик. – Принеси-ка мне вон те связанные палочки, это мои бирки, я отмечал на них аккуратно.

Шарль исполнил поручение, и Дик принялся считать.

– Сегодня ровно три года, как мы поселились на этом острове. Нам следует благодарить Бога, что Он сохранил нас невредимыми столько времени. Я бы и не подумал отсюда уехать, если б не ради тебя, Шарли. Не хотелось бы мне, чтоб ты вырос таким же неучем, как я.

– Ты не неуч, Дик! – вскричал Шарль. – Ты меня научил всему, что я знаю. А книги, книги – да их мне совсем не надо!

– Да, кроме того, – сказал моряк в раздумье, – и запасы-то наши все истощаются. Даже птицы и той становится меньше. Скоро нам придется питаться одной рыбой, а этим, как ты знаешь, не прокормишься. Я придумал устроить большую лодку и на ней отправиться в путь.

Мальчик с радостью принялся помогать моряку, но, как они не трудились, дело не подвигалось ни на шаг вперед: лучше маленькой лодки, сделанной Диком для ловли рыбы, они никак не могли сделать.

– Знаешь что, Шарли, бросим эту работу, – сказал Дик. – Поедем лучше подальше на нашей маленькой лодке ловить рыбу, а то здесь, у берега, ее что-то стало очень мало.

Сказано – сделано. Отшельники наши собрали все нужные припасы для рыболовства и отправились в путь. Долго пробирались они между камнями, окружавшими остров, наконец добрались и до открытого моря. Погода стояла чудная, улов был удивительный. Увлеченные успехом, путники и не заметили, что камень, который они взяли с собой вместо якоря, зацепился за риф и оторвался. Когда Дик спохватился, то было уже поздно: они уехали слишком далеко, ветер подул сильнее, и лодку несло с неимоверной быстротой, и как Дик не старался, все было напрасно. Мальчик, не подозревая ничего, был очень доволен и весело кричал:

– Я и не думал, что мы так хорошо прокатимся, Дик!

– И я тоже не думал, – ответил моряк, всеми силами налегая на весла.

Вдруг послышался треск, одно весло сломалось, а за ним и другое. Дик совсем растерялся.

Заметив его смущение, мальчик оглянулся, но острова и в помине не было.

– Куда девался наш остров? – вскричал он. – Почему ты мне не сказал, что собрался его оставить?

– Я и сам не думал об этом, – ответил моряк.

– Что ты так испугался, Дик? – сказал мальчик. – Забыл, что ли, ты, как Бог сохранил нас на плоту? Значит, если мы и теперь Ему помолимся, то Он также не оставит нас! – и мальчик принялся молиться.

Таким образом прошел день, а за ним и ночь. Шарль упрашивал Дика съесть что-нибудь, но тот ни за что не хотел оставить руль.

На следующее утро ветер унялся и наступила такая тишь, что лодка не двигалась с места.

Тут Дик согласился наконец поспать немного, чтоб с большими силами приняться за работу. Но вследствие ли слишком большого утомления или испуга он проспал дольше, чем намеревался, и когда открыл глаза, то было совершенно темно, даже звезд, и тех не было видно, все было покрыто густым, непроницаемым туманом.

На следующее утро, с восходом солнца, туман рассеялся, но и от этого легче не было: ветра совсем не было и лодка стояла неподвижно.

Одна надежда оставалась только на Бога, и путники наши принялись Ему усердно молиться.

Так прошло несколько дней. Дик не сходил с кормы и с трепетом смотрел вдаль, не увидит ли какого корабля. Наконец, истомленный голодом и жаждой, потому что он, как и прежде на плоту, ничего не ел, приберегая провизию Шарлю, Дик уселся на дно лодки и думал, что более уже не в силах будет встать.

Шарль принес ему пить. Вода освежила его, придала ему бодрости, и он снова встал, придерживаясь за мачту. Вдруг лицо его прояснилось и он вскричал что есть мочи:

– Шарли! Шарли! Вон там, вдали, виднеется парус! Моли Бога, чтоб корабль этот не переменил своего направления!

Дик до того обрадовался, что забыл о своей слабости, и принялся с жадностью следить за движениями корабля.

– Шарли, мой друг! Это ведь Английский корабль. Теперь мы спасены. Еще денек, и я бы не выдержал, и ты скоро бы отправился за мною!

Корабль приближался, но Дик все-таки кричал что есть мочи. Наконец, корабль остановился и спустили лодку.

Дик был до того обессилен, что моряки с трудом перенесли его на лодку; Шарль же проворно вскочил в нее сам.

В полузабытье Дик услыхал, что корабль назывался «Дельфином», что он был под командой капитана Поджерса и огибал мыс Доброй Надежды.

– Твоему мальчугану будет хорошо, – сказал офицер Дику, – с нами едут две женщины – жена и дочь капитана, значит, в уходе не будет недостатка.

Когда Дика подняли на палубу, то он не мог стоять на ногах.

– Он очень изнурен, – сказал доктор, – снесите его в каюту, я пойду с ним. Мальчуган же, по-видимому, совершенно здоров.

– Очень рад это слышать, сэр, – сказал Дик. – Надеюсь, что его не обидят здесь, ведь он сын знатных родителей. – Дик, говоря это, надеялся, что с питомцем его будут лучше обращаться, и он не ошибся: мальчик, несмотря на свое невозможное одеяние, выглядел совершенным барчонком.

Тут подошел капитан, дородный господин, с не менее дородной своей женой; за ними следовала красивая девушка, представляющая совершеннейший контраст со своими родителями, так что трудно было представить, что между ними могло существовать какое-либо родство.

– Так вот какой мальчик! – сказала жена капитана, подходя к Шарлю. – Да какой же он здоровый на вид, он совсем не выглядит изнуренным! А мне сказали, будто он целую неделю пробыл без еды. Мистер Фальконер, сведите его в нашу комнату! – с этими словами, миссис Поджерс крепко поцеловала мальчика, за что он, по правде сказать, долго ей не был благодарен и даже попятился назад. Когда же подошла к нему мисс Китти, дочь капитана, то мальчик подал ей руку и охотно последовал за ней в каюту, где, усевшись за ужин, рассказал ей о всех своих похождениях.

Все с вниманием слушали рассказ мальчика, в особенности мисс Китти, так что жена капитана сказала ей:

– Если хочешь, Китти, то можешь взять этого мальчика под свое покровительство, он знатного происхождения и ему уже давно пора учиться. Тебе же это доставит развлечение.

Добрый Дик, услышав, что питомец его находится в надежных руках, очень тому обрадовался и только просил доктора позволить ему взглянуть на него хоть разок.

Глава VI

Я забыл сообщить вам, дорогие читатели мои, что тот маленький Шарли, о котором идет речь, был не кто иной, как я сам.

Впрочем, до того были неясны и смутны мои первые впечатления, что если б не Дик, то я положительно не был бы в состоянии передать их.

Вскоре по прибытии нашем на «Дельфин», здоровье Дика совсем поправилось и мне позволено было прийти повидаться с ним. Он внимательно осмотрел меня, чтоб убедиться, не повредил ли я себе что-нибудь в его отсутствие. Я рассказал ему, как провожу время в каюте, и не мог нахвалиться ласковым обращением мисс Китти; что же касается до капитала и его жены, я только заметил:

– Они какие-то странные люди, Дик. Целый день только и знают, что пьют ром, ссорятся и дерутся, потом обнимаются и целуются; а там снова ссорятся и дерутся. Право, они, должно быть, нехорошие люди!

И я сказал правду: миссис Поджерс отправилась путешествовать с мужем своим единственно из противоречия; да еще, ради экономии, взяла с собою и мисс Китти.

Мисс Китти, по-видимому, была очень несчастна, и общество миссис Поджерс приходилось ей не по нутру.

Капитан, хотя и страстно любил ром, был все-таки сноснее своей половины. Его со всех сторон тормошили: в каюте – жена, на палубе – его команда. Трудно было бы подобрать более своевольных и распущенных людей, как те, которые были собраны на Дельфине: всякий делал что хотел!

Из всего экипажа один только Эдуард Фальконер отличался от всех. Его изящные манеры и деликатное обращение странно противоречили всему окружающему; только во взгляде его проглядывало что-то робкое и нерешительное.

Хотя «Дельфин» и не был по преимуществу разбойничьим судном, впрочем, он никогда не упускал случая грабить и топить другие суда, попадающиеся ему на пути; оттого-то весь экипаж и начал роптать, когда увидел, что капитан взял с собою миссис Поджерс и Китти, присутствие которых мешало разбойничать. Капитан с самого начала невзлюбил меня.

– Мне и бабы-то надоели, – ворчал он однажды, – а тут еще и ребенка притащили в каюту!

– Но мальчуган этот так меня любит! – вскричала миссис Поджерс. – Не правда ли, Шарли?

– Нет, я вас не люблю! – ответил я, помня, что Дик всегда учил меня говорить правду. – Вот мисс Китти, так другое дело, – она такая ласковая да хорошенькая! – с этими словами, я вырвался из ее объятий и бросился к молодой девушке.

– Неблагодарная тварь! – вскричала она. – Тотчас же убирайся из каюты и живи на палубе с себе подобными!

– Пусть сейчас же и уходит! – подхватил капитан. – А то, пожалуй, ты переменишь свое мнение!

– Этого уж никогда не будет! – ответила она. – Разве выдеру его еще за уши.

Бедная Китти страшно испугалась: она обняла меня и сказала умоляющим голосом:

– Оставьте его, миссис Поджерс, он не думал обидеть вас. Оставьте его, я займусь им…

– Этого уж никогда не будет, мисс! – воскликнула она сердито. – Отведите его на палубу и пусть сидит себе там. А если свалится за борт, то уж не моя будет вина, а его. Я хотела ему быть вместо матери, но, после такой неблагодарности, положительно отказываюсь от него! Это не то что ты, Китти, мой друг.

На это замечание молодая девушка ничего не ответила и, взяв меня за руку, повела на палубу.

Тут мистер Фальконер подошел к ней, и она, со слезами на глазах, рассказала ему о происшедшем.

– Этого всегда надо было ожидать, – заметил он. – Вам нечего беспокоиться на его счет: поверьте мне, ему гораздо будет лучше здесь, чем в каюте. А видеть-то его вы всегда можете, как только пожелаете.

– Ладно! – сказал Дик, усаживая меня рядом с собой на койку. – Мы опять будем вместе. Только боюсь я одного, чтоб манеры твои и разговор не слишком испортились от здешней компании.

И Дик был прав; по мере того, как я делал успехи в английском языке, я узнавал от матросов такие выражения, значение которых не был в состоянии и уяснить себе.

Однажды, сидя рядом с Диком, я с гордостью повторял недавно слышанные мною побранки, на что добрый матрос, сердито посмотрев на меня, сказал:

– Знаешь ли, Шарли, что ты говоришь очень дурные слова. Я даже не воображал, что ты их знаешь!

– Да ты сам часто говоришь их, Дик, – ответил я.

– Неужели? – воскликнул он, видимо, сомневаясь в правдивости моих слов. – Если так, то я буду наблюдать за собой и постараюсь никогда более не ругаться. А если ты еще раз повторишь такие слова, то я накажу тебя.

И Дик сдержал свое слово; с этого времени ни одного грубого слова я больше не слышал от него, хотя несколько раз они были на кончике его языка. Что же до меня, я был гораздо забывчивее его, но несколько веревочных ударов заставили меня быть осторожнее.

Матросы стали укорять Дика за то, что он бил такого мальчугана, как я, на что тот ответил, что они сами в этом виноваты, потому что своими ругательствами дают мне дурной пример. Ответ этот так поразил их, что некоторые из них старались удерживаться при мне от брани.

Часто приходилось «Дельфину» по целым суткам стоять и дожидаться попутного ветра.

Но это обстоятельство ни в чем не изменило капитана и его команду, они по-прежнему дрались, ругались и напивались допьяна.

Китти очень часто приходила к нам на палубу и вместе с Эдуардом Фальконером по целым часам молча следила то за летучими рыбами, слегка дотрагивающимися до поверхности воды, то за дельфинами, то за морскими чайками, перегоняющими друг друга и вьющимися вокруг мачты корабля, то, наконец, за величественной морской ласточкой, гордо парящей в высоте и вдруг стрелой спускающейся за только что усмотренной добычей.

Однажды мне пришлось подслушать их разговор, и, насколько мог понять, я узнал, что Эдуард был отдан в школу, что он там плохо учился и без позволения своего отца отправился путешествовать на каком-то купеческом судне. Что он там промотался и перешел на «Дельфин». Что ни капитан, ни служащие на Дельфине ему не нравятся и он давно бы убежал к отцу и попросил бы у него прощенья, но только ради Китти остался еще тут на некоторое время. Больше я ничего не мог расслышать, так как миссис Поджерс высунулась из своей каюты и сердитым голосом позвала к себе Китти. Эдуард пошел по своим делам, а я опрометью бросился к Дику.

Глава VII

Недостаток в воде и провизии заставил нашего капитана остановиться у Фолклендских островов и послать людей поохотиться за дикими быками, которых там было множество.

Корабль наш остановился у довольно высокой пристани, за которой шла необозримая равнина, покрытая густой травой и изредка усеянная небольшими скалистыми холмами…

Дику тоже, в числе прочих, было велено отправиться на охоту, и он взял меня с собой.

Едва мы уселись в лодку, капитан крикнул, чтоб охотники оставили меня на корабле, но матросы сделали вид, что не слышали его, и проворно оттолкнули лодку.

В скором времени и другая лодка, с Китти и м-м Фальконером, последовала за нашей. Спрашивала ли она разрешения миссис Поджерс уехать с корабля или нет, – не знаю; впрочем, она мало обращала внимания на миссис Поджерс, когда что вбивала себе в голову. Выйдя на берег, мы пробрались по густой траве на один из скалистых холмов, чтоб оттуда удобнее было осмотреть местность. Затем несколько матросов под предводительством Эдуарда Фальконера отправились в одну сторону, а Дик с остальными – в другую.

Мы остались с Китти вдвоем, и она принялась рисовать вид, расстилающийся пред нашими глазами. Это была очень образованная девушка: она умела хорошо рисовать, играть на фортепьяно и много еще других вещей.

Вначале выстрелы слышны были довольно ясно, а там стали делаться все глуше и глуше, словно охотники удалялись куда-то. Наконец, все смолкло и солнце село.

– Когда же они вернутся? – раза два воскликнула Китти. – Посмотри Шарль, не увидишь ли ты кого?

Я, как ни пялил глаза, положительно ничего не мог увидать из-за высокой травы.

Вдруг послышался глухой выстрел с корабля, а за ним и другой, а там и третий.

– Это, должно быть, сигнал к возвращению! – заметила Китти. – Мы бы и одни могли добраться до пристани, но мне хотелось бы лучше подождать охотников, а то они испугаются, если не найдут нас здесь.

Мы подождали еще немного, а тем временем солнце совсем село. Китти не на шутку встревожилась. Теперь уже было поздно возвращаться на корабль и надо было примириться с мыслью ночевать в степи. Я предложил ей сделать из травы шатер для ночлега, но так как нам нечем было скосить ее, то пришлось отказаться от этого проекта.

Вдруг Китти вскричала:

– Посмотри, посмотри, Шарль! Что это там?

Я обернулся и увидал тонкую струю дыма, клубами поднимающуюся к небу. Можно было ошибиться и принять этот дым за туман, если б не огненные языки, которые просвечивали то тут, то там.

– Степь горит! – вскричала Китти, ломая себе руки. – Боже! Что с нами будет!

Я уяснить себе не мог, чего это она так испугалась, но вдруг увидел, что пламя стало добираться и до холма, на котором мы стояли.

Одна часть холма оканчивалась каменистым утесом; я указал на него Китти, и мы тотчас же перебрались на него: тут пламя не могло тронуть нас, хотя мы все-таки рисковали задохнуться от дыма. Китти встала на колени и усердно принялась молиться Богу; я последовал ее примеру.

Не могу сказать, чтоб я очень испугался, напротив, меня более занимало яркое пламя, весело перебегающее с одного места на другое, и густые клубы дыма, принимающие самые разнообразные формы и превращающиеся мало-помалу в сплошную массу.

К счастью, на нас была толстая суконная одежда, иначе пламя немедленно достало бы нас, так как каменистое пространство, которое мы занимали, было очень незначительно, а пламя успело уже охватить всю окружающую нас степь и со зловещим шумом подвигалось все ближе и ближе. Вдруг долетели до нас чьи-то голоса.

– Это наши! Это наши! – вскричала Кити. – Но они сгорят прежде, чем доберутся до этой скалы! – И девушка принялась махать платком, так как не в силах была откликнуться на зов.

Пламя осветило ее лицо ярким светом, и в то же мгновение кто-то вспрыгнул на скалу, где мы стояли. Это был Эдуард Фальконер. Он только мог промолвить:

– Ты спасена, мой друг! – и без чувств упал на землю.

Китти понемногу привела его в чувство, смочив ему голову водой, которая была у нее во фляжке; остальные тоже прибежали к нам, и Дик нежно прижал меня к своему сердцу; затем пришедшие принялись ружьями отталкивать от скалы горящую траву, но с огнем не так-то легко было справиться: целое море пламени окружило нас, так что мы бы непременно погибли, если б Дик не схватил меня в охапку, а Эдуард не приподнял бы Китти.

Дым так и вился над нашими головами, и нам становилось тяжело дышать. Я разревелся изо всей мочи и до того этим озадачил доброго Дика, что он положительно растерялся. Он сперва поднял было меня высоко над своей головой, но потом, выбившись из сил, закутал мою голову платком и так нежно держал меня, словно самая нежная мать.

Сколько времени мы простояли так, не знаю. Наконец, вся трава сгорела вокруг нас и дым начал редеть, но все-таки нельзя было еще и помышлять отправиться к пристани.

Все уселись на скалу, и Китти пригласила меня, подойти к ней.

– Интересно было бы знать, что сталось с убитыми быками? – спросил один из матросов.

– Должно быть, из них теперь сделалось отличное жаркое, – ответил Дик.

– Успели ли спастись все наши? – подхватил другой.

– Грустно будет, если мы не досчитаемся кого!

– Странно, – возразил третий. – Если услышишь, что кто-то из моряков утонул, то вовсе не дивишься этому, словно моряк и должен так умереть. Но если услышишь, что кто-то сгорел или умер какой другой смертью, то становится как-то гадко на душе.

В таких и подобных им разговорах прошла вся ночь; но я ничего не слушал: укутавшись в теплую мантилью Китти, я крепко проспал на ее коленях вплоть до самого утра. С рассветом пожар прекратился и Дик с Эдуардом устроили из своих рук сиденье и понесли Китти, меня же взял один из матросов.

– Мы было думали, что вы к нам более не вернетесь, мисс Китти! – сказала миссис Поджерс, выйдя нам навстречу.

Как не молод я был, но меня поразил такой холодный, не родительский тон жены капитана.

– Если б не мистер Фальконер и не матросы, то мы непременно бы сгорели, – ответила коротко молодая девушка.

Лодка снова была отправлена на берег за остальными, но только некоторые из них вернулись; три человека пропали без вести: были ли они жертвой пламени или же просто сбежали, это осталось тайной.

Одного только быка, и то обгорелого, притащили на корабль; но капитан не позволил снова отправляться на охоту и, приказав сделать запас пресной воды, направился к мысу Горн.

Глава VIII

Подъезжая к мысу Горн, мы повстречались с одним английским кораблем, который подал знак, что желает послать к нам лодку. Мы остановились и принялись обмениваться с ним салютами.

К нам подъехал моряк и объявил капитану свое желание поступить волонтером на наш корабль.

Мистер Поджерс тотчас же согласился на его предложение, рассчитывая, что матрос этот ему пригодится, так как, по-видимому, он имел опытность в морском деле и хорошо изучил Тихий океан.

Новоприбывшего звали Джонсом Вебом. Он рассказал, что несколько лет сряду служил на китоловном судне и, когда оно собралось в обратный путь, пересел на только что оставленный им корабль. А так как и этот корабль возвращался домой, то ему вздумалось поплавать еще и на нашем.

Оба судна, на которых он служил, охотились с большим успехом на китов и получили много призов, так что и ему удалось заработать себе большое состояние.

Между прочим, он сообщил нам, что два китоловных судна, захваченные испанцами, стоят в одной близлежащей бухте, и советовал нашему капитану отбить их, уверяя, что это легко будет сделать, так как гавань не находится под охраною никакой крепости.

В сущности, капитан Поджерс не имел воинственных наклонностей, но надежда на обогащение так увлекла его, что он, не поразмыслив хорошенько, немедленно решился последовать совету Джонса Веба.

У всего экипажа не было другого разговора, как о предстоящей экспедиции.

Китти была очень грустна. Она знала, что капитан, так скоро решившийся на столь важное дело, ничем лично не рисковал, так как, конечно, во время атаки будет спокойно сидеть на своем корабле, а вместо себя пошлет Эдуарда Фальконера, на которого и ляжет вся ответственность. К тому же Эдуард прибавил, что новоприбывший сильно ошибается, если думает, что бухта эта не укреплена, но капитан сильно рассердился за это и сказал, что опытный моряк, как Джонс Веб, должен знать местность лучше, чем такой молокосос, как он.

При этом и миссис Поджерс не преминула заявить со своей стороны, что Эдуард не желает сражения из боязни, чтоб как-нибудь не ранили его красивого лица, или опасается упасть в обморок от порохового запаха.

Что до меня, то я был уверен, что Фальконер далеко не был трусом и вовсе не заботился о своей красоте, но все-таки колкое замечание жены капитана тронуло его за живое.

Под американским флагом корабль наш подъехал ночью к указанной гавани, остановился на довольно далеком расстоянии от нее и отправил для атаки четыре лодки с вооруженными людьми. Джонс Веб и Дик поехали под командованием Фальконера.

Все оставшиеся на корабле вышли на палубу и с нетерпением стали ждать развязки предприятия. Но проходил час за часом и никто не возвращался. Вдруг раздалась сильная пальба.

– Должно быть, этот Веб надул нас! – вскричал капитан в волнении. – Фальконер был прав: славы будет больше, чем выгоды! Мне же даром терять людей не хочется!

Все смотрели с напряженным вниманием. Наконец показалась одна лодка, а за ней и другая, а там и третья.

– Ну что, господа, захватили вы суда? И где же они? – спросил капитан вернувшихся.

– Какие тут суда, сэр! – ответили офицеры. – Испанцы так встретили нас, что мы едва убрались. К тому еще и ветер нам был не по пути. Фальконер же попал в сильную переделку, он было захватил одно судно и не хотел от него отстать, теперь же навряд ли как выпутается: кажется, у него уже убито несколько человек, а раненые есть непременно.

– Не досталось ли и самому Фальконеру? – спросила подошедшая миссис Поджерс.

– Не могу сказать, – ответил офицер. – Во всяком случае, что-нибудь да случилось с его лодкой: ее или потопили, или же всех людей взяли в плен. Иначе нельзя ничем объяснить его отсутствия.

– Вы бы вернулись к нему на помощь, – сказал капитан, у которого хватило ума, чтобы понять, что Эдуард был у него самым лучшим офицером.

– О! Поезжайте! Поезжайте! – вскричала Китти. – Как не стыдно было вам так бросить их!

Моряки стали было собираться в обратный путь, как вдруг показалась и последняя лодка.

– Дайте носилки, у нас есть раненые! – послышался голос Дика.

– Пусть другие идут вперед, – сказал другой. – Они больше меня ранены!

Мы с Китти бросились к борту и увидели, что несут трех человек, из коих один был ужасно обезображен. Это был Джонс Веб. После всех явился Эдуард Фальконер.

– Я только ранен в плечо, но очень слаб от потери крови, – сказал он. – Мы бы непременно захватили судно, если б прибыла к нам помощь.

Китти вмиг подбежала и, не обращая внимания на миссис Поджерс, поддержала его. Но он бы все-таки непременно упал, если б не Дик и еще другой матрос, которые и довели его до каюты, где он позволил доктору осмотреть свою рану, но не иначе как только после всех.

Я еще не упоминал о нашем докторе, который, как матросы уверяли, был только и способен, что делать хлебные пилюли. Впрочем, он вынул пулю из плеча мистера Фальконера, перевязать же рану тот его не допустил.

Мы каждый день с Китти и Диком навещали его и переменяли ему перевязку. Миссис Поджерс ужасно восставала против того, что Китти навещает больных, говоря, что это неприлично, на что Китти всегда отвечала, что если женщины решились ехать на корабле, то их прямая обязанность ухаживать за больными.

Мы навещали и других больных, из которых Джонс Веб был самый тяжелый, и Китти все удивлялась, как это он может еще жить с такими ранами.

Мистер Фальконер очень ловко подъехал к захваченному испанцами китоловному судну, и непременно увел бы его, если б Веб не выстрелил нечаянно из своего пистолета. Испанцы всполошились и подняли страшную пальбу. Фальконер и на это не обратил внимания и стал отвязывать судно. В это время пуля попала ему прямо в плечо, и он, обессиленный от потери крови, волей-неволей должен был возвратиться.

Дик был ужасно раздражен и страшно бранил офицеров, покинувших их. Я никогда еще не видел его в таком состоянии. Ему было ужасно жаль бедного Веба, он сомневался также и на счет выздоровления мистера Фальконера.

Глава IX

Но Дик ошибся: Фальконер остался жив.

Мисс Китти часто навещала его, и, сидя по часам в его каюте, разговаривала с ним и читала ему Св. Евангелие.

– Я думаю, – сказала она однажды, – вас немало удивляет, Эдуард, что я нахожусь под покровительством такой женщины, как миссис Поджерс. Она ведь не мать мне, а только няня. Мать моя умерла десять лет тому назад, когда я была шестилетней девочкой. При ее смерти никого не было, кроме моей няни, которая казалась ей очень преданной. Отец мой, лейтенант Реглан, уехал тогда в западную Индию, мать же моя должна была остаться в Лондоне по случаю своей болезни; сама же она была уроженкой Вест-Индии. Отец женился на ней без согласия своих родственников, за что те рассердились и не захотели его знать. Миссис Поджерс поклялась у смертного одра моей матери не оставлять меня, заботиться о моем воспитании и передать меня отцу, когда тот вернется из своего путешествия. К счастью еще, что моя мать написала миссис Харлей, начальнице того пансиона, в котором она воспитывалась, чтоб та держала меня у себя до шестнадцатилетнего возраста и только по праздникам отпускала бы к няне. Мне даже кажется, что бедная моя мать боялась совсем отдать меня во власть этой необразованной женщины, и потому, как теперь помню, написала хозяину нашего дома, прося его, чтоб он со своим сыном наблюдал, чтоб после ее смерти меня непременно отдали в пансион миссис Харлей. Впоследствии я сама видела, как няня уничтожила это письмо, или что-то похожее на него.

Итак, тотчас же после смерти матери меня отдали в пансион, а праздники я проводила у няни. Первые два года няня обращалась со мной очень хорошо и я ни в чем не могла на нее пожаловаться. Но потом, когда она вышла замуж за капитана Поджерса, она совершенно изменилась. Должно быть, вследствие того, что пристрастилась к пьянству. Сперва я не могла заметить, когда она бывала пьяна, хотя часто ее выходки казались мне удивительно странными. Она уверяла меня, что мать моя назначила ее быть моей попечительницей, и в доказательство показывала письмо матери, из чего я и заключила, что обязана повиноваться ей, хотя втайне с нетерпением ожидала возвращения отца, чтоб окончательно избавиться от ее докучливости.

Так проходили годы за годами. Наконец получено было известие, что корабль, на котором отправился мой отец, был разбит и многие из служащих на нем офицеров были убиты, а некоторые взяты в плен; впрочем, о судьбе, постигшей отца, я не могла навести никакой справки. Одно, что я знала, к великому моему прискорбию, это то, что он не возвратился домой! Но я все-таки питаю надежду, что когда-нибудь да увижу его! Эта-то надежда и побудила меня согласиться сопутствовать миссис Поджерс. Ее же желание взять меня с собой было, как мне кажется, единственно ради экономии, чтоб не платить за меня в пансионе. А теперь на меня нападает раздумье, как это я могла решиться поехать с такой ужасной женщиной, которая так бесчеловечно обманула покойную мою мать, уверяя ее в своей преданности к нашему семейству.

– Во всяком случае, вы меня несказанно обрадовали, мисс Китти, – заметил Эдуард, – рассказав, что вы не дочь таких личностей, как наш капитан и его жена.

Что до меня касается, я, по-правде сказать, мало размышлял о том, была ли действительно Китти дочерью капитана и его сердитой жены, но теперь мне как-то весело стало слышать, что она совсем им не родня, и, всплеснув руками, я воскликнул:

– Как я этому рад! Как я этому рад!

На что она только улыбнулась и ничего не ответила, но по всему было видно, что в чистосердечности нашей она не усомнилась.

Хотя мы подолгу сиживали у мистера Фальконера, – я говорю мы, потому что Китти никуда не ходила без меня, – все же у нас хватало довольно времени навещать и других раненых.

По нескольку раз на дню бывали мы у бедного Джонса Веба, который хотя был очень слаб, но все же с удовольствием слушал Китти; сам же с трудом мог произносить несколько невнятных слов.

Однажды, найдя его более слабым, чем обыкновенно, она спросила, – готовится ли он предстать перед Престолом Всевышнего?

– Не думаете ли вы, что я уже умираю, – с ужасом пролепетал больной.

– Доктор сказал, что ему редко приходилось видеть, чтоб выздоравливали такие больные, как вы, – сказала она тихо, но твердо.

– Но я не могу умереть! – воскликнул он с отчаянием. – И не должен умереть! Как оставлю я все свое состояние, добытое такими трудами? Я должен жить, чтоб насладиться наконец плодами своих трудов!

Ничего не ответив на безумное восклицание больного, Китти раскрыла Евангелие и прочла вслух причту о богатом человеке и бедном Лазаре.

Потом она несколько раз повторила следующие изречения Спасителя: «Как трудно уповающему на богатство войти в царствие небесное. Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царствие Божие». Наконец она прочла причту о том богатом человеке, которому Бог сказал: «Безумный! В сию же ночь душу твою возьмут от тебя, кому же достанется то, что ты заготовил? Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет».

Долго читала еще Китти Св. Евангелие, и чтение это так благодетельно подействовало на очерствелую душу умирающего, что он воскликнул:

– Боже, милостив буди мя грешному! – и благодарил добрую девушку за ее советы.

На следующий день он скончался с миром.

Будь у Китти поменьше твердости, то миссис Поджерс непременно запретила бы ей навещать больных, которые лишились бы в ней своего ангела-утешителя.

Несколько времени спустя мистер Фальконер настолько оправился, что мог выйти из своей каюты.

Завидев его в первый раз на палубе, капитан радушно протянул ему руку, сказав:

– Очень рад вас снова видеть на ногах! Да, не думал я, когда брал с собою барышень в такое дальнее путешествие, что они так пригодятся нам! Впрочем, навряд ли она, – добавил он, указывая на жену, – много тревожила вас своим вниманием.

Не успел Фальконер и рта открыть, как подлетела миссис Поджерс и со свойственной ей грубостью вскричала:

– Давно бы вам пора было, мистер Фальконер, возвратиться к своим обязанностям! Я никак не воображала, чтоб должностной человек мог так долго нежиться от такой легкой раны!

Эдуард ничего не ответил, зато мисс Китти сильно вспылила; но я не мог более ничего расслышать, потому что всегда, когда издали видел чепчик миссис Поджерс, то что есть мочи убегал и прятался подальше, потому что эта злая женщина возненавидела меня с тех пор, когда я объявил, что не люблю ее.

Глава X

После нашего поражения, «Дельфин» держался середины океана, так как наш капитан решился теперь заняться исключительно китоловным промыслом.

Я забыл познакомить вас, читатели, еще с одним офицером, служащим на нашем корабле, именно, с лейтенантом Пейком. Это был длинный, сухощавый человек, составляющий разительную противоположность с нашим коротеньким капитаном. В одном только у них было удивительное сходство: у обоих носы походили на раскаленные картофелины, с той только разницей, что картофелина лейтенанта Пейка была неимоверной длины.

Все занятие лейтенанта заключалось в том, что он учил стоять смирно двенадцать выбранных им матросов различного роста, которыми он был до того доволен, что уверял всех, будто они так преданы ему, что готовы следовать за ним всюду, даже хоть и в жерло пушки; на что Дик саркастически замечал, что такая готовность моряков очень понятна, потому что они вполне уверены, что лейтенант их туда никогда не поведет.

День стоял ясный; попутный ветерок едва рябил зеркальную поверхность океана, все путники вышли из своих кают на палубу и каждый занялся своим делом: Китти, приютившись в уголке, внимательно читала какую-то книгу, мистер Фальконер стоял на карауле и боялся приблизиться к ней, так как миссис Поджерс прохаживалась невдалеке, а лейтенант Пейк, по обыкновению, учил своих солдат; вдруг, раздался крик:

– Вон он! Вон он!

Все побросали свои занятия и бросились к борту, а капитан, выскочив откуда-то, громко закричал:

– Где? Где?

Не более как с четверть мили от корабля показалась спина огромнейшего кита, из передней части головы которого поднимался каждые десять минут высокий фонтан белой пены.

Немедленно четыре лодки под предводительством Фальконера были снаряжены и отправлены за добычей.

– Вон он шевелится! Вон он шевелится! – кричали оставшиеся на корабле.

– Сейчас покажется его хвост, – сказал Дик, – и все хлопоты пропадут даром!..

Но не успел он договорить своего замечания, как Фальконер, подплыв к киту, со всего размаху ударил его острием своего копья и мигом исчез со своей лодкой в пенистых волнах, поднятых раненым чудовищем.

Все это было делом одной минуты. Громкий крик ужаса раздался с лодок и отозвался эхом на корабле. Чудовище, столь спокойное доселе, пришло в ужасное волнение: оно то поднимало высоко свою тупую морду, то снова опускало ее и сильно било по воде своим громадным хвостом. По всему было видно, что острие оружия глубоко вонзилось в тело животного.

Китти побледнела и едва могла скрыть свое волнение. Ей казалось невероятным, чтобы лодке удалось спастись из этого страшного хаоса.

Я тоже, в свою очередь, сильно струхнул за своего приятеля, но Дик, который стоял возле, успокаивал меня, сказав:

– Не бойся, Фальконер знает свое дело!

Действительно, вскоре лодка Фальконера выплыла из пены, а за ней снова показался хвост чудовища, который затем исчез окончательно.

Тут стали подплывать одна за другой остальные лодки и моряки начали привязывать свои канаты к канату Фальконера, в свою очередь привязанному к багру, который был воткнут в спину чудовища.

Кит опускался на дно океана с неимоверной быстротой.

– Если он не скоро всплывет, то мы его потеряем! – вскричал капитан. – Во всем канате будет не более восьмидесяти сажен! Ну, да вот и он, матросы вытягивают канат обратно!

Вскоре тупой нос чудовища показался на поверхности океана, и снова фонтан из головы его высоко поднялся в воздухе. Тут, мигом, лодка Фальконера подлетела к чудовищу и град стрел посыпался на него со всех сторон. Кит в предсмертных судорогах принялся кататься по воде, закручивая канат все более и более вокруг своего тела. Вдруг он остановился с минуту, словно соображая что-то, потом, внезапно открыв свою пасть, с отчаянием кинулся на лодки, из коих одну опрокинул и подбросил высоко на воздух, отчего та разлетелась вдребезги и все люди, находящиеся в ней, со всего размаху попадали в воду. Другую же лодку чудовище увлекло за собой и как ни в чем не бывало проворно поплыло дальше.

Китти с отчаянием громко вскрикнула: лодка, так внезапно разбитая китом, принадлежала Эдуарду Фальконеру!

Казалось, дело было проиграно и добыча непременно ускользнет из рук охотников. Но не тут-то было: канат и лодка, увлеченная китом, задержали его, а остальные две, вместо того чтоб поспешить на помощь утопающим, кинулись вслед за животным, преследуя его градом стрел, так что в скором времени вся поверхность воды покрылась его кровью и он, выбившись из сил, остался недвижим на водной поверхности. Тут охотники и покончили с ним.

Капитан хотел послать с корабля на помощь утопающим, но увидел, что они уже успели подплыть к лодкам и были в безопасности.

Китти не верила своим глазам, увидев Фальконера снова за рулем. Я же крикнул от восторга.

Чудовище притащили к борту корабля, втащили его на палубу и принялись варить в огромных котлах, поставленных на треножники.

В этих хлопотах прошла вся ночь. Я долго не мог уснуть; мне было просто страшно: все эти люди, суетящиеся вокруг треножников, казались мне, от яркого пламени, падающего на них, скорей похожими на каких-то адских духов, чем на людей с плотью и кровью.

– Нет, это дело мне не по вкусу, – ворчал себе под нос Дик, который в душе был воином. – Через неделю невозможно будет пройтись по палубе!

Но замечание Дика осталось втуне; в течение нескольких недель палуба «Дельфина» становилась все грязней и грязней, так как охота на китов была самая удачная.

Наконец, воинственная часть экипажа подняла ропот, громко заявляя, что китоловный промысел не в ее вкусе, и стала требовать высадки на берег, если капитан снова не примется за морское наездничество, или, как выражался Дик, простое пиратство, к чему люди эти были всего более склонны и считали это дело главной целью всего путешествия.

Более всех волновался лейтенант Пейк и предложил капитану позволить ему атаковать какой-нибудь беззащитный город, который он обещался взять со своими солдатами безо всякого затруднения.

После долгого плавания мы въехали однажды вечером в маленькую бухту, на берегу которой стоял незначительный городок.

Не успели бросить и якоря, как к нам подъехала лодка с тремя испанцами. Капитан принял их очень вежливо и представил своей жене и Китти. Новоприезжие были, по-видимому, очень довольны приемом и объявили, что они приехали для торговых сделок, приняв «Дельфин» за контрабандное судно, так как английские суда часто этим промышляли. Сколько могло найтись у нас кусков холста и сукна, все притащили в виде образцов, и капитан объявил им, что если они съездят домой за деньгами, то к их возвращению товар будет к их услугам.

Мистер Фальконер, услышав о таком скверном мошенничестве, пришел в негодование и, я думаю, непременно предупредил бы испанцев, если б капитан, по совету лейтенанта Пейка и еще двух других офицеров, не объявил ему, что если он заикнется еще об этом, то будет расстрелян им собственноручно.

На следующую ночь две лодки со знакомыми уже нам испанцами и четырьмя другими приехали к нам с большой суммой денег. И каково же было их удивление, когда, собравшись в обратный путь, им объявили, что они арестованы, а если хотят получить свободу, то должны возвратиться домой не иначе, как оставив на корабле свой капитал, и, конечно, безо всякого товара.

Утром еще лодка подъехала к нам за товаром, и с ней поступили так же, как и с двумя предыдущими. Таким образом, капитан ограбил бедных испанцев на десять тысяч долларов!

– Видишь, – заметил Дик, – испанцы эти поступают против своих законов, им воспрещено торговать контрабандой, так и по делом им! Впрочем, – добавил он, – мне это не нравится, то ли дело заниматься набегами! Вот, если лейтенант Пейк также храбр, как на словах, что бы ему не атаковать этот город со своими учеными матросами, это было б гораздо благороднее.

Я привожу здесь замечание Дика, чтоб показать вам, читатели, весь ужас системы морского наездничества, которое было так распространено в те времена и на которое самые сердечные люди того времени не смотрели с таким омерзением, как теперь.

Не успели мы отправить испанцев с нашего корабля, что не совсем-таки пришлось по вкусу лейтенанту Пейку, который советовал взять с них еще больший выкуп, показался огромный английский корабль, который, по всем признакам, исключительно занимался пиратством. Мы встали в отдалении один от другого и так простояли до ночи. Все предосторожности с нашей стороны были приняты, и мы готовы были с энергией отразить удары неприятеля. Для большей безопасности миссис Поджерс и Китти были отправлены с палубы в каюту; Дик и меня снес туда же. Не успел я войти в каюту, как миссис Поджерс вскричала:

– Это что еще за нежности! Может он и на палубе побыть, чем он лучше других?

– О, нет! Нет! – ответила Китти, прижимая меня к себе. – Он моложе других и грешно будет оставить его среди опасности!

Миссис Поджерс ничего не ответила, она была слишком испугана, чтоб говорить. Вдруг раздался глухой выстрел, ему в ответ послышалось несколько более явственных выстрелов с нашего корабля. За сим последовал целый залп пушек, а там – все стихло. Мы с замиранием сердца ожидали возобновления пальбы.

Глава XI

Так как к нам не принесли ни одного раненого, то мы и заключили, что «Дельфин» выиграл сражение, и я стал просить Китти позволить мне пойти на палубу и посмотреть, что там делается.

– Нет, Шарли, я тебя не пущу туда! – ответила девушка. – Они снова начнут сражаться.

Но, несмотря на ее запрет, я видел ясно, что ей самой очень хотелось знать, что там происходит.

– Я сбегаю туда только на минуточку, – сказал я и было совсем вырвался от нее, как вдруг пальба возобновилась еще с большей силой, и Китти снова удержала меня.

Пальба началась страшная, и крики сражающихся долетели до нашего слуха. Миссис Поджерс пришла в отчаяние.

– О Боже! Боже! – вскричала она, ломая себе руки. – Если убьют Поджерса, что станется со мной?

Еще раз пальба замолкла.

– Пустите меня, мисс Китти! – вскричал я. – Пустите меня! Может, кто из наших ранен, а остальные в суматохе и не обратят на него внимания.

Я знал, что такой довод увенчается успехом.

– Пусти его, – сказала миссис Поджерс, – мне так хочется знать, что делает капитан?

При этих словах я опрометью бросился ко входу и, как обезьяна, вскарабкался по лестнице.

Сигнальные фонари освещали палубу, и я легко мог разглядеть сражающихся. Многие из наших матросов неподвижно лежали на полу, остальные стояли со своими ружьями, а офицеры хлопотали между ними. Мне тотчас попалась на глаза толстенькая фигурка нашего капитана, но напрасно искал я Эдуарда Фальконера, его нигде не было видно!

Бегая по палубе, меня встретил целый залп и произвел на нашей палубе страшный беспорядок. Наконец, к великой моей радости, я увидел Фальконера у передовой пушки, и в то же время Дик подбежал ко мне:

– Что ты тут делаешь, Шарль? – вскричал он. – Твое ли тут место? Беги назад, к барышням, и скажи им, что дела наши идут хорошо и что в скором времени мы если не возьмем в плен неприятеля, то, во всяком случае, заставим его отступить.

Вести, принесенные мною в каюту, очень обрадовали Китти, и она крепко поцеловала меня; я страшно боялся, чтоб и миссис Поджерс не вздумала бы последовать ее примеру, но, к счастью, она только вскричала:

– Хорошо, кабы наши совсем потопили этот корабль! Срам просто, если эти негодяи останутся в живых!

Миссис Поджерс и в голову не приходило, что испанцы могли бы сказать то же самое и о нас.

Не успел я передать Китти все, что видел, как вдруг снова началась сильная пальба, после которой все вдруг словно онемело.

Я опят выпросил позволение сбегать на палубу, и на этот раз никто не удержал меня.

Первое, что мне бросилось в глаза, были высокие мачты и паруса неприятельского корабля, затем раздался громкий крик наших матросов, высокая неприятельская мачта покачнулась, стала опускаться, послышались отчаянные крики неприятеля, и через несколько минут весь этот громадный экипаж исчез под водою!

Ни одной лодки не было от нас послано на помощь погибающим и на предложение мистера Фальконера капитан только закричал:

– Нет, нет! Они не стоят пощады! Они бы и сами потопили нас, если б нам не удалось победить их!

– Но ведь они все же люди, – заметил Фальконер, – и наша прямая обязанность помочь им.

– У вас слишком нежное сердце, Фальконер, вам бы и не соваться к нам! – ответил капитан, и «Дельфин», на всех парусах, отплыл от места сражения.

Доктор усердно хлопотал около раненых, из коих пятеро тут же умерло, и тела их без всякой церемонии побросали за борт.

Китти с моей и мистера Фальконера помощью принялась, как и прежде, ухаживать за больными, не обращая никакого внимания на сильное недовольство миссис Поджерс.

После этого происшествия мы несколько раз подъезжали к берегу и захватывали испанские коммерческие суда.

Но мистеру Пейку это надоело, и он изъявил желание сражаться с более достойным неприятелем.

– Я вам в скором времени могу доставить и это удовольствие, – сказал капитан. – По словам некоторых пленных, невдалеке отсюда лежит маленький не защищенный городок. Мы легко можем завладеть им и поживиться имуществом тамошних жителей. Только надо будет торопиться, а то войска, расположенные в окрестностях, могут помешать нашим действиям.

– Положитесь на меня! – ответил с достоинством лейтенант.

Рано утром мы увидели берег, но подплыли к нему и остановились на якоре, только когда уже совсем стемнело, для того чтоб внезапно напасть на сонный город.

Снарядили четыре лодки и лейтенант Пейк отправился во главе экспедиции.

Я слышал о приготовлениях к атаке, и это меня до того заинтересовало, что я решился непременно отправиться на берег с матросами. Но как было это исполнить? Я знал наперед, что ни Китти, ни Дик меня ни за что туда не пустят и что даже мистер Фальконер и тот будет против. Значит, надо было схитрить. И вот, что я сделал: в последней лодке ехал наш шкипер, добродушный малый, с которым я свел большую дружбу. Я воспользовался темнотой и тихонько прокрался в его лодку, так что никто не заметил меня.

Высадившись на берег, мы остановились ждать рассвета у входа в город. Темень была страшная, только кое-где в окнах мелькали слабые огоньки. На рассвете лейтенант Пейк скомандовал идти на приступ и мы бросились прямо в город, так как при входе в него не было ни часовых, ни заставы.

Первым долгом мы напали на церковь, из которой повытаскали образа, серебряные подсвечники, распятия, кадила, чаши, несколько мешков с деньгами, ружья и пистолеты в серебряных окладах, и всем этим мы завладели, прежде чем кто-либо из жителей успел проснуться.

Затем мы накинулись на большой дом, в окнах которого светились огни. С помощью мушкетов дверь скоро отворилась, и мы вошли в большую залу, в середине которой стоял накрытый стол; с одной стороны стола восседал какой-то сухопарый испанец с важной осанкой, по-видимому, комендант, а против него два жирных аббата и еще несколько человек.

Все они, увидев нас, только открыли глаза, но не произнесли ни единого слова, так как были до крайности пьяны.

Комендант хотел было вскочить с места и схватиться за свою шпагу, но был до того пьян, что и эфеса-то не мог найти, и плюхнулся назад в кресло, а оба аббата, первым желанием которых было спастись бегством, вскочили со своих мест и грохнулись об пол, увлекая в своем падении кресло коменданта, с которым принялись бороться, приняв его за неприятеля. Остальные собеседники, без всяких разговоров, сдались в плен. Вся наша компания залилась громким, неудержимым смехом, смотря на потасовку, которую задавали себе борющиеся, но предводитель наш, боясь пробуждения жителей городка, от которых нам могло бы сильно достаться за наши проделки, отдал приказание тотчас же связать их и растащить в разные стороны, что, впрочем, было нелегким делом, так как жирные аббаты были до того тяжелы, что потребовалось на каждого из них по три человека.

Отряжено было несколько человек стеречь пленных, а остальная команда отправилась на дальнейший грабеж.

Жители до того перепугались, что ничего не могли предпринять, а только высовывались из окон в своих ночных колпаках и тотчас же прятались, испуская громкие крики.

Наконец, Дик заметил мое присутствие.

– Что тебя принесло сюда, Шарли? – вскричал он.

– Не сердись на меня, Дик, мне только хотелось позабавиться.

– Тебе здесь вовсе не место, Шарли, – ответил он. – Дело это грязное. По-моему, нечестно нападать так на сонных и безоружных людей. Да кроме того, может произойти еще схватка, и такому мальчику, как ты, конечно, первому достанется. Ну, ничего не поделаешь, не отходи только от меня, я поберегу тебя, хотя ты этого и не стоишь.

Такая доброта Дика совершенно сконфузила меня, и я дал себе слово не ослушаться его на этот раз.

Вся наша шайка разделилась на два отряда, из которых один пошел по одному направлению, а второй – по другому, и все принялись грабить более выдающиеся жилища. Лейтенант Пейк то и дело кричал, что хочет встретиться с врагом, достойным его оружия. Вдруг повстречалась нам кучка людей, человек в двадцать, и наш предводитель крикнул: «Пали!». Не успели матросы прицелиться, как собравшиеся люди разбежались во все стороны. Ободренный таким успехом, лейтенант, с обнаженной саблей, бросился за ними, крича:

– Победа или смерть! – но никого уже не было, и он с торжеством возвратился обратно.

В скором времени все, что нашли ценного, забрали, и мы, без единого выстрела, возвратились на корабль, таща за собой и пленных и добычу.

Капитан предложил отпустить пленных с тем, чтоб один из аббатов привез ему на следующий день, к полудню, выкуп в пять тысяч долларов.

На это комендант сомнительно покачал головой и объявил, что раньше чем за четыре или пять дней они не смогут собрать такой суммы.

Долго спорили и толковали. Наконец капитан согласился уступить, но с условием, чтоб сумма выкупа была значительно увеличена.

Прошло двое суток со времени отъезда аббата, но о нем не было ни слуху. Пленным не было отказа ни в еде, ни в питье, ни в сигарах. Они казались очень довольны своим положением и весело толковали между собою.

Мистер Фальконер, который хорошо знал испанский язык, но не показывал виду, что понимает его, услышал однажды, как один из пленных объявил своим товарищам, что через два дня те, которые считают теперь себя хозяевами на корабле, будут или у них в плену, или же повешены на мачте своего собственного корабля.

Заявление это встретило всеобщее одобрение, и все, в один голос, воскликнули с громким смехом:

– И поделом будет этим пиратам!

Мистер Фальконер, несмотря на неприятность играть роль шпиона, счел своей обязанностью передать этот разговор капитану.

Капитана сильно взволновало это известие. Ему очень не хотелось лишиться обещанных денег, а вместе с тем угрозы испанцев заставили его струсить.

С одним-то кораблем он бы не задумываясь мог справиться, но, если их нагрянет два, а может и больше, тогда, конечно, «Дельфин» не в состоянии будет устоять.

Наконец капитан собрал всех своих офицеров и решено было немедленно отправить второго аббата с заявлением, что если на следующее утро, к полудню, не будет доставлена требуемая сумма сполна, то весь город будет сожжен до основания. Для большей же безопасности, «Дельфин» немедленно должен был отчалить от берега, а за деньгами решено было отправить лодки.

Испанцы очень изумились, когда узнали о новых распоряжениях капитана, но делать было нечего, толстый аббат должен был отправиться в город, и, кажется, в сущности, был этому очень доволен: не весело ему было сидеть под арестом у пиратов!

Немедленно по отъезде аббата «Дельфин» отчалил от берега. Ночь была ясная, и луна в полном блеске. Я отправился на палубу к Дику, что часто делал, когда он стоял на часах. Вдруг какой-то странный предмет, плывущий по воде, остановил мое внимание. По мере того как он приближался, мы разглядели, что это был плот, а на нем ехало четыре человека. Дик крикнул, ему в ответ послышался слабый отклик. Мистер Фальконер спустил лодку, и вскоре путников принесли с плота на корабль, так как они сами не в состоянии были взобраться по лестнице.

Мы с Диком принялись ухаживать за ними, а Фальконер приказал приготовить койки, куда и уложили их. Один из новоприезжих, который был крепче других, рассказал нам, что из шести человек, плывших на плоту, двое уже умерли с голоду и их самих непременно постигла бы та же участь, так как доплыть до берега они уже были не в состоянии.

Корабль, с которого их ссадили, назывался «Юнона». Все служащие на нем, передавал рассказчик, взбунтовались против своего капитана, убили его и провозгласили себя пиратами. А так как мы не хотели участвовать в таком ужасном деле, то нас и высадили на плот, дав на дорогу очень скудную провизию.

– Разбойники, – продолжал он, – рассчитывали напасть около какого-то острова на один английский корабль и ограбить его, но в какой степени они преуспели в этом предприятии – не знаю.

По всему было видно, что корабль, получивший такое ужасное поражение от «Дельфина», была та самая «Юнона», о которой говорил новоприезжий.

На следующее утро все лодки с зажженными факелами были отправлены на берег за обещанными деньгами, с приказанием сжечь город до основания в случае, если денег не будет.

Через некоторое время мы увидели со стороны города целые клубы дыма, а затем страшное пламя совсем охватило его. Коменданту же с компанией позволено было сойти на первой попавшейся пристани.

Не успел «Дельфин» распустить паруса и тронуться с места, как мы увидели два огромных корабля. Всякая мысль о бегстве была невозможна, корабли с неимоверной скоростью летели прямо на нас…

Глава XII

Погоня продолжалась целые сутки. Наконец ветер стих, и мы должны были остановиться.

Наступила ночь, темень стояла страшная, но экипаж наш не дремал: все готовились отразить неприятеля, боясь, чтоб он не атаковал нас с лодок.

К счастью, ветер подул в другую сторону и неприятельские суда приняли противоположное направление.

Избавившись от страшной опасности, капитан решился снова заняться китоловным промыслом и на некоторое время перестать разбойничать.

После нескольких месяцев охоты мы причалили к одному из островов Товарищества. Всех нас ужасно поразила чисто английская постройка домиков, находящихся на берегу, из коих один, по-видимому, служил вместо часовни.

Тотчас же к нам подъехали туземцы и стали предлагать плоды, зелень и рыбу.

– Что у вас тут? – обратился капитан к тем, которые говорили по-английски. – В прошлом году, когда я здесь был, все было по-другому.

– Очень просто, – ответили те. – В прошлом году мы были идолопоклонники, теперь же мы христиане. Вон там у нас часовня, а тут школа. С нами живет наш добрый миссионер мистер Ньютон, и он одинаково принимает всех, кто желает его видеть.

– Я не люблю пасторов, – ответил капитан сухо. – Они своими проповедями только смущают моих людей и мешают им веселиться!

Но Китти была другого мнения: она тотчас же выпросила лодку и отправилась со мною и м-м Фальконером на берег.

Мистер Ньютон со своей женой ласково встретили нас, и мы с ними очень приятно провели несколько часов, затем, возвратясь к нашим буйным товарищам, снова отправились в дальнейшее плавание.

После нескольких дней подъехали мы к одному удивительно красивому острову, растительность которого поразила нас.

Не успели мы бросить якорь, как нас мигом окружило множество лодок дикарей. Лица старших предводителей были сильно татуированы, отчего они казались почти совсем черными. У молодых же цвет кожи был светло-коричневый, а у других даже почти совсем белый. Головы предводителей были украшены венками из больших перьев; на них были надеты плащи из туземного сукна, а в руках у них были искусно выточенные палицы…

Капитан, через переводчика, объяснил им, что необходимость в воде, а не что другое, заставила его остановиться у их острова. Дикари, по-видимому, очень дружелюбно отнеслись к нам, принялись расхаживать по палубе и осматривали на корабле все, до мельчайших подробностей. К вечеру они возвратились домой.

На следующее утро они снова приехали к нам еще в большем количестве и предложили капитану съездить на берег. Капитан, не подозревая обмана, принял их предложение и отправился осмотреть остров в сопровождении нескольких офицеров и матросов. Мы с Диком остались на корабле, а Китти с м-м Фальконером поехали в лодке осмотреть берега. Китти не хотелось выходить на берег, так как дерзкие взгляды дикарей ей очень не нравились.

Не успел капитан уехать, как дикари, через переводчика, стали приглашать наших матросов отправиться в их лодках на берег, говоря, что бесчеловечно со стороны капитана держать их постоянно на корабле. Матросы всполошились и разъехались в разные стороны, несмотря на запрещение офицеров. Все больше туземных лодок стало подплывать к кораблю, и дикари уже заполнили всю палубу «Дельфина». Один из офицеров, выйдя из терпения, крикнул дикарям очистить палубу, и, чтоб заставить лучше понять себя, толкнул кого-то из предводителей. Дикарь обернулся, неистово вскричал и одним ударом положил на месте бедного офицера.

Убийство это послужило сигналом к нападению. Все дикари с бешенством накинулись на матросов и стали немилосердно их убивать.

Дик, услышав крики, схватил меня за шиворот, проворно вскарабкался на мачту и оттуда стал следить за страшной драмой, разыгрываемой на палубе.

Глава XIII

Экипаж «Дельфина», хотя и наторевший во всякого рода схватках, на этот раз совершенно растерялся от неожиданности. Лейтенант Пейк был немедленно убит, та же участь постигла и остальных моряков, исключая тех, которые спаслись бегством.

Когда ни одного белого не осталось на палубе, дикари принялись плясать: они вертелись на одном месте, прыгали, махая своими палицами, пели и неистово смеялись. На нас с Диком они не обращали ни малейшего внимания, должно быть думая, что мы не уйдем из их рук.

– Что с нами будет, Дик? – вскричал я в ужасе. – Неужели они и нас также бесчеловечно убьют?

– Надо молиться Богу, мой друг, – ответил моряк. – Может, дикари и сжалятся над таким малюткой, как ты. Хотя, по правде сказать, я на это мало надеюсь. Мне же от них нечего ждать пощады! Молись, дитя, молись усерднее, Господь не оставит тебя!

– Посмотри, они успокаиваются, не кричат уже так громко. Вон, они о чем-то рассуждают.

Действительно, дикари перестали плясать, и один из предводителей обратился к нам и велел сойти с мачты.

Нечего делать, надо было повиноваться. Я так струсил, что дрожал как в лихорадке.

При нашем приближении дикарь поставил в сторону свою окровавленную палицу и протянул нам руки, показывая, что они не вооружены.

Дик приободрился и смело подошел к предводителю, сказав, указывая на меня:

– Осмеливаюсь просить вас, господин дикарь, сжалиться над этим мальчуганом. Он вам не мог сделать никакого вреда, да и навряд ли когда сделает. И что вам за выгода будет, если вы и его убьете? Посмотрите, какой он худенький!

Хотя предводитель ничего не разобрал из всего сказанного Диком, но по смыслу догадался, чего он желает, и, положив свою руку на мою голову, дал тем понять, что мы в его власти и что он не оставит нас. Он улыбнулся, когда взглянул на меня, потом позвал двух людей и приказал им наблюдать, чтобы нас ничем не обидели.

Тем временем дикари стали перегружать на свои лодки все мало-мальски ценные вещи на нашем корабле. Когда лодка предводителя была совсем нагружена, то он сделал нам знак перебраться в нее, и мы отправились на берег.

Не успели мы отчалить, как вдруг я обернулся и увидал Китти и мистера Фальконера, беззаботно возвращающихся к кораблю. Чего бы я не дал тогда, чтоб быть в состоянии предупредить их о грозящей опасности!

– Как бы нам помочь им, Дик? – вскричал я.

– Мы ничего не можем сделать, Шарли, – ответил он. – Они в руках Божьих, так же, как и мы. Нам остается только молиться Ему!

Когда мы прибыли на берег, дикари занялись выгрузкой лодок и оставили нас в покое.

Воспользовавшись свободой, мы взобрались на вершину утеса и стали следить за лодкой, где сидели Китти с Фальконером, и за всем, что происходило на корабле.

Увлекшись мыслями о судьбе Китти и ее спутника, мы совсем забыли о корабле. Вдруг ужасный шум и грохот орудия поразили нас и мы увидели дым, клубящийся над кораблем: пламя охватило мачты, которые одна за другой падали на палубу и немилосердно давили дикарей. Огонь дошел и до заряженных пушек, отчего те стали палить и делали страшные опустошения на туземных лодках.

Ужас отразился на лице Дика.

– Положим, что дикари эти получили по заслугам, но нам-то от того не легче! Они непременно захотят выместить на нас свое поражение!

Я ничего не ответил, но в душе сознавал всю справедливость его слов.

Тем временем лодка переменила свое направление.

– Видно, Фальконер догадался в чем дело, – заметил Дик, – и решился лучше отправиться в открытое море, чем попасться в руки дикарей.

Посмотри, Дик, посмотри! – вскричал я. – Дикари-то пустились в погоню за ними!

И действительно, несколько лодок, стоявших в отдалении, увидав, что Фальконер переменил свое направление, погнались за ним, и без парусов они скользили по воде до того быстро, что не оставалось сомнения, что путникам нашим навряд ли удастся спастись.

Глава XIV

Мы так увлеклись этим зрелищем, что совершенно забыли о самих себе. Дикари с неимоверной скоростью гнались за несчастной лодкой, видимо, желая выместить на Китти и Фальконере досаду своего поражения. Я готов был даже вскрикнуть от ужаса, как вдруг ветер переменил свое направление, и лодки дикарей должны были отстать от преследуемых, которые, благодаря своему парусу, умчались далеко в открытый океан и совсем исчезли из виду.

Тем временем пламя беспощадно пожирало наш несчастный «Дельфин», и молодой предводитель дикарей, так неожиданно спасший нас, вернулся обратно и, подойдя к утесу, подал нам знак немедленно приблизиться к нему.

Сопротивляться было бы немыслимо.

– Не плач, Шарли, – успокаивал меня Дик, – он, видимо, жалеет тебя. Мне же, конечно, не миновать смерти! Когда ты останешься один с этим народом, старайся как-нибудь улизнуть от них, чтоб не сделаться таким же дикарем, как они.

Мотаки (то есть Красивый), так звали, как мы впоследствии узнали, нашего избавителя, повел нас к берегу, где было целое собрание дикарей, и принялся им с жаром что-то толковать. Впоследствии, когда я выучился их языку, то узнал, что он убеждал их сжалиться над нами.

В скором времени подвели к нам пятерых матросов с нашего корабля, из коих один был наш переводчик с Сандвичевых островов.

Дикари чуть было не накинулись на них и не покончили с ним, но переводчик, выступив вперед, принялся говорить им до того красноречиво, что они смилостивились и порешили разобрать их по домам и сделать из них невольников. Дик тоже попал в неволю к одному старому вождю по имени Тубо Каво, который тотчас же увел его с собой.

Меня же взял Мотаки к себе в дети и увел в свою избу, где ласково встретила нас его молодая жена.

К великому моему удовольствию, я увидел, что люди, с которыми мне пришлось теперь жить, не были людоедами, а питались больше рыбой и плодами.

После двух месяцев моего пребывания у дикарей, я заметил какое-то волнение во всех окружающих: мужчины точили оружие, женщины заготовляли пищу. Все это делалось с очень озабоченным видом и я наконец догадался, что они готовятся к войне.

Я попросил своего хозяина взять меня с собой, надеясь как-нибудь встретиться с Диком, которого со времени моего поселения у дикарей я нигде не встречал. Но Мотаки в ответ покачал отрицательно и, взяв меня за руку, привел к какой-то старухе, которая была, как я впоследствии узнал, его матерью, и сказал мне, что я должен жить у нее до его возвращения.

Прощаясь со своим покровителем, я решился наконец спросить его о Дике, на что он что-то грустно пробормотал, и я, к великому моему огорчению, заключил, что с другом моим, должно быть, что-то не совсем было ладно.

Глава XV

Старая Моола зорко следила за всеми моими действиями. Видно, она догадалась, что я задумал искать Дика, который должен был быть, по моим соображениям, под менее строгим надзором, чем прежде, так как все воины, мало-мальски могущие носить оружие, отправились в поход.

В качестве приемного сына вождя все окружающие оказывали мне видимый почет. Целые дни играл я с туземными мальчиками и всеми силами старался не уступать им в ловкости. У них были в большом употреблении ходули и мне частенько удавалось перегонять всю нашу компанию, несмотря на то что я был одет хотя и довольно легко, но все-таки одет, то есть на мне была рубашка и панталоны, тогда как мои сверстники были совсем нагие.

Эти-то успехи и подали мне мысль бежать, и вот как я устроил это дело.

Я надел свой сюртучок и, туго набив его карманы разной попавшейся мне под руку провизией, пригласил мальчиков пуститься со мною в запуски.

Моола, ничего не подозревая, весело проводила нас и обещала наградить отличившегося. Товарищи мои подняли на смех мое одеяние, говоря, что я в нем не далеко уйду и, следовательно, никак не угоняюсь за ними.

А мне того и нужно было!

Не успели мы выйти за околицу, как я тут же начал отставать и отставать, и в скором времени товарищи мои настолько опередили меня, что я их потерял из виду. Убедившись, что я совершенно один и что никто не следит за мною, я тотчас же переменил направление и пустился в лес, где, запрятав в траву свои ходули, продолжал свой путь уже пешком. С наступлением ночи я выбрал себе сухое местечко под деревом, перекусил немного из припасенной мною провизии и уснул крепким сном. На следующее утро я с восстановленными силами бодро отправился далее, тщательно стараясь избегать населенные места, встречаемые на пути.

Утомленный дневным зноем и усиленной ходьбой, я подошел к ключу, с намерением утолить жажду и немного отдохнуть. Вдруг я услышал шорох, обернулся и увидел невдалеке от меня молодую девушку, несущую выдолбленные тыквы вместо ведер. Она с удивлением остановилась и спросила меня, кто я и откуда пришел?

Откровенный взгляд незнакомки так расположил к себе, что я, не долго думая, тотчас же пояснил ей, что приехал сюда на корабле, который несколько месяцев тому назад был захвачен ее единоплеменниками, и что теперь отыскиваю своего покровителя.

– Не правда ли, – прибавил я, – ты не выдашь меня?

Она улыбнулась и сказала, что слышала о каком-то англичанине, живущем в рабстве у соседнего вождя, который очень дурно с ним обращается и заставляет работать с утра до вечера, отчего тот сильно занемог.

– Теперь же, – добавила она, – хозяин его ушел на войну и тебе будет легче до него добраться.

Я от всего сердца поблагодарил добрую незнакомку и отправился прямо в указанную ею деревню.

Нетрудно мне было отыскать жилище старого вождя, так как оно было несравненно больше остальных хижин и окружено большим садом, на краю которого стояла маленькая избушка, как-то особенно выстроенная. Избушка эта поразила меня, и я, запрятавшись под дерево, стал внимательно наблюдать за всем, что вокруг нее происходило.

Некоторое время спустя я увидел старушку с корзинкой в руке: она остановилась и, озираясь кругом, словно желая удостовериться, что никто ее не видит, вошла в избу. Через несколько минут она вышла с пустой корзиной. Когда старушка удалилась, я решился узнать, кто жил в этой странной избушке.

– Войти можно? – спросил я на туземном наречии.

– Кто там? – ответили мне по-английски.

Я тотчас же узнал по голосу Дика и, вбежав к нему, увидел его, лежащего на полу.

– Наконец-то я отыскал тебя, милый мой Дик! – радостно вскричал я.

– Как, Шарли? Это ты? Ты жив! – воскликнул Дик. – А мне сказали, будто ты умер; и это так огорчило меня, что я заболел! Где ты был? Что ты делал?

В нескольких словах я рассказал ему о своем житье и о том, как мне удалось обмануть своих хозяев. Он от души порадовался, что со мной хорошо обращаются, не так, как с ним.

– Старый вождь – истый тиран! – проговорил больной. – Он заставлял меня без устали работать до тех пор, пока я наконец совсем не выбился из сил, а там и бросил на произвол судьбы! Я бы непременно умер с голоду, если б та добрая женщина не носила мне пропитания. Она ведь с опасностью для жизни ходит сюда! Да, друг Шарли, везде есть и добрые, и злые люди, будь они черные или белые, все равно! Житье мое было тяжелое! Один только выдался мне светлый денек, это когда мой хозяин, Тубо Кава, отправился на войну. Но он должен скоро вернуться и мне снова придется начать прежнюю работу! Тебе здесь, Шарли, оставаться долго нельзя. Простись со мной и иди обратно к своему доброму хозяину, а то когда мой вернется, то, Бог знает, что с тобою сделает! Я рад-радешенек, что тебе-то, моему голубчику, хорошо живется.

Я наотрез объявил Дику, что ни за что не оставлю его в таком положении и что если Господь нас столько раз сохранял от разных опасностей, то и теперь не оставит меня, если я Ему хорошенько помолюсь.

После долгих колебаний Дик согласился наконец позволить мне остаться у него до следующего утра.

Всю ночь провели мы в разговорах. Наконец я усердно помолился Богу и улегся рядом с Диком.

Мы были оба так утомлены, что непременно проспали бы долго, если б ужасный шум на улице не разбудил нас. Дик проворно встал и вышел за дверь хижины, чтоб разузнать в чем дело. Мне же велел хорошенько спрятаться под подстилку.

– Я так и думал, – сказал Дик, входя в хижину и осторожно затворяя за собою дверь. – Воины пришли домой и, насколько я мог понять, их предводитель, – сердитый мой хозяин, – остался на поле сражения с размозженной головой и они оплакивают его смерть. Теперь нам следует убираться куда-нибудь подальше, а то, пожалуй, им вздумается принести нас в жертву тени покойного: это ведь у них в обыкновении!

Все это Дик проговорил совершенно хладнокровно, но, по всему было видно, он находился в большом волнении. Он велел мне снова спрятаться под подстилку, а сам заходил из угла в угол, бормоча себе под нос:

– Я ведь не за себя боюсь, жаль мне бедного моего Шарли! Может, Господь не оставит нас, ведь спасал же Он нас столько раз!

Но тут крики дошли до неимоверных размеров и Дик, снова выглянув из хижины, объявил, что дикари режут себя, чтоб тем доказать свое горе в потере вождя.

Не успел Дик сесть, как у хижины послышались какие-то шаги и та самая старушка, которую я видел прежде, тихонько отворила дверь.

Добрая женщина была, по-видимому, очень встревожена и советовала Дику куда-нибудь спрятаться подальше. Дик искренно поблагодарил ее и сказал:

– Ты была всегда так добра ко мне, что, конечно, не откажешься взять под свое покровительство и моего сына. Спрячь нас куда-нибудь в надежное место.

Старуха очень удивилась, когда я, выкарабкавшись из-под подстилки, предстал пред нею. Узнав же, что мне покровительствует Мотаки, она советовала возвратиться к нему вместе с Диком.

Надо было торопиться и мы тотчас же отправились, а добрая покровительница наша обещала как-нибудь обмануть дикарей, если они вздумают пуститься в погоню за нами.

По ее же указанию, мы пошли лесом, так как этот путь был самый безопасный.

Отойдя на некоторое расстояние, я обернулся и увидел, что дикари, с громким криком и гиканьем, направлялись к только что оставленной нами хижине, развевая по ветру свои знамена. В намерении их нельзя было и сомневаться: они хотели схватить Дика и принести его в жертву тени своего погибшего вождя!

Понятно, что мы ускорили шаг и бежали до тех пор, пока совсем не стало слышно их голосов.

Глава XVI

Жители всех деревень, мимо которых нам пришлось идти, были слишком заняты празднованием победы и оплакиванием своих погибших товарищей, что нам удалось совершенно незамеченными добраться до того места, где я оставил свои ходули.

– Теперь, Дик, – сказал я, – спрячься где-нибудь поблизости, а я на ходулях пойду домой, словно с прогулки. И когда Мотаки обрадуется, увидев меня, то я скажу ему, что так как со смертью старого Тубо Каво ты свободен, то и пришел сюда под его покровительство. Если он откажется от тебя, то нам вместе придется куда-нибудь бежать, а если он согласится взять тебя к себе, то мы счастливо заживем до тех пор, пока не удаться нам совсем выбраться из этой страны.

Дик одобрил мой план, и, подойдя ближе к деревьям, спрятался в лесу, а я, как ни в чем не бывало, отправился на ходулях к своему хозяину.

Мотаки стоял на площади, окруженный дикарями, и рассказывал им о своих похождениях. Я прямо подошел к нему и, низко поклонившись, поздравил с победой. Он не рассердился, а, напротив, очень обрадовался меня видеть. Ребятишки окружили меня и стали наперебой спрашивать, где я все это время был?

– Я сказал, что перегоню вас, – ответил я, – вот и убежал дальше! Когда мы снова начнем бегать взапуски?

– Другой раз уж не удастся тебе перегнать нас, – ответили мальчишки, уже более не задавая мне неуместных вопросов.

Появление мое нарушило формальность сходки, и Мотаки, восстановив тишину, продолжал свою речь. Лишь только он смолк, я сошел со своих ходуль и, подойдя ближе, попросил его исполнить мою просьбу. Я рассказал ему о всех качествах Дика и о всем, что он для меня сделал, и, к моей великой радости, Мотаки обещался взять его под свое покровительство, так как со смертью хозяина никто не мог объявить на него своих прав.

Тут я привел Дика. Все селение приняло его очень радушно, и я рассказал в подробностях о моих похождениях, чем очень потешил все общество.

Дик тотчас же принялся за дело и так угодил Мотаки, что он полюбил его и позволил нам безо всякого караула ходить куда угодно.

Все население было очень довольно своей победой над племенем, с которым они воевали. Они выжгли их деревни, уничтожили их фруктовые деревья, захватили лодки. Притащить лодки было делом не мудреным, так как они все были сколочены из разнородных кусков дерева, но, что было всего труднее, это взять их крепости, которые были сооружены из цельных камней и огромного размера брусьев строевого леса.

Так проходили месяцы за месяцами, и ни один корабль не приближался к нашему берегу. Видимо, жители его пользовались дурной репутацией, наш «Дельфин» не был единственным судном, захваченным ими. На берегу валялось еще много разрушенных кораблей.

У нас оставалась только одна надежда, что, может, какими-нибудь судьбами придет сюда военный корабль и возьмет остров силой, если жители не согласятся выдать нас добровольно.

По всему было видно, что Мотаки положительно не рассчитывал отпустить меня и зорко следил за каждым моим шагом.

Наконец Дику удалось повидаться с некоторыми англичанами, оставшимися в живых после погрома «Дельфина»; двое из них успели уже жениться на туземках, обзавелись хозяйством и приняли нравы и обычаи дикарей, остальные же только и мечтали как-нибудь возвратиться восвояси.

Вдруг над островом разразилась ужасная буря: волны бушевали с такой силой, что выкинули на берег все обломки разрушенного «Дельфина».

Дик сказал мне, что мичман Дэвис, живший тоже, как мы, в плену у дикарей, долго думал устроить какое-нибудь судно и доехать на нем до Южной Америки; теперь же, когда буря выкинула к нам на берег вместе с обломками все необходимые плотничьи инструменты, то он решился осуществить свою мечту. С целью задобрить вождей он уверил их, что им необходимо обзавестись каким-нибудь крепким судном, чтоб иметь не только преимущество над другими племенами, но и быть в состоянии нападать с моря и на соседние острова.

Вожди слушали его, развесив уши, и так увлеклись этим предприятием, что обещали ему содействовать.

Мичман Дэвис был ловкий малый и хороший работник. С помощью дикарей он устроил кузницу, и началась работа. Одни рубили лес и пилили доски, другие вили канаты, так как все, находящиеся на «Дельфине», успели окончательно сгнить в воде; все трудились, но работа шла медленно, потому что, за исключением Дэвиса и Клода, тоже англичанина, народ был все неумелый. Но надежда обрести свободу поддерживала англичан, а надежда на барыш увлекала дикарей.

Дик аккуратно отмечал на барках дни, прожитые нами у дикарей, и, по его счету, мы уже более двух лет находились в плену. Одежда наша тем временем сильно поизносилась и нам пришлось облечься в костюм дикарей. Я очень вырос и мог свободно объясняться на туземном наречии, и хозяин мой объявил, что скоро надо будет меня татуировать; это, конечно, было мне далеко не по вкусу и я решил, во чтобы то ни стало, бежать до этого времени.

Наконец строительство судна закончилось. Оно было настолько велико, что могло поместить в себе от шестидесяти до семидесяти человек. Туземцы были им так довольны, что уверяли, будто ни одна их лодка не в состоянии будет ему противостоять.

Не знаю, догадался ли Мотаки о намерении англичан, но только когда я попросился у него прокатиться на новом судне, то он наотрез отказал мне, и с того времени я заметил, что за мной еще строже стали присматривать.

Однажды Дик пришел ко мне очень расстроенный.

– Наши товарищи придумали план бегства, но я не разделяю его! Они приглашают дикарей ехать с ними, и, когда остров скроется из виду, то хотят побросать их всех за борт, для того чтобы им надолго хватило провизии. А самое главное, это то, что я ни за что не решусь уехать без тебя, Шарли.

Мотаки никогда не поощрал сооружение судна. Он подозревал надувательство со стороны англичан и вовсе не надеялся, чтоб судно это может быть так неотразимо для нападений, как думали его соотечественники. Когда я еще раз обратился к нему с просьбой отпустить меня прокататься, то он, взяв меня за руку, сказал:

– Я знаю твои штуки. Тебе бы не следовало рассказывать, какие ты употребил уловки, чтобы повидаться с приятелем. Нет, нет! – ты будешь у меня сидеть взаперти до тех пор, пока судно это не отчалит от берега.

И он сдержал слово; с тех пор я не мог выходить из его жилища без провожатого. Дик же остался на свободе, Мотаки, видимо, мало дорожил им.

Целых три дня Дик где-то пропадал. Мне не верилось, чтоб он бежал и покинул меня, но все-таки я сильно беспокоился. На четвертый день он возвратился и сказал мне:

– Они уехали, Шарли, все наши, и с ними еще тридцать дикарей! Я долго убеждал их отказаться от своего намерения, но не преуспел в этом! Они только и твердили, что дикари убили наших товарищей и сожгли корабль, что теперь они вправе поступать с ними по своему усмотрению. Я говорил им, что мщение не достойно порядочного человека и что можно придумать другое средство к бегству, но они осыпали меня только бранью и спросили, не думаю ли я донести на них, так как если дикари узнают о судьбе, постигшей их соплеменников, то, конечно, вся их месть отразится на мне. Я, Шарли, раскаиваюсь теперь, что не предупредил обо всем этом Мотаки, потому что, скрыв это злодеяние, я становлюсь как бы его соучастником.

Мотаки, после отплытия судна, даровал мне свободу и стал с большим уважением относиться к Дику, который теперь стал его правой рукой и советчиком, так что остальные дикари начали считать его вторым вождем.

Через несколько дней после этого происшествия поднялась сильная буря, и мы отправились с Диком посмотреть на море. Вдруг мы увидели судно, разбитое о скалы, и Дик вскричал:

– Шарли! Ведь это наше судно! На нем нет ни одной живой души!

Мы подошли ближе и стали кричать изо всей силы: никто не ответил нам!

– Должно быть, наши исполнили свой замысел, – сказал Дик, – а там и не справились одни. Ведь дикари-то знатные пловцы!

Долго простояли мы на берегу; наконец, возвратились домой и рассказали Мотаки обо всем виденном, умолчав, конечно, о наших предположениях.

– Я чувствовал, что это путешествие не принесет пользы ни нашим людям, ни вашим, – заметил он, – и очень рад, что не пустил тебя.

И мы, не менее его, были этим довольны.

Я забыл сказать, что Мотаки несколько раз в продолжение этого времени отправлялся на войну и всегда возвращался победителем.

Наконец стали все готовиться к дальней экспедиции против одного сильного племени, и Мотаки объявил Дику, что желает взять его с собой. Я стал проситься с ними.

– Нет, Шарли, тебе не следует идти туда, – сказал Дик, – я и сам бы охотно остался дома, если б не боялся обидеть вождя. Какое мне дело до распрей этих дикарей? Ни убивать их, ни быть убитым ими я не имею ни малейшего желания!

Однажды утром, гуляя по берегу, я увидел громадный корабль и стал внимательно следить за его движениями. Но когда он стал приближаться к нашему берегу, то я побежал сообщить эту новость Дику.

К счастью, никто не заметил меня – все дикари были очень озабочены приготовлениями к войне.

– Вот теперь настало наше время! – воскликнул Дик. – Пойдем со мной, Шарли, возьмем лодку и постараемся бежать прежде, чем дикари успеют нас хватиться.

Не медля ни минуты, мы бросились к берегу и, захватив с собою весла, сели в лодку. Погода стояла тихая, мы благополучно подплыли к кораблю, и моряки немедленно втащили нас к себе на палубу.

Глава XVII

– К нам прибыли два дикаря! – крикнул шкипер капитану. – Один молодой, а другой старый!

– Не называйте нас дикарями, – возразил Дик. – Мы не дикари, а несчастные англичане, бежавшие из плена. И если послушаете нашего совета, то убирайтесь скорей отсюда, иначе здешние жители поступят с вашим кораблем так, как поступили с нашим.

– А что с вами случилось? – спросил подошедший капитан, и Дик в подробностях рассказал, как дикари предательски захватили «Дельфин», как они перебили весь экипаж, из которого только некоторые остались в живых, и те попали в плен.

– Спасибо, мой друг, что ты предупредил нас, – ответил капитан. – Теперь мы примем все меры и не дадимся на обман. Они не посмеют напасть на нас, видя все наше вооружение, и, надеюсь, за известное вознаграждение, снабдят нас водой и съестными припасами.

– Если вам понадобится переводчик, сэр, то мы с Шарлем Лорелем к вашим услугам. В нашу бытность в плену мы выучились хорошо говорить на тамошнем наречии.

– Если так, то вы нам пригодитесь, – сказал капитан, – и я с удовольствием возьму тебя и Шарля Лореля, как ты его называешь, к себе на корабль.

– Благодарю вас, сэр. Мы с Шарлем будем работать, насколько хватит наших сил, – ответил Дик.

Корабль, на который мы попали, назывался «Феб», командовал им капитан Рентон.

Множество лодок окружило корабль, и капитан велел нам передать дикарям, чтобы ни один из них не смел войти на палубу. Дикари очень удивились, увидев нас, и, сообразив, что верно мы предупредили англичан, обратились в бегство. Они вообразили, что капитан Рентон приехал отомстить им за гибель «Дельфина», но мы удержали их, объявив, что никто им зла не желает, а напротив, англичане хотят очень дружелюбно купить у них воду и провизию.

Вскоре явился и Мотаки. Когда капитан узнал, кто он такой, то пригласил его на корабль.

Мотаки очень жаль было расстаться со мной, и он укоризненно спросил меня, как это я решился покинуть его, после того, что он обращался со мною, как с родным сыном. Я ответил, что очень благодарен ему за его доброту, но что мне хочется вернуться на родину, к людям одного со мною цвета и одних привычек. Иначе я бы ни за что не расстался с ним.

Мотаки скоро так освоился на корабле, что капитан пригласил его к себе в каюту, где он через Дика выразил сожаление в бесчеловечном поступке его соотечественников с экипажем «Дельфина».

Я с грустью расстался с ним. Дик ни за что не позволил мне сойти к нему на берег, боясь, чтобы он не вздумал меня удержать.

Капитан Рентон совсем не походил на бедного капитана Поджерса. У него в каюте собирались каждый день для молитвы, он не позволял матросам ругаться и держал строго весь экипаж.

Он рассчитывал поохотиться некоторое время за китами, а там отдохнуть на одном из островов Товарищества.

Лишь только мы отчалили, капитан позвал меня к себе.

– Я узнал твою историю от твоего приятеля Дика Драйвера, – сказал он, – из чего и заключил, что ты не мог получить образования, в особенности никакого религиозного понятия, без которого всякое знание ни к чему не ведет.

– Действительно, – ответил я, – с тех пор, как я сошел с «Дельфина», я не видел ни одной книги и потому навряд ли буду в состоянии что-либо прочесть. Но все, что толковала мне мисс Китти, я очень хорошо помню: я знаю, что Господь любит нас, что отдал Сына Своего на страдания и на смерть, чтоб искупить наши грехи. Я знаю также, что верующие в Него могут спастись и после смерти получить вечное блаженство.

– Да, я вижу, брат, что ты еще не такой дикарь, как я сперва подумал! – воскликнул капитан. – Ты уже знаешь главное, а остальному научишься.

И он сдержал слово: каждый день он звал меня к себе и с большим терпением учил меня читать и писать.

Я учился прилежно, так что в скором времени мог свободно читать Св. Евангелие. Дик, видя мое усердие, вздумал тоже начать учиться, а добрый капитан помогал мне толковать ему азбуку.

Мисс Китти не выходила из моей головы, и я часто думал о судьбе, постигшей ее и ее верного спутника Эдуарда Фальконера. Дик успокаивал меня, говоря, что наверное они не погибли, потому что Фальконер очень искусный моряк и сумеет укрыться в каком-нибудь безопасном месте.

После нескольких месяцев странствования, мы наконец причалили к одному острову, на котором, по словам капитана, жили христиане. Остров показался мне знакомым, и Дик пояснил мне, что я уже был на нем вместе с Китти и м-м Фальконером.

Только мы бросили якорь, капитан сел в лодку и велел мне ехать с ним.

Мистер Ньютон, миссионер острова, встретил капитана на пристани и повел его к себе.

Я тотчас же узнал мистера Ньютона, но не осмелился заговорить с ним, так как он не обратил на меня никакого внимания.

В гостиной сидели две дамы, одна из которых, как хозяйка, встала и поздоровалась с нами. Когда же обернулась другая, то сердце мое встрепенулось, я узнал в ней мою дорогую мисс Китти!

– Мисс Китти! – вскричал я радостно. – Вы ли это?!

Сначала она не узнала меня, но, потом, взяв меня за руки, посадила рядом с собой и сказала:

– Шарли! Шарли Лорель! Тебя ли я вижу! Ты жив! Я ужасно боялась, чтобы и ты не погиб вместе с «Дельфином». А что Дик? Он тоже спасся?

Я кратко рассказал ей, все, что с нами было со времени нашей разлуки.

– А вы-то как спаслись, мисс Китти? Я страшно боялся за вас.

– После того как ветер помог нам избегнуть преследования дикарей, – ответила Китти, – мы долго плавали. Наконец пристали к какому-то необитаемому острову, чтоб запастись провизией и водой. Мистер Фальконер настрелял много дичи, а матросы, которые были с нами, наловили рыбы. Затем устроили мне шалаш, где я могла отдохнуть, так как отдых был мне нужен более всего. Матросам так понравился остров, что они хотели было совсем поселиться на нем, но мистер Фальконер уговорил их ехать и мы снова пустились в путь. Таким образом проплавали мы с неделю, в конце которой повстречались с кораблем «Гортензия», который и взял нас к себе. Капитан корабля, мистер Ландон, очень ласково принял нас и пригласил мистера Фальконера к себе на службу. Меня же довезли до этого острова и оставили у добрых Ньютонов. Прошло много времени с тех пор, как мы расстались с мистером Фальконером, но я до сих пор не получила от него ни одной весточки, хотя он обещался мне часто писать.

Глава XVIII

Мне до того было грустно расстаться с мисс Китти, что я даже не прочь был поселиться с нею на острове, но Дик и слышать не хотел об этом, а капитан Рентон настоятельно требовал, чтобы я ехал с ним в Англию, где мог бы получить приличное воспитание.

– Не бойся, Шарли, мы не оставим мисс Китти, – сказал мне мистер Ньютон, – и когда ты встретишь мистера Фальконера, то скажи ему, что она ожидает его с нетерпением.

И снова пустились мы в море. Капитан серьезно занялся моим образованием, так что я в скором времени делал большие успехи во всех отраслях знания.

– Ты теперь сделался таким ученым, Шарли, – сказал мне однажды Дик с гордостью, – что я вовсе не удивлюсь, если услышу когда-нибудь, что ты получил место или судьи, или священника, или не знаю еще кого.

– Нет, Дик, – воскликнул я, – я ничего больше не желаю, как быть моряком! Конечно, до капитана мне еще далеко, надо еще много и много учиться.

– За этим дело не станет, – ответил Дик, ободрительно посматривая на меня.

Недалеко от Мадейры мы повстречались с английским кораблем, который подал нам сигнал остановиться, чтобы с нами послать письма на родину. Мы исполнили его просьбу, и в скором времени мичман с корабля подъехал к нам в лодке.

– Капитан Фальконер просит вас отвезти эти письма в Англию, – сказал он, обращаясь к капитану Рентону, около которого я стоял.

– Капитан Фальконер! – воскликнул я радостно. – Позвольте мне, сэр, съездить к нему. – Это должно быть тот самый мистер Фальконер, что спас мисс Китти от дикарей.

Капитан тотчас же приказал спустить лодку и позволил мне с Диком отправиться на «Гармонию», так назывался корабль, которым командовал Фальконер.

Мистер Фальконер с первого раза не узнал меня, но, увидав Дика, вопросительно стал в него всматриваться.

– Неужто это ты, Дик Драйвер! – вскричал он, когда Дик, по правилам военного этикета, подошел к нему и стал по стойке смирно.

– Точно так, сэр, – ответил Дик. – А вот это тот самый Шарль Лорель, которого вы, вероятно, помните.

– Еще бы! – сказал Фальконер и, крепко пожав мне руку, пригласил нас обоих к себе в каюту.

Мы рассказали ему, как Господь помог нам уйти от дикарей и что несколько месяцев тому назад мы были у мистера Ньютона и виделись с мисс Китти, которая с нетерпением ожидает его возвращения.

– Корабль, – начал мистер Фальконер, – на котором я поехал с острова, был разбит невдалеке от мыса Горна, и мы пересели на корабль, возвращающийся обратно в Англию. Я хотел было тотчас же снова отправиться в море, но болезнь моего отца задержала меня на родине. Отец умер. Перед смертью он простил меня и дал мне свое благословение. Состояние, которое досталось мне, настолько ограничено, что я взял на себя, по рекомендации покойного капитана «Гармонии», командование его кораблем. Надеюсь теперь в скором времени иметь счастье повидаться с мисс Реглан.

– Что она будет очень рада вас видеть, в этом я уверен! – вскричал я.

Все время, пока корабли стояли, я пробыл в каюте мистера Фальконера. На следующее утро мы отправились дальше и без всяких препятствий благополучно доехали до Лондона, где капитан Рентон сдал меня своему хозяину, мистеру Диру, предварительно рассказав ему историю всех моих приключений. Мистер Дир, стоящий во главе фирмы, был добродушнейший с виду старичок. Он позвал меня к себе в кабинет, забросал различными вопросами и поручил капитану Рентону привести к нему на следующий день Дика Драйвера.

– Если вы уступите мне этого юношу, – добавил он, – то я, с согласия миссис Дир, охотно возьму его к себе.

– Я было хотел отвезти тебя, Шарли, к себе, – сказал мне капитан, уходя от своего патрона, – но охотно уступаю это право мистеру Диру, так как у него, я уверен, тебе будет гораздо лучше.

На следующее утро мистер Дир привез меня в свое загородное поместье, находящееся в нескольких милях от Лондона, и меня поразило великолепие всей его обстановки. Насколько я мог себя помнить, я никогда не видел дома обширнее хижины мистера Ньютона.

Миссис Дир была так ласкова ко мне, что я в скором времени почувствовал себя в ее обществе совершенно свободно.

– Твоя история так заинтересовала нас, – сказала она, – что мистер Дир сделает все от него зависящее, чтоб разыскать в Вест-Индии твоих родителей. А тем временем мы хотим определить тебя в школу.

Хотя мне очень грустно было расстаться с добрым капитаном Рентоном, но я все-таки ответил, что готов исполнить их желание.

К вечеру приехал снова мистер Дир и сказал, что он никак не мог добиться от Дика Драйвера имени того острова, на котором он меня нашел. Во всяком случае, – прибавил он, – я постараюсь узнать в адмиралтействе, около каких именно мест погиб «Лорель».

Более двух недель прошло, прежде чем мои новые друзья могли подыскать мне удобную школу. Капитан Рентон с Диком приезжали меня навестить, и последний объявил, что он снова отправляется на «Фебе» и что, по возвращении его в Лондон, он непременно приедет проведать меня.

Добрый моряк со слезами попрощался со мной.

– Мы с тобою, Шарли, прожили вместе более десяти лет, – сказал он, – и я так привык к тебе, что ни за что на свете не согласился бы оставить тебя, если б не был уверен, что это к твоему же благу. Я слишком сильно люблю тебя, чтоб решиться встать на твоей дороге и ради себя помешать твоему счастью.

Наконец, мистер Дир отвез меня в школу. Директор школы, мистер Ричтон, высокий господин с белыми волосами, казалось, был создан держать в строгой дисциплине какое угодно заведение, и мистер Дир, передавая меня, вкратце рассказал ему мою историю.

– Он скоро свыкнется с товарищами, – сказал директор, потрепав меня по плечу. – У меня есть мальчики из всех стран света.

По уходе мистера Дира, мистер Ричтон взял меня за руку, отвел к ученикам, которые играли в саду, и, приказав одному из них, по имени Фенвик, растолковать мне все обычаи школы, возвратился к себе.

Лишь только я остался один все ученики обступили меня и закидали вопросами:

– Кто твой отец? – спросил один.

– Я не знаю, – ответил я.

– Кто твоя мать? – спросил другой.

Я ответил тоже отрицательно, чем возбудил всеобщий смех.

– Есть ли у тебя братья и сестры?

– Не знаю, – ответил я снова.

– Где ты родился?

– На это я вам еще меньше могу ответить, – сказал я совершенно спокойно. – Как видите, я не сумел ответить ни на один из ваших вопросов, а теперь посмотрим, ответите ли вы на мои. Сумеет ли кто из вас ориентироваться по компасу? Уловчится ли кто сдвинуть корабль с места? Скажет ли кто, чем отличаются Маркизские острова или где находятся Таити или Сандвичевы острова?

Конечно, никто из всего класса не мог и рта открыть ни на один из моих вопросов.

– Значит, – воскликнул я, – мы с вами одного поля ягода! – Я не сумел ответить на ваши вопросы, а вы – на мои. Хотя, впрочем, мои вопросы были гораздо легче, чем ваши.

– Ведь он не дурак! – заметил один из старших учеников, и все стали вежливее относиться ко мне.

– Большую часть жизни провел я на корабле, – сказал я ободрившись. – Там, конечно, не играют в ваши игры, и если вы меня научите им, то я вам буду очень благодарен. За это я покажу вам те игры, о которых вы и понятия не имеете.

Через несколько дней мне удалось найти веревку, и я показал товарищам разные способы завязывания узлов. В скором времени пришел столяр для каких-то поправок и я попросил его сделать мне пару ходуль. Несколько учеников из старшего класса заказали их и для себя. Я долго выжидал, чтоб все, прежде меня, попробовали ходули.

– Кто первый пойдет на ходулях? – спросил я.

– Мы хотим прежде посмотреть, как ты, Лорель, пойдешь на своих, – был мне ответ.

– Нет, нет, – сказал я, – начните прежде вы.

И они принялись взбираться на ходули с помощью двух или трех товарищей. Тогда и я принес свои.

– Не помочь ли тебе? – спросили меня несколько мальчиков, которые этим временем успели со мной сдружиться.

– Спасибо! – ответил я весело и, мигом вскочив на ходули, громко крикнул: – Давайте бегать в запуски!

Товарищи окружили меня, боясь, чтоб и я так же не ткнулся носом, как другие, но некоторые из старших учеников крикнули, чтоб те отошли прочь. Им досадно было, что я крепче их держался на ходулях!

Вот мы и пустились в запуски. Я чувствовал себя на ходулях так же твердо, как во время моего бегства из деревни, и, конечно, опередил всех. Добежав до назначенного места, я обернулся, но увидал, что все товарищи мои, один за одним, попадали на землю и каждый тер себе то нос, то руку, то ногу.

– Не думайте, чтоб я хотел насмехаться над вами, – сказал я, посматривая на товарищей с высоты своих ходуль. – Я ведь говорил уже вам, что мне приходилось часто упражняться в этой забаве, но так как я не видел ходуль вот уже несколько месяцев, то и не решался бежать прежде вас. В скором времени и вы не хуже меня сумеете ими управлять.

– Он, должно быть, знает еще и другие штуки! – послышалось несколько голосов. – Нам надо быть настороже, чтоб больше не попадать впросак.

Ходули вошли у нас в большую моду. Все ученики принялись усердно учиться ходить на них. С этого времени я стал пользоваться в школе гораздо большим уважением, чем прежде, и мог даже заступиться за некоторых слабейших товарищей. Между ними был один слабенький мальчик по имени Анри де Вильрин, за иностранное произношение которого ученики прозвали французенком.

Будучи несколькими годами старше меня, Анри был такой тщедушный, что не мог защититься от нападений ребят, которые были гораздо младше него.

С виду он был добрый и тихий мальчик, так что, когда при первом моем появлении в школе ребята задирались ко мне, он уходил в сторону.

Однажды, когда все накинулись на него, я бросился к нему на помощь, и так удачно, что все зачинщики разлетелись в разные стороны.

С тех пор никто не смел обижать Анри и он всеми силами старался доказать мне свою благодарность.

Впрочем, я не много буду распространяться о своей школьной жизни. Скажу одно, что я прилежно занимался в классе, за что учителя полюбили меня, и я в скором времени встал во главе школы.

Глава XIX

Прошло более трех лет со времени моего определения в школу. За это время я так вырос, что выглядел совсем взрослым юношей.

Анри уже не было в школе. Он уехал к своим родителям в Вест-Индию, на остров Сент-Люсия.

Я ужасно грустил после его отъезда, потому что не был ни с кем из товарищей так дружен, как с ним.

Уезжая, он взял с меня обещание приехать навестить его, и обещание это я дал не на ветер. Страсть моя к мореплаванию с каждым годом все более увеличивалась, и мистер Дир дал мне слово, если я выберу своей специальностью морскую службу, послать меня в кругосветное плавание на одном из своих кораблей.

Он делал всевозможные справки о моих родителях, но все безуспешно.

Я проводил все праздники в его доме, где он с женой принимали меня, как родного сына.

Однажды летом все ученики пансиона собрались в саду и играли в крикет. Я утомился и бросился на траву, чтоб перевести дух, как вдруг увидел незнакомого человека в морском мундире.

На мой вопрос «что ему надо?» он спросил:

– Не можете ли вы, сэр, указать мне одного ученика, по имени Шарль Лорель? А если он уже выбыл из этого пансиона, то не знаете ли, где он находится?

При этих словах я тотчас же узнал своего верного друга и покровителя – Дика Драйвера, и хотел было, как и в былые времена, броситься ему на шею, но, удержался: мне вдруг пришло в голову заставить его догадаться, кто я?

– Шарль Лорель? Маленькая обезьянка? – вскричал я. – Да неужели вы думаете, что такой взрослый человек, как я, будет обращать внимание на такую дрянь! Впрочем, если он уж вас так интересует, то я, пожалуй, постараюсь отыскать его.

– Интересует и хорошо интересует! – вскричал Дик. – Да я эти три года ни одной минуты не переставал думать о нем! Ведь он был не выше моего колена, когда попал ко мне, и люблю-то я его, как родного сына!

Разговаривая таким образом, мы отошли в сторону и уселись под развесистым деревом, совершенно укрывшем нас от играющих товарищей.

– Что ты его любишь, Дик, – начал я, – в этом я и не сомневаюсь. И Шарли был бы неблагодарным созданием, если бы, в свою очередь, не был бы привязан к тебе всем сердцем.

Дик пристально посмотрел на меня и, схватив меня за руки, вскричал:

– Да не ты ли сам Шарль Лорель?

– Конечно, да!

– Не понимаю, как это затуманились мои глаза, что я с первого взгляда не узнал тебя! Впрочем, и не мудрено, ты так удивительно вырос…

Дик сообщил мне, что он теперь служит на «Фебе» и только что вернулся из Тихого океана.

– По моему мнению, Шарли, если ты еще не охладел к морской службе, то тебе уже пора отправиться в море, – сказал Дик. – «Феб» ставят в док для починки, и лишь только он будет исправлен, то мы снова пустимся в путь. Вот ты бы попросился у хозяев, я уверен, что они отпустили бы тебя с нами.

Я уверил Дика, что единственной моей мечтой была одна только морская служба, и обещал ему выпросить у мистера Дира согласие выйти из школы.

– Так дело и в шляпе! – радостно вскричал Дик. – Значит, в скором времени мы снова поплывем по синим волнам океана и я буду учить тебя морским приемам, которые ты, чай, совсем забыл со своими школьными премудростями.

Товарищи мои очень удивились, увидев меня в обществе незнакомого им моряка, и засыпали его расспросами, кто он и откуда? Узнав же, что большую часть своей жизни он провел на корабле, они попросили его рассказать им что-нибудь из его похождений.

Дик очень потешил их каким-то эпизодом из моей жизни, потом простился и отправился домой.

Когда наступили летние каникулы, я отправился к мистеру Диру, и он спросил меня, какую именно я выбрал себе карьеру? На мой ответ, что я хотел бы быть моряком, он сказал, к моему великому удовольствию, что сделает распоряжение о принятии меня на корабль «Феб».

Прошло несколько недель, пока чинили «Феб». В это время я серьезно занялся морскими науками, чтоб лучше приготовить себя к предстоящей деятельности.

Однажды мистер Дир сказал мне, что так как работы на «Фебе» приходят к концу, то мне лучше будет заранее отправиться туда, чтоб мало-помалу ознакомиться с морскими обычаями.

На корабле нас встретил капитан Рентон и обещал мистеру Диру принять меня под свое покровительство.

Уезжая с корабля, капитан Рентон ужасно изменился и казался сильно утомленным. На следующий день мистер Джибс, старший мичман экипажа, объявил, что капитан по болезни не может приехать к нам. Через несколько дней мы узнали, что капитан Рентон так разболелся, что передал командование корабля какому-то капитану Слаку, который на следующий же день принял бразды правления.

– Что-то имя у него какое-то странное, – заметил Дик. – Впрочем, и с этим именем можно быть честным человеком. Да это мы вскоре увидим… Только, на мой взгляд, он совсем не похож на капитана Рентона…

Скоро мы убедились в справедливости слов Дика. Корабль не успел еще выехать в открытое море, как капитан Слак на деле доказал своим обращением с подчиненными, что он действительно не походил на своего предшественника. Он бранил самыми неприличными выражениями весь экипаж, не исключая самих офицеров.

Знай прежде мистер Дир, что за личность такая этот капитан Слак, то, конечно, не поручил бы ему своего корабля.

– Надеюсь, Шарли, ты не забываешь молиться Богу, – сказал мне однажды Дик. – В особенности теперь, когда все окружающие нас такие богоотступники. Библия твоя, конечно, с тобой?

Положим, Библия-то у меня была, но, надо сознаться, я ни разу не заглядывал в нее.

С этого времени мы с Диком не пропускали ни одного дня без молитвы и чтения Библии, и многие из служащих на корабле присоединились к нам.

Услыхав однажды о наших собраниях, капитан вздумал было запретить их, для чего позвал к себе Дика и потребовал от него объяснений.

– Я делаю только то, сэр, что капитан Рентон имел обыкновение делать, – ответил Дик спокойно. – Вот если б я не исполнял своей обязанности, так дело было б другое, и я не стоил бы большего помилования, чем кто-либо другой.

– Так берегись! – сказал капитан. – Я зорко буду за тобой следить!

Дик вежливо приложился к своей фуражке и вышел от него, не сказав больше ни слова.

В скором времени и меня потребовали в капитанскую каюту.

– Я никак не ожидал, мистер Лорель, чтоб с таким образованием вы решились настраивать против меня подчиненных, – начал капитан насмешливо. – Как я могу надеяться поддержать дисциплину на вверенном мне корабле, если вы станете уверять матросов, что они лучше меня?

– Этого у меня и в уме не было, – ответил я холодно. – Напротив, христианская религия повелевает повиноваться власть предержащим. И я уверен, что всякий истинный христианин никогда не подумает идти против своего начальства.

– Надеюсь, что я сумею обсудить дело лучше какого-нибудь молокососа, только что сошедшего со школьной скамьи! Во всяком случае, я советовал бы вам держать ухо востро…

На том дело и кончилось: капитан не мог запретить наши сходки, так как мы только исполняли распоряжения его предшественника, и мы продолжали с Диком беспрепятственно проповедовать Слово Божье.

Подъезжая к Сиднею, капитан сделался неузнаваем: тон его совершенно изменился и он стал ко всем, в особенности к пассажирам, удивительно вежлив и приветлив.

На рассвете ясного дня мы вошли в живописную пристань Порт-Джексон и, спустив на берег пассажиров, стали готовить каюты для новых.

После сигнального звонка начали являться пассажиры, среди которых я заметил какого-то господина в миссионерском одеянии, шедшего с двумя дамами. Не успела младшая вступить на палубу, как я тотчас же узнал в ней мою старую знакомую мисс Китти. Мы очень обрадовались друг другу, и она сказала мне, что едет с Ньютонами в Англию.

Глава XX

Капитан Слак наотрез запретил мистеру Ньютону читать проповеди на палубе корабля, так что мы стали собираться для молитвы в каюте миссионера.

К нашему обществу присоединился полудикий юноша по имени Билл Дженл, которого нам удалось наставить на путь истинный.

За это товарищи стали осыпать его насмешками и старались доставлять ему всевозможные неприятности, но мы с Диком, заметя это, взяли его под свое покровительство и, по возможности, защищали от нападений. Билл отвечал кротостью на сыпавшиеся на него со всех сторон грубости и еще ревностнее принялся изучать Св. писание. Мистер Ньютон ободрял его, а мисс Китти частенько читала ему свою Библию.

Таким образом, проплыли мы несколько недель, как вдруг подул сильный ветер, известный только в Тихом океане, и так сильно понес наш корабль, что тот налетел на какой-то неизвестный остров. Грот-стеньга, за которую я держался, сломалась, и я вместе с обломками полетел в бушующие волны.

Ветер понес корабль в противоположную сторону, а волны стали накрывать меня так, что я обрек себя на неминуемую гибель.

Вдруг я услышал чей-то голос, обернулся и увидел Билла, сидящего верхом на каком-то обломке. Я собрал последние силы и подплыл к нему, а он схватил меня за рубашку, помог мне усесться на обломок и привязал к бревну.

– Рад вас видеть, мастер Шарли! – воскликнул он. – Я потерял было всякую надежду спастись, но увидал этот чурбан и схватился за него. Может, корабль вернется за нами или же нас как-нибудь прибьет к берегу. Иначе ведь будет скверно…

Я не мог не согласиться с ним, но все же у меня была тайная надежда, что Господь, только что спасший нас от смерти, пошлет нам и помощь.

– Господь не оставит нас, – сказал я. – Счастливы мы с тобой, Билл, что благочестиво проводили последнее время. Теперь мы готовы с тобой предстать пред престолом Всевышнего.

– Об этом я только что думал, мистер Шарли, – ответил Билл. – Увидев, что грот-стеньга, о которую вы держались, сломалась, а вы полетели в воду, я стал молить Бога, чтоб Он спас нас обоих. И как видите, Он услышал мою молитву.

Разговаривать много нам не удалось: волны так бушевали и до того вертели нашим чурбаном, что мы едва-едва могли держаться на нем. Морские птицы с громким карканьем вились над нашими головами, и мы ничего не могли видеть, кроме пенящегося моря. Напрасно смотрели мы кругом – нигде не было видно корабля. Между тем наступила ночь и стало страшно темно.

Так проходил час за часом. Я впал в какое-то бесчувствие, а бедный Билл едва держался на чурбане. Время от времени я слышал, как он творил молитву, и мысленно вторил ему. С рассветом буря усилилась, а вместе с нею и наша опасность: волны так кружили наш чурбан, что мы с каждой минутой ожидали, что вот-вот разобьемся о скалы острова.

Для большей безопасности мы вздумали развязать веревки, которые привязывали нас к чурбану, чтобы держаться за него руками.

Распустив свои веревки, я было потянулся помочь Биллу, как вдруг налетела волна и понесла меня прямо к острову. Что случилось с моим товарищем, я совершенно не знал, так как потерял сознание и чувствовал только, что меня бросает из стороны в сторону. Вдруг я почувствовал под собой песок и, запустив в него руки, впал в бесчувственность.

Долго ли я лежал на песке, не знаю, только вдруг почувствовал, что кто-то приподнял мою голову, и, открыв глаза, увидел склонившегося надо мной старика с длинной седой бородой и добродушным выражением лица. Он взял меня на руки и отнес подальше от берега.

– Как это ты попал сюда, голубчик? – спросил он, видя, что я очнулся от обморока.

Я объяснил ему, как меня смыло с корабля, и закидал его вопросами насчет своего товарища.

– Я пришел сюда недавно, – сказал старик, – и, кроме тебя, никого больше не встретил. Впрочем, я поищу его, лишь только ты немного оправишься.

Я заверил его, что чувствую себя отлично, и просил тотчас же отправиться искать Билла.

Старик принес мне рыбы, что очень подкрепило меня. Но все-таки я не мог встать с места, и он оставил меня в том же положении, сказав, что я могу лежать спокойно, так как на острове нет ни дикарей, ни диких животных.

Солнце вскоре высушило мое платье, и я, дотащившись до утеса, заснул крепким сном. Вдруг чьи-то голоса разбудили меня и я, к великой моей радости, увидел старика с Биллом, который сказал мне, что его на обрубке принесло в маленькую бухту. Не видя меня нигде, он взобрался с горя на скалу и стал было оплакивать мою гибель. Но тут подошел к нему старик и обрадовал его, сказав, что я спасен.

С помощью Билла старик привел меня в свою хижину.

– Вот уже целых три года, как я не видел ни одного человеческого существа, – сказал он. – Корабль, на котором я ехал, был разбит бурей, и только я один из всего экипажа спасся на этом острове. С тех пор ни одно судно, кроме вашего, не проходило мимо. Увидев паруса вашего корабля, я было надеялся попасть на него, но тут поднялась буря, и я был рад, что корабль свернул в сторону, потому что иначе он непременно бы разбился.

Известие это меня очень обрадовало. По крайней мере, «Феб» избегнул гибели.

По манерам и тону старика видно было, что он был джентльмен. Но мне как-то совестно было спросить его, кто он именно и откуда?

– Нам бы не хотелось даром есть ваш хлеб, – сказал я ему. – Не найдется ли у вас какой работы?

– Все, что вы можете теперь сделать, это лечь спать, – ответил старик. – Потом вы поставите себе по шалашу и начнете обрабатывать землю, потому что, пожалуй, вам долго придется пробыть здесь.

– Прежде чем лечь спать, помолимся Богу, – сказал Билл, – и поблагодарим Его за наше спасение.

Мы тотчас же встали на колени и начали громко читать молитву, а старик, по окончании ее, тихо произнес: «Аминь». Затем разбитые усталостью и сильными ощущениями мы проспали как убитые до следующего утра.

Глава XXI

Несколько недель прошло с тех пор, как мы попали на остров. За это время мы с Биллом успели поставить себе удобный шалаш и принялись обрабатывать землю.

Немало удивился я, когда, рассказывая однажды похождения моей юности и упомянув о моем знакомстве с мисс Китти, хозяин наш вдруг изменился в лице и забросал меня вопросами. Я сказал ему, что она все еще тешит себя надеждой увидать своего отца и вследствие этого не хочет выходить замуж. Тут он перебил меня, сказав:

– Теперь более, чем когда-либо, желал бы я уехать с этого острова! Я не кто иной, как ее отец – лейтенант Реглан. В продолжение всей моей жизни несчастья преследовали меня. Впрочем, все это будет забыто, если моя дочь такая, как ты говоришь.

Я не буду распространяться о том, как мы проводили время на острове. Жизнь наша текла тихо и мирно. Мы только и делали, что ловили рыбу, отыскивали птичьи и черепашьи яйца и расставляли птицам ловушки. Мы также устроили паром, на котором мечтали доплыть до первого проходящего мимо корабля.

Однажды я сидел в хижине с лейтенантом Регланом, как вдруг к нам вбежал Билл, громко крича:

– Парус! Виден парус! Посмотрите, вон там!

Мы тотчас же вбежали на высокий утес, находящийся поблизости. Море было спокойно, дул попутный ветер, и большой корабль быстро подвигался к острову. Боясь, чтоб он не прошел мимо, мы сели на плот, привязали к длинному багру большой флаг, и мистер Реглан стал махать им во все стороны.

– Нас заметали! Нас заметили! – вскричал он. – Действительно, корабль повернул по нашему направлению и, остановясь, спустил лодку, которая немедленно забрала нас.

Первое, что мы спросили у подъехавших матросов, было название корабля и имя его капитана.

– «Гармония», капитана Фальконера, – был ответ.

Это известие несказанно обрадовало меня.

Войдя на палубу, я должен был сказать свое имя мистеру Фальконеру, иначе он бы не узнал меня. Потом я передал ему, кто были мои спутники. Нечего и говорить, что мистер Реглан был самым радушным образом принят мистером Фальконером, который обращался с ним, как самый нежный сын.

Мистеру же Реглану я, конечно, не сказал, что Фальконер был обручен с его дочерью, и он приходил в восторг от его вежливости и заботливого внимания.

Мистер Фальконер сделал меня третьим шкипером на своем корабле и, к великому моему удовольствию, остался совершенно доволен моей работой.

Путешествие в Англию прошло благополучно. Лишь только мы прибыли в Лондон, мистер Фальконер отпустил меня к моему покровителю, мистеру Диру, который думал, что меня, наверное, уже нет в живых.

Мистер Реглан поехал со мной, чтоб справиться, не знает ли кто, где находится мисс Китти.

Нас ввели в гостиную, и мы увидели из окна сад, по аллее которого гуляли две дамы.

Вскоре пришел хозяин и, с видимой радостью, протянул мне руку, сказав:

– Я очень, очень рад видеть тебя, Лорель! Мы было думали, что ты уже на том свете. Вот жена-то как обрадуется! Да не одна жена, а есть еще и другая дама, которая тоже считала тебя умершим. Несчастная! Лишь только мы узнали о ее грустной истории, то сейчас же пригласили ее поселиться у нас.

Тут он обратился к мистеру Реглану, но я, боясь, чтоб внезапное известие о свидании с дочерью не слишком сильно подействовало на старика, тотчас же отвел мистера Дира в сторону и пояснил ему, кто он такой.

– Боже! Какое странное сплетение обстоятельств! – вскричал добрый мистер Дир. – Пойди сейчас же к мистеру Реглану и объяви ему осторожно, что дочь его здесь. Я же пойду предупредить мисс Китти.

Приготовив насколько можно осторожнее мистера Реглана, я отправился в сад, где мисс Китти встретила меня с распростертыми объятиями.

Рассказывая ей о своих похождениях, я, между прочим, упомянул, глядя на нее пристально, что со мною приехал тот самый морской офицер, который так радушно принял нас к себе.

– Да не отец ли это? – вскричала она. – Скажи Шарли, не отец ли это мой?

– Да, – ответил я, – пойдите, он ждет вас.

На следующее утро явился мистер Фальконер, и прежде чем он уехал домой, мисс Китти была объявлена его невестой.

Капитан Рентон снова принял управление «Фебом», и я отправился с ним, хотя в душе был бы больше рад ехать с м-м Фальконером. Но тот после своей свадьбы остался года на два или на три служить у мистера Дира.

По окончании двух путешествий, мистер Рентон так хорошо аттестовал меня, что мистер Дир обещали мне дать командование новым кораблем, отправляющимся в Вест-Индию.

Пока сооружение корабля «Эллен», вверенного мне в управление, было окончено, я часто навещал мистера Дира и Фальконеров, с которыми и капитан Рентон очень сошелся.

Я попросил у мистера Дира позволение взять к себе в помощники Дика Драйвера, на что тот согласился, и мы отправились в Барбадос.

Путешествие наше было самое счастливое. Только, подъезжая к Карибским островам, поднялась буря, и мы увидели с высоты мачты большой корабль, попавший на риф. Недолго думая, мы тотчас же снарядили несколько лодок и отправились на помощь погибающим.

Нам немало пришлось бороться с волнами. Когда же мы подъехали к кораблю, то оказалось, что на нем не было ни одной души. Сообразив, что путешественники могли перебраться на соседний остров, каменистые утесы которого виднелись вблизи, мы направили наши лодки в ту сторону и, после долгих усилий, добрались наконец до берега.

Глава XXIII

Взобравшись на утес, мы первым долгом устремили взоры на море, но ровно ничего не могли увидеть, кроме бушующих волн.

В надежде, что может на другой стороне острова удастся нам спасти кого-нибудь, мы отправились туда, захватив с собою веревки, крючья и весла. Пройдя несколько шагов, мы встретили молодого человека, который с отчаянием звал нас на помощь, крича изо всех сил:

– Скорей, скорей!

Мы бросились к нему, и страшное зрелище предстало нашим глазам: ужасные волны с неимоверной силой бились о скалы, а между ними засела огромная лодка, которую несколько человек старались притащить к берегу. Время от времени разъяренные волны смывали несчастных и увлекали в бездну. Над самым обрывом сидела молодая девушка и с отчаянием ломала себе руки.

Тем временем подошел к нам тот молодой человек, что кричал о помощи, и, обратившись к девушке, сказал:

– Не отчаивайся, Эмилия, может и удастся спасти их. К нам подоспела помощь!

Дик обвязал конец веревки вокруг себя и вплавь пустился прямо к лодке. Волны были так сильны, что увлекли моряка далеко от лодки, и мы страшно боялись, чтоб он не разбился об утесы.

– Идите назад! – крикнул молодой человек. – Они мои родственники, и я должен спасать их!

– Я еще раз попробую, – сказал Дик, – и если мне не удастся, то уж идите вы!

Сказав это, Дик снова бросился в море и чуть было не достиг лодки, как снова поднявшийся вал смыл его, и он так долго боролся с волнами, что совсем выбился из сил.

Примером Дика заразились другие матросы и обратились ко мне с просьбой позволить им тоже отправиться спасать погибающих.

– Нет, я должен идти! – вскричал молодой человек, и прежде, чем я успел остановить его, он уже обвязал вокруг себя веревку и чуть было не достиг лодки, как вдруг море смыло его и увлекло с ним многих несчастных, которые хотели было схватиться за его веревку.

Я тотчас же налег с матросами своими на веревку, но старания наши оказались тщетны: бедный юноша ударился о скалы и мы могли вытащить его только тогда, когда он уже был в бесчувственном состоянии.

– О, брат мой! Бедный брат мой! – вскричала девушка, подбегая к юноше.

– Не отчаивайтесь, – сказал я, – он очнется. Должен быть, он сильно ушибся. Мне же надо идти, может удастся спасти кого-нибудь…

– Да, конечно! – вскричала она умоляющим голосом: по-видимому, мысли ее были разделены между братом и теми, кого он пытался спасти.

Наконец Дику удалось добраться до лодки и дотащить до нее конец веревки. За нее схватились многие из утопающих, между которыми находились две женщины. Дик схватил одну из них и, привязав ее к своей веревке, с огромными усилиями внес на берег.

Но так как Дик совсем выбился из сил, то я, в свою очередь, отправился по его стопам. Первым долгом я взял другую женщину, и лишь только внес ее на берег, она бросилась в объятия той, которую мы встретили прежде. Судя по их сходству, я заключил, что они, должно быть, сестры.

Собравшись снова в опасный путь, я увидел, что погибающие ухватились за веревку и силились сами по себе добраться до острова.

– Ах! Отец-то не идет! – вскричала та молодая девушка, которую я спас.

Догадавшись, что, должно быть, тот господин, который с лодки передал мне ее, был ее отец, я сказал:

– Я постараюсь спасти его!

Вдруг раздались громкие крики: волны поднялись с такой силой, что многие из спасающихся были увлечены в пучину. Я тотчас же бросился в воду и, после долгой борьбы, мне удалось наконец поймать отца девушки в то время, как он, смытый волной, терял последние силы. К счастью, люди подоспели мне на помощь, иначе я не в силах был бы выбраться на берег со своей ношей.

Из всех погибающих только восемь человек были спасены, остальные погибли безвозвратно, а некоторые были до смерти разбиты об утесы.

Женщины и старик, которого я спас, были в отчаянии, увидев молодого юношу, бесчувственно лежащего на земле.

– О, Анри! Анри! – повторяли они в отчаянии.

Молодой человек открыл глаза и сделал усилие улыбнуться.

– Это пройдет, – сказал он слабым голосом.

Выражение его лица и голос напомнили мне что-то прошедшее…

– Не Анри ли вы де Вильрин? – спросил я.

– Да, это я, Шарли! – ответил он. – Я с первого же взгляда узнал тебя. Спасибо тебе за все, что ты для нас сделал!

Все посмотрели на меня с удивлением.

– Мы с ним школьные товарищи, – сказал я, – и я очень доволен, что мог быть полезным его родственникам.

Впрочем, у нас не было времени для разговоров. Устроив носилки из весел, связанных веревками, мы уложили на них моего бедного товарища и старушку, которую спас Дик, и отправились к лодкам. Провизия, взятая нами с корабля, подкрепила немного силы путников.

День склонялся к вечеру, и я сильно побаивался, чтоб ночь не застигла нас в море, так как едва виднелась только верхушка мачты нашего корабля.

Моряки уселись в одну лодку, а в другую мы поместили путников.

Дорогой я узнал, что первая девушка, встретившая нас, была сестрой Анри, а та, которую мне удалось спасти, была его двоюродной сестрой, Софи, а старушка и господин были ее родители.

Они сказали мне, что ехали в Англию с острова Сент-Люсии, где постоянно жили.

Эмилия была очень красивой и, по-видимому, сильно привязана к своему брату, от которого не отходила ни на минуту во все время плавания. Меня же более поразило откровенное и симпатичное личико Софи, которая была положительно красивее своей кузины, хотя в таком положении, в каком она находилась, редкая девушка могла бы быть интересна. Странно может показаться, что я так заинтересовался Софи, но ведь я спас ее от смерти… Мне показалось, что Анри часто поглядывал на свою кузину, причем та всякий раз отворачивалась.

Преодолев множество опасностей, так как буря все не унималась, нам удалось наконец добраться до моего корабля, где наши путники могли отдохнуть.

На следующий день Анри немного оправился и все семейство старалось выразить мне свою благодарность.

– Вы забываете, – сказал я, – что Анри мой старый приятель и что я вполне счастлив, что мог чем-нибудь быть полезным ему и его родственникам.

– Так это, должно быть, вы тот друг брата, который всегда заступался за него в школе! – сказала Эмилия. – Надеюсь, вы исполните ваше обещание, данное ему при расставании, и посетите наш остров?

Я ответил, что был бы очень рад посетить его, но что в данное время это невозможно, так как я не имею права оставить порученный мне корабль.

Через неделю мы причалили к Барбадосу, на берегу которого находится главный город Бриджтаун.

Глава XXIV

Лишь только мы встали на якорь, я тотчас же пересадил своих пассажиров на берег и предложил мистеру де Вильрину денег, от чего тот отказался, сказав, что у него в Бриджтауне много знакомых купцов и что они снабдят его всеми нужными средствами.

– Мне очень бы хотелось доехать на вашем корабле до дому, – сказал он. – Я хорошо знаком с вашими хозяевами и надеюсь получить их разрешение на это.

Я, конечно, ответил, что был бы этому очень рад, хотя сам по себе не могу решиться сделать это путешествие. Затем я возвратился к своим обязанностям по службе.

К великому моему удовольствию, погрузка корабля шла довольно медленно, так что большую часть времени я мог проводить в семействе де Вильринов.

С каждым разом Софи нравилась мне все больше и больше и она, по-видимому, не совсем равнодушно относилась ко мне. Тут напало на меня сомнение: имею ли я право добиваться взаимной привязанности девушки, с рождения окруженной роскошью. Я, который, кроме личного труда, не имею ровно ничего, даже имени? Эти мысли так смутили меня, что я стал стараться избегать Софи, и более оставался со стариками и Анри, здоровье которого настолько поправилось, что он мог выходить из своей комнаты.

На следующий день купцы, которые нагружали на «Эллен» свой товар, объявили мне свое согласие на то, чтобы я заехал на остров Сент-Люсию и довез туда мистера де Вильрина с семейством.

Я ответил, что готов к их услугам.

– Значит, вам можно отчалить, так как погрузка завершена, – ответили они.

Я тотчас же отправился на корабль и, надо сознаться, употребил все силы, чтоб по возможности лучше устроить все для приема дорогих посетителей.

На следующий день мы отчалили от берега. Ветер благоприятствовал нам, и вскоре мы были у берегов Люсии. Живописнее этого острова я еще ничего не видывал: он так поразил меня, что я онемел от восторга.

– Не правду ли я говорил тебе, Лорель, – сказал Анри, – что нет ничего лучше нашего острова! Право, брось свои плавания и поселись с нами. Ты найдешь у нас много занятий. Здоровье мое так плохо, что я с радостью передал бы тебе свои дела.

Тут разговор наш был прерван приходом эконома, который позвал всех завтракать. Я же остался на палубе для некоторых распоряжений и подошел к Дику.

Тот стоял в созерцании великолепной картины, расстилавшейся перед нашими глазами: она как-то особенно нравилась ему.

– Остров этот поразил меня, – сказал он. – Мне кажется, что я уже был тут, как раз перед крушением «Лореля», и тут-то, кажется, я и нашел вас. Впрочем, я удостоверюсь в этом, когда мы причалим к пристани. Вот будет чудо, если мои предположения окажутся верны. А если так, то я советовал бы вам навести здесь о себе справки. Может, и узнаете что, а если ничего не узнаете, то ничего и не потеряете.

Надежды, возбужденные Диком, так поразили меня, что я сошел в свою каюту и долго оставался в ней, стараясь унять свое волнение.

Только вечером смог я выйти на палубу, где застал всех пассажиров.

Ночь была прекрасна: луна тихо отражалась в неподвижном океане и освещала нам путь. Софи уселась в отдалении. Я подошел к ней и, увлекшись разговором, невольно высказал ей, как люблю ее и как был бы счастлив, если бы она согласилась быть моей женой. Она ответила мне, что тоже любит меня, и уверена, что родители ее не будут против нашей свадьбы, в особенности потому, что я так дружен с ее двоюродным братом.

Я был счастлив – время летело для меня незаметно!

Глава XXV

Приехавши на остров Люсию, я поручил корабль своему помощнику и пошел проводить пассажиров, так как Анри был настолько слаб, что без моей помощи не мог бы доехать до дому.

Родители Анри жили в великолепном доме, окруженном сахарными плантациями, и, судя по количеству рабов, находящихся там, видно было, что это были очень богатые люди.

Глядя на всю эту роскошь, мне невольно запала мысль: будет ли Софи довольна променять все это на скромную жизнь бедного капитана, добывающего трудами свой насущный хлеб. Но она, словно угадав мои мысли, тихо сказала:

– Я мало придаю цены всему этому. Дом наш не останется не занятым, братья мои сумеют с ним управиться.

Она уже сказала мне, что у нее есть два брата, которые в данную минуту находятся на другой стороне острова.

Поместья родителей Анри были еще роскошнее, хотя были в той же манере, что и поместья родителей Софи.

Меня приняли очень радушно у Анри, хотя его отец и мать были ужасно огорчены состоянием его здоровья.

Эмилия старалась успокоить их, сказав, что ему значительно лучше в сравнении с тем состоянием, в котором он находился прежде.

На это мать ответила, что она мало верит в выздоровление Анри и ей сдается, что его постигнет та же участь, что и ее сестру, мистрисс Реглан. Имя это поразило меня, и я спросил ее, за каким это Регланом была ее сестра?

– За одним морским офицером, – ответила она. – Он приехал с нею в Лондон, где должен был оставить ее, так как по делам службы его отправили в Вест-Индию. В его отсутствие она умерла, оставив после себя маленькую дочь. Но дочку эту я никак не могла отыскать, так как в то время была война между Францией и Англией.

Сказав это, слезы навернулись на глазах старушки, и она поспешно вышла из комнаты.

– Пожалуйста, – сказала Эмилия, когда мать ушла, – не напоминайте никогда в ее присутствии об этом грустном происшествии. Оно всегда расстраивает ее и наводит на более грустные воспоминания.

– Постараюсь, – ответил я. – Если же я и расспрашивал ее о подробностях, то единственно потому, что кажется знаю, где находится ее племянница. – Тут я рассказал все, что знаю о Китти Реглан, об ее отце и ее свадьбе с м-м Фальконером. В это время вошла в комнату м-м Вильрин, и Эмилия осторожно приготовила ее к радостному известию.

– Действительно, известие это очень порадовало меня! – воскликнула она, но вдруг остановилась и, переменившись в лице, глубоко вздохнула.

– Месье де Вильрин отвезет вас сегодня к своему брату, – сказала она, – и я вас просила бы рассказать ему все о Китти. Может, ему удастся уговорить капитана Фальконера приехать с нею навестить нас.

Карета была уже у подъезда, и мы отправились вдвоем с месье де Вильрином, так как Эмилия пожелала остаться дома со своим братом.

Хозяева встретили нас очень вежливо, но в их манерах явно просвечивала какая-то натянутость. Софи не показывалась, и я, после нескольких ничтожных фраз, осведомился о состоянии ее здоровья. Мать ответила мне, что дочь ее здорова, но устала от путешествия и не в состоянии выйти из своей комнаты.

Через некоторое время, когда разговор наш совсем истощился, хозяйка вышла, и я остался наедине с двумя братьями.

С четверть часа они бросали друг на друга знаменательные взгляды, и наконец хозяин начал:

– Надеюсь, капитан, вы, как истый моряк, любите прямые объяснения. Нечего говорить, насколько мы уважаем вас и ценим ваши услуги, но вы поймете, что чувства эти не могут руководить мною, когда дело идет о счастье моей дочери. Мы давно решили с братом, что сын его, Анри, женится на моей дочери. Хотя, впрочем, она этого и не подозревает. Каково же было мое удивление, когда она сообщила мне, что вы просили ее руки и что она была настолько неблагоразумна, что согласилась на ваше предложение. Этого я допустить положительно не могу! Строй общества совсем изменится, если дети будут поступать против своих родителей!.. Позволяю себе еще раз заметить, что я глубоко благодарен за все ваши услуги, но, согласитесь, требование такого громадного вознаграждения не очень-то великодушно с вашей стороны.

– Я вовсе не просил руки дочери вашей в виде вознаграждения, а просто потому, что глубоко люблю ее. Что же касается до услуги, которую я имел счастье оказать вам, то я сделал бы то же самое всякому, кто был бы в вашем положении.

– Согласия своего я ни в коем случае дать не могу и потому прошу вас считать дело это поконченным! – воскликнул де Вильрин, раздражаясь все больше.

Брат его, заметив неловкость моего положения, сказал, что экипаж готов, и мы отправились в обратный путь. Мне казалось, что я хожу в каком-то тумане, и решил, что Софи для меня на век потеряна…

Подъехав к городу, мне пришла мысль тотчас же возвратиться на свой корабль и продолжать плавание, но месье де Вильрин уговорил меня заехать проститься с Анри. Я не мог отказать ему в этом, но все-таки зашел на «Эллен», чтобы посмотреть, все ли там в порядке.

Лишь только Дик завидел меня, то подбежал ко мне, сказав:

– Войдите в мою каюту, капитан Лорель, у меня есть нечто очень важное сообщить вам.

– Что такое случилось? – спросил я рассеянно.

– Видите, капитан, – продолжал он. – Вчера вечером я сошел на берег, осмотрел его и убедился, что остров этот тот самый, на котором я вас нашел. Я прошелся по улицам и вспомнил даже то место, где негритянка вручила мне вас. Я так уверен в этом, что если будет нужно, то готов даже поклясться. Справьтесь-ка здесь хорошенько, не пропал ли у кого в то время мальчик четырех лет? К тому же я сберег, для большего удостоверения, кусок коралла, который тогда висел у вас на шее.

Я был до того расстроен, что рассказы Дика вовсе не тронули меня, и, не обещай я де Вильрину заехать на его виллу, то, не медля ни минуты, тотчас же отчалил бы от берега. Впрочем, чтобы отделаться от Дика, я обещал ему навести некоторые справки о себе.

У пристани де Вильрин ожидал меня в своем экипаже, и лишь только мы выехали за город, я, между прочим, рассказал ему о моем разговоре с Диком.

По мере того как старик слушал меня, им все более и более овладевало волнение.

– Так вы говорите, сэр, что вас четырех лет увезли с этого острова? – спросил наконец он, тревожно подергивая вожжами.

– Один из моих мичманов, который был мне вместо отца, уверяет, что это так, – ответил я. – Я же смутно помню происшествия, случившиеся со мной даже гораздо позже этого.

– Да, пути Господни неисповедимы! – воскликнул де Вильрин. – В то самое время, о котором вы упоминаете, мой четырехлетний сын, порученный няне негритянке, пропал без вести! Сама же она, раненая солдатом английского эскадрона, напавшего на город, умерла, не успев сказать, куда девала нашего малютку. Впрочем, мы надеялись, что солдаты унесли его с собой. Но так как в скором времени до нас дошла весть о гибели двух кораблей, то мы потеряли всякую надежду когда-либо увидать нашего сына… Не стану обнадеживать вас и увлекаться сам, но черты вашего лица напомнили мне с первого же раза моего Шарли… Да, по странному сплетению обстоятельств, нашего пропавшего сына звали так же, как и вас, – Шарли!

Вы можете себе представить, читатель, как сердце мое забилось при этих словах!

Я предложил ему возвратиться на корабль и расспросить Дика обо всех подробностях.

Месье де Вильрин внимательно выслушал доброго моряка, и когда тот показал коралл, сбереженный им, то все сомнения уничтожились… я действительно был не кто иной, как сын месье де Вильрина!

– Сын мой! – воскликнул старик, обнимая меня. – Известие это восстановит здоровье твоей матери! Она постоянно мучилась о твоей потере. Кроме того, ты заменишь нам бедного Анри, дни которого, как мне кажется, уже сочтены.

Долго говорил отец, но всего не перескажешь. Наконец, взяв Дика с собой, мы отправились домой. Отец пошел вперед, чтоб приготовить мою мать к радостной встрече, и через несколько минут я был в ее объятиях!

– Я всегда любил тебя, как брата! – вскричал Анри.

Время летело для меня незаметно. Вдруг мы услышали подъехавший экипаж, и Эмилия сказала:

– Я послала объявить дяде с тетей о нашем счастье, я знаю, что они от всего сердца порадуются.

Тут вошли старики в сопровождении Софи. Тон дяди совершенно изменился в отношении меня, и мы расцеловались, как родственники. Затем все Вильрины удалились из комнаты, оставив меня наедине с Софи, которая объявила, что родители ее, узнав о моей истории, дали согласие на наш брак.

Теперь пора привести к заключению рассказ мой.

Я поручил своему помощнику довести «Эллен» обратно до Барбадоса, где должны были еще загрузить товар, а сам остался на Люсии.

Анри требовал, чтоб мы не откладывали нашей свадьбы, после которой он вскоре скончался.

После его смерти, мы отправились всем семейством в Лондон, а братья моей жены остались хозяйничать на острове.

Путешествие наше было благополучно. По прибытии в Лондон мистер и миссис Диры пригласили нас к себе, где уже были Фальконеры, и я имел счастье представить моим родителям свою кузину Китти.

Сноски

1

Пионеры – первые американские переселенцы.

2

Кухонное право в Северной Америке состоит в праве плеснуть кипятком в потолок над головою того, кого хотят выгнать из кухни. Этим «правом» пользуются преимущественно пароходные повара.

3

Шутливое прозвище, даваемое Северным Американским Штатам.

Content

Фридрих Герштеккер, Уильям Кингстон
Пираты Миссисипи

Фридрих Герштеккер. Пираты Миссисипи

Глава I. Могила в лесу

Глава II. Уличные сцены

Глава III. Внутренняя жизнь в отеле «Союз»

Глава IV. Вечер у Дэйтона

Глава V. Таинственный остров

Глава VI. Пираты и их главарь

Глава VII. Красавица Джорджина

Глава VIII. Тайное совещание среди болота

Глава IX. Двойная западня

Глава X. Ферма мистера Лэйвли

Глава XI. Засада

Глава XII. Охота за грабителями

Глава XIII. Поимка мулата

Глава XIV. Оргия пиратов и бегство Марии

Глава XV. По течению Миссисипи

Глава XVI. Доктор Монро

Глава XVII. Признание мулата

Глава XVIII. Отъезд Эджворта. Беглец

Глава XIX. Семейные хитрости

Глава XX. Трое против многих

Глава XXI. Мария и Адель

Глава XXII. Харчевня «Серый медведь»

Глава XXIII. Арест ни в чем не повинного

Глава XXIV. Испорченный карабин

Глава XXV. Остановка

Глава XXVI. Расправа со злодеями

Глава XXVII. Месть женщины

Глава XXVIII. Похождения ирландца

Глава XXIX. Пароход «Черный сокол»

Глава XXX. Два волка против волчицы

Глава XXXI. Двойник

Глава XXXII. Расследование

Глава XXXIII. Муж и жена

Глава XXXIV. Джеймс и Адель

Глава XXXV. Окончательное решение

Глава XXXVI. Схватка

Заключение

Уильям Кингстон. Шарль Лорель, или Повесть о приключениях на суше и на море

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Сноски