НАТАЛИЯ ОСОЯНУ

МИФЫ ВОДЫ

ОТ КРАКЕНА И «ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА» ДО РЕКИ СТИКС И АТЛАНТИДЫ

Morphart Creation / Shutterstock.com

Morphart Creation / Shutterstock.com

ВВЕДЕНИЕ

Древнегреческий философ Фалес Милетский, подыскивая для каждого понятия другое, более широкое и общее, в конце концов пришел к тому, для чего не было подходящего слова в языке, и назвал это «водой». В результате вода в его картине мира стала первоосновой всего сущего. Почему так вышло? «Может быть, потому, — писал М. Л. Гаспаров, — что воду легче всего видеть и твердой, и жидкой, и газообразной; а может быть, потому что он вспоминал древний миф, по которому прародителем всего, что есть на свете, был старец Океан, объемлющий весь мир».

Действительно, космогонические мифы разных народов и культур основываются на идее, что до начала времен вселенная состояла из воды. Иногда это в некотором роде иносказание, поскольку имеется в виду не вода в привычном смысле — то есть не H_2O, — а хаос, пространство безграничных нереализованных возможностей, где все существует одновременно, однако ничто не имеет формы. В том, что в представлении древних хаос и океан были родственными явлениями, нет ничего удивительного. И все-таки даже в такой интерпретации первозданный океан считался источником не только опасности, но и жизни как таковой.

Божества воды — особенно океанов, морей и крупных рек — в большинстве пантеонов были очень могущественными (или же у могущественного божества имелась ипостась, связанная с водой; так, бог-воитель Индра был одновременно богом дождя). Они давали жизнь и отнимали ее, когда гневались; отвечали за плодородие земель и губили эти земли; хранили несметные сокровища и даже могли ими поделиться, но требовали чего-нибудь взамен. Во времена, предшествовавшие сотворению мира, темная и грозная Тиамат рождала богов и чудовищ — а ныне вода и водные просторы питают не только поля, леса и живых существ, но и воображение людей, создающих новые истории. Иногда такие истории становятся самостоятельными мифами, как вышло, например, с Белым китом Германа Мелвилла.

Итак, все начинается с предвечного океана — или безграничного хаоса, очень похожего на океан, — и божеств, которые им управляют. На смену этим загадочным существам, предпочитающим держаться подальше от людей и имеющим очень зыбкий облик, приходят молодые и дерзкие боги, в которых мы как будто бы давным-давно не верим, но продолжаем рассказывать о них истории. Когда и эти владыки водной стихии уходят, уступив натиску монотеистических религий (на самом деле не все; и чаще всего не уходят, а меняют имена — но об этом позже), остается легион причудливых монстров, до сих пор обитающих на старинных картах и в бестиариях, а также орда демонов и духов, обосновавшихся в воде и у воды. Они поразительно разнообразны и, в отличие от первых двух поколений, взаимодействуют с человеческим родом часто и охотно: норовят обмануть и заморочить, сбить с пути, подвергнуть испытанию, открыть какую-нибудь тайну, похвастать сокровищем, а то и просто съесть. Иногда они нам завидуют, потому что в силу своей природы (в частности, Парацельс называл их «плотью не от Адама») лишены бессмертной души, а с нею и надежды на спасение.

Может показаться, что это всего-навсего реликты, руины былых времен — нематериальные, но, по сути, не отличимые от полуразрушенных храмов, где уже много веков не поклоняются никаким богам, или богато изукрашенных манускриптов, чьих страниц касаются лишь пальцы реставраторов. Однако «плоть не от Адама» очень живучая. В наше время успешно существуют действующие культы водных божеств, объединяя множество адептов из разных стран. Да и тебе самому, дорогой читатель, наверняка случалось бросить монетку в какой-нибудь фонтан. Конечно, не все можно сравнить с поклонением — и мировоззрением, — существовавшим в древности, и все-таки вода остается не просто жидкостью, а чем-то бо́льшим, чем-то мифическим.

И это совершенно неудивительно. Вода необходима для выживания не только человеческого организма, но и общества, поэтому с нею так или иначе связаны все древнейшие цивилизации. Конечно, мифы у них сложились разные, в зависимости от конкретных условий и обстоятельств: кто-то жил на берегу великой реки, а кто-то с трепетом оберегал источники и колодцы, истинную драгоценность бескрайней пустыни. Одни считали, что река берет начало на небесных пастбищах и заканчивается в мире мертвых; другие мысленным взором видели реку колоссальных масштабов, огибающую весь мир (а то и океан, окружающий мир со всех сторон — в том числе сверху и снизу!); третьи чтили колодец, возникший в том месте, где земли коснулось крыло архангела. До настоящего времени повсюду люди разного вероисповедания совершают обряды, связанные с водой: паломничество к святым источникам, крещение, очищение, омовение в священном водопаде или реке, — и нет никаких оснований считать, что они уйдут в прошлое раньше, чем исчезнет само человечество. Вода отвечает за возникновение мира из Предвечного океана и гибель во время Потопа; вода заставляет земли цвести и приносить плоды; вода проникает даже в те пласты человеческой психики, которые мы не в состоянии постичь (цитируя Карла Густава Юнга, «психологически вода означает ставший бессознательным дух»). Вода в ряде культур издавна считалась границей между мирами, по ту сторону которой обитали сверхъестественные существа или духи умерших. А если долго плыть на запад, как думали некоторые, можно было попасть в земной рай.

Начинать рассказ о мифологии воды уместно с сотворения мира. В первой главе мы узнаем о том, что собой представляют два водных космологических сюжета: миф о Мировом океане и миф о Ныряльщике за землей. Мифическое пространство, возникшее после того, как начался отсчет времени, имеет определенную структуру, отчасти связанную с водой: океаны, моря и реки придают миру форму, которая определяет его суть. Вторая глава посвящена водному символизму, и особое внимание в ней уделяется воде, связанной с потусторонним миром. Все помнят о реке Стикс, и благодаря известной идиоме без труда приходит на ум река Лета, но на самом деле в Аиде текли и другие реки, а в целом мифических водотоков намного больше. Третья глава — о водах Всемирного потопа, призванного завершить мифическую историю человечества.

Четвертая глава повествует о великих богах, повелителях воды. К числу таковых мы относим прежде всего сумрачных владык изначального хаоса, а также повелителей морей и великих рек: Посейдона, Йемайю, Сарасвати и многих других. Еще одна разновидность великих богов повелевала не только водой, но и потусторонним миром, как, например, ирландский Мананнан Мак Лир. Боги рангом пониже описаны в пятой главе, и этих богов немало, даже если сфокусироваться лишь на Древней Греции. Помимо Нерея, Понта, Амфитриты и остальных не будем пренебрегать духами и демонами воды (зачастую отличить одних от других очень сложно). Это, конечно, морской народ — те существа, которых мы по привычке называем русалками, — а также водяные, особенно коварные кони-оборотни, обитающие в некоторых частях Британских островов. И наконец, шестая глава отведена водным монстрам: мировым змеям, кракенам, рыбам-островам и созданиям не таким уж громадным, но не менее причудливым и жутким.

Седьмая и восьмая главы посвящены водным ритуалам, обрядам и суевериям, разделенным на две группы: те, которые больше связаны с сушей, и те, которые касаются в первую очередь моряков. Мы расскажем о роли воды в религиозном очищении, о священных источниках, о мифологии приливов и отливов, а также о кораблях-призраках, особых аде и рае для моряков, огнях святого Эльма и многочисленных поверьях, которые некогда бытовали среди представителей одной из самых опасных профессий. В девятой и последней главе говорится о некоторых мифах, связанных с историей географических открытий: о чудовищах на старинных картах, волшебных островах, необыкновенных путешествиях и путешественниках.

Что касается необходимой основы, на которой зиждется эта книга, следует сразу признать, что о мифологии воды написано — на разных языках — так много, что простой подсчет источников вполне можно сравнить с решением задачи о зернах на шахматной доске. Вода в целом, а также моря, реки и источники в силу своей важности упоминаются практически во всех главных трудах по мифологии. А еще есть книги узкой направленности, посвященные мифологическим, фольклорным, антропологическим, культурологическим, религиоведческим и другим исследованиям в конкретных сферах и даже отдельным разновидностям мифических существ, в том числе обитающих в воде и у воды. Что уж говорить о научных статьях! Выбрать нужное из такого изобилия было нелегким, но интересным делом. Перечислять во введении все источники представляется нерациональным, поэтому назовем лишь те, которые упоминаются в книге чаще остальных.

Прежде всего, немало сведений о водной мифологии Античности можно почерпнуть из классических произведений греческих и римских авторов. «Одиссея» Гомера, «Аргонавтика» Аполлония Родосского, «Метаморфозы» Овидия и «Деяния Диониса» Нонна Панополитанского — в каком-то смысле справочники по мифическим персонажам, в том числе связанным с водой. Немаловажные дополнения были взяты из «Описания Эллады» Павсания, «Астрономии» и «Мифов» Гигина, «Естественной истории» Плиния Старшего и других произведений той же эпохи.

Схожим образом неоспоримую важность в качестве источника имеют «Старшая Эдда» и «Младшая Эдда» — в том, что касается скандинавских мифов. Раздел о путешествиях Синдбада, которые представляют собой немаловажную часть мифологии, связанной с морскими странствиями, написан, опираясь на соответствующие главы «Тысячи и одной ночи».

Одна из любопытнейших книг по морской мифологии и морскому фольклору была опубликована впервые в 1885 году. Ее написал американский морской офицер в отставке Флетчер Бассет, и полное название этой книги звучит следующим образом: Legends and Superstitions of the Sea and of Sailors in All Lands and at All Times («Морские и моряцкие легенды и суеверия всех времен и народов»). Этот объемный, фундаментальный труд даже сейчас поражает своим охватом и вниманием к деталям. Бассет по необходимости уделяет много внимания древнегреческой мифологии и европейскому фольклору, но в его книге можно найти также сведения о мифологии Китая, Африки, Северной и Южной Америки. В XX веке достойным продолжателем Бассета стал Гораций Бек с интереснейшим и очень объемным трудом Folklore and the Sea («Фольклор и море»).

Были приняты во внимание труды известных исследователей мифологии и религии, как тематические, так и посвященные широкой проблематике: «Очерки сравнительного религиоведения» Мирчи Элиаде, «Диалектика мифа» и «Мифология греков и римлян» А. Ф. Лосева, «Мифы Древней Греции» Роберта Грейвса, — и работы тех авторов, которые посвятили себя в большей степени фольклору, а также сказкам. Речь идет о «Золотой ветви» Джеймса Джорджа Фрэзера и «Исторических корнях волшебной сказки» Владимира Яковлевича Проппа.

В контексте славянского фольклора хотелось бы особо отметить монографию Неонилы Артемовны Криничной «Мифология воды и водоемов. Былички, бывальщины, поверья, космогонические и этиологические рассказы Русского Севера». В области мифа о Земном ныряльщике опорой стали статьи Юрия Евгеньевича Берёзкина и его онлайн-курс «Археология фольклора: мифологические мотивы на карте мира».

Что касается книг и статей, посвященных очень узким темам, то с полным списком можно ознакомиться на последних страницах этого издания, а здесь хотелось бы отметить труд Чета ван Дузера «Морские чудовища на картах Средних веков и эпохи Возрождения», который не только отличается смысловой ценностью, но и поразительно красив в визуальном смысле.

А теперь приступим к рассказу с самого начала — с воды, которая возникла раньше, чем мир.

ЧАСТЬ I. КОСМОС И ХАОС

Глава 1. ВОДНАЯ КОСМОГОНИЯ

ВОДА: СТИХИЯ И ПЕРВОНАЧАЛО

Человек до некоторой степени состоит из воды. Ее конкретное содержание в человеческом теле зависит от многого — например, от возраста и телосложения, — но неоспоримо, что без воды мы не выживем. Иными словами, вода — из тех стихий и веществ, которые определяют нас в физическом и биологическом смысле. А если говорить о первостихиях и первовеществах, то определяет она и весь известный нам мир.

Со времен античной и средневековой натурфилософии существует теория о так называемых первоначалах (субстратах, элементах и так далее). Обычно четыре стихии: вода, воздух, земля и огонь — входят в их число, поскольку их важность для мироздания очевидна, хотя конкретную роль на заре человеческой мысли и могли истолковать каким-то необычным образом. К стихиям, как правило, добавляли еще один элемент, который иногда был ключевым, такой как апейрон — бесконечная и неопределенная первичная материя в философии Анаксимандра, число Пифагора или Филия и Нейкос, то есть Любовь и Вражда, движущие силы мира, согласно Эмпедоклу. И конечно, один из самых известных «пятых элементов» — небесную или звездную стихию, эфир — мы встречаем уже в философии Аристотеля.

Китайская философская концепция у-син рассматривает мироздание сквозь призму пяти стихий (среди которых и вода — шуй), позволяющих охарактеризовать связи между элементами бытия и в то же время многое поделить на пять. Место эфира в этой классификации занимает металл. Вода же, согласно ее постулатам, описывается, например, так:

«В Поднебесной нет ничего мягче и податливее воды, но она велика беспредельно, глубока безмерно, простирается в длину бескрайне, волны ее безбрежны. Вдохнет, выдохнет, сожмется, разольется. Проникает в неизмеримое. Высоко в небе образует дождь и росу, внизу на земле все питает и увлажняет. Тьма вещей без нее не родится, сотни дел без нее не вершатся. Она обнимает все множество живого, но не знает ни любви, ни ненависти. Напитывает влагой все до мельчайших существ и не требует благодарности»[1].

В индийских религиях понятию «эфир» приблизительно соответствует термин акаша, а вода как один из пяти великих элементов (махабхут) именуется ап. Термин употребляется в «Ригведе» во множественном числе (апас), когда речь идет о персонифицированных космических водах, богинях, матерях и юных женах. В этих водах обитает Варуна, владыка космического океана, а русло для них выкапывает повелитель небесного царства Индра. Апас целительны и иногда отождествляются с божественным напитком сомой; они очищают от греха, лжи и прочей скверны. В индуистской мифологии водам — особенно рекам — уделяется много внимания, о чем будет подробнее рассказано в одной из следующих глав.

В японской философии годай вода — мидзу — также считается одним из пяти первоначал (учитывая аналог эфира или акаши, именуемый сора). Мидзу представляет собой все текучее и переменчивое, способное приспосабливаться к самым разным условиям. Такими свойствами обладают и сама вода, и телесные жидкости, но еще эти свойства присущи растениям и человеческим мыслям.

В других мировых культурах, традициях, школах и течениях разных эпох включение воды в число основополагающих стихий, без которых существование вселенной немыслимо, отнюдь не редкость, хотя нюансы теорий, систем и обоснований могут различаться. В любом случае вода — составная часть мироздания и один из инструментов, с помощью которого человечество издревле пыталось осмыслить, почему все устроено так, а не иначе.

МИРОВОЙ ОКЕАН

Стоя на берегу моря и глядя в синюю даль — туда, где зачастую теряется граница между водой и небом, — многие из нас невольно задаются вопросом, не так ли выглядит бесконечность. На самом деле у столь возвышенных чувств имеется довольно крепкий мифический фундамент (видимо, простирающийся вплоть до коллективного бессознательного): многим мировым культурам известен мотив, согласно которому до начала времен вселенная в хаотическом состоянии представляла собой именно океан.

Точнее, цитируя Гомера:

…Могуществом страшный, седой Океан беспредельный,

Тот, из которого всякий источник и всякое море,

Реки, ключи и глубокие кладези все истекают…[2]

Итак, в мифологии древних греков Океан был, с одной стороны, старшим титаном, сыном Урана и Геи (Неба и Земли), мужем Тефии, отцом многотысячного потомства — нимф-океанид, а также всех больших и малых рек в мире; с другой стороны — стихией и грандиозной рекой, окружающей Ойкумену.

Океан — прародитель всего сущего.

Океан. Фрагмент фонтана Треви, Рим.

morenina / Shutterstock.com

Не менее грозный и прекрасный образ водной стихии, космический по своему охвату, можно обнаружить в шумерской мифологии, причем он отличается от греческого с концептуальной точки зрения, поскольку состоит из двух равноправных частей: Абзу и Тиамат. Именно их соединение, как следует из космогонического эпоса «Энума элиш», породило известный нам мир. Абзу — стихия подземных пресных вод, источник ручьев, рек и прочих водоемов, а Тиамат — хаотичный соленый океан. Предположительно, именование этого океана происходит от аккадского слова «тамту», которое в переводе означает «море».

В Древнем Египте прародителями богов также выступали воплощения океана — Нун и его супруга Наунет, одна из четырех пар космических божеств, формирующих Огдоаду — Великую Восьмерку первичных высших сущностей. Из вод Нуна вышел бог солнца Ра, и в эти самые воды, по преданию, однажды все вернется. С космологической точки зрения, принятой у древних египтян, великий темный океан по-прежнему окружает мир со всех сторон и небо — часть этого океана.

Нун поднимает ладью бога солнца Ра в небо. XI в. до н. э.

Wikimedia Commons

Среди важнейших мифов индуистской мифологии есть история о пахтанье Молочного океана, Самудра-мантхан, которая описывает, как боги и демоны-асуры добывали напиток бессмертия — амриту. Для этого Вишну, приняв образ черепахи, поместил себе на спину гору Мандару, а в качестве веревки участники использовали одного из великих змеев-нагов, Васуки. Таким замысловатым образом они вращали гору в океане, как мутовку, взбивая его воды, пока из этих самых вод не начали появляться чудесные сущности и вещи: прекрасные полубогини апсары, царь всех лошадей Уччайхшравас, корова изобилия Сурабхи, волшебные деревья Париджата и Калпаврикша, лук Кришны Шарнга и богиня вина Варуни… Последним возник Дханвантари, бог медицины, который и нес амриту. Кроме божественного нектара, участники пахтанья ненароком сотворили яд калакуту, способный уничтожить вселенную, но его выпил Шива и тем самым не допустил катастрофы (поэтому, кстати говоря, у Шивы синяя шея). Молочный океан, как отмечает исследователь мифов Девдатт Паттанаик, олицетворяет бесконечные возможности мира и материю, которая находилась во власти энтропии, пока боги и демоны не начали ее ворошить.

Пахтанье космического океана. Индия, конец XVIII в.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Согласно индуистским мифам, также на водах первозданного океана, заполняющих половину вселенной, покачивается тысячеголовый змей Шеша, царь всех нагов. На теле Шеши возлежит Вишну, одно из трех главных божеств индуистского пантеона.

В зороастрийской и персидской мифологии космический океан называется Фрахвкард, но его значение отличается от ранее приведенных примеров. В начале творения бог дождя Тиштрия сотворил тучи над всей землей, а потом ту воду, что пролилась из них, дух ветра согнал на юг, где и возник Фрахвкард. По преданию, он состоит из тысячи озер, каждое 1800 фарсахов шириной; из него вытекают две священные реки, Арак и Вехруд, которые, обогнув весь мир и очистившись, возвращаются обратно. Тем самым роль этого космического океана — не резервуар энтропии, способный как породить, так и погубить мир, а резервуар дождя.

МИФ О НЫРЯЛЬЩИКЕ ЗА ЗЕМЛЕЙ

Таким образом, вода во множестве культур и мифологий выступает в качестве порождающего начала, и при этом зачастую выделяются более конкретные сюжеты и мотивы, повторяющиеся у разных народов. Один из них — миф о Ныряльщике за землей, согласно которому, если излагать его в общих чертах, до появления мира (точнее, земной тверди) существовал некий безбрежный водоем, и существа, обитающие в нем или над ним, в определенный момент по той или иной причине осознали необходимость суши. Они либо ныряли сами, либо отправляли кого-нибудь другого за крупицами земли со дна водоема — и из этих крупиц рождалась земная твердь. Подобные сюжеты характерны для Южной Азии, Сибири, Восточной Европы и Северной Америки.

Например, в различных регионах Индии за землей ныряют духи-наты, а также крабы, жуки (в том числе навозные), черепахи, пиявки и черви; иногда происходит не «ныряние в воду», а спуск в нижний мир, но поставленная кем-то более мудрым и могущественным цель сохраняется — добыча частицы земли, из которой потом в мире людей возникает суша. Сюжеты одних мифов довольно простые, других — куда более замысловатые, с подробностями, иной раз придающими повествованию нешуточный размах: в частности, миф народа байга описывает, как из нижнего мира пытались добыть землю разных видов, ради чего Черепахе пришлось совершить далекое путешествие, выдержать несколько испытаний и в конце концов, по одной из версий истории, расстаться с зубами (да, теперь вы знаете, почему у черепах их нет), потому что именно на зубах остались драгоценные частицы, из которых бог Бхагаван и сотворил желанную сушу.

Марийский миф о сотворении мира повествует об утке в небесном гнезде и ее птенцах, селезнях Кугу Юмо и Керемете. Они ныряли за землей вдвоем, и из той, которую принес Кугу Юмо, получились «широкие равнины с зелеными лугами, густыми лесами и полноводными реками», а из той, которую принес Керемет, — «крутые горы, топкие болота и непролазные овраги».

В румынской мифологии сценарий разыгрывается при участии двух демиургов: Фыртата (положительного) и Нефыртата (трикстера с тенденцией к превращению в отрицательное божество, антипода Фыртата), — при этом они иногда принимают облики голубя и утки или бабочки и червя. Нефыртат, согласно преданию, дважды пытается нарушить приказ своего светлого товарища и принести землю со дна ради собственной славы, вследствие чего она ускользает сквозь пальцы; в третий раз он сдается и доносит сущие крохи под ногтями, но даже такого маленького количества Фыртату достаточно, чтобы сотворить островок, на котором поместятся они оба. В дальнейшем островок магическим образом увеличивается, что также считается частью мифа о Ныряльщике, но напрямую с водой не связано — и мы эту часть опустим.

В Северной Америке сюжеты о Ныряльщике за землей очень разнообразны в смысле действующих лиц: это могут быть утка, шилохвость, гагара, чирок, бобр, ондатра, черепаха, жаба, лягушка, норка… Перечень отнюдь не исчерпывающий. Надо отметить, что варианты мифа, бытовавшие у тех или иных племен, отличаются друг от друга не только в том, что касается существ, которые пытаются достать землю со дна бескрайних вод. Можно условно разделить их на категории: в одном случае Создатель посылает на дно какое-нибудь существо, и рано или поздно попытка оказывается удачной; в другом варианте мифа действуют два Создателя (иногда они тоже птицы — например, Сокол и Ворон), и один из них велит Ныряльщику браться за дело, после чего оба творят сушу — разную, как Кугу Юмо и Керемет. Третья категория историй про Ныряльщиков связана не с сотворением суши как таковой, а с ее воссозданием вследствие потопа. И наконец, существуют мифы с характерными деталями, выделяющими их на фоне перечисленных разновидностей: так, на юго-востоке Аляски был записан миф, в котором Ворон вынудил «морскую женщину» (рыбу или самку морского льва) принести землю со дна, поскольку украл у нее ребенка.

В контексте мифа о Ныряльщике за землей также надо упомянуть апокрифическое сказание «О Тивериадском море» (под этим названием подразумевается первозданная водная стихия), чьи наиболее ранние рукописные копии датируются концом XVII века. Апокриф существует в двух редакциях, которые отличаются друг от друга порядком эпизодов и деталями, но по смыслу говорят об одном и том же; происхождение апокрифа вызывает споры — оно может быть как болгарским, так и русским. В повествовании речь идет об истории и устройстве мира; при этом более старая редакция начинается непосредственно со встречи Господа, который сошел по воздуху на море Тивериадское, и «гоголя пловуща» (нырка), то есть Сатаны.

И рече Господь Сотанаилу, аки не ведая его:

— Кто еси?

И рече Сотанаил:

— Аз есми Бог.

— А меня како наречеши?

И отвеща Сотанаил:

— А ты Богъ Богом и Господь господствующем.

Далее Господь повелевает Сатане принести со дна моря Тивериадского землю и кремень (в более старой редакции — и песок). Земля с песком нужны для сотворения суши, а кремень — девяти ангельских чинов и одного демонического. Апокриф повествует о свержении Сатаны, о превращении его воинства в бесов, леших, водяных, домовых и так далее.

По мнению некоторых исследователей фольклора, история о Ноевом ковчеге — модифицированный миф о Ныряльщике за землей. И действительно, говоря о сходных чертах, а не о различиях, мы можем сразу выделить общие мотивы: Ной, выступающий в роли Создателя, посылает на поиски земли птицу:

По прошествии сорока дней Ной открыл сделанное им окно ковчега и выпустил ворона, который, вылетев, отлетал и прилетал, пока осушилась земля от воды.

Потом выпустил от себя голубя, чтобы видеть, сошла ли вода с лица земли, но голубь не нашел места покоя для ног своих и возвратился к нему в ковчег, ибо вода была еще на поверхности всей земли; и он простер руку свою, и взял его, и принял к себе в ковчег.

И помедлил еще семь дней других и опять выпустил голубя из ковчега.

Голубь возвратился к нему в вечернее время, и вот, свежий масличный лист во рту у него, и Ной узнал, что вода сошла с земли.

Он помедлил еще семь дней других и выпустил голубя; и он уже не возвратился к нему.

Бытие, 8:6–12

Описанное действительно совпадает со схемой действий Создателя и Ныряльщика, но, поскольку миф о Ноевом ковчеге — это все-таки миф о Потопе, мы к нему вернемся в третьей главе. И все же, упомянув о «схеме», уместно еще раз отметить интересное различие между версиями мифов, продемонстрированное с помощью ранее приведенных примеров: в одном случае мы сталкиваемся с Создателем и Ныряльщиком, в другом — с двумя Создателями, светлым и темным. Как отмечает Алан Дандес, «конкретно в случае дуализма, связанного с Ныряльщиком за землей, один элемент имеет дело с грязью, а другой — создает из нее красоту и нечто ценное».

ТРИДЦАТЬ ТРИ КИТА

В упомянутом ранее апокрифе «О Тивериадском море» (точнее, в одном из его вариантов, который был обнаружен русским филологом-славистом Виктором Григоровичем в Чебоксарах) есть такие строчки: «И рече Господь: “Будите тридесят три кита на море Тивириадском, на водах, и буди на тех китех земля”. И разсея Господь землю на них: “Буди земля толста, широка и пространна, и прорасте древеса, и травы, и цветы, горы, и холмы, и источники, и езера, и реки”. И сотвори Господь от земли звереи, и скоты, и рыбы в водах, и птасисицы, летящия по воздуху. И сотвори день, и нощ, и гады, пресмыкающяся по земли. А китом тем повеле пищу Господь ангелом от рая приносити. На них же утверждена земля и не подвизается ни в которую сторону».

Идея о том, что [плоская] Земля держится на трех китах, давно превратилась в фигуру речи, и мы теперь, будь то всерьез или с иронией, возлагаем на спины этих морских млекопитающих самые разные дела, как правило сложные и масштабные. Если говорить о вариациях популярной аллегории, то вспоминаются три (или четыре) слона и черепаха — в том числе Великий А’Туин из произведений Терри Пратчетта. Любители японской культуры вспомнят, конечно, Онамадзу — гигантского сома, который живет под Японскими островами и время от времени вызывает землетрясения. Но тема этим отнюдь не исчерпывается! Дело даже не в количестве китов — число «тридцать три» внушает уважение, но у одного из малых народов китайской провинции Юньнань есть миф, где рыб сорок четыре, — а в разнообразии опор и в том, откуда вообще взялась эта конструкция космических масштабов.

Прежде всего, как отмечает Ю. Е. Берёзкин, мотив рыбы (а также быка, черепахи и дракона) как опоры Земли встречается не во всех культурах, его не назовешь универсальным: например, у древних греков Атлант держит на своих плечах небо, а не земную твердь; великан Упеллури из хурритской мифологии держит и то и другое. Иногда интересующая нас рыба — кит, пусть не в прямом смысле, а в значении «нечто огромное» (например, бурятская царь-рыба Абарга загаhан, калмыцкая — Аварга загси, или какое-то другое хтоническое чудовище); иногда она абстрактная; но бывает и так, что разновидность указана вполне конкретным образом: щука, сом, форель, ерш. Рыба может быть одна, расположенная прямо или держащая свой хвост во рту; либо их несколько — две (в том числе крест-накрест), три, четыре (по одной на каждую сторону света) и больше. С поведением рыб связаны землетрясения: таковые происходят, когда рыбы бьют хвостом, переворачиваются, меняются местами, вертят головой «от усталости». Иногда на спине рыбы стоит бык (вол, буйвол, олень, конь, лось), который, впрочем, в некоторых мифах справляется с задачей сам или вместе с другими быками. Варианты со слонами, драконами и так далее не будем рассматривать (но их значительно меньше, чем рыб и быков).

Отметим: если рыба-миродержец и причиняет вред (посредством землетрясений), то она делает это непреднамеренно и в целом не испытывает враждебности к людям, чего не скажешь о водных чудищах вроде левиафана или кракена, о которых пойдет речь в шестой главе.

Глава 2. ВОДНЫЙ СИМВОЛИЗМ

ВОДА ЖИВАЯ И МЕРТВАЯ

Итак, вода — это одна из важнейших стихий мироздания, объясняющая на языке символов, каким образом возникла известная нам вселенная. Но мифологическое значение воды не исчерпывается ее космогонической ролью: она не только помогла миру родиться (как вариант — сама же его и породила), но еще и обусловила многие из привычных нам феноменов, опять-таки в символическом контексте.

Начнем с того, что вода теснейшим образом связана с плодородием. Это кажется вполне логичным, однако стоит учесть одну любопытную тонкость: в таком качестве вода может олицетворять как женское, так и мужское начало. С точки зрения женского начала символическое значение воды сближается со значением земли, и это тоже выглядит вполне закономерным явлением, ведь в том, что касается природного плодородия, вода во многом катализатор, а не среда; эта последняя роль отведена земле, из которой все произрастает и благодаря которой и зверь, и человек находит пропитание. Но кроме «земной» воды, есть и «небесная» — в ней и заключено ранее упомянутое мужское начало. Таким образом, интересующая нас стихия заключает в себе, по выражению Мирчи Элиаде, «бинарную оппозицию», два противопоставленных друг другу качества.

В известном труде «Мефистофель и андрогин» Мирча Элиаде как раз изучает феномен андрогинности в мифологии и демонстрирует, что чем древнее бог или богиня, тем больше вероятность, что в своей изначальной форме он или она были бесполым / двуполым существом, как иранское божество Зурван, или имели признаки противоположного пола, как женоподобный Дионис. В более поздних мифологических итерациях андрогинов иногда заменяли парой разнополых близнецов. Ну и в конце концов, на римских памятниках осталась загадочная фраза Si deus si dea («Или бог, или богиня»), которую можно истолковать и как намеренное сокрытие божественного гендера, и как свидетельство его общепризнанной расплывчатости.

Далее, вода в контексте даже не мифа как такового, а мифологического сознания нередко выступает эквивалентом всех жидкостей человеческого тела, всех «жизненных соков», включая кровь. В этом смысле воду еще можно понимать как метафору жизни, и здесь вновь всплывает «бинарная оппозиция», но иного свойства: опираясь на то, что мир произошел из воды — точнее, из хаоса, существовавшего до начала времен, — мы вынуждены признать, что человек из воды рождается и в воду уходит. То есть вода вбирает в себя не только пару абстрактных понятий «мужское — женское», но и пару «жизнь — смерть». Последнее, конечно, выглядит знакомо и привычно благодаря живой и мертвой воде, известной с детства: сказка — ложь, да в ней намек! Мертвую воду при этом можно сопоставить с соленой водой шумерской Тиамат, упомянутой в предыдущей главе, а морские глубины предстают аллегорией преисподней (или, в общем смысле, той части пространства, где некая сила сопротивляется главному божеству). Ритуалы крещения (возвращения к изначальной чистоте) и омовения покойника (подготовки к погружению в первозданный хаос), очевидно, зиждутся на одном и том же фундаменте. В этом же контексте спасение пророка Ионы из китового чрева становится куда более важным событием, чем избежание смерти отдельно взятым человеком: вернувшись в мир людей из мира чудовищ, пророк посрамил эту смерть, предвещая другое, еще более грандиозное, воскресение:

Ибо как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи.

От Матфея, 12:40

Иона и кит. Гравюра Филиппа Галле. 1566 г.

Рейксмузеум, Амстердам

ВОДЫ ПРЕВЫШЕ НЕБЕС

Иона во чреве кита и упомянутый в первой главе Ноев ковчег — далеко не единственные примеры того, какое символическое значение в контексте Библии приобретает вода. Строго говоря, начинать следует не с Ионы, а с того, как «Дух Божий носился над водою» в начале времен (Бытие, 1:2).

В том же космогоническом контексте упоминаются две воды: та, что над твердью [небом], и та, что под твердью (Бытие, 1:7); здесь также можно вспомнить о пресной и соленой водах Абзу и Тиамат, которые аналогичным образом противопоставлены друг другу и неразрывно связаны с миром.

В других частях Библии «вода» означает Священное Писание, Слово Божье, учение Иисуса Христа. Вот лишь несколько примеров:

…Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царство Божие.

От Иоанна, 3:5

Жаждущие! идите все к водам; даже и вы, у которых нет серебра, идите, покупайте и ешьте; идите, покупайте без серебра и без платы вино и молоко.

Исаия, 55:1

Хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес.

Псалтирь, 148:4

Но существуют и «воды бурные», означающие лживые учения и силы зла:

…Воды потопили бы нас, поток прошел бы над душею нашею; прошли бы над душею нашею воды бурные.

Псалтирь, 123:4–5

…Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне; да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод…

Псалтирь, 68:15

И наконец, существуют наставления о супружеской верности, выраженные метафорически посредством все той же воды, которая в этом случае символизирует женское начало:

Пей воду из твоего водоема и текущую из твоего колодезя.

Пусть не разливаются источники твои по улице, потоки вод — по площадям; пусть они будут принадлежать тебе одному, а не чужим с тобою.

Притчи, 5:15–17

МИФИЧЕСКИЕ РЕКИ

Развитие многих культур, как существующих ныне, так и ушедших в историю, связано с реками: транспортными путями, естественными оборонительными сооружениями, источниками плодородного ила, символами и аллегориями, средоточиями мифов, преданий и легенд. Иногда это реально существующие реки, как, например, Дунай, Нил, Ганг, Хуанхэ и многие другие. Но наряду с теми водотоками, которые можно нанести на карту, есть и другие — незримые, неосязаемые, подлинно мифические.

Например, река может выступать в качестве своего рода космического стержня мироздания, быть центром вселенной — Мировой рекой, как в мифологии эвенков и кетов. В верховьях такой реки расположен мир обильных пастбищ, в котором обитают души оленей и людей, в средней части течения — мир живых, а в нижней — мертвых. Таким образом, река не просто часть пейзажа, пусть даже неотъемлемая, а основа и опора как физического, так и нематериального бытия. В кетской мифологии эта почетная роль отведена Енисею.

Еще один пример сочетания реальной реки и ее сакрального двойника — всем известный Нил, без которого не возникла бы египетская цивилизация; его ежегодные разливы, конечно же, были результатом божественного волеизъявления и происходили под руководством ряда богов, включая бога Хапи. Считалось, что воды Нила — это воды самого Нуна, первозданного океана, упомянутого в первой главе. Разливы Нила также связывали со слезами Исиды, которая каждый год оплакивала своего убитого супруга Осириса. Протекала эта великая река не только в мире людей, но и в загробном мире (Дуате), в некотором смысле связывая то и другое воедино.

Есть и другие мифологии, в которых реки играют особо важную роль.

Скандинавские реки хаоса и порядка

Иггдрасиль с волшебными источниками у корней. Иллюстрация Олуфа Багге. 1847 г.

Бостонская публичная библиотека

Эливагар («бурные волны») — в строгом смысле слова не одна река, а ядовитые потоки, существовавшие в начале времен в хаотической бездне под названием Гиннунгагап. Удаляясь от своего начала, эти потоки застывали и превращались в лед, на поверхности которого выступал яд в виде росы, а та, в свою очередь, становилась инеем. Из него в конце концов под воздействием теплого воздуха из Муспельхейма появилось на свет первое человекоподобное существо — инеистый великан Имир, от которого потом родилось целое племя.

Брызги холодные

Эливагара

ётуном стали,

отсюда свой род

исполины ведут,

оттого мы жестоки[3].

В «Младшей Эдде» с Эливагаром связаны одиннадцать рек: Свёль, Гуннтра, Фьёрм, Фимбультуль, Слил, Хрид, Сюльг, Ульг, Вид, Лейфт и Гьёлль. В «Старшей Эдде» их намного больше:

Эйктюрнир олень,

на Вальгалле стоя,

ест Лерад листву;

в Хвергельмир падает

влага с рогов —

всех рек то истоки:

Сид и Вид,

Сёкин и Эйкин,

Свёль и Гуннтро,

Фьёрм и Фимбультуль,

Рейн и Реннанди,

Гипуль и Гёпуль,

Гёмуль и Гейрвимуль

у жилища богов,

Тюн и Вин,

Тёлль и Хёлль,

Град и Гуннтраин.

Вина — одна,

Вегсвин — другая,

Тьоднума — третья,

Нют и Нёт,

Нённ и Хрённ,

Слид и Хрид,

Сильг и Ильг,

Виль и Ван,

Вёнд и Стрёнд,

Гьёль и Лейфтр —

те — в землях людей,

но в Хель стремятся[4].

Гьёл(л)ь — река, текущая у самых врат Хельхейма (загробного мира). Через Гьёлль перекинут мост Гьялларбру, «выстланный светящимся золотом» и предназначенный для тех, кто покидает мир живых. Охраняет этот мост великанша Модгуд. Гьёлль немного напоминает древнегреческий Стикс, а еще славянскую огненную реку Смородину, через которую перекинут Калинов мост.

Ивинг — река, которая отделяет царство богов Асгард от Йотунхейма, земли исполинов. В «Старшей Эдде» о ней сказано так:

Ивинг — река,

где проходит рубеж

меж богами и турсами;

воды ее

не застынут вовек,

льдом не оденутся[5].

Кермт и Эрмт, а также две реки под общим названием Керлауг упоминаются в «Эддах» в одном и том же контексте: Тор переходит их вброд «в те дни, когда асы вершат правосудие у ясеня Иггдрасиль».

Слид — река, упомянутая в «Прорицании Вёльвы» как холодный поток, льющийся с востока и несущий мечи, а про реку Вадгельмир читаем в «Речах Регина» следующее:

Тяжкая кара

для тех, кто Вадгельмир

вброд переходит;

клеветники

за коварные речи

платятся долго[6].

И наконец, река Вимур упоминается в «Младшей Эдде» как «величайшая из рек»:

Тогда Тор пошел к реке Вимур, величайшей из рек. Опоясался он Поясом Силы и воткнул посох Грид ниже по течению, а Локи ухватился за Пояс Силы. И когда Тор дошел до середины реки, вода внезапно поднялась так высоко, что стала перекатываться через плечи Тора. Тогда Тор сказал так:

Вимур, спади,

вброд я иду

в Страну Великанов.

Если растешь,

то знай, что растет

до неба мощь аса[7].

Реки древнегреческого Царства мертвых

В древнегреческой мифологии неотъемлемой частью Подземного мира (Аида, Гадеса) считались реки и озера. Две потусторонние реки хорошо известны и в наше время благодаря популярному в массовой культуре образу Харона — паромщика, который перевозит души усопших через Стикс, — и идиоме «кануть в Лету». На самом деле роль водоемов и водотоков в Аиде гораздо существеннее, чем принято считать (но не в каждом случае речь идет о воде). И еще их было не два, а намного больше.

Стикс. Гравюра Гюстава Доре. 1861 г.

Dante’s inferno: translated by Henry Francis Cary from the original of Dante Alighieri. New York: Cassell, 1889

Стикс (Стигийская река) — возможно, самая известная река (иногда озеро, а в Дантовом Аду — болото) Аида. Нередко этот водоток воспринимают как своего рода врата в Подземное царство, и Харон таким образом становится не только паромщиком, но и привратником. Стикс также именуется рекой гнева. А еще Стикс — это богиня клятв, одна из дочерей Океана и Тефиды, спутница Персефоны.

Притвор Ада и души, собирающиеся пересечь Ахерон. Иллюстрация Уильяма Блейка к «Божественной комедии» Данте.

Бирмингемский музейный фонд (по лицензии C00)

Харон гонит грешников на лодку. Гравюра Гюстава Доре.

Dante’s inferno: translated by Henry Francis Cary from the original of Dante Alighieri. New York: Cassell, 1889

Вторая из рек Аида — Ахерон (Ахеронт), или река скорби; в некоторых мифах Харон переправляет души через нее, а не через Стикс. Ахерон также может быть не рекой, а озером и даже синонимом царства мертвых как такового. Но существует и реальный Ахерон: это река в Эпирской области Теспротии, то есть в Греции, ее длина составляет 58 км.

В феспротской земле есть много достойного обозрения, в том числе особенно храм Зевса в Додоне и священный дуб этого бога; около Кихиры есть болото, называемое Ахерусия, и река Ахеронт; течет там и Кокит с очень отвратительной водой. Мне кажется, что Гомер все это видел и решил при описании адских мест во второй своей поэме дать адским рекам эти имена рек страны феспротов.

Павсаний. «Описание Эллады»[8]

В диалоге «Федон» Платона говорится, что Ахерон протекает в направлении, противоположном великому Океану, по необитаемым местностям и впадает в Ахерусиадское озеро, в котором пребывают души, ожидающие нового рождения.

Флегетон (Пирифлегетон, Пирифлегефонт) — река пламени, впадающая в Ахерон. Согласно Платону, она «изливается, после короткого течения, в обширное, горящее большим пламенем место и образует там озеро, кипящее водою и илом, превосходящее наше море. Река кружится, мутная и тинистая, и, обвиваясь вокруг земли, достигает и крайних пределов Ахерусиадского озера, причем воды последнего не смешиваются с водами этой реки. Много раз обернувшись под землею, она впадает ниже в Тартар». Упоминается также, что в эту реку после года пребывания в Тартаре попадают души отце- и матереубийц.

Когда течение прибьет их к Ахерусиадскому озеру, они тут кричат и зовут, одни — тех, кого они убили, другие — тех, кого оскорбили, умоляют и просят их — дозволить им войти в озеро и принять их туда. В случае если им удастся их убедить, они выходят [из реки в озеро], и их бедствия кончаются. Если же убедить им не удается, они уносятся [волною] снова в Тартар и оттуда снова в потоки; и не освобождаются они от этих страданий до тех пор, пока не убедят [простить их] тех, против кого они виновны: таково наказание, назначенное им судьями.

Платон. «Федон»[9]

В «Божественной комедии» Данте Флегетон — река клокочущей крови, «алого кипятка».

Люцифер, вмерзший в озеро Коцит. Гравюра Гюстава Доре.

Dante’s inferno: translated by Henry Francis Cary from the original of Dante Alighieri. New York: Cassell, 1889

Коцит (Кокит) — река плача, упомянутая в произведениях Вергилия, Гомера, Цицерона, Платона, Данте, Мильтона, Шекспира и т. д. У Данте, в частности, Коцит не река, а ледяное озеро, в котором караются предатели. В центре Коцита также пребывает вмерзший в лед Люцифер с тремя пастями, терзающий Иуду Искариота, Брута и Кассия. С Коцитом — точнее, его дочерью Минтой — связана печальная история, которую в «Галиевтике» пересказывает Оппиан:

Говорят, Мята (Минта) была раньше подземной девой, нимфой Кокитоса (Коцита), и взошла она на ложе Аидонея [Аида]; но, когда он похитил деву Персефону с Этнейского холма [гора Этна в Сицилии], поглупела Минта от ревности, стала громко жаловаться и говорить лишнее, и Деметра в гневе растоптала ее, уничтожила. Ибо говорила нимфа, что лик ее благороднее и красивее, чем у темноглазой Персефоны, и похвалялась, что Аидоней вернется, изгонит соперницу из своих чертогов; так от желаний неутоленных распустила она язык. И проросла из земли хрупкая трава, носящая ее имя.

На берегах Леты. Фотогравюра Ф. Бенедикта Херцога. 1907 г.

Музей искусств округа Лос-Анджелес

Пятая река греческого подземного мира — уже упомянутая Лета, река забвения. Она текла мимо пещеры Гипноса (бога сна) в Подземный мир, где все тени усопших, испив ее воды, забывали о прожитой жизни.

Там ни скотина, ни зверь, ни под ветреным веяньем ветви

Звука не могут издать, людских там не слышится споров.

Полный покой там царит. Лишь внизу из скалы вытекает

Влаги летейской родник; спадает он с рокотом тихим,

И приглашают ко сну журчащие в камешках струи.

Овидий. «Метаморфозы»[10]

То же самое имя носила персонификация забвения, дочь Эриды (персонификации раздора) или, по версии Гая Юлия Гигина, Эфира и Геи (Земли). Но персонификация реки обязана быть дочерью Океана! Две Леты традиционно отождествляются, и все же стоит помнить вот о чем: помимо реки, протекающей в загробном царстве, существовал еще вполне земной источник, посвященный именно второй Лете, а парой к нему был источник Мнемозины. Оба, если верить Павсанию, располагались у священной пещеры Трофония:

Если какой-либо человек решит спуститься в пещеру Трофония, то прежде всего он должен прожить определенное число дней в особом здании. <…> Затем он переходит в руки жрецов, которые ведут его не прямо в пещеру прорицаний, а к источникам воды; правда, они находятся близко один от другого. Здесь он должен напиться из одного воды Леты (Забвения), чтобы он забыл о всех бывших у него до тех пор заботах и волнениях, а из другого он таким же образом опять пьет воду Мнемосины (Памяти), в силу чего он помнит все, что он видел, спускаясь в пещеру.

Павсаний. «Описание Эллады»[11]

Под другим названием Лета фигурирует в «Государстве» Платона, в мифе о загробных воздаяниях:

Отсюда душа, не оборачиваясь, идет к престолу Ананки и сквозь него проникает. Когда и другие души проходят его насквозь, они все вместе в жару и страшный зной отправляются на равнину Леты, где нет ни деревьев, ни другой растительности. Уже под вечер они располагаются у реки Амелет, вода которой не может удержаться ни в каком сосуде. В меру все должны были выпить этой воды, но, кто не соблюдал благоразумия, те пили без меры, а кто ее пьет таким образом, тот все забывает.

Платон. «Государство»[12]

И наконец, Вергилий в «Энеиде» пишет о Лете так:

Тут увидел Эней в глубине долины сокрытый

Остров лесной, где кусты разрослись и шумели вершины:

Медленно Лета текла перед мирной обителью этой,

Там без числа витали кругом племена и народы.

Так порой на лугах в безмятежную летнюю пору

Пчелы с цветка на цветок летают и вьются вкруг белых

Лилий, и поле вокруг оглашается громким гуденьем.

Видит все это Эней — и объемлет ужас героя;

Что за река там течет — в неведенье он вопрошает, —

Что за люди над ней такой теснятся толпою.

Молвит родитель в ответ: «Собрались здесь души, которым

Вновь суждено вселиться в тела, и с влагой летейской

Пьют забвенье они в уносящем заботы потоке…»[13]

МИФИЧЕСКИЕ МОСТЫ

Мифическая река может символизировать границу между двумя мирами: миром людей и миром богов или царством мертвых. В таком случае отнюдь не редкость, когда наряду с рекой появляется еще один интересный мифический мотив: мост, выступающий в качестве связи между двумя точками сакрального пространства.

В славянской мифологии эта роль отведена Калинову мосту через реку Смородину. И то и другое название может ввести в заблуждение современного читателя: в первом случае речь не о калине, а о раскаленном докрасна металле; во втором — о смраде, зловонии. Река Смородина выступает аналогом древнегреческих подземных рек (обычно указывают, что она выполняет ту же роль, что и Стикс, однако огненной рекой был, как уже упоминалось чуть раньше, Флегетон); она крайне свирепая и нередко огненная либо смоляная, источающая запах серы. У Калинова моста, как правило, богатырь сражается с хранителем границы — Змеем Горынычем или Бабой-ягой.

В скандинавской мифологии есть два важных моста: трехцветный (или радужный) Биврёст, сделанный весьма искусно и соединяющий обитель богов Асгард с другими мирами, а также Гьялларбру через реку Гьёлль, за которой расположен мир мертвых — Хельхейм. Биврёст, согласно преданию о Рагнарёке, будет разрушен в конце времен, «когда поедут по нему на своих конях сыны Муспелля», то есть огненные великаны. Особенность же второго моста, «выстланного светящимся золотом», такова: он грохочет, если по нему идет живой человек, как будто переправляется не он один, а целые полчища мертвецов.

Тор переходит реку, на заднем плане асы едут по мосту Биврёст. Гравюра Лоренца Фрёлиха. 1895 г.

Karl Gjellerup, Lorenz Frølich. Den ældre Eddas gudesange. Kjøbenhavn: P. G. Philipsen, 1895

В зороастрийской мифологии есть удивительный и грозный мост Чинват, к которому через три дня после смерти отправляется душа на суд Заратуштры. Праведника встречает прекрасная девушка, олицетворение его добрых дел; грешника — уродливая старуха. Когда наступает время пройти по мосту, для первого он делается широким («в девять копий или двадцать семь стрел»), а для второго — узким, словно лезвие бритвы; чем больше человек грешил при жизни, тем у́же мост. Души, которые не сумеют его перейти, попадают в лапы к демонам, а безгрешных ждет мифическая обитель Хара Березайти, центр мироздания.

Схожим образом устроен арабский мост Сират, тонкий, как волос или лезвие меча, пролегающий над огненной бездной; но этот судный мост, в отличие от Чинвата, ждет своего часа — по нему душам предстоит пройти, лишь когда наступит Судный день и праведники попадут в рай, где в реках текут кроме воды молоко, мед и райское вино; грешники и неверующие будут вечно гореть в преисподней.

Глава 3. МИФ О ВЕЛИКОМ ПОТОПЕ

КАТАКЛИЗМ В КОНЦЕ ВРЕМЕН

История о том, как за великие прегрешения или просто в силу особенностей своей капризной натуры боги наслали на людей вселенское наводнение, в котором выжили лишь избранные, встречается в мифологии разных народов так часто, что ее вполне можно назвать универсальным мифическим сюжетом или мотивом. Детали катастрофы, устроенной высшими силами, могут различаться, но суть остается неизменной. Каждый миф о потопе нуждается в особых пояснениях и комментариях с учетом культурного, исторического и географического контекста, но можно с уверенностью сказать одно: не существует материальных свидетельств катаклизма, который на самом деле затронул бы весь или почти весь мир в ту эпоху, которая теоретически могла бы сохраниться в памяти человечества. Но такие предания распространились по всему земному шару, и остается лишь предположить, что это случилось благодаря взаимодействию народов и передаче мифа из уст в уста. А подлинные катастрофы, скорее всего, носили локальный характер (хотя и могли повлечь за собой множество жертв и разрушений).

Великий потоп. Миниатюра из манускрипта начала XV в.

Музей Гетти, Лос-Анджелес

ЗИУСУДРА И ДРУГИЕ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ НОЯ

В шумерском повествовании о потопе, которое было создано около 2900 года до н. э., в качестве главного героя предстает царь Зиусудра — последний из тех, кто властвовал до катаклизма. Таблички с повествованием сохранились не целиком, и отсутствующие фрагменты отчасти восстановлены на основе аналогичных более поздних текстов.

В сказании о потопе Зиусудра изображен благочестивым, смиренным владыкой и одновременно жрецом бога Энки (покровителя мудрости, пресных вод и подземного мира). Однажды, встав у некоей стены — вероятно, для молитвы, — царь услышал голос, который все комментаторы истолковывают как голос самого Энки. Бог сообщил своему жрецу, что на собрании небожителей при участии самого Энлиля — владыки ветра, воздуха, земли и бурь, а также главы шумерского пантеона — было принято решение «семя человечества уничтожить», устроив потоп. Царю Зиусудре удалось спастись, построив огромный корабль. Спустя семь дней и семь ночей он из этого корабля вышел, чтобы принести в жертву богам множество быков и овец. Ану (бог неба) и Энлиль смилостивились над выжившим, пообещали не причинять ему вреда и даже наделили бессмертием. В финале сказания о потопе говорится, что царя поселили в райской стране Дильмун, о которой подробнее рассказано в девятой главе.

Потоп. Гравюра Гюстава Доре. Ок. 1866 г.

The Holy Bible: Containing the Old and New Testaments, According to the Authorized Version. With illustrations by Gustave Doré. London, Paris, New York & Melbourne: Cassell and Company, Limited, n.d., [1886]

Зиусудра стал прототипом двух вавилонских героев: Атрахасиса, который также является протагонистом самостоятельного сказания о потопе, и Утнапишти, чья история — часть эпоса о Гильгамеше, один из его многочисленных и разнообразных фрагментов.

Сказание об Атрахасисе сохранилось намного лучше сказания о Зиусудре, в нем гораздо больше подробностей относительно того, как и почему случился потоп. Начинается оно с описания жребия богов и того, как те поделили между собой уделы: Ану получил небо, Энлиль — землю, а Энки — «засовы вод, врата Океана». Далее случился конфликт между верховными богами — Ануннаками — и великими богами — Игигами, на которых был возложен тяжкий труд по обустройству земли (в частности, они выкопали русла рек Тигр и Евфрат). Ануннаки решили создать человеческий род, чтобы переложить на него бремя Игигов. Но не прошло и двенадцати сотен лет, как люди расплодились:

Как дикий бык, ревут земли,

Бог встревожен громким шумом.

Энлиль слышит людской гомон,

Богам великим молвит слово:

«Шум человека меня донимает,

Спать невозможно в таком гаме!..»[14]

И вот так, из-за раздражительности Энлиля, начинаются попытки приструнить человечество. Сначала бог (или демон) смерти Намтар насылает на людей «мор, болезни, чуму и язву», но мудрейший Атрахасис, получив наставления от бога Энки, говорит людям о необходимости жертвоприношения Намтару, после которого тот вынужден сменить гнев на милость.

Через еще двенадцать сотен лет история повторяется: Энки, взбешенный тем, что людей стало не меньше, а больше, созывает новое собрание богов и приказывает богу дождя Ададу «запереть» ливни и подземные воды, чтобы людей погубила невиданная прежде засуха. В сказании довольно подробно описаны бедствия голодающего человечества, и своеобразной кульминацией становятся две короткие строчки:

Дочерей своих они съели,

Сыновей употребили в пищу.

Атрахасис долго умоляет Энки о помощи и в конце концов получает от него аналогичный совет: принести жертвоприношение Ададу. Бог, устыдившись, посылает росу на заре и дождь в ночи (вероятно, втайне от сородичей), и человечеству вновь удается избежать гибели.

Однако Энлиль не намерен смягчать свой вердикт, и вот понукаемые им боги клянутся устроить потоп. Возражает лишь Энки, но он не может выступить один против всех остальных Аннунаков. Ему остается лишь предупредить Атрахасиса, чтобы тот разрушил свой дом и построил корабль «Спасающий жизни» — достаточно крепкий, чтобы выдержать семидневное бедствие, и достаточно большой, чтобы можно было взять «жену, семью, родню, рабочих, тварей степных, травоядных и диких». Энки по просьбе Атрахасиса рисует схему корабля.

Мощь потопа, также описанного в подробностях, оказалась настолько ужасающей, что боги дрогнули и пожалели о своем решении уничтожить человечество. Спустя семь дней и ночей ураган и ливень превратили все в глину. Узнав о том, что Атрахасис и его близкие выжили, Энлиль сначала гневается, но после решает дать человечеству еще один шанс, только с условием, что «будет отныне иное людям»: праматерь Нинту должна сотворить «сторожей рожденья», а Пашину-демон будет жить среди людей, чтобы «вырвать младенца с колен роженицы». Иными словами, человечество уже не сможет так бесконтрольно размножаться, чтобы своим шумом вновь вывести Энлиля из себя.

* * *

Повествование об Утнапишти, который выжил во время Потопа, как уже было сказано, входит в эпос о Гильгамеше (таблица XI, строки 9–199). Оно также начинается с собрания богов, где те решают уничтожить человечество, и бог Эйа (Энки), решив спасти своего адепта, предупреждает его о предстоящем.

Шуриппакиец, сын Убар-Туту,

Снеси жилище, построй корабль,

Покинь изобилье, заботься о жизни,

Богатство презри, спасай свою душу!

На свой корабль погрузи все живое.

Тот корабль, который ты построишь,

Очертаньем да будет четырехуголен,

Равпы да будут ширина с длиною,

Как Океан, покрой его кровлей![15]

Интересно, что мы получаем и вполне конкретные размеры ковчега: «три десятины площадь, борт сто двадцать локтей высотою, по сто двадцать локтей края его верха». В корабле Утнапишти было шесть палуб и девять отсеков в трюме. В них поместились те же люди и живые существа, что и в двух предыдущих случаях: семья и родня, мастера, скот степной и зверье. Потоп оказался так же ужасен, как в сказании про Атрахасиса, и на этот раз богиня Иштар вместо праматери Нинту причитала, сокрушаясь о своем согласии на катастрофу:

Как в совете богов я решила злое,

На гибель людей моих войну объявила?

Для того ли рожаю я сама человеков,

Чтоб, как рыбий народ, наполняли море!

Как и Ной, Утнапишти выпускал из ковчега птиц, чтобы проверить, появилась ли над водой суша: сначала — голубя, потом — ласточку, которые вернулись, не найдя места; ворон, выпущенный третьим, не вернулся и тем самым оповестил героя о спаде воды. Заметно, что в библейской версии птицы в некотором смысле поменялись ролями, хотя ворон тоже не вернулся, а «отлетал и прилетал», согласно комментаторам, питаясь плывущей по волнам падалью.

Выбравшись на сушу, Утнапишти принес жертву богам, стал свидетелем их ссоры, ибо Энлиль желал выяснить, кто нарушил его приказ и спас людей. Примирившись, Ануннаки сделали Утнапишти и его жену подобными себе — то есть бессмертными — и поселили «при устье рек, в отдаленье».

В версии легенды о потопе, изложенной вавилонским историком Беросом, жившим на рубеже IV–III веков до н. э., бог Крон явился во сне Ксисутру, десятому царю Вавилонии, и предупредил о приближении катаклизма. Ксисутр написал историю мира и закопал ее в городе Сиппаре. Как и предыдущие герои, он не только спасся сам, но и сберег семью, родственников, друзей, а также разнообразную живность и после потопа несколько раз выпускал птиц, которые сначала вернулись на корабль голодными, потом — с лапками, испачканными в грязи, и, наконец, не вернулись вовсе. Ксисутру, его жене, дочери и кормчему выпала великая честь поселиться среди богов, а оставшиеся «пассажиры», вернувшись в Сиппар, выкопали таблички с историей мира и восстановили Вавилонию.

В ТО ВРЕМЯ БЫЛИ НА ЗЕМЛЕ ИСПОЛИНЫ

Согласно библейской Книге Бытия, во времена, предшествовавшие Потопу, «сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им». Иногда «сынов Божиих» трактуют как ангелов, иногда — как потомков Сифа, третьего сына Адама и Евы; в любом случае получается так, что в упомянутую эпоху на земле жило, помимо людей, некое племя — исполины (великаны, гиганты) или нефилимы. Не вдаваясь в подробности относительно их происхождения и сути — таковые выходят далеко за рамки главной темы, — скажем, что исполины немало способствовали решению Всевышнего уничтожить сотворенное им человечество, в целом погрязшее во лжи и беззаконии, «ибо всякая плоть извратила путь свой на земле» (Бытие, 6:12).

Строительство ковчега. Нюрнбергская хроника, 1493 г.

Библиотека Конгресса США

Дальнейшее развитие событий не слишком отличается от того, что описано в ранее упомянутых сказаниях: Бог заблаговременно сообщает праведнику Ною о том, что должно случиться, велит построить ковчег и снарядить его для длительного плавания. Указания будут выполнены в точности: Ной спасет свою семью, а также зверей и птиц, чистых и нечистых. Потоп продолжался сорок дней и ночей, и сто пятьдесят дней «усиливалась вода». В семнадцатый день седьмого месяца ковчег остановился у гор Араратских, и дальше происходило то, что уже было описано в первой главе, в части, посвященной мифу о Ныряльщике за землей: Ной выпустил сначала ворона, но это не принесло результата; потом трижды выпустил голубя и, получив оливковую ветвь, удостоверился, что «вода сошла с земли».

Выйдя из ковчега, Ной совершил жертвоприношение, вследствие чего Господь смилостивился над выжившими и определил их дальнейшую судьбу: «…не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал» (Бытие, 8:21).

Великий потоп. Картина неизвестного художника. Вторая половина XV в.

Рейксмузеум, Амстердам

Знамением завета, согласно которому «не будет более истреблена всякая плоть водами Потопа, и не будет уже Потопа на опустошение земли», стала радуга (Бытие, 9:11–17).

Очевидно, что сюжеты шумерского, аккадского, вавилонского и библейского мифов похожи (с поправкой на расхождение в деталях вроде размеров корабля или указаний относительно того, кого следует брать на борт), но есть важное идейное отличие: первая группа преданий рассказывает о Потопе — капризе жестоких и отчасти взбалмошных богов, которые по той или иной причине рассердились на человечество, по сути не совершившее никаких тяжких проступков; библейский же вариант представляет собой повествование о каре за грехи. Интересен и тот факт, что первая группа преданий связана с политеистическими религиозными системами, поэтому спасение Зиусудры, Атрахасиса и Утнапишти — результат действий одного божества, идущего наперекор прочим; когда эти прочие меняют гнев на милость, героя-праведника ждет воздаяние в виде бессмертия, жизни в земном раю, божественного статуса.

Ной прожил после Потопа еще триста пятьдесят лет, однако это не надо расценивать как дар — в эпоху до всемирного катаклизма продолжительность жизни исчислялась веками. Например, ветхозаветный патриарх Мафусаил прожил 969 лет — отсюда и понятие «мафусаилов век».

У Ноя и его потомков иная роль: они становятся предтечами нового человечества. В библейском предании нет других богов, поэтому никого не нужно убеждать в ошибочности содеянного. Впрочем, как и во всех предыдущих случаях, Всевышний смягчается после жертвоприношения.

Итак, библейский миф о Потопе, в отличие от шумерских и вавилонских преданий, несет в себе нравоучительный посыл, недвусмысленным образом демонстрирует наказание за то, что «наполнилась земля злодеяниями» (Бытие, 6:11).

Ноев ковчег. Миниатюра из французского манускрипта XVI в.

Королевская национальная библиотека Нидерландов

Но этим потенциал истории о всемирном катаклизме не исчерпывается.

Согласно ирландской легенде из собрания Lebor Gabála Érenn («Книга захватов Ирландии»), у Ноя была внучка, которую звали Кесайр — дочь его сына Бита, не упомянутого в Библии. Кесайр вместе с теми, кому не хватило места на ковчеге, бежала на запад мира, спасаясь от надвигающегося катаклизма. По пути в Ирландию два корабля из трех исчезли, на оставшемся выжило пятьдесят женщин (считая саму Кесайр) и трое мужчин (ее муж Финтан Мак Бохра, отец Бит и кормчий Ладра), которые «поделили» первых между собой. Через сорок дней случился Потоп, во время которого выжил только Финтан Мак Бохра, спрятавшись в пещере. Изменяя облик — становясь одноглазым лососем, орлом и ястребом, — он прожил после Потопа еще пять с половиной тысяч лет, после чего, вновь сделавшись человеком, явился к великому королю Диармайту Мак Кербайллу, чтобы поведать ему историю Ирландии.

ОТ ОГИГА ДО ДАРДАНА

Отступление Потопа. Картина Томаса Коула. 1829 г.

Смитсоновский музей американского искусства

В древнегреческой мифологии также присутствует сюжет о колоссальном наводнении с катастрофическими последствиями. Более того, у греков был не один потоп, а целых три: времен Огига, Девкалиона и Дардана.

Огигийский потоп случился во времена Огига, царя Аттики, который сражался с титанами против Зевса. Павел Орозий, историк V века н. э., пишет, что катаклизм имел место за 1040 лет до основания Города (Рима).

Второй потоп, Девкалионов, в значительной степени похож на те, что уже были описаны ранее. Девкалион был сыном титана Прометея, который и посоветовал ему укрыться от предстоящего потопа в сундуке вместе с женой Пиррой. Сундук дрейфовал по волнам девять дней и ночей, и в конце концов оказался на горе Парнас (или какой-то другой, поскольку разные версии предания в этом вопросе расходятся). Девкалион совершил жертвоприношение, а после, согласно указаниям Зевса, он и его жена Пирра стали бросать себе за спину камни, которые превратились соответственно в мужчин и женщин — так и возродилось человечество.

Девкалион и Пирра. Гравюра Стефано делла Беллы. 1644 г.

Wikimedia Commons

Что касается Дарданова, или Самофракийского, потопа, то Дардан был сыном Зевса и Электры, одной из семи нимф, именуемых плеяды. Надо заметить, плеяды сами по себе считаются небесными персонажами, но по происхождению связаны с водой по материнской линии: они были дочерями титана Атланта и его супруги океаниды Плейоны.

Диодор Сицилийский в «Исторической библиотеке» повествует об этом потопе следующее:

…Самофракийцы рассказывают, что еще до потопов, которые имели место в других землях, у них произошел Великий потоп, во время которого вначале открылся проход между Кианейскими скалами, а затем и Геллеспонт.

Море на месте нынешнего Понта было тогда, по существу, озером, которое настолько переполнилось от изливавшихся в него рек, что избыточные воды бурным потоком излились в Геллеспонт, затопив значительную часть приморской Азии, и образовали также обширное море на равнинной части Самофракии. Поэтому в более поздние времена рыбакам случалось вытаскивать сетями со дна каменные капители колонн, поскольку затопленными оказались целые города.

Спасаясь от потопа, люди бежали в более высокую часть острова. Поскольку море поднималось все выше, туземцы взмолились богам, а обретя спасение, обнесли весь остров кругом, отметив границы спасенной земли, и воздвигли жертвенники, на которых совершают жертвоприношения до сих пор. Таким образом, очевидно, что и до потопа Самофракия была обитаема[16].

Все три потопа описаны в художественной форме в поэме Нонна Панополитанского «Деяния Диониса»:

Огиг подвергся сначала первого наводненья

Ливням и токам бурным, разбившим небесные своды.

Воды по всей разлились земле, сокрылися гребни

Гор фессалийских, и выси небесные кручи пифийской

Ливненосной стремниной волнующейся омылись.

При наводненье повторном ринулись в круги земные

Зыби безумные влаги и сушу собой затопили.

Девкалион лишь единый с подругой-ровесницей Пиррой,

В чреве ковчега укрывшись (а смертные гибли в стремнинах),

В водоворотах пробился неукротимых потоков,

Мореход, бороздящий туман с пеленою вслепую!

А при третьем потопе, насланном Дием, основы

Тверди и горы омыла влага, и склоны Афона,

Ситонии вершины иссохшей скрылись под зыбью.

Вот тогда, проложив дорогу во вздыбленных волнах,

Дардан прибился к отрогам древней Иды соседней[17].

В 1979 году болгарский геолог Петко Димитров, а в 1996 году американские геологи Уильям Райан и Уолтер Питмен выдвинули свои соображения по поводу случившейся около 7500 лет назад катастрофы, в результате которой в пресноводное, замкнутое на тот момент Чёрное море (фактически озеро) хлынула вода из Средиземного моря, вследствие чего уровень первого поднялся примерно на 140 метров. У теории черноморского потопа есть альтернативные версии, а также сторонники и противники, оспаривающие точность измерений и проистекающие из них выводы. Если бы эту теорию удалось доказать однозначным образом, возможно, она бы продемонстрировала, что древнегреческие мифы о потопах гораздо ближе к реальности, чем кажется.

ЧАСТЬ II. ПАНТЕОН И БЕСТИАРИЙ

Глава 4. ВЕЛИКИЕ БОГИ

КТО ВЛАСТВОВАЛ НАД ВОДАМИ

«Нужно быть до последней степени близоруким в науке, даже просто слепым, чтобы не заметить, что миф есть (для мифического сознания, конечно) наивысшая по своей конкретности, максимально интенсивная и в величайшей мере напряженная реальность», — пишет А. Ф. Лосев в «Диалектике мифа». Если продолжить эту мысль, то придется признать, что в ранние эпохи существования человечества водоемы всех разновидностей были в буквальном смысле перенаселены сверхъестественными существами, от достаточно примитивных до крайне могущественных. Эти существа не пребывали в статичном состоянии, как изваяния, а жили собственной, весьма богатой жизнью: вступали в брак, изменяли друг другу, воевали, производили потомство, переселялись на новые места, меняли свою мифическую функцию, почти как человек меняет профессию… Попытавшись их описать, мы немедленно столкнемся с довольно очевидной проблемой: даже высших богов в глобальном водном пантеоне столько, что простой перечень займет десяток страниц. А если вспомнить про легион созданий рангом пониже, включая полноценный бестиарий водяных монстров?

Значит, необходима классификация. Первым приходит на ум географический или, возможно, региональный критерий: водные божества Древнего Египта, Древней Греции, Древнего Рима, Персии и так далее, по месту зарождения того или иного культа, — но он ненамного упрощает дело, потому что интересующих нас регионов — и тем более отдельных стран с изолированными культурами — тоже довольно много и в чем-то их мифологические хронологии пересекаются. Если взять за основу историческую эпоху, когда те или иные божества были известны и почитаемы, придется поневоле делить их на забытых (сохранившихся лишь в культурном, но не культовом контексте) и тех, у кого в наше время имеются действующие, весьма активные церкви со священниками и прихожанами. Это, конечно, немаловажный момент, но он не отражает всей сути божественных образов.

Что же еще остается? Функция, которую выполняло божество. Надо сразу отметить, что этот критерий далеко не идеален: у множества божеств были (и есть) многочисленные функции, с первого взгляда не связанные друг с другом. Например, египетский бог-гончар Хнум покровительствовал истокам Нила и считался творцом человечества (помимо всего прочего); ирландский бог Мананнан Мак Лир был одновременно морским владыкой, правителем загробного мира и предводителем всех ирландских богов, известных как Дети богини Дану; ориша Йемайя из пантеона африканского племени йоруба — богиня реки Огун и покровительница женщин, а ее более молодая ипостась, бразильская Йеманжа, властвует уже над океаном как таковым. Перечень можно продолжить, и все-таки у каждого водного божества можно выделить одну главную функцию — или роль, — которая позволит в достаточной степени объяснить его значение для народа, культуры, эпохи.

Чтобы определить конкретные роли, проследуем от мифологического начала начал до наших дней. Покровители первозданных океанов — по сути, боги хаоса, из которого родился порядок, а с ним и мир, — были первыми с точки зрения мифологической хронологии, среди них древнегреческий Океан, прародитель всех богов, или древнеегипетский Нун. Далее родословная богов раздваивается на два крупных рукава: божества морей и океанов и божества рек (конечно, были и духи источников, ручьев, колодцев, но про них поговорим в следующей главе). И поскольку у многих цивилизаций вода — как текущая, так и бескрайняя — в метафорическом смысле ассоциировалась с концом не просто изведанного, а существующего мира, Ойкумены, загробное царство в той или иной форме часто помещали на ней, под ней или где-то там, за ее пределами. Вследствие чего кому-то из водных божеств в какой-то момент приходилось брать на себя функцию правителя потустороннего мира.

БОЖЕСТВА КОСМИЧЕСКИХ ВОД

Тиамат и Абзу

Как уже было сказано в первой главе, Тиамат и Абзу — два океана, две стихии и вместе с тем, согласно эпосу «Энума элиш», два высших божества, благодаря единению которых возникло все сущее. Тиамат представляла собой соленый океан, а Абзу — подземный пресный.

От смешения вод родились прежде всего боги. Первыми стали Лахму и Лахаму, за ними — Аншар и Кишар, а следом возник Ану (бог неба), «породивший по образу своему» еще одного великого бога — Эа, или Энки (бога пресной воды и знаний). Молодые боги своим безобразным, шумным поведением вывели из себя прародителей, и Абзу в конце концов решил их сокрушить, чтобы «восстановить тишину». Энки посредством колдовства усыпил Абзу, после чего сорвал с него тиару, водрузил на себя — и убил предка. Одержав победу, Энки воцарился в жилище на теле Абзу, и в этих чертогах появился на свет его сын Мардук, превзошедший всех других богов.

Убитая горем, оставшаяся в одиночестве Тиамат металась день и ночь — накалу ее эмоций соответствовал буквальный шторм. Боги первого поколения сподвигли ее на месть, для которой богиня-и-стихия произвела на свет множество чудовищ. Во главе воинства Тиамат поставила своего сына Кингу, который получил полную власть в совете богов, статус ее единственного супруга и Таблички судьбы, подтверждающие власть над вселенной.

Испуганные и удрученные таким развитием событий небесные боги в конце концов собрались и отправили на битву с Тиамат величайшего в своих рядах — Мардука, снабдив его лучшим оружием и сетью. Призвав в союзники ветра, он взошел на колесницу бури, вселяющую трепет и запряженную четверкой коней, чьи зубы сочились ядом.

Во время схватки с Мардуком Тиамат описана, как и в начале эпоса, без особых подробностей, и все-таки их хватает, чтобы признать ее облик чудовищным: она пытается проглотить противника, «разинув пасть». Но все усилия напрасны. Мардук убивает ненавистную прародительницу и расчленяет ее труп, чтобы сотворить мир: создать небо, землю и прочие важные вещи. Сотворение мира из тела поверженного гиганта не уникальный мотив, он встречается, например, в древнескандинавской мифологии: аналогичным образом был расчленен и преображен труп инеистого великана Имира.

Таким образом, согласно изложенной в эпосе «Энума элиш» космогонии, оба первозданных океанических олицетворения мертвы; у обоих был довольно неприятный характер, а Тиамат так и вовсе представляла собой воплощение злобного хаоса. Тем не менее без этого самого хаоса не было бы ни великого Мардука, ни мира как такового.

Варуна

Варуна — хранитель истины и справедливости, воплощение мирового порядка, а также бог космических вод, один из величайших в ведическом пантеоне. Варуну почтительно именовали «вседержителем», царем над всеми, его наставлениям следовали другие боги, то есть его функция стража законности и морали в ведический период была основной. Он считался властелином небесных вод во всем их многообразии, от хаотичного океана за пределами известного мира до прозаичных земных вод, включающих дожди, подземные воды и всевозможные водоемы, а также реки. Варуна также упоминается в качестве божества, которое противостоит болезням.

В послеведийский период статус Варуны меняется: он становится одним из локапал (охранителей мира), отвечающим за Запад, но утрачивает ведущее положение в пантеоне. Вместе с тем он продолжает считаться владыкой вод. Вахана (ездовое животное) Варуны — чудовище под названием макара, о котором рассказано в шестой главе.

В отличие от других божественных пар, представленных в этом разделе, супруга Варуны — Варуни, или Варунани, рожденная в результате пахтанья Молочного океана, — была не морской богиней, а богиней вина и опьянения.

Варуна и лебедь. Индия, VI–VIII вв.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Нун и Наунет

Я [сам] — Нун, и творящие зло не могут коснуться меня. Я — первородный сын Материи. Моя душа — это боги, которые являются душами вечности. Я — творец тьмы, сотворивший свой престол на границе небес. Я прихожу, и моя душа движется по путям Древнейших. Я создаю темноту на границах неба, и, когда желаю, я появляюсь в ее пределах.

Египетская «Книга мертвых», глава LXXXV

В первой главе уже упоминалось о том, что в мифологии Древнего Египта возникновению мира предшествовал темный, безжизненный и беспредельный океан Нун. Помимо представления о Нуне как о стихии (за неимением более подходящего термина), существует также представление о нем как о божестве — точнее, паре божеств-супругов, которых звали Нун и Наунет.

Они были из Огдоады — восьмерки изначальных богов, в которой каждая пара (боги изображались с лягушачьими головами, богини — со змеиными) символизировала онтологический аспект изначального состояния материи:

1) Нун и Наунет (первозданные воды);

2) Хух и Хаухет (бесконечность);

3) Кук и Каукет (первозданный мрак, аналогичный греческому Эребу);

4) Амун и Амаунет (последняя пара в разных трактовках Огдоады меняется, вследствие чего строго определенного качества у нее нет).

Огдоада общими усилиями сотворила первый остров, за которым последовали боги, стихии, сущности, феномены, разновидности материи и так далее. Конкретные этапы создания мира и очередность появления на свет богов различаются в зависимости от религиозной доктрины эпохи и региона, но суть неизменна: жизнь возникла в хаосе и изначальной тьме Нуна, которого почтительно именовали Отцом Ра.

В тех случаях, когда Нуна изображали в антропоморфном виде — если речь шла о нем как о боге и личности, а не как о месте или онтологической концепции, — он чаще всего представал в виде крупного мужчины, держащего в руках лодку с солнцем, поднимая его к небесам; этот сюжет описывал рождение нового дня и вместе с тем изначальное сотворение светила из первозданных вод. Нун также мог изображаться с зеленовато-синей кожей, покрытой характерной для воды рябью.

Отдельного культа и собственных храмов у Нуна не было (как и у прочих богов Огдоады), но принято считать, что ритуальное очищение жрецов в священных озерах взывало именно к его силе и покровительству: погружаясь в воду, служители вверяли себя первозданной бездне. Отметим также, что вокруг многих египетских храмов были возведены стены из сырцового кирпича, имевшие характерную волнообразную форму, которая тоже выражала связь с Нуном и тот факт, что — как было сказано в первой главе — океан безграничного хаоса окружает мир со всех сторон и в конце концов его поглотит.

Что касается Наунет, то не существует каких-либо преданий об этой богине, вследствие чего ее во многих случаях считают женским аспектом или ипостасью Нуна, а не отдельным членом древнеегипетского пантеона.

Океан и Тефия

Кличу отца Океана. О ты, не губимый вовеки!

Ты, породитель бессмертных богов и смертного люда!

Круг ты земной омываешь, собою его ограничив,

Все от тебя происходят моря и глубокие реки,

Влага святая подземных ключей и ручьи — от тебя же.

О многосчастный, блаженный, внемли, о богов очищенье!

Ты, о земли желанный предел, небосвода начало,

Влажнодорожный, являйся же к мистам всегда благосклонно[18].

Орфический гимн LXXXIII. ОКЕАНУ (фимиам, ароматы)

В мифологии древних греков Океан — не только великая река, омывающая мир, но и божество. Если точнее, Океан был титаном, сыном Земли и Неба (Геи и Урана); супруга-титанида Тефия (или Тефида) приходится ему родной сестрой.

Вот что о нем говорит Гомер:

…Могуществом страшный, седой Океан беспредельный,

Тот, из которого всякий источник и всякое море,

Реки, ключи и глубокие кладези все истекают…[19]

В «Теогонии» Гесиода многочисленное потомство Океана и Тефии описано гораздо подробнее:

От Океана ж с Тефией пошли быстротечные дети,

Реки Нил и Алфей с Эриданом глубокопучинным,

Также Стримон и Меандр с прекрасно струящимся Истром,

Фазис и Рес, Ахелой серебристо-пучинный и быстрый,

Несс, Галиакмон, а следом за ними Гептапор и Родий,

Граник-река с Симоентом, потоком божественным, Эсеп,

Реки Герм и Пеней и прекрасно струящийся Каик,

И Сангарийский великий поток, и Парфений, и Ладон,

Быстрый Эвен и Ардеск с рекою священной Скамандром.

Также и племя священное дев народила Тефия.

Вместе с царем Аполлоном и с Реками мальчиков юных

Пестуют девы — такой от Кронида им жребий достался.

Те Океановы дщери: Адмета, Пейто и Электра,

Янфа, Дорида, Примно и Урания с видом богини,

Также Гиппо и Климена, Родеия и Каллироя,

Дальше — Зейксо и Клития, Идийя и с ней Пасифоя,

И Галаксавра с Плексаврой, и милая сердцу Диона,

Фоя, Мелобозис и Подидора, прекрасная видом,

И Керкеида с прелестным лицом, волоокая Плуто,

Также еще Персеида, Янира, Акаста и Ксанфа,

Милая дева Петрея, за ней — Менесфо и Европа,

Полная чар Калипсо, Телесто в одеянии желтом,

Азия, с ней Хрисеида, потом Евринома и Метис.

Тиха, Евдора и с ними еще — Амфиро, Окироя,

Стикс, наконец: выдается она между всеми другими.

Это — лишь самые старшие дочери, что народились

От Океана с Тефией. Но есть и других еще много.

Ибо всего их три тысячи, Океанид стройноногих.

Всюду рассеявшись, землю они обегают, а также

Бездны глубокие моря, богинь знаменитые дети.

Столько же есть на земле и бурливо текущих потоков,

Также рожденных Тефией, — шумливых сынов Океана.

Всех имена их назвать никому из людей не под силу[20].

Океан не принял участия в титаномахии и сохранил верность Зевсу (по версии Гомера, они с Тефией даже приютили на время битвы, «питали и лелеяли» юную Геру), благодаря чему уберег свои владения и свободу, а не угодил в Тартар вместе с потерпевшими поражение мятежниками. Этот титан отличался не только мудростью, но и весьма спокойным нравом; оба качества привели к тому, что он довольно редко вмешивался в дела богов и их отношения со смертными, и преданий или произведений, в которых он играет заметную роль, сохранилось не так уж много. Помимо упомянутых «Илиады» Гомера и «Теогонии» Гесиода, Океан фигурирует также в «Прикованном Прометее» Эсхила, где лично прилетает на крылатом коне к наказанному титану и уговаривает его: «Смирись, пригорбись, придержи язык!», но никакие доводы не приносят результата.

Тефия. Рисунок Хендрика Гольциуса. Конец XVI в.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Гомер еще упоминает о том, что в краю, омываемом водами Океана — то есть на самой границе мира, — живут эфиопы, которые приносят жертвы бессмертным и устраивают для них пиры, посещаемые самим Зевсом. Этот образ отчасти перекликается с довольно известной легендой об Островах, или Землях, блаженных, подробнее рассмотренной в девятой главе.

Итак, Океан и Тефия в значительной степени похожи на пожилых супругов, живущих в достаточном отдалении от интриг и суеты Олимпа, пользующихся всеобщим уважением и лишь изредка встревающих в чужие дела.

Эгир и Ран

В древнескандинавской мифологии повелителем мирового моря был йотун (великан) Эгир, олицетворявший спокойствие морской стихии. Он жил на острове Лесё и был изрядно сведущ в колдовстве. Его сестра и супруга, великанша Ран, напротив, была воплощением шторма: она владела волшебной сетью, с помощью которой могла утягивать на дно корабли. Именно эту сеть одолжил Локи, когда ему понадобилось изловить карлика Андвари в облике щуки.

У Эгира и Ран было девять дочерей, олицетворяющих волны. В главе 33 «Языка поэзии» мы встречаем их кеннинги (метафорические эпитеты) вместе с теми, которые относятся к морю в целом и к самому йотуну-повелителю стихии.

Называют его «кровью Имира», «гостем богов», «мужем Ран», «отцом дочерей Эгира», а их зовут «Небесный Блеск», «Голубка», «Кровавые Волосы», «Прибой», «Волна», «Всплеск», «Вал», «Бурун», «Рябь». Еще море называют «землею Ран и дочерей Эгира», «землею кораблей», а также «землею киля, носа, борта или шва корабля», «землею рыб и льдин», «путем и дорогою морских конунгов», а кроме этого, «кольцом островов», «домом песка, водорослей и шхер», «страною рыболовных снастей, морских птиц и попутного ветра»[21].

Перечень довольно впечатляющий, но не исчерпывающий. Кроме кеннингов существуют также хейти — метафорические синонимы, выраженные одним словом. Хейти моря в «Младшей Эдде» таковы: «океан», «эгир», «гюмир», «гладь», «пучина», «путь», «зыбь», «соль», «воды», «целитель».

Еще один интересный кеннинг относится к золоту: его называли «огнем Эгира» (или «светом Эгира», «сиянием Эгира»), поскольку в его подводных палатах оно заменяло светильники на протяжении всякого пиршества с гостями-асами. Во время одного из таких пиршеств происходит действие той части «Старшей Эдды», что называется «Перебранка Локи», и для них же Тор добыл котел великана Хюмира, ради которого пришлось отправиться на рыбалку в те воды, где обитает мировой змей Ёрмунганд.

Фонтан в Стокгольме, украшенный скульптурными изображениями Эгира и его дочерей.

high fliers / Shutterstock.com

МОРСКИЕ БОЖЕСТВА

Посейдон и его свита

Посейдон и его римский двойник Нептун, вероятно, самые популярные морские боги в массовой культуре, причем не только в контексте Древней Греции. Посейдон был одним из Кронидов (детей Крона и Реи), братом Зевса, олимпийцем (то есть членом обитавшего на Олимпе совета богов, которых чаще всего было двенадцать; а в целом богов в Древней Греции и Риме насчитывалось намного больше). После победы над титанами он стал владыкой моря, в глубинах коего разместил свой дворец («дом золотой, лучезарно сияющий, вечно нетленный», как повествует Гомер в «Илиаде»), но в том, что касается стихийной принадлежности Посейдона, не все так просто: он связан не только с водой, но и с землей и считается в том числе богом землетрясений, способных разрушать города (среди его многочисленных эпитетов есть и такие, как «колебатель земли», «сокрушитель скал», «земледержец»).

Еще одно необычное качество Посейдона заключается в том, что, по преданию, именно он сотворил коней и научил людей ими управлять (поэтому его также называют Посейдон Гиппокурий, то есть «воспитатель коней»). Он и в других контекстах связан с лошадьми: Павсаний пересказывает бытующее в Аркадии предание, согласно которому Рея подсунула Крону жеребенка вместо новорожденного Посейдона, утверждая, что именно жеребенка и родила. Бог моря считался одновременно покровителем состязаний с участием всадников и в подобном качестве удостаивался жертвоприношений. Мирча Элиаде, например, объясняет эту особенность следующим образом: Посейдон в своей изначальной, древнейшей форме был индоевропейским богом, принесенным с севера пеласгами — народами, которые не знали моря, пока не поселились в Южной Греции. В ряде малоизвестных мифов Посейдон вступает в связь с богинями земли (Геей и Деметрой), тем самым исполняя функцию мужского духа плодородия. Элиаде, желая подчеркнуть изначальное хтоническое могущество Посейдона, отмечает, что его дети — «либо гиганты, либо чудовища», но это не совсем так: во всяком случае, Бентесикима и Рода / Родос, дочери бога моря от его законной супруги Амфитриты, имели человеческий облик.

Нептун. Рим, начало I в. н. э.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Посейдон гармоничен морской стихии: он бывает спокойным и величественным, а в гневе очень страшен. Гневается бог моря часто, и последствия всем известны, ведь именно Посейдон гонял Одиссея туда-сюда, не давая вернуться на Итаку, мстя за ослепление своего сына Полифема. При этом грозного и неукротимого бога моря не смущал тот факт, что он выступал один против остальных бессмертных! Посейдон, поддерживая греков, сыграл немаловажную роль в Троянской войне, и еще он неоднократно принимал участие в спорах за земли и храмы — легенды на эту тему пересказывает уже упоминавшийся Павсаний в «Описании Эллады». Если спор решался не в пользу бога моря, он затаивал злобу и мстил, открыто затапливая утраченную территорию или тайком подпуская соленую морскую воду к корням растений, чтобы погубить их и сделать доставшийся конкуренту край бесплодным. У Павсания также можно встретить довольно подробные рассказы о храмах, жертвенниках и изваяниях Посейдона, от безыскусных до весьма замысловатых, и о других местах, связанных с ним, включая озеро Посейдона возле городка Эгии, который Гомер называл Авгиями, где не рекомендуется рыбачить, чтобы самому не обратиться в хищную рыбу.

Супругой Посейдона чаще всего называют Амфитриту — нереиду, дочь морского старца Нерея и океаниды Дориды. Гигин в «Астрономии» пересказывает предание о том, как она в страхе сбежала в Атласские горы и бог моря послал на поиски соглядатаев, среди которых был некто по имени Дельфин. Он в конце концов нашел нереиду и убедил ее согласиться на брак с Нептуном / Посейдоном, за что был помещен среди созвездий; к тому же именно эта история, если верить Гигину, сподвигла ваятелей помещать дельфина в руке или у ног статуй бога моря.

Амфитрита. Фрагмент потолочной росписи. Умбрия, Италия. Ок. 1509 г.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

В трактате Гигина «Астрономия» пересказываются еще два предания про созвездие Дельфина. Согласно первому из них, некие тирренские корабельщики взяли на борт юного бога плодородия и виноградарства Либера со спутниками, чтобы доставить на остров Наксос. Жажда наживы (автор трактата не уточняет контекст, но, вероятно, подразумевается продажа красивого юнца в рабство) сподвигла моряков изменить курс корабля. Либер, догадавшись о том, что все пошло не по плану, приказал спутникам запеть хором. Тирренцы, услышав пение, впали в экстаз, начали самозабвенно танцевать, а потом спрыгнули в море и превратились в дельфинов. В этом предании, соответственно, созвездие Дельфин появилось благодаря Либеру, а не Нептуну / Посейдону, и причина его появления — не благодарность за услугу, а напоминание о несостоявшемся преступлении.

И наконец, третья легенда о том, как возникло созвездие Дельфина, опирается на историю из жизни кифареда Ариона. Рабы великого музыканта собрались бросить хозяина в море и поделить между собой его богатства. Арион, облачившись в свои лучшие одежды и взяв кифару, стал оплакивать свою смерть, вследствие чего изо всех уголков моря к нему устремились дельфины. На спине одного из них — есть также версия, согласно которой облик дельфина принял сам бог Аполлон, — кифаред и спасся, доплыв до Тенарского мыса. Чудесное спасение Ариона получило ряд воплощений в изобразительном искусстве и литературе, включая стихотворение Пушкина, написанное в 1827 году (пусть в нем и не упоминается дельфин):

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою,

Я гимны прежние пою

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою.

Про любовные похождения Посейдона упоминают редко — в этом смысле он находится в тени Зевса, который постоянно давал Гере поводы ревновать и гневаться, — однако на самом деле бог моря частенько изменял Амфитрите со смертными и бессмертными женщинами. Вот что об этом пишет Нонн Панополитанский в «Деяниях Диониса» (перечень отнюдь не исчерпывающий — по некоторым версиям, в него следует включить и чудовище Сциллу / Скиллу, о которой речь пойдет в шестой главе).

Ты берегися, о дева, шума немолчного моря,

О, берегися страстью грозящего Посейдона!

Ибо Лазурно-кудрый лежал уж близ Амимоны,

И превратилася дева потом в поток соименный!

Скилла любовь испытала его — и стала скалою,

За Астери́ей погнался — и стала островом дева,

Дева Эвбея также вросла основаньем в пучину…[22]

Созвездие Дельфина. Раскрашенный фрагмент атласа «Уранометрия» Иоганна Байера.

Wikimedia Commons

Помимо упомянутых ранее Бентесикимы и Роды, Амфитрита родила Посейдону сына Тритона, который был, цитируя Нонна Панополитанского, «сверху — муж, а от бедер — зеленая рыба морская» (тот же автор в «Деяниях Диониса» упоминает, что хвост у Тритона был раздвоенный, поэтому сына Амфитриты и Посейдона не стоит однозначно отождествлять с диснеевским морским царем, отцом Русалочки).

Амфитриту очень часто изображали на фресках и ваяли (обычно рядом с Посейдоном) как в эпоху Античности, так и позже. От прочих нереид она отличается атрибутами власти — в частности, трезубцем. Еще у нее в волосах бывают водоросли и рыболовные сети, а на висках — украшения в виде клешней краба. Ее эквивалентом у римлян — и, соответственно, супругой Нептуна — была Салация, богиня морских просторов, отличающаяся от Амфитриты в основном именем.

Мами Вата, африканская русалка

В мифологии Западной Африки и стран Карибского бассейна существует водное божество, своим обликом напоминающее хорошо известных европейцам морских дев, русалок, ундин: необыкновенно красивая женщина с роскошными длинными волосами, а также рыбьим или змеиным хвостом вместо ног. Вероятно, эта сирена африканского происхождения — в каком-то смысле собирательный образ, в который вошло множество предшествующих, очень древних водных богинь, хотя феномен как таковой относительно молод. Имя «Мами Вата» (или какой-то другой похожий вариант из целой группы — например, в Суринаме ее называют Watra Mama) часто интерпретируется как искаженное английское «мать вода» (Mother Water). В некоторых случаях эта богиня может выглядеть и полностью человеком.

Среди символов богини выделяются змея, зеркало и гребень. Змея часто сопровождает Мами Вату, обернувшись вокруг талии и положив голову ей на грудь. Богиня держит в одной руке зеркало, в другой — гребень, которым расчесывает свои прекрасные волосы. Если ее кто-то застает за этим занятием, она тотчас же убегает (точнее, ныряет и исчезает где-то в глубинах вод), но после возвращается во сне и требует вернуть имущество. Если мужчина отдаст драгоценные предметы, Мами Вата предложит ему вступить с ней в связь. Тех, кто хранит ей верность, богиня вознаграждает. Мами Вата может заключить пакт о сотрудничестве и с женщиной, но потребует у той отказаться от деторождения. Дело в том, что богиня бесплодна, и та женщина, у которой есть дети, от нее в некотором смысле отдаляется, утрачивает всякий шанс на благосклонность. Парадоксальным образом Мами Вата может даровать исцеление от бесплодия (а также от других недугов).

Мами Вата способна похитить человека во время купания или плавания по воде. Обитает она в ином мире, прекрасном, словно рай, и расположенном в глубинах. Похищенный, проведя какое-то время в ее обществе, может снова объявиться среди людей, став красивее прежнего и, конечно, богаче. В этом смысле африканская сирена (ундина, русалка) мало отличается от своих европейских товарок, зато у нее есть действующий и весьма популярный культ, распространенный в Западной Африке! Надо уточнить, что Мами Вата в этом смысле неуникальна, поскольку есть еще как минимум Йемайя, богиня вод в ряде афробразильских синкретических религий. Мами Вату и Йемайю иногда объединяют (например, обеих могут называть сиренами), однако у последней есть множество особенностей, и в целом ее образ отличается — но об этом расскажем в свой черед.

Что же общего у Западной Африки и бывшей Вест-Индии? Связь очевидна и весьма печальна: работорговля. Именно рабы, захваченные или купленные в разных регионах Африки, привезли с собой на Карибы и в Южную Америку культ водной богини — точнее, разные культы, которые с течением времени переплелись друг с другом и с христианскими образами (включая, конечно, образ Богоматери, один из эпитетов которой — Stella Maris, Звезда Морей, — очень располагает к синкретическим процессам, связанным с водным божеством, преимущественно женского пола), преобразились и удивительным образом выжили. Первые документальные упоминания о «водяной маме», которой поклонялись чернокожие рабы, умоляя о защите от угнетателей, относятся ко второй половине XVIII века.

По одной из версий, ее облик отчасти связан с устройством европейских кораблей, чьи прекрасные носовые изваяния нередко имели вид морских дев, ундин, русалок. По другой версии, реальный прообраз Мами Ваты — морская корова, которую теоретически можно издалека принять за химеру, гибрид женщины и рыбы.

И это далеко не все удивительные гипотезы и факты, связанные с культом Мами Ваты! Хотя изначально ее «завезли» в Вест-Индию в трюмах с африканскими рабами, широкое распространение на родном континенте культ получил позже, благодаря влиянию либерийской этнической группы кру, чьи представители также принимали участие в жутком бизнесе — как моряки, навигаторы и торговцы. Пиджин-инглиш в варианте кру распространился по Западному побережью Африки, и есть гипотеза, согласно которой народ выступил носителем не только языка, но и поклонения богине воды.

Еще одна интересная деталь связана с изображением Мами Ваты, которое можно считать в некотором роде каноническим: женщина с не такими уж африканскими чертами лица (и временами относительно светлокожая), с пронзительным взглядом и роскошными волосами, а также со змеями на талии и плечах. Этот образ изначально появился… на постере конца XIX века, рекламировавшем выступление заклинательницы змей Налы Дамаджанти, по поводу происхождения и настоящего имени которой есть разные версии, однако она точно была родом не из Африки (скорее всего, из Юго-Восточной Азии). Адепты культа Мами Ваты сочли, что изображение безупречно соответствует облику богини, и, возможно, не последнюю роль в этом сыграли змеи, во многих африканских религиях считающиеся посланцами богов. Хромолитографии с изображением Налы Дамаджанти — Мами Ваты — широко распространились в Африке и попали даже на Карибы.

Итак, это было краткое описание африканской и карибской La Sirene, прекрасной дамы, обитающей где-то в водных глубинах, любящей подношения с приятным запахом (от духов до мыла) и украшения подороже. Рожденная из вод, как многие другие боги и богини, Мами Вата изменила облик — и, быть может, благодаря этой гибкости ее культ по сей день живет и здравствует.

Йемайя, великая Мать Рыб

Ливия с гневом думает о богине. Она — Матерь Вод, хозяйка моря, и потому все мужчины, что проводят жизнь свою на волнах, испытывают страх перед ней и любовь к ней. Она карает их и за страх, и за любовь. Никогда не является она пред ними, покуда не настигнет их смерть на дне морском. Те, что гибнут во время бури, — ее любимцы. А тех, что гибнут, спасая других, берет она с собою в плавание по дальним, неведомым водам, и плывут они, словно корабли, по всем морям и океанам и заходят отдохнуть во все порты и гавани. Вот их тела никогда еще не удавалось найти, ибо они уходят с Матерью Вод. Чтоб увидеть ее, многие бросались в море с улыбкой и никогда более не появлялись среди живых. Неужто она спит со всеми этими мужчинами в водной глубине?

Жоржи Амаду. «Мертвое море»[23]

Изначально Йемайя была богиней плодородия в религии африканского народа йоруба, одной из ориша, а также богиней рек, ручьев, источников — любых пресноводных водотоков, но особенно реки Огун, что течет по территории современной Нигерии (покровительница другой нигерийской реки, Ошун, — еще одна богиня из пантеона йоруба, связанная с водой). Имя богини происходит от эпитета Yèyé omo ejá, который приблизительно переводится с языка йоруба как «Мать, чьи дети — рыбы». На Африканском континенте Йемайя и сейчас имеет такой же статус, а вот в Бразилии и на Кубе, куда образ речной богини попал вместе с теми, кого увезли из Африки работорговцы, Йемайя в конце концов стала метафизической матерью всего сущего (включая остальных ориша), богиней океанов, покровительницей женщин (особенно беременных), рыбаков и моряков.

Скульптурное изображение Йеманжи в Сальвадоре, Бразилия.

csp / Shutterstock.com

В мифологии йоруба Йемайя часто выступает в качестве супруги какого-нибудь другого божества, например Обаталы. Интересно, что в одних преданиях говорится о том, что Йемайя — мать некоторых ориша (Огуна, Шанго, Ошун, Обы, Ошоси и т. д.), а в других — что собственных детей у нее никогда не было (это объединяет Йемайю и Мами Вату), зато она многих выкормила, потому у ее изваяний бывают обвисшие, очень длинные груди.

В синкретическом контексте образ Йемайи, как правило, отождествляется с образом Богоматери, особенно в тех довольно распространенных случаях, когда ее принято именовать покровительницей моряков или навигаторов (англ. Our Lady of Seafarers/Navigators), а также Марией Звездой Морской или [Путеводной] Звездой Морей, Stella Maris. На Кубе Йемайя слилась с Богоматерью из Реглы, которая представляет собой одну из вариаций так называемой Черной Мадонны (но надо отметить, что Йемайя вполне может быть и светлокожей).

В Бразилии Йемайю зовут Йеманжей и чтут в рамках синкретических религий кандомбле и умбанда, на Кубе — сантерии (регла-де-оча, лукуми). Чаще всего ежегодный праздник Матери Рыб отмечают 2 февраля, то есть в тот же день, когда католики празднуют Очищение Марии или Сретение Господне (Принесение в Иерусалимский храм Младенца Христа). Его могут отмечать и в другие дни — например, 7 сентября, 8 декабря или в канун Нового года. Обычно торжества в честь Йеманжи принимают форму масштабного фестиваля: верующие одеваются в белое и несут в церковь или прямо на берег моря свои дары (цветы — нередко тоже белые, — духи, бижутерию, зеркала и т. д.), которые потом могут «отослать» богине на лодках, в том числе игрушечных, бумажных. В последнем случае на бумаге может быть записана молитва. С наступлением темноты на лодочках в океан отправляют и горящие свечи — эта традиция, помимо прочего, влечет туристов на знаменитый пляж Копакабана в Рио-де-Жанейро.

Хотя во время праздников преобладает белый, ритуальным цветом Йеманжи в Бразилии и на Кубе все-таки считается синий — и поскольку она богиня вод, в этом нет ничего удивительного. На алтарях Йеманжи (Ibá de Iemanjá) часто встречаются фарфоровые сосуды, в которые складывают подношения и ракушки каури, в рамках синкретических религий до сих пор имеющие важное ритуальное значение (по одной из версий, именно Йеманжа научила остальных ориша постигать божественную волю, бросая 16 ракушек и истолковывая результат в зависимости от того, сколько из них упало открытой частью вверх). Еще на алтарях могут быть разнообразные предметы, символизирующие связь богини с морем: сети, лодочки, раковины других моллюсков, живая рыба и так далее. Священное число Йеманжи — семерка.

ЙЕМАЙЯ И ЭРИНЛЕ / ИНЛЕ

Эринле был красивейшим из охотников.

Говорили, что он андрогин,

но это неточно.

Зато известно, что Инле был наделен

красотой необыкновенной и неотразимой.

Таким он был красивым, что Йемайя полюбила его, едва увидела.

Влюбившись, она похитила его и унесла на дно морское.

Удовлетворив свои желания, Йемайя устала от Эринле.

Потому Йемайя вернула его в мир людей.

Но Эринле постиг тайны морские

и разгадал морские загадки.

Чтобы Эринле никому не раскрыл эти секреты,

Йемайя отрезала ему язык.

С тех пор именно Йемайя отвечает за Эринле.

Эринле говорит через Йемайю.

Эринле — красивейший из охотников.

Реджинальдо Пранди. «Мифология ориша»

Олокун, как и Йемайя, ориша морей и океанов, но в большей степени их глубин. Это божество в разных регионах Африки может иметь мужской или женский облик. Согласно преданиям йоруба, Олокун в своей женской ипостаси и в земной инкарнации была супругой легендарного правителя Ододувы, основателя империи Ифе (1200–1420 гг. н. э.), обожествленного после смерти. В бразильской религии кандомбле Олокун почитают как мать Йемайи и морскую владычицу, но у нее нет отдельного, явно выраженного культа. В соответствии с догматами сантерии, Олокун — андрогинное божество.

Тянь-хоу Мацзу, Небесная императрица

Согласно китайским верованиям, Тянь-хоу — то есть Небесная императрица — Мацзу покровительствует рыбакам и мореходам, особенно терпящим бедствие, а еще к ней обращаются с молитвами о божественной помощи в зачатии ребенка. Культ Мацзу (буквальный смысл этого эпитета — «Матушка» или «Бабушка», «Бабуля») возник относительно недавно, однако по популярности она уступает разве что богине милосердия Гуаньинь.

Происхождение культа Мацзу связывают с историей жизни девушки по имени Линь Монян с острова Мэйчжоу — жизни, надо заметить, очень короткой, 960–987 годы н. э., и настолько легендарной, что отделить в ней правду от вымысла не представляется возможным. Согласно одному из преданий о Линь Монян, в возрасте шестнадцати лет она впала в шаманский транс и пробудить ее удалось с огромным трудом. После этого из моря вернулись три ее брата и сообщили, что девушка спасла их во время шторма. Четвертого, как заявила сама Линь Монян, она спасти не успела, поскольку ее слишком быстро привели в чувство. Другие легенды повествуют о том, как Линь Монян предсказывала будущее, мгновенно перемещалась в пространстве, исцеляла больных, призывала дождь, чтобы покончить с засухой, постигала даосскую мудрость и так далее. В конце концов, по одной из версий, шаманка вознеслась живой на небо.

С течением времени популярность Мацзу росла, ей посвящали все новые храмы, и чем больше собиралось свидетельств того, как богиня откликалась на мольбы верующих в трудную минуту, тем выше становился ее ранг. Учитывались также периодические появления в самых разных обстоятельствах. Сначала ее провозгласили Небесной наложницей (Тянь-фэй), а после — Небесной императрицей (Тянь-хоу). Выше только сам Небесный император, и лишь ему подчиняется Мацзу. Территориальная распространенность культа Мацзу также постоянно росла, и уже в начале XIII века ее почитали во всех прибрежных провинциях Китая.

Богиню изображают на волнах или облаках, иногда — сидящей на троне; на ней длинное одеяние и головной убор, сообразный рангу императрицы. Иногда ее сопровождают два демона-помощника: один обладает чрезвычайно острым зрением, другой — слухом; они слышат и видят всех страждущих, которые обращаются к Мацзу в трудную минуту.

Гигантское изваяние Мацзу в Гуанчжоу, Китай.

Lao Ma / Shutterstock.com

Культ Мацзу — действующий; существует около тысячи ее храмов на Тайване и еще примерно пятьсот — в других странах, преимущественно там, где проживает много китайцев. На территории материкового Китая также есть буддийские и даосские храмы, в которых имеются посвященные Мацзу алтари (формально ее культ не относится ни к той, ни к другой религии). В честь богини проводят ежегодные фестивали и паломничества.

Богиня милосердия Гуаньинь в ипостаси богини — покровительницы острова Путошань (Путо) также является покровительницей моряков. Неслучайно на священной горе установлено ее бронзовое изваяние высотой тридцать три метра, которое можно увидеть с моря. Возможно, образ Мацзу возник под влиянием именно этого аспекта Гуаньинь — но не исключено, что на него повлияла и какая-то другая богиня, например Доу-му, которую также именовали Небесной императрицей, Тянь-хоу, и которая была космической богиней, связанной с созвездием Большая Медведица.

Великий дракон Лун-ван

В китайской мифологии в роли хозяина водной стихии — особенно в ее погодном аспекте — выступает Лун-ван, или царь драконов, чей образ сложился в I веке н. э., по мнению некоторых авторов, под влиянием образа нагараджи, царя змееподобных существ нагов в индуизме и буддизме. Так или иначе водные божества в Китае нередко обладали драконьими свойствами и признаками. Лун-ванов было несколько — восемь или десять, по некоторым источникам, а самое большое распространение получила точка зрения, согласно которой их было четверо и управляли они морями, соответствующими древнекитайской космогонии:

Гуан-дэ («увеличивающий добродетель») — Лун-ван Восточного моря (то есть Восточно-Китайского моря, согласно современной географии), старший из четверых, фигурирующий также в сказках и преданиях как царь драконов Восточного моря;

Гуан-ли («увеличивающий богатство») — Лун-ван Южного моря (Южно-Китайского моря);

Гуан-жун («увеличивающий благосклонность») — Лун-ван Западного моря (озера Кукунор, или Цинхай);

Гуан-цзе («увеличивающий щедрость») — Лун-ван Северного моря (озера Байкал).

В сказках и преданиях Лун-ван — часто безымянный старец с посохом, украшенным головой дракона, живущий в подводном дворце, полном сокровищ. Войско Лун-вана состоит из морских существ. Сюжеты, в которых появляется Лун-ван, обычно связаны с его сыном или дочерью, которые так или иначе взаимодействуют с обитателями суши.

Храмы в честь Лун-вана воздвигали вблизи водоемов и колодцев, к нему обращались моряки, рыбаки и земледельцы, поскольку он управлял в том числе и дождем. В Китае существовали ритуалы на случай засухи или наводнения, во время которых со статуей Лун-вана совершали те или иные действия, направленные на то, чтобы подсказать божеству, что погода нуждается в исправлении.

Гун-гун, устроитель Потопа

Гун-гун — древнекитайское водяное божество, связанное с культурой Яншао (V–III тысячелетие до н. э.), ведающее потопами и разливами, виновное в катастрофах космического масштаба. По внешнему виду он представляет собой зооантропоморфную химеру с рыжеволосой человеческой головой (но медной, с железным лбом) и телом змеи. В мифах Гун-гун предстает разрушителем космических устоев, поскольку именно по его вине покосился небосвод: потерпев поражение в битве с духом огня Чжу-жуном (собственным отцом), он от досады бился головой о гору Бучжоу, которая служила опорой небу, пока она не треснула, что повлекло за собой обрушение юго-восточной части суши и наклон небес на северо-запад, да и прочие неприятности. Небосвод мог разрушиться целиком, но богиня Нюйва этого не допустила: она отрубила лапы гигантской черепахе Ао, плавающей в бездонной пучине Гуй-сюй на самом краю востока, и подперла ими четыре стороны неба. В результате «бодания» Гун-гуна с горой случился Всемирный потоп, и богине пришлось заняться ликвидацией его последствий.

Но она не единственная усмирительница потопа в китайской мифологии; тем же занимался Да Юй (Великий Юй), который в сопровождении дракона Ин-луна копал каналы и исправлял русла рек. Он обошел весь Китай, проложил основные дороги, укрепил берега девяти озер, измерил девять горных вершин — словом, совершил немало великих дел как единолично, так и с помощью разных волшебных существ. В конце концов Великий Юй стал основателем легендарной династии Ся.

Создательница человечества Нюйва и ее божественный супруг Фу Си (оба змееподобные, как и Гун-гун), строго говоря, не были водными божествами, однако определенный водный аспект у них имеется: Нюйва, как уже было сказано, спасла мир от потопа, а Фу Си научил людей ловить рыбу.

Ватацуми-но ками

Ватацуми — бог океана в японской мифологии. Его возникновение связано с мифом об Идзанаги и Идзанами, первом мужчине и первой женщине — японских богах творения, создателях Японских островов, родителях богини солнца Аматэрасу, бога луны Цукиёми и ряда других высших существ. После того как Идзанами удалилась в страну мертвых Ёми, Идзанаги попытался ее вернуть, но не преуспел в этом. Вернувшись в мир, он совершил омовение, в ходе которого появились на свет новые боги, включая Ватацуми. Если точнее, их было всего три брата, каждый из которых властвовал над своей частью моря: дном, толщей воды и поверхностью. Позднее они слились в одного мифического персонажа.

Ватацуми во многом похож на китайского бога-дракона Лун-вана и также обитает в роскошном дворце в подводной стране, потустороннем мире. Жители этой страны своим обликом напоминают морских существ, но на самом деле они ками, духовные сущности. Мало кому удавалось туда попасть; одним из счастливчиков оказался мифический охотник Хоори, отправившийся на поиски волшебного рыболовного крючка, принадлежавшего его брату-рыболову Ходэри и утерянного из-за спора между ними. Хоори полюбил дочь Ватацуми, которую звали Тоётама-химэ, женился на ней и прожил в подводном дворце три года, а потом вместе с супругой вернулся на сушу. Благодаря свадебному подарку Ватацуми — двум жемчужинам, которые контролировали приливы и отливы, — Хоори удалось победить в старом споре и наловить больше рыбы, чем это сделал старший брат с помощью возвращенного волшебного крючка, что и определило его превосходство.

Урасима Таро. Гравюра Тоторо Хоккэя. XIX в.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

В другой версии мифа японского морского бога зовут Рюдзин, и он действительно дракон, обитающий в коралловом дворце Рюгу-дзе. Под таким именем бог фигурирует в сказке о рыбаке Урасима Таро, спасшем черепаху, оказавшуюся дочерью Рюдзина, принцессой Отохимэ. В благодарность за доброе дело Рюдзин переносит героя в свой дворец (по одной из версий сказки, по четыре стороны от него можно было наблюдать четыре разных времени года, поскольку находился он не под водой, а на острове Хорай — японском варианте рая на земле), где тот проводит три дня с Отохимэ, а потом его одолевает тоска по родным местам и пожилой матери. Отохимэ его отпускает, вручив напоследок шкатулку-таматэбако, которую нельзя открывать, но Урасима Таро нарушает запрет, обнаружив, что отсутствовал на земле не три дня, а три века, — и в ту же секунду непрожитое время его настигает, вследствие чего он превращается в глубокого старца и умирает.

Мильялобо

В мифологии чилийского архипелага Чилоэ условного Посейдона, владыку морей, зовут Мильялобо. Внешне он больше напоминает Тритона или Главка: ниже талии — морской лев (и размер тела соответствующий), выше — человек, при этом в его лице сочетаются человеческие и рыбьи черты, и говорить он не может, но его могучий рев прекрасно доносит смысл до всех адресатов. Мильялобо — очень важное божество, уступающее по статусу лишь великому змею Кайкаю. Чилийскому Посейдону подчиняются все обитатели морей, включая обычных животных и волшебных существ, — у него непререкаемый авторитет, его уважают и обожают даже злобные твари. Он принимает живое участие во всех делах своего подводного царства, реализуя в том числе функции бога плодородия; вершит строгий, но справедливый суд; управляет штормами и в целом погодой на море.

Milla на языке индейцев мапуче означает «золото», а lobo — как будто испанское «волк», но с учетом контекста и того факта, что это сокращение от lobo marino, правильно будет «лев». Такое имя морской бог получил как в силу своего происхождения (он родился от связи между женщиной и морским львом), так и ввиду шкуры золотистого цвета.

Супруга Мильялобо — земная женщина, красавица Уэнчула; с нею они время от времени выходят на берег, чтобы насладиться солнечным теплом и светом. У них трое детей, которые вместе с отцом управляют подводным миром: Пинкойя, Пинкой и Сирена. Пинкойя — красивая девушка, которая любит танцевать; от нее зависит морское изобилие и то, насколько богатым будет рыбацкий улов. Ее брат и супруг Пинкой выглядит почти как отец, но больше похож на человека; он — правая рука Мильялобо. А Сирена, как нетрудно догадаться, действительно морская дева, красавица с рыбьим хвостом и роскошной шевелюрой. На нее возложена обязанность пасти обитающих в море рыб. Еще она периодически соблазняет рыбаков и заманивает в подводный дворец Мильялобо, откуда можно вернуться на сушу, лишь если Сирена разлюбит и отпустит.

Мильялобо также управляет волшебным кораблем «Калеуче», о котором подробнее рассказано в восьмой главе.

Мильялобо. Фрагмент памятника первопоселенцам в городе Пунта-Аренас, Чили.

Sara Galvez / Shutterstock.com

РЕЧНЫЕ БОЖЕСТВА

Элефантинская триада и другие речные боги Древнего Египта

В мифологии Древнего Египта многие боги были связаны с Нилом, что совершенно неудивительно, учитывая, какую жизненно важную роль играла великая река для египетской цивилизации.

Например, бог-творец Хнум, как считали египтяне, вылепил все живое (а также некоторых богов) на гончарном круге. Он был покровителем разливов Нила, а также богом его источников. Супруга и дочь Хнума — богини Сатис и Анукет (последнюю иногда считают не дочерью, а сестрой Сатис или младшей женой Хнума) — также руководили ежегодными разливами Нила; вместе они составляли триаду божеств нильских истоков. Сатис считалась богиней войны, охоты и плодородия, Анукет была божественной покровительницей нильских порогов. В качестве ее священного животного выступала газель, потому что течение великой реки там, где богиню особенно почитали, ускоряется.

Центром культа всех трех богов был остров Элефантина, хотя почитали их всюду. Ежегодно в честь Хнума и Анукет устраивали праздники, делясь с богами плодородия полученным богатством.

Ежегодными разливами Нила заведовал и бог Хапи, которого тоже считали богом плодородия, а еще повелителем болотных рыб и птиц и повелителем реки, приносящей растительность; все благодаря плодородному илу, который оставался на берегах Нила, когда спадала вода. От благосклонности этого божества зависело, без преувеличения, всё. На изображениях Хапи в набедренной повязке, у него синяя кожа и обвисшие груди. Храмов в его честь не возводили, но чествовали пением и музыкой.

Металлическая фигурка крокодила, символизирующая бога Себека. Египет, IV в. до н. э.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

У Себека, бога с крокодильей головой, была особая роль: помимо прочих функций он защищал от опасностей, исходящих от Нила. Хотя, по сути, это божество было очень агрессивным, считалось, что оно может обратить свою ярость на зло, тем самым оберегая ни в чем не повинных людей. Как отмечает Гэрри Шоу, храмы в честь Себека строились в опасных местах, где существовала наибольшая вероятность нападения крокодилов, и эти места включали Фаюмский оазис. Там, на берегу Меридова озера, располагался город Шедит, покровителем которого был Себек, вследствие чего греки называли это поселение «Городом крокодилов» (Κροκοδειλόπολις). Земным воплощением Себека считался ручной крокодил, который жил в специальном священном пруду и после смерти подвергался мумификации.

Стоит упомянуть еще об одном персонаже мифологии Древнего Египта. В отличие от перечисленных богов, Тефнут с Нилом напрямую не связана. У этой богини тело женщины и голова львицы, она дочь Атума, сестра и супруга бога воздуха Шу, праматерь всех остальных богов. Она считалась богиней влаги и влажного воздуха, росы, дождя и так далее.

Индуистские речные боги

В индуистской мифологии много речных божеств, связанных, в отличие от мифологии Древнего Египта, не с единственной рекой, а с разными. Значение и функции у них также разные, что привело к формированию довольно запутанного, но поэтичного и крайне любопытного комплекса мифов, преданий и легенд.

Отметим, что в этом разделе речь идет не об индийских мифических реках как таковых, а о речных божествах и олицетворениях (в основном женского пола). Реки, известные сами по себе, уже были рассмотрены в предыдущей главе.

Ганга, небесная река

В древнеиндийской мифологии Гангой называлась небесная река, дочь Химавана, индуистского бога всех гор, и сестра Парвати, жены Шивы. Излившись на землю, она стала олицетворением реально существующей и всем известной реки Ганг.

Изложенная в «Рамаяне» и «Бхагавата-пуране» легенда о нисхождении Ганги из духовного мира повествует о том, как правитель Сагара совершил обряд ашвамедху («жертвоприношение коня») девяносто девять раз, а на сотый раз конь исчез. Шестьдесят тысяч сыновей Сагары решили, что коня украл могущественный мудрец Капила, который в отместку превратил их в пепел. Он же определил, что их души будут спасены лишь в том случае, если пепел омоют воды Ганги, сошедшей с небес.

Чтобы добиться этого, великому царю Бхагиратхе пришлось приложить немало усилий, обращаясь к Брахме и Шиве. В конце концов Брахма приказал Ганге спуститься, и, чтобы небесная река своей тяжестью не разрушила землю, ее принял на свою голову Шива, из-за чего она разделилась на семь потоков. Воды Ганги уничтожили посевы другого могущественного мудреца по имени Джахну, который рассердился и… выпил реку. После долгих уговоров он сменил гнев на милость и выпустил воды Ганги через уши. С той поры она течет по земле, а в конце Кали-юги, согласно еще одному мифу, должна пересохнуть.

Гангу неизменно изображают чувственной красавицей, иногда верхом на макаре (см. главу 6). Атрибуты Ганги — лотос и сосуд, доверху наполненный водой. Ее образ можно увидеть на входе в индуистский храм, поскольку богиня в силу своего происхождения считается посредницей между мирами людей и богов. И конечно, к водам реального Ганга осуществляются паломничества с целью духовного очищения.

Раджа Рави Варма (1848–1906). Нисхождение Ганги.

Wellcome Collection (по лицензии CC-BY-4.0)

Ями, богиня жизни

Ямуна (также Джамна, Джумна, Джамуна) — самый длинный и многоводный правый приток Ганга. Название реки происходит от слова «близнец», поскольку этот приток течет параллельно основному руслу. Кроме того, в мифологическом смысле он связан с историей о близнецах Яме и Ями (Ямини, Калинди).

Яма и Ями родились от союза солярного божества Вивасвата и Саранью, дочери небесного мастера-кузнеца Тваштара. В итоге они стали парными божествами — богом смерти и богиней жизни, но до того случилось так, что Яма умер, хотя до него никто не умирал. Ями оплакивала его, и скорбь ее не утихала, поскольку в начале времен день длился без конца. Чтобы облегчить страдания Ями, боги придумали закат и ночь, разделяющую дни, и тем самым запустили ход времени, благодаря которому горе Ями постепенно утихло.

Ямуна — одна из священных рек Индии, уступающая в этом отношении только Гангу, если говорить о реально существующих водотоках. На ее берегах расположено множество мест паломничества, включая Тривени-Сангам — место слияния Ямуны, Ганга и невидимой реки Сарасвати, о которой речь пойдет далее. Воды Ямуны избавляют от скверны как при омовении, так и при питье — хотя стоит отметить, что с приземленной, а не с мистической точки зрения в настоящее время это одна из самых загрязненных рек в мире, — поэтому с течением веков связанные с нею святые места не теряют своей привлекательности для верующих.

Сарасвати, богиня мудрости

Сарасвати как богиня — женское дополнение Брахмы, творца вселенной, а еще это наиболее почитаемая река в «Ригведе», благодатная, полноводная и стремительная, наделенная множеством свойств (защитных, очистительных, целительных) и отождествленная с богиней речи Вач. В послеведийский период она становится богиней мудрости и красноречия, изобретательницей санскрита и деванагари, покровительницей искусств и наук. В триаде главных богинь индуизма (вместе с Лакшми и Шакти) она воплощает знание, в то время как две другие высшие сущности — богатство и силу.

В отличие от двух предыдущих рек, у Сарасвати нет однозначно определенной «проекции в реальном мире». Согласно одной из версий, подлинная река Сарасвати высохла в пустыне; согласно другой, прототипом небесной Сарасвати выступает земная река Гхаггар, русло которой в наше время наполняется водой лишь благодаря муссонным дождям. Когда-то она была полноводной и пересохла в начале второго тысячелетия до нашей эры, в период грандиозной засухи, погубившей Древнее царство в Египте и Аккадскую империю в Месопотамии.

Богиня Сарасвати. Литография. Индия, 1878–1883 гг.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Сарасвати изображают в виде красавицы в простом белом сари, как правило, без украшений (поскольку она предпочитает духовные ценности, а не материальные сокровища и не пытается пробудить плотские желания и влечения), сидящей на лотосе, цапле или белом лебеде. Обычно у богини четыре руки, в которых она держит свои атрибуты, символы интеллектуальных исканий:

книгу;

четки;

чашу или перо;

вину (музыкальный инструмент, похожий на лютню).

Ее руки также могут быть сложены в священном жесте.

Хэ-бо, владыка Желтой реки

Хэ-бо, «повелитель реки», — древнее божество Хуанхэ, одной из главных рек Китая. Он был химерой, как и многие другие древние боги, и имел хвост рыбы линъюй. По одной из легенд, он превратился в речного духа, поскольку принял особое снадобье (в отличие от древнегреческого Главка, добровольно). По другой же версии, смертный прототип Хэ-бо просто утонул в водах Хуанхэ. Аналогичным образом появилась на свет супруга Хэ-бо, богиня реки Ло[24] Ми-фэй, или Ло-шэнь: она была дочерью ранее упомянутого Фу Си и утонула во время переправы. Образ Ми-фэй известен в том числе благодаря посвященному ей стихотворению древнекитайского поэта Цао Чжи (192–232 гг.), в котором есть такие строки:

Легко, как лебедь вспугнутый, парит,

А гибкостью — летающий дракон!

Осенней хризантемы в ней покой,

Весенняя сосна не так пышна!

Видна же неотчетливо, как сон…

Как месяц, но за облачком, она…

Мелькнет, вспорхнет, — и вот не удержать:

Снежинкой в ветре закружилась!..[25]

Хэ-бо, как водится у великих водных божеств, обитал в прекрасном дворце из жемчужин и красных раковин, ездил на колеснице, запряженной драконами, с навесом из листьев лотоса, повелевал войском речных существ и любил развлекаться с девушками — одно время существовал обычай каждый год приносить ему в жертву новую «невесту» во избежание разливов Хуанхэ.

В мифическом цикле о стрелке Хоу И, китайском Геракле — борце с чудовищами, который сбил из лука девять солнц, угрожавших погубить человечество, — есть эпизод, связанный с Хэ-бо. Суть эпизода в том, что бог реки Хуанхэ резвился в реке, приняв облик белого дракона, и тем самым спровоцировал наводнение. Хоу И выстрелил в него из лука и угодил прямо в левый глаз; в придачу стрелок отбил у повелителя реки его жену, ту самую красавицу Ло-шэнь. Хэ-бо обратился с жалобой к Небесному императору Тянь-ди, но тот отказал в удовлетворении жалобы, признав, что повелитель Хуанхэ сам виноват в случившемся.

По лирической — пусть и слегка циничной — версии еще одного древнекитайского поэта, Цюй Юаня (ок. 340–278 гг. до н. э.), лукавая и порочная Ми-фэй какое-то время жила и с мужем, и с возлюбленным:

Ми-фэй сперва как будто сомневалась,

Потом с лукавством отказала мне.

По вечерам она в Цюньши уходит,

А утром моет волосы в Вэйпань[26].

Цюньши — вотчина стрелка Хоу И, а Вэйпань — приток Хуанхэ, владения Хэ-бо.

Хэ-бо. Иллюстрация к циклу стихотворений «Девять напевов». XIV в.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Речные ориша

В пантеоне йоруба и религиях, которые от него произошли, есть немало божеств, связанных с реками.

Ошун — богиня-покровительница одноименной реки в Нигерии. Согласно преданию, Ошун, как и Олокун, была супругой правителя Шанго в империи Ойо (1300–1896 гг. н. э.), основанной выходцами из Ифе; после смерти обрела божественный статус и удостоилась почитания как единственное божество женского пола, которое творец Олодумаре послал на помощь обожествленному Шанго, когда создавался мир. По одной из версий этой легенды, изначальные попытки оказались безуспешными, поскольку божества-мужчины попытались обойтись в этом вопросе без участия женщин. В Бразилии и на Кубе Ошун считается покровительницей пресных вод (в отличие от Йемайи, морской владычицы), но в основном известна как божество любви, красоты и процветания. Ее ритуальный предмет — абебе, круглый веер; ритуальный цвет — желтый, то есть цвет золота.

Особо отметим интересный обычай из кубинской традиции регла-де-оча: un violín para Oshun — исполнение на скрипке мелодии, классической или народной, посвященной богине. Происходит это в рамках групповой церемонии в храме или в иных обстоятельствах, по велению души.

Ойя — более агрессивное божество, чем все ранее упомянутые; ориша штормов, гроз, а также смерти и возрождения. Покровительница реки Нигер. В кандомбле более известна как Йансан и также считается тесно связанной с загробной жизнью. Ритуальные цвета Ойи / Йансан — красный, пурпурный, винный. Этнограф конца XIX века Альфред Бердон Эллис упоминает храм Ойи «возле Локоро, недалеко от Порто-Ново», где, по слухам, имеется изображение богини с восемью головами вокруг еще одной, центральной, — это символизировало, по мнению ученого, многорукавную дельту Нигера. К сожалению, ни храм, ни это изображение не встречаются в других источниках.

Оба — богиня одноименной реки, еще одна супруга Шанго, про которую рассказывают, что она (по совету Ошун или другой коварной, враждебно настроенной соперницы) отрезала себе ухо и преподнесла мужу, когда тому нечего было есть перед важной битвой. У этой истории два несовместимых финала: в одном разгневанный Шанго навсегда выгнал жену, а в другом — наоборот, оценил жертву по достоинству.

Олоса — супруга Олокуна в его мужской ипостаси, владычица лагуны Лагос, расположенной вблизи одноименного города в Нигерии. Разлив лагуны считали признаком того, что кто-то рассердил богиню. Посланцами Олосы считались крокодилы; для некоторых особо важных избранников ее жрецы строили у воды жилища из пальмовых листьев.

ВЛАДЫКИ ПОТУСТОРОННЕГО МИРА

Мананнан мак Лир

Четвертым из мифических племен, некогда населявших Ирландию, считается народ богини Дану: красивый, искусный и очень умный. В большинстве случаев этот народ отождествляется с древними кельтскими богами, могущественными существами языческой эпохи, которые с приходом христианства были либо ассимилированы и продолжили свое мифическое существование как христианские святые, под новыми именами, либо в фигуральном смысле ушли в холмы и постепенно измельчали, превратившись в массовом сознании в образы, лишенные всякой силы, нередко комические и неспособные противостоять силе истинной веры. Всплеск интереса к этому региональному пантеону связан с так называемым Кельтским возрождением (или Кельтскими сумерками) — британским эстетическим движением, возникшим на рубеже XIX–XX веков. Немалую роль в нем сыграл известный поэт и писатель Уильям Батлер Йейтс.

Мананнан Мак Лир (сын Лира / Лера, сын моря) — один из сыновей богини Дану, признанный морским владыкой, повелителем потустороннего мира, а после появления в Ирландии пятого племени (сыновей Миля) — и владыкой уцелевших сородичей. Его валлийским «клоном» был Манавидан, сын Ллира. Мананнан жил, по одной из версий, на мифическом острове Эмайн Аблах, который с точки зрения реальной географии отождествляют с островом Мэн или островом Арран, но в контексте повествований о нашем персонаже подразумевается рай. Принято также считать, что кельтский Эмайн Аблах стал прообразом средневекового Авалона, одного из важнейших мест в цикле легенд о короле Артуре.

По другой версии, Мананнан обитал в стране вечной юности, Тир на н-Ог, и ею же правил.

Среди атрибутов этого бога выделяется магический туман, способный сделать невидимым не только конкретного субъекта (в этом случае иногда говорится о плаще-невидимке), но и целое воинство, остров или даже край, куда прекрасный народ богини Дану удалился, уступив Ирландию людям. Мананнану также принадлежали волшебный корабль, не нуждавшийся в кормчем, и конь, способный перемещаться как по суше, так и по волнам (конечно, это отнюдь не исчерпывающий список чудесных предметов и существ, которые были с ним связаны).

Несколько в тени Мананнана пребывает его отец Лир, который был богом моря — или его олицетворением, как древнегреческий Океан. О нем сохранилось очень мало легенд — возможно, в некоторых случаях образы отца и сына слились, и предания, в которых фигурирует Мананнан, изначально подразумевали участие Лира. Самое известное из сохранившихся преданий — трагическая история детей Лира, обращенных в лебедей из-за колдовства злой мачехи. Однако вода или море в этом предании не играют особой роли, поэтому не будем на нем останавливаться.

Мананнан так или иначе присутствует во всех четырех циклах ирландской мифологии, но значимая роль в тех или иных историях у него бывает нечасто. Например, в предании «Плавание Брана, сына Фебала» главный герой Бран встречает Мананнана в море: тот едет навстречу его кораблю на колеснице. Из слов морского божества мы узнаем, как выглядит его страна «на самом деле»:

Блеск зыбей, средь которых ты находишься,

Белизна моря, по которому плывешь ты,

Это — расцвеченная желтым и голубым

Земля, она не сурова.

Пестрые лососи прыгают из недр

Белого моря, на которое глядишь ты:

Это — телята, разных цветов телята,

Ласковые, не бьющие друг друга.

Хоть видна тебе лишь одна колесница

В Счастливой Стране, обильной цветами, —

Много коней на ее пространствах,

Хоть для тебя они и незримы[27].

Существует также целый комплекс преданий, в которых Мананнан фигурирует наряду с известными личностями — в частности, святым Патриком. Но в них его роль, скорее, связана с владычеством над потусторонним миром, который в силу того, что истории появились на свет гораздо позже, уже не связан с морской стихией.

В саге «Болезнь Кухулина» знаменитый ирландский герой вступает в любовную связь с Фанд, женой Мананнана Мак Лира (почему боги расстались, история умалчивает). Иногда ее также называют морской богиней. Фанд сначала появляется в истории в облике птицы, скованной цепочкой из красного золота с другой такой же; потом она приходит к Кухулину во сне. И наконец, начинается драма, в финале которой любовники расстанутся и Фанд вернется к Мананнану Мак Лиру.

Эзили Фреда, Ласиренн и Агве

Сначала может показаться, что в вуду, в отличие от верований, связанных с ориша, все намного проще, поскольку известны лишь два лоа, имеющих какое-либо отношение к воде: Эзили (или Эрзули) и ее супруг / любовник Агве. Но не спешите с выводами: начнем с того, что у лоа Эзили множество лиц.

Две основные, наиболее известные ипостаси этого лоа — Эзили Фреда и Эзили Дантор. Эзили Фреду почитают как духа любви, красоты и богатства; в этом смысле возникает соблазн соотнести ее с Афродитой, но такой подход заметно упрощает суть и значение лоа, неразрывно связанные с историей Гаити (а через нее — с африканской историей и культурой). Действительно, Эзили Фреда — кокетливое, тщеславное, капризное и ленивое (!) воплощение женственности, любящее роскошь, вследствие чего ей принято дарить драгоценности, духи, косметику и алкоголь. А еще она, как правило, белая или светлокожая. За легкомысленным образом кроется трагедия чернокожих жителей Гаити и их предков: культурологи склонны считать, что светлокожая молодая женщина, красивая и богатая, наделенная властью, в первую очередь над мужчинами, — это метафорическая мулатка, содержанка или проститутка, чья сила немыслима без красоты и в чьей жизни за развлечением обязательно следует страдание. По этой причине в синкретическом контексте ее отождествляют с католической Mater Dolorosa — Скорбящей Богоматерью. Считается, что Эзили Фреда никогда не получит то, чего желает.

Если Эзили Фреда — в некотором смысле «девушка из высшего общества», аристократка не по происхождению, а по образу жизни, то жестокая и воинственная Эзили Дантор, наоборот, тесно связана с низами этого самого общества. Она нищая, немолодая, некрасивая, темнокожая, со шрамами на лице и отождествляется с уже упоминавшейся Черной Мадонной во всем многообразии образов. Она, как и Эзили Фреда, связана с любовью и богатством, однако… они совсем другие. Любовь Эзили Дантор — любовь матери, готовой, если понадобится, защищать своих детей с оружием в руках; ее богатства — духовные, а не материальные.

И вновь может показаться, что все просто: два сверхъестественных существа (гаитянские лоа не боги, а, скорее, духи), выражающих противоположные идеи себялюбия и самопожертвования, любви плотской и духовной, к себе и к детям, родным, приемным или метафорическим… Здесь вступает в игру интересная концепция, очень важная для вуду: marassa twa, божественные близнецы мараса. Боги-близнецы — довольно известный мифологический элемент, который можно встретить в самых разных пантеонах всего мира, любой эпохи. Однако на Гаити (а также в тех регионах Африки, откуда прибыл этот культурологический феномен) близнецов трое, они выражают два противоположных друг другу принципа и что-то еще.

В качестве «чего-то еще» среди Эзили выступает существо, известное как Ласиренн.

Начнем с того, что Ласиренн — вполне каноничная русалка, женщина-рыба; в том, что касается внешности, она практически не отличается от гибридной ипостаси Мами Ваты, описанной ранее. Но заметим, что цвет кожи Ласиренн может быть любым — он попросту не имеет значения, как и принадлежность к высшему обществу или низам и любые другие попытки как-то ее классифицировать. Ласиренн — создание крайне загадочное, ведающее тайнами не столько моря, сколько бытия как такового.

Ее главные атрибуты, как и у Мами Ваты, — зеркало и гребень. Она также склонна воровать мужчин и женщин из мира людей, которые через три дня, три месяца, три года (и снова тройка — marassa twa) возвращаются домой онемевшими (а здесь стоит вспомнить процитированную ранее легенду про Эринле и Йемайю). Принято считать, что это связано с обретением священного знания, которое в вуду именуется креольским словом Konesans. Интересно, что у Ласиренн есть еще один аспект, который также называют ее сестрой, — Лабаленн, нечто огромное, темное и молчаливое (как кит — фр. la baleine), пребывающее под водой, на «обратной стороне зеркала». Считается, что смотреть на Лабаленн — все равно что смотреть на собственное отражение.

В метафизическом смысле Ласиренн считается чем-то вроде связующего звена между прошлым и будущим, предками и потомками — интересно, что в этом она отчасти напоминает древнегреческую титаниду Мнемосину, живую связь времен. Еще Ласиренн — точка соприкосновения разнообразных противоположностей, включая те, которые порождают внутренний конфликт в душе адепта.

Таким образом, гаитянская «русалка» — не просто красивая женщина с рыбьим хвостом, а существо, тесно связанное с трансцендентными тайнами мироздания.

Lasyrenn, Labalenn,

Chapo’m tonbe nan lanmè.

M’ap fè karès ak Lasyrenn,

Chapo’m tonbe nan lanmè.

M’ap fè dodo ak Lasyrenn,

Chapo’m tonbe nan lanmè.

Ласиренн, Лабаленн,

Моя шляпа упала в море.

Я ласкаю Ласиренн,

Моя шляпа упала в море.

Я возлег с Ласиренн,

Моя шляпа упала в море.

Гаитянская народная песенка (Карен Маккарти Браун. «Мама Лола. Жрица вуду в Бруклине»)

А вот с лоа Агве, супругом Эзили (иногда считается, что его жена — Ласиренн, а Эрзили Фреда — любовница), все и впрямь относительно просто: он типичное морское божество, покровитель моряков, рыбаков, иногда пиратов. В разных аспектах Агве может быть повелителем ветров и течений, воплощением мужественности в униформе морского офицера, а также капитаном собственного корабля «Иммамоу», который переносит души умерших в посмертие, именуемое Гинен. В наиболее агрессивном аспекте Агве управляет штормами и решает, какому кораблю суждено утонуть.

Седна

В эскимосской мифологии владычицу Адливуна, подводного мира и страны мертвых, зовут Седна. Ее история довольно запутанна, но во всех своих вариантах отличается трагичностью и кровопролитием.

Так, согласно одной из версий, Седна была красивой девушкой, которая жила с давно овдовевшим отцом, и отовсюду к ней приходили женихи, но никому не удалось смягчить гордое сердце красавицы. И вот однажды весной откуда-то прилетела птица глупыш и стала петь Седне чарующие песни, обещая роскошную жизнь в стране птиц, где ее ждут яранга из красивейших оленьих шкур, постель из мягких медвежьих шкур, одежда, изукрашенная перьями собратьев-глупышей, лампа, в которой никогда не заканчивается масло, и котел, в котором никогда не заканчивается мясо. Седна не устояла и отправилась с глупышом на другой берег моря. Но по прибытии оказалось, что дом глупыша — лачуга из дырявых рыбьих шкур и ветер гуляет там в свое удовольствие, принося снаружи снег. Постель Седны была из жестких моржовых шкур, а питаться ей приходилось отвратительной рыбой. От горя и тоски она начала петь, призывая отца, чтобы тот забрал ее обратно.

Через год отец и впрямь явился в гости, узнал, какую тяжкую жизнь вынуждена вести Седна, и в гневе убил ее мужа-глупыша. Когда отец с дочерью уже плыли домой в лодке, вернулись другие глупыши, узрели труп собрата и погнались следом. Настигая беглецов, они призвали жуткий шторм, и отец Седны, испугавшись, попытался выкинуть дочь за борт в знак того, что покорился птицам. Седна, однако, была непокорной и ухватилась за край лодки, пытаясь забраться в нее снова. И тогда отец стал бить ее ножом по пальцам. Отсеченные фаланги, согласно легенде, превратились в морских обитателей: китов (пластины китового уса — это ногти Седны) и разные виды тюленей.

Далее повествование разнится. Согласно более короткой версии, тогда-то Седна и утонула, а после превратилась во владычицу нижнего мира. Но есть и другая: птицы решили, что она погибла, и прекратили преследовать лодку, вследствие чего шторм утих, а отец помог искалеченной дочери перебраться через борт. По вполне очевидным причинам она затаила на него злобу и уже на берегу отомстила. Когда отец заснул, Седна призвала своих псов, которые съели его руки и ступни. Очнувшись, он проклял себя, дочь и псов, вследствие чего земля разверзлась, и все они провалились в эскимосскую преисподнюю, где с той поры и обитают. Согласно еще одной легенде, Седна и ее отец делят на двоих огромное, но довольно унылое жилище (границу между половинами стережет пес); оба они калеки, едва способные шевелиться. Так или иначе, но в этом самом жилище обитают и души умерших.

Что касается роли Седны как морской владычицы, то она повелевает теми животными, которые произошли из ее отсеченных пальцев, и действует иной раз с сумасбродной жестокостью — к примеру, может «запереть» тюленей и иже с ними в своем царстве, оставив эскимосов без пропитания. Выживание племени в таких обстоятельствах зависело исключительно от мастерства и силы шамана (у эскимосов он называется ангакук или ангакок).

Глава 5. МАЛЫЕ БОГИ, ДУХИ И ДЕМОНЫ

В ТЕНИ ТРЕЗУБЦА ПОСЕЙДОНА

Посейдон и Амфитрита, Океан и Тефия — четыре имени, два великих морских бога и две богини, но на самом деле список древнегреческих божеств, связанных с морем и стихией воды, гораздо длиннее и разнообразнее. Расскажем в этой главе о некоторых бессмертных, чьи мифические родословные и жизнеописания заслуживают внимания.

Древнеримская мозаика с изображением Понта.

Andreas Wolochow / Shutterstock.com

Понт, «шумное море бесплодное», был сыном Геи: согласно Гесиоду, она родила его без отца, причем до того, как разделила ложе с Ураном и произвела на свет уже знакомого нам Океана. Впрочем, Гигин с этим не согласен: если верить «Мифам», отцом Понта был Эфир, еще один древнейший бог — персонификация верхнего слоя неба, а также воздуха, которым дышат боги на Олимпе.

От связи Понта с собственной матерью появились на свет следующие сверхъестественные сущности:

Нерей, он же Морской Старец (этот эпитет иногда применяется и к другим морским богам), — старший сын, впоследствии в браке с океанидой Доридой зачавший пятьдесят дочерей-нереид; по Гесиоду, был мудрым советчиком, откровенным собеседником и «ненавистником лжи». Необычайно красивые дочери Нерея, спутницы Посейдона, воплощают благие свойства моря. Они крайне редко несут зло: например, в мифе о Персее царевна Андромеда оказалась отдана на съедение чудовищу из-за того, что нереиды разгневались на ее мать Кассиопею, провозгласившую себя прекраснейшей из женщин. Образ Нерея часто сливается с образом Тритона, упомянутого в предыдущей главе сына Посейдона и Амфитриты, и Протея — бога, олицетворяющего переменчивую природу морской стихии. Протей был оракулом, но предсказывал будущее лишь тому, кто умел его удержать, невзирая на все превращения божества. Вот как это выглядело в «Одиссее»:

…О коварном искусстве своем не забыл он.

Огненнооким сначала представился львом бородатым,

После того — леопардом, драконом и вепрем огромным,

Деревом вдруг обернулся высоким, текучей водою.

Стойкие духом, бесстрашно его мы держать продолжали[28].

Тавмант — морское божество, чье имя происходит от древнегреческого слова thaumatos, «чудо», и потому многие именуют его богом морских чудес. Тавмант взял в жены океаниду Электру, которая родила ему Ириду, вестницу богов, и Арке, вестницу титанов (по сути, обе были богинями радуги, возникающей как после дождя, так и в брызгах воды), а также гарпий Аэлло и Окипету (согласно Гесиоду, Гигин приводит три других имени: Келено, Окипета и Подарка) — крылатые олицетворения вихрей и штормовых ветров. Согласно Нонну Панополитанскому, сыном Тавманта был речной бог Гидасп, такой же быстрый, как и Ирида.

Нерей. Гравюра Филиппа Галле. 1586 г.

Herzog August Library, Germany (по лицензии CC BY-SA)

Форкий и Кето — божественные брат и сестра, олицетворения бурного моря и морских глубин. Они были мужем и женой и произвели на свет чудовищное потомство: седых грай Пемфредо и Энио; горгон Сфенно, Эвриалу и знаменитую Медузу; «неодолимую», «гибель несущую» Ехидну; страшного змея (дракона) Ладона, стерегущего золотые яблоки в саду Гесперид.

Супругой Понта была богиня Таласса, женская персонификация моря, с которой у него также имелось потомство: древние вулканические существа тельхины, обитавшие на острове Родос. Диодор Сицилийский в «Исторической библиотеке» пересказывает предание, согласно которому тельхины воспитали Посейдона, младенцем переданного им Реей. Кроме того, они были изобретателями некоторых ремесел (в частности, кузнечного дела и литья) и волшебниками: управляли погодой и могли менять собственный облик. «В них мы должны видеть подлинную границу между магией и техникой, хтонизмом и героизмом, отражающую первые восторги человечества, начинающего осваивать металлы», — пишет об этих существах А. Ф. Лосев[29]. Сестрой тельхинов была морская нимфа Галия, одна из мифических жен Посейдона. По Диодору Сицилийскому, именно от этого союза появилась на свет дочь бога моря по имени Рода, или Родос, в честь которой и назван остров. Предвидя один из потопов, упомянутых в третьей главе, тельхины покинули Родос и расселились по чужим землям.

В одном из орфических гимнов образ Талассы (о чем свидетельствуют эпитеты, упоминающие божественное потомство) отождествляется с образом ранее упомянутой Тефии, супруги Океана:

Ты крушишь о прибрежные скалы валы-исполины

И, усмирив, посылаешь на берег спокойно и мягко.

Ты кораблями красуешься, ты, о пестунья чудовищ,

Влажнодорожная матерь Киприды и туч мраковидных,

Матерь нимф ключевых и речных, изобильных водою…[30]

Таласса также появляется в одной из басен Эзопа, где рассказывается о человеке, который спасся после кораблекрушения, доплыл до берега и в изнеможении заснул. Проснувшись, он стал бранить море за вероломство, поскольку люди, доверившись его безмятежности, уходят прочь от берега, и вот тогда-то оно их губит. «Тогда море, приняв женский образ, обратилось к нему так: “Не меня брани, любезный, а ветры! Само я от природы таково, каким ты меня видишь, но ветры налетают на меня мгновенно, и от них я становлюсь бурным и яростным”»[31].

Еще одним интересным и достаточно известным древнегреческим малым божеством, связанным с морем, был Главк, покровитель рыбаков. Предания, связанные с его происхождением, обычно сходятся в одном: этот персонаж изначально был смертным. Овидий в «Метаморфозах» излагает очень подробную версию того, что же с ним приключилось: Главк был рыбаком, который однажды разложил добычу, попавшуюся в сети, на некоем поросшем травой берегу — и увидел, как рыбы одна за другой начали оживать, прыгать и кувыркаться, пока все не ускользнули обратно в море. Сообразив, что дело в свойствах травы, Главк ее сорвал и попробовал. Результат вышел вот такой.

Только лишь глотка моя испила незнакомого сока,

Чувствую вдруг у себя в глубине неожиданный трепет,

Чувствую в сердце своем к инородной стихии влеченье.

И уж не мог я на месте стоять. Прощаясь навеки,

Молвил земле я «прости» и нырнул в голубую пучину[32].

У Главка синяя борода и руки, длинные волосы, струящиеся по волнам; его ноги в результате волшебной метаморфозы превратились в раздвоенный рыбий хвост. Овидий также повествует о том, как этот морской бог влюбился в красивую нимфу Скиллу и поведал ей о своих чувствах, но не добился взаимности. Рассерженный и расстроенный, Главк отправился к могущественной Цирцее, дочери Гелиоса и океаниды Персеиды, чтобы попросить ее о колдовской помощи, однако в ответ получил предложение забыть про Скиллу, ибо есть другие женщины, жаждущие его любви, — в первую очередь сама чародейка. Теперь уже Главк отверг предложение, заявив, что скорее водоросли начнут расти в горах, а деревья — на морском дне, чем он охладеет к Скилле. В результате разгневанная Цирцея превратила бедную нимфу в жуткое чудовище.

Главк. Гравюра Филиппа Галле. 1586 г.

Herzog August Library, Germany (по лицензии CC BY-SA)

Покровительницей мореплавателей, моряков и рыбаков была богиня Бридзо (Βριζώ) с острова Делос. Ей жертвовали еду (любую, кроме рыбы), отправляя в море на крошечных лодочках; занимались этим в основном женщины. Бридзо также почитали, исполняя специальные ритуальные танцы. В обоих случаях богиню просили даровать спокойное плавание. Бридзо, как Главк и Нерей, была связана с предвидением будущего, но сама не пророчествовала, а насылала своим адептам вещие сны.

И наконец, вспомним про богиню Левкотею (Λευκοθέα, «белая богиня») — еще одну персонификацию моря, с двумя версиями происхождения, которые в чем-то похожи, а в чем-то очень различаются. Согласно первой версии, изначально ее звали Ино, она была сестрой Семелы, матери Диониса, и вскормила младенца Диониса, за что и стала жертвой мстительной Геры: та вынудила ее прыгнуть в море вместе с собственным ребенком, Меликертом (конкретные обстоятельства, предшествовавшие этому событию, в разных мифах описываются по-разному).

Другая версия происхождения Левкотеи отсылает к острову Родос и тельхинам: предположительно, она была их упомянутой ранее сестрой по имени Галия, женой Посейдона, родившей ему дочь Роду и шестерых сыновей. Эти шестеро, как рассказывает Роберт Грейвс в «Мифах Древней Греции», оскорбили Афродиту, и она лишила их разума, в результате чего они совершили немало мерзостей, включая надругательство над собственной матерью. Галия бросилась в море — и стала морской богиней. А Посейдон загнал шестерых сыновей-преступников под землю, где они превратились в демонов.

* * *

Таковы лишь некоторые из древнегреческих водных божеств. Описание можно продолжить, но что касается выводов, они довольно просты: в той или иной форме (а также в облике существ мужского и/или женского рода) древние греки персонифицировали как само море, так и определенные его свойства: переменчивый характер, таинственность глубин, суровые шторма, нежность спокойных волн. Эпоха многочисленных, разнообразных божеств ушла в прошлое, уступив место более абстрактному пониманию Абсолюта, но оставила неизгладимый след в искусстве и культуре.

ДЕВА В БЕДЕ И ДЕМОН В ВОДЕ

Морская дева во французском манускрипте XV в.

Британская библиотека

В этом разделе рассказ пойдет сразу о двух разновидностях мифических существ, связанных с водой, потому что отделить одних от других куда сложнее, чем кажется с первого взгляда. В обиходе они известны как русалки и водяные, но, если отстраниться от образов, растиражированных массовой культурой, и обратиться к мифическим корням, тут-то и начинаются сложности.

Начнем с русалок — или, точнее, с морских дев. Мы уже кое-что о них знаем, поскольку в четвертой главе шла речь о Мами Вате и Ласиренн, и каждая из них в некотором смысле тоже морская дева. Но сводить образ этого существа к красотке с рыбьим хвостом, с зеркалом в руках и струящимися длинными волосами было бы серьезным упрощением.

Взять хотя бы коварную терминологию. Английское слово mermaid чаще всего переводят на русский как «русалка», хотя некоторые словари дают и иные варианты: «морская дева», «сирена», «наяда». В обиходе существо с телом женщины и рыбьим хвостом также называют, как правило, русалкой. На самом деле русалка — персонаж славянского фольклора, который не связан с морем, не имеет химерических черт да и в целом относится к нечистой силе, а не к альтернативному виду разумных существ, обитающих в море! Славянская русалка — лесной, луговой, речной дух с вредным характером; она появляется на свет, как правило, из-за определенных обстоятельств, связанных с рождением или смертью ребенка или молодой женщины (например, в русалку может превратиться некрещеное дитя или девушка, умершая незамужней). Даже если русалка имеет отношение к озеру, реке или болоту (то есть в нее перевоплотилась утопленница), у нее нет хвоста. В случае перевода на английский правильнее использовать заимствованное слово rusalka, а не упомянутое выше mermaid. Кстати, в славянском фольклоре есть и классические морские девы, женщины с рыбьими хвостами (фараонки).

Но это еще не вся путаница! Два других словарных варианта — «сирена» и «наяда» — тоже нельзя назвать абсолютно верными в семантическом и историческом смысле, причем не только в русском языке. Дело в том, что сирены — персонажи древнегреческой мифологии, те самые, чье пение едва не погубило Одиссея со спутниками, — изначально были наполовину птицами. Этот мифологический факт подтверждается множеством вещественных доказательств, скульптур и рисунков на древних амфорах. И есть немало текстов, которые говорят о том же: к примеру, в «Описании Эллады» Павсания упоминается о том, что музы, одержав победу над сиренами в состязании по пению, ощипали их перья и сделали себе венки. Если придерживаться древнегреческой терминологии, то женщину-рыбу правильнее было бы именовать «тритонкой» (хотя это была бы русалка с двумя хвостами, которая встречается на старинных картах и европейских гербах).

Фигурка сирены. 330–332 гг. до н. э.

Национальный музей, Варшава

Примерно до VII–VIII веков сирена оставалась женщиной-птицей, а потом в каталоге удивительных существ Liber monstrorum de diversis generibus ее облик преобразился — и получилось именно то создание, которое мы привыкли называть «русалкой».

Что касается наяд, а также нереид и океанид, то все они относятся к водным нимфам, природным божествам, и отличаются как от сирен, которые ближе к демонам, так и друг от друга. Многочисленные наяды были локальными божествами, в чьем ведении находились, к примеру, источники, колодцы или ручьи; иногда в мифах говорится о них как о дочерях богов, в том числе речных: Скамандра, Гидаспа, Инаха и так далее. Наяда могла стать возлюбленной или женой как бога, так и смертного и родить ему детей. В средневековый период этот античный мифологический мотив был по-прежнему широко распространен в Европе, только прекрасные девы, так или иначе связанные с источниками и реками, назывались не наядами и даже не нимфами, а ундинами — к ним вернемся чуть позже, у их мифа есть одна важная особенность, касающаяся человеческой души. Нереиды, в отличие от наяд, были связаны с морем и считались дочерями морского старца Нерея и океаниды Дориды; эти красивые девушки, как уже было сказано, символизировали все благие свойства морских просторов и глубин. Океаниды — три тысячи дочерей двух титанов, Океана и Тефии, — были, как бы парадоксально это ни прозвучало, божествами рек. Напомним, сам Океан в контексте древнегреческой мифологической географии тоже река, опоясывающая плоский обитаемый мир.

В Греции есть легенда про Фессалонику, сестру Александра Македонского, которая от скорби после его гибели попыталась утопиться, но превратилась в морскую деву и поселилась в Эгейском море. Встретив какой-нибудь корабль, она обязательно спрашивает моряков: «Жив ли царь Александр?» Если ответить, что да, живет и здравствует, правит всем миром, то Фессалоника не причинит никому вреда. Но горе тому, кто скажет ей правду…

К легендам о морских девах (наядах, нереидах, ундинах и т. д.), с которыми у воды знакомится какой-нибудь герой, тесно примыкают истории о волшебных женах, лебединых девах — оборотнях, способных менять обличье, снимая и надевая шкуру с перьями или крылья (необязательно лебединые). Хадебурга и Зиглингда, вещие сестры из «Песни о Нибелунгах», — именно лебединые жены, которые «носясь, как птицы… едва касались волн». Типичный сюжет этой категории отталкивается от случайной встречи у воды, в результате которой герой крадет волшебный предмет, не давая деве улететь и вынуждая стать его женой. Позже она возвращает утраченное (конкретный способ и обстоятельства в разных мифах / легендах / сказках описаны по-разному), немедленно исчезает, и протагонист либо отправляется в далекое путешествие, чтобы попытаться ее вернуть, либо осознает всю бессмысленность таких попыток.

Но вернемся к привычным мифическим женщинам-рыбам и попробуем выяснить, откуда они взялись, раз уж сирены и прочие древнегреческие персонажи как будто ни при чем. Надо признать, первоисточник «морской девы» как популярнейшего образа не всегда ищут в легендах, преданиях и мифах того или иного региона. Довольно много сторонников у теории, согласно которой этот гибрид человека и животного возник (и мы об этом уже упоминали в главе, посвященной Мами Вате) в результате встречи с некоторыми морскими млекопитающими: дюгонями, ламантинами и тюленями. Плиний Старший, говоря о нереидах и морских людях, явно описывает животных, а не мифических существ: «Также верно все, что думают о нереидах, только у них чешуя топорщится даже на тех местах тела, где оно выглядит как человеческое. Действительно, такую видели на том же побережье, и даже местные жители слышали издалека ее печальную предсмертную песню; а Божественному Августу легат Галлии писал о том, что на побережье находят много бездыханных нереид. Я знаю выдающихся людей из сословия всадников, готовых подтвердить, что они видели в Гадитанском океане морского человека, все тело которого совершенно похоже на человеческое; что он забирается по ночам на корабли, и та сторона корабля, на которую он усядется, сразу же кренится и даже уходит под воду, если он останется подольше»[33]. Вероятно, «выдающиеся люди» узрели примерно то же самое, что и все мы на вирусном видео, снятом несколько лет назад в заливе Эльд в штате Вашингтон, где два огромных морских льва забрались на маленькую яхту без хозяина, чтобы полежать там в свое удовольствие.

СЕЛКИ

В фольклоре Исландии, Ирландии и Шотландии, а также острова Мэн, Оркнейских и Фарерских островов распространены предания о людях-тюленях: оборотнях, способных по желанию принимать любой из этих двух обликов. Они известны под множеством имен; мы остановимся на варианте селки.

Уолтер Трейл Деннисон, описывая связанные с селки верования, бытующие среди жителей Оркнейских островов, объясняет, что тюленей издавна делили на две категории: в первую входили Phoca vitulina (обыкновенный тюлень) и его более мелкие сородичи, во вторую — крупные разновидности (например, тюлень-хохлач и серый тюлень), которые, как считалось, могли оборачиваться людьми.

Деннисон пишет, что их называли падшими ангелами, не настолько грешными, чтобы угодить прямиком в преисподнюю, но тем не менее утратившими право на рай. Другая народная версия происхождения селки заключается в том, что они были когда-то людьми, но за некие тяжкие прегрешения утратили право на человеческий облик, и возможность его на время вернуть дарована им лишь на суше.

В наиболее общем виде предания и сказки про селки — это истории о том, как некий житель суши случайно видит превращение тюленя в красивую девушку и, спрятав тюленью шкуру, вынуждает ее выйти за себя замуж. Заметить селки на берегу было не так уж трудно: они частенько собирались группами, чтобы понежиться на солнышке во время отлива, и в целом этих существ воспринимали скорее как нелюдимых и загадочных соседей, чем как опасных чужаков. Итак, оставшись с земным мужчиной, женщина-селки становится примерной женой, ведет хозяйство и рожает ему детей. По прошествии времени обстоятельства складываются таким образом, что утраченная шкура возвращается к хозяйке (нередко это происходит благодаря детям), и селки бросает земную жизнь, стремясь обратно в море. Случается, все эти годы там ее ждет возлюбленный того же племени, а то и настоящий супруг.

Но селки мужского пола также могли вступать в отношения с земными женщинами, причем по доброй воле! Как и женщины-селки, они в человеческом облике были весьма хороши собой, очаровательны и неотразимы, вследствие чего иной раз могли навещать на суше даже замужних дам, утоляя с ними страсть и не задерживаясь надолго. Деннисон рассказывает историю о жительнице Оркнейских островов по имени Урсилла. В молодости эта Урсилла была красивой, но высокомерной девушкой, которая отвергла всех женихов, чтобы в конце концов выйти замуж за отцовского батрака. Согласно официальной семейной истории, жили они долго и счастливо, она родила ему детей и была хорошей женой… Только вот ходили слухи, что на самом деле муж из него вышел совсем не тот, о каком мечталось Урсилле.

И вот как-то раз, если верить преданиям и молве, она вышла на берег и уронила в воду ровно семь слез, вследствие чего явился огромный селки и спросил, чего ей надо. Когда Урсилла честно объяснила свою проблему, селки назначил дату свидания — дескать, он может принять человеческий облик лишь по определенным дням, — и так завязался их тайный роман. Дети Урсиллы, зачатые от связи с селки, родились с перепончатыми пальцами на ногах и руках. Перепонки эти резали снова и снова, пока они не переставали срастаться, превратившись в ороговевшие наросты. И наросты, по свидетельству Деннисона — который был лично знаком с потомками Урсиллы (!), — спустя поколения продолжали мучить членов семьи, даже если те отродясь не занимались физическим трудом. Если факты и впрямь были таковы, с современной точки зрения остается лишь предположить, что у потомков Урсиллы была какая-то генетическая аномалия, схожая с бородавчатой эпидермодисплазией (более известной широкой публике как болезнь, от которой страдают так называемые люди-деревья), но, очевидно, не такая тяжелая.

Вернемся еще раз в далекое прошлое, чтобы как следует разобраться в мифических корнях морских дев и морских мужей. Что касается первых, то чаще всего древнейшей женщиной-рыбой называют сирийскую богиню Атаргатис, или Деркето. Это ошибка, но все-таки расскажем сначала о ней. Диодор Сицилийский в «Исторической библиотеке» пишет о Деркето как о морской деве и пересказывает миф, бытующий в Аскалоне: согласно этому мифу, несчастная каким-то образом оскорбила Афродиту и под влиянием мстительной богини любви отдалась красивому сирийцу, от которого родила дочь, а потом, застыдившись греха, убила возлюбленного, отнесла ребенка в пустыню и бросилась в озеро — где и превратилась в рыбу. Ее дочь, спасенная благодаря птицам, впоследствии стала легендарной царицей Семирамидой.

Овидий пишет то же самое:

…То ль о тебе, Деркетия, дочь Вавилона,

Им рассказать, как тебя, чешуей заменив тебе кожу,

В вид превратили другой палестинские — будто бы — воды.

Или, пожалуй, о том, как дочь ее, став окрыленной,

Поздние годы свои провела в белокаменных башнях?[34]

И наконец, Лукиан Самосатский в произведении «О сирийской богине» рассказывает, что видел в Финикии изображение Деркето: нижняя часть ее тела представляла собой рыбий хвост. Но наряду со свидетельствами о химерном облике Деркето были и другие, изображавшие ее без рыбьего хвоста, поэтому богиню нельзя однозначно причислить к морским девам.

Альфонс Барб отследил родословную морских дев, нимф, ундин и прочих дам, обитающих у воды, до первозданного океана Абзу — точнее, до Тиамат, его соленой и темной части, плодящей демонов. К этому выводу его подтолкнул сравнительный анализ многочисленных заклинаний, призванных отгонять болезнетворных демонов женского пола, в первую очередь владычицу мигрени — Антауру, «явившуюся из моря». Визуальные отображения этих демонесс очень часто содержат характерные признаки, сближающие их с рыбами (хотя не всегда можно с уверенность утверждать, что хвост у того или иного существа именно рыбий, а не змеиный, — к тому же оно может быть еще и крылатым). Объяснение А. Барба заключается в том, что все они пришли из океана хаоса и изначально выглядели как подобает хтоническим существам, но в эпоху древних греков, славившихся своей любовью к красоте, почти все переродились, за исключением сирен, горгон и некоторых других созданий. Позже все в некотором смысле вернулось на круги своя, и водные нимфы опять стали хвостатыми. Интерпретация А. Барба, с одной стороны, позволяет сделать вывод, что морские девы, наяды, нереиды и даже лебединые жены — если не родные, то хотя бы двоюродные сестры; с другой стороны, она сближает их с суккубами и злыми духами вроде Ламии и Мормо. Не очень-то хорошо с точки зрения классификации: совокупность мифических и легендарных персонажей получается чересчур пестрой. И все же трудно отрицать, что между ними и впрямь существует некое сходство: безобидная Русалочка Ханса Кристиана Андерсена — не правило, а исключение среди существ, большей частью коварных и опасных.

Есть еще один шумерский мифический персонаж, о котором упоминают совсем редко, — некая женщина-рыба Кулианна, одно из чудовищ, над которыми одержал победу древний бог-воин Нинурта, прицепивший ее труп к своей славной колеснице[35]. Приблизительно в тот же период, когда было записано предание о Нинурте (XXII в. до н. э.), были созданы некоторые артефакты шумерской культуры, содержащие изображения людей-рыб: существа женского пола именуются кулилту, мужского — кулилу. Кроме того, в мифах упоминается рыбочеловек Кулулу, входивший в число одиннадцати помощников грозной Тиамат. Его изображения также сохранились до наших времен. Вероятно, именно кулилту — древнейшие мифические морские девы, известные на сегодня.

Если уж мы перешли к морским мужам, нельзя не упомянуть о том, что повествует вавилонский историк и астролог Берос. Еще до потопа, случившегося при царе Ксисутре, к людям, жившим «беспорядочно, как звери», из вод Красного моря пришла некая ужасная амфибия с рыбьим телом, человеческой головой (в дополнение к рыбьей) и человеческими ногами (в дополнение к хвосту). Звали этого гостя из глубин Оанн — и его можно назвать предшественником Тритона или Главка. Оанн провел с людьми год, не принимая никакой пищи и возвращаясь на ночь в морские глубины. Он научил на тот момент диких обитателей Вавилона «всему, что относится к культурной жизни»: грамоте, математике, включая геометрию, разным искусствам, строительству городов и храмов, законотворчеству; а еще поведал им предание о сотворении мира, известное как «Энума элиш». Позже, по словам Бероса, появились другие такие же существа. Оанн считается одним из апкаллу — Семи Мудрецов, полубогов, которых создал благоволивший людям бог Энки (кстати, его время от времени изображали чешуйчатым, поскольку он изначально был богом воды, но все же без хвоста). Апкаллу были его помощниками, и в период до потопа этих существ описывали как химер с крыльями или иными нечеловеческими признаками. В более поздних мифах апкаллу внешне не отличаются от людей.

Иногда помимо Оанна упоминается еще один морской муж — древний сирийский бог Дагон (или Даган), чей образ известен благодаря упоминанию в Библии, где он назван «богом филистимлян», и творческому переосмыслению в «Мифах Ктулху», литературной вселенной Говарда Филлипса Лавкрафта, где он стал одним из грозных и непостижимых Древних богов. Историк и археолог Итамар Зингер указал, что представление о Дагоне как об амфибии или химере основано на том, что древнееврейское слово «даг» в переводе означает «рыба». Однако это пример так называемой народной этимологии, не опирающейся на неоспоримые свидетельства. Библейский текст — в том числе в синодальном переводе — никоим образом не намекает на то, что Дагон был наполовину рыбой: «И встали они поутру на следующий день, и вот, Дагон лежит ниц на земле пред ковчегом Господним; голова Дагонова и обе руки его лежали отсеченные, каждая особо, на пороге, осталось только туловище Дагона» (1-я Царств, 5:4). Можно согласиться и с выводом Зингера относительно того, что на образ Дагона могли повлиять изображения ранее упомянутой Атаргатис / Деркето. Изображение морского мужа в характерном головном уборе, которое чаще всего связывают с Дагоном, скорее всего, месопотамский монстр Кулулу.

Традиционное изображение Дагона, или Кулулу.

Morphart Creation / Shutterstock.com

Порождения предвечного океана Абзу, древнегреческие женщины-птицы, реальные дюгони, ламантины и тюлени — это лишь истоки русалочьей мифологии, основа для мотива, который буйным цветом распустился в европейском фольклоре. Русалки — морские девы — под разными именами и названиями встречаются повсюду, о какой бы эпохе мы ни говорили. В средневековый период получила распространение — не в последнюю очередь благодаря Парацельсу — легенда о Мелюзине, которая в результате материнского проклятия обзавелась рыбьим (по другой версии — змеиным) хвостом. Знаменитый алхимик называл таких, как она, ундинами и считал духами воды. Внешне они совсем как люди; хвост Мелюзины — связанное с проклятием исключение, а вовсе не правило. В отличие от лебединых дев и людей-тюленей, ундины не чураются людей, а стремятся к ним: дело в том, что, поскольку эти прекрасные женщины не сотворены Господом, у них нет души, поэтому после смерти они обречены превратиться в прах — или, по версии Андерсена, в морскую пену.

Мы живем триста лет, зато, когда нам приходит конец, от нас остается одна пена морская, у нас нет даже могил близких нам. Нам не дано бессмертной души, и мы никогда уже не будем жить, мы — как тростник; раз срезанный, он не зазеленеет вновь! У людей, напротив, есть бессмертная душа, которая живет вечно, даже и после того, как тело превращается в прах; она улетает тогда в синее небо, туда, к ясным звездочкам! Как мы можем подняться со дна морского и увидать землю, где живут люди, так они могут подняться после смерти в неведомые блаженные страны, которых нам не видать никогда!

Х. К. Андерсен. «Русалочка»[36]

— Душа — это, должно быть, что-то очень милое, но и очень страшное. Боже правый! Не лучше ли, святой отец, и вовсе не иметь ее?

Фридрих де ла Мотт Фуке. «Ундина»[37]

Помимо Русалочки Андерсена и Ундины Фридриха де ла Мотт Фуке, существует еще одна довольно известная европейская водяная дева — Лорелея. Однако ее миф — совсем новый, литературный, придуманный в начале XIX века немецким автором Клеменсом Брентано и включенный в сборник Des Knaben Wunderhorn. Alte deutsche Lieder («Волшебный рог мальчика. Старинные немецкие песни»). Плод воображения Брентано оказался крайне живучим: история о Лорелее вдохновила Генриха Гейне на всемирно известное стихотворение, написанное в 1824 году, а затем породила и другие литературные и музыкальные произведения.

Миф о рейнской нимфе, несущей погибель судам, теснее соприкасается не с историями об ундинах и наядах, а с преданиями о никсах, германских водных духах (или даже демонах), у которых есть множество северных собратьев, а также кое-что общее со славянскими водяными.

В разных регионах Северной Европы никсы и аналогичные им духи могли быть мужского или женского пола (иногда соответственным образом менялось их наименование: например, водяной мужского пола — никс, женского — никса). Они обитали у воды и часто играли на скрипке или пели, заманивая прохожих — как правило, с целью их утопить, но бывали исключения. Норвежский фоссегрим и швейцарский стрёмкарл славились своей игрой, от которой пускались в пляс даже хромые, и могли обучить желающего, однако требовали жертвоприношения, чьи скрупулезно продуманные детали зависели от региона обитания существа (где-то был нужен белый козел, а где-то — черный ягненок). Впрочем, если соискатель ошибался, с ним ничего страшного не случалось: водяной мог в гневе сломать собственный инструмент или мстительно обучить человека только настройке, а не игре. В удачном случае фоссегрим или стрёмкарл брал ученика за руку и водил его пальцами по струнам до тех пор, пока те не начинали кровоточить. После такого непростого урока человек становился музыкантом, которому не было равных.

Теодор Киттельсен (1857–1914). Водяной.

Национальный музей Норвегии, Осло

Никсы и их многочисленные собратья могли менять облик: иногда они выглядели как мужчины или женщины, но порою становились животными (как правило, лошадьми, о которых подробнее рассказано в следующем разделе, а еще рыбами и змеями) или даже предметами, которые плавали на поверхности воды. В качестве предмета могли выступать красивый цветок или что-то драгоценное — иными словами, то, за чем очень хочется подойти поближе к реке и наклониться, протянуть руку… Что еще надо водяному?

В человеческом облике у никса есть какой-нибудь изъян: например, уши неправильной формы, заостренные, как у зверя, а у никсы с подола юбки капает вода. Заметив эти тревожные признаки, внимательный путник мог спастись бегством и остаться в живых.

Британские легенды и сказки о водяных отличаются от германских преданий о никсах тем, что нечисть в них, как правило, очень уродливая. Пег Паулер, Зеленозубая Дженни, Черная Аннис и жуткий гриндилоу — у всех этих существ пугающий внешний вид, что не мешало им заманивать людей, особенно детей, в омуты.

В Ирландии есть легенда, связанная с озером Лох-Ней, согласно которой оно возникло из-за того, что под домом некоего Эохайда, сына Майрида, короля Мюнстера, проснулся источник и воды затопили все вокруг. Выжила только дочь Эохайда, которую звали Либан: она провела год в комнате или пещере под озером, а потом превратилась в женщину-рыбу. Во времена святого Комгалла (VI–VII вв.) она попалась в рыбацкие сети, которые раскинул один монах, и согласилась выйти на сушу. Там приняла крещение, после чего умерла и, обретя христианскую душу, вознеслась на небо.

Интересно, что героиню этого предания зовут так же, как подругу Фанд, жены Мананнана Мак Лира из легенды, упомянутой в четвертой главе. Превращение в рыбу (пусть и наполовину) с последующим выходом в изменившийся, христианский мир отчасти напоминает легенду про Финтана, мужа Кесайр, о котором говорилось в третьей главе. И конечно, финал — с обретением души и вознесением — заставляет подумать о «Русалочке» Андерсена и о том материале, на котором она основана.

А вот на Пиренейском полуострове мы вновь встречаем красивых и уже не таких опасных духов источников, ручьев, фонтанов: в Португалии они называются моуры (заметим, эти духи могут обитать не только у воды, но и, например, в пещерах), в Астурии — ксаны, в Кантабрии — анханы, в Стране Басков — ламии. Все вышеперечисленные духи имеют облик красивых женщин, которых можно повстречать у воды расчесывающими свои прекрасные локоны. Такая встреча может привести к различным результатам, но все-таки, в отличие от германских никсов и английских водяных, пиренейские олицетворения водной стихии чаще доброжелательны к людям.

Симби (мн. ч. — бисимби) — природный, зачастую водяной дух в религии народа конго и в североафриканском магическом культе худу. Как и в случае с другими упомянутыми в этой книге сверхъестественными существами африканского происхождения, бисимби оказались в Америке из-за работорговли, и вера в них распространилась, в частности, в Южной Каролине. Там, как считали чернокожие рабы, трудившиеся на плантациях, в каждой достаточно большой карстовой воронке поселился симби, и все они отличались друг от друга размерами, внешним видом и привычками. Кто-то появлялся лишь на закате или на рассвете, кого-то можно было увидеть только ночью. Обычно их замечали сидящими на краю воронки или на перекинутой через нее доске, словно на мостике. Симби мог быть белокожим или чернокожим, а также красным, зеленым или пятнистым; он мог принять облик человека, змеи (как большой, так и маленькой), тыквы-горлянки, какого-нибудь деревянного или глиняного предмета, а также искры. Бисимби были духами места, способными влиять на благополучие тех, кто жил поблизости, и особенно на все, что связано с деторождением. В отличие от европейских ундин, бисимби не завидовали людям и не стремились попасть в их мир, хотя и могли время от времени принимать человеческий облик, особенно вид близнецов, которые у многих африканских народов считались магическими детьми.

Если же говорить о славянской демонологии, то водяной — очень известный персонаж. Водяные жили во всех прудах, реках и озерах. Называли их по-разному: водяные черти, водяные хозяева, водяные дедушки и так далее. Образ водяного явно очень древний, но уже в христианскую эпоху он слился с образом беса (то есть его, как лешего, домового и прочую нечисть, стали считать чертом или падшим ангелом).

Водяной, как пишет Е. Левкиевская, — это седобородый плешивый дед в грязи и тине, обнаженный или одетый в красную рубаху, нередко сине-зеленый, как утопленник, или радужный, как рыбья чешуя. Водяной может иметь звериные или рыбьи черты, вроде копыт, перепончатых гусиных лап или коровьего хвоста. Он, как и другие водные духи, описанные в этом разделе, оборотень и способен стать «невидимым или обернуться рыбой, зверем, птицей, сомом, щукой, карпом, большой черной рыбой или рыбой с крыльями, уткой, гусем, петухом»[38]. Живет водяной на дне омута или где-то под мельничным колесом, а то и на заброшенной водяной мельнице. В определенное время дня и в особые дни и ночи (например, в ночь на Ивана Купалу, в Ильин день) он наиболее опасен. Жена водяного зовется водянихой или водяницей, и ее образ со временем слился с образом русалки, хотя это, строго говоря, разные персонажи: олицетворение воды в первом случае и неупокоенный дух — во втором.

Водяной на иллюстрации Ивана Билибина.

Mythologie generale. Paris: Larousse, 1934

Водяной относится к людям враждебно, его следует остерегаться, поскольку он в своей стихии силен и вдобавок весьма коварен: способен притвориться утопающим с целью заманить человека в воду. Чтобы задобрить водяного, ему приносили жертвы и делали подношения (соль, табак, лапти). Неудивительно, что чаще других с водяными сталкивались рыбаки и мельники, но были еще пасечники, которые, как отмечает Е. Левкиевская, считали его покровителем пчел и не скупились на подарки.

Е. Левкиевская и Н. А. Криничная упоминают также циклы быличек о водяных-картежниках, которые соперничали друг с другом посредством той или иной азартной игры, и победа или поражение одного из духов влекли за собой стихийные, природные перемены: из озера уходила рыба, случалось наводнение и так далее.

Японский водяной называется каппа. Он небольшого роста, отчасти похож на лягушку с панцирем черепахи или гибрид лягушки и обезьяны. У него зеленая кожа, покрытая чешуей или слизью, перепончатые лапы и клюв. Важная деталь — углубление на макушке, в некотором смысле блюдце, которое должно быть всегда наполнено водой; таков секрет волшебной силы каппы и одновременно его уязвимость, поскольку водяной отличается необыкновенной вежливостью и всегда отвечает на поклон — то есть его можно хитростью заставить поклониться, чтобы вода вытекла (в этом случае он может не только утратить силу, но и умереть). Обитают эти существа в пресных водоемах.

Каппа. Нэцке XIX в.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Привычное поведение каппы варьирует от шалостей, вроде мелкого воровства и заглядывания женщинам под кимоно, до по-настоящему опасных вещей. Как и прочие водяные, описанные в этой главе, каппа способен утопить жертву (несмотря на свой малый рост — примерно с ребенка трех-четырех лет от роду, — в драке он сильный и довольно опасный противник). Каппа любит утаскивать под воду лошадей и коров. Но, пожалуй, самый причудливый миф о каппе тот, в котором водяной стремится вырвать у жертвы печень через задний проход, попутно добыв некий орган под названием сирикотама — шарик, расположенный у входа в анус и содержащий жизнь или душу человека. Его извлечение означает смерть; добытую драгоценность каппа в знак уважения дарит царю-дракону. Возможно, японский водяной — самое гротескное существо из всех, какие упоминаются в этой книге.

А вот если хитростью или силой добиться от каппы содействия, он может научить полезным штукам: в частности, каппы считаются знатоками единоборств, включая сумо, они знают толк в захватах, умеют выворачивать конечности и вправлять вывихи. Хорошие советчики для будущих бойцов и костоправов!

ТОПОТ НА БЕРЕГУ

Как уже было сказано, древнегреческий Посейдон, владыка моря, одновременно связан с лошадьми, причем эта связь возникла еще до того, как его стали считать богом морских просторов и штормов. Но любимые животные Посейдона вовсе не единственные кони в морской мифологии! Даже гиппокампами дело не ограничивается. Зачастую существа, принимающие лошадиный облик, тесно смыкаются с морскими девами и речными / озерными духами из предыдущего раздела: например, у них очень много общего с германскими никсами. При этом водяные кони гораздо ближе к демонам и обладают достаточным своеобразием, чтобы им уделить особое внимание.

Кроме того, бывают водяные коровы и быки. Иногда они ведут себя схожим образом с водяными лошадьми, но чаще отличаются более спокойным и даже добрым нравом. О них мы тоже расскажем в свой черед.

Слово «гиппокамп» по своему происхождению греческое, однако сами морские кони (химеры, у которых верхняя половина тела лошадиная, а нижняя — рыбья; с учетом того, как сильно извивается хвост, даже отчасти змеиная) встречаются и в мифологиях других народов. Например, на отчеканенных в IV веке до н. э. монетах из города Тир финикийский бог Мелькарт изображен верхом на гиппокампе.

Гиппокампы и козероги

Гиппокамп и другие морские чудища. Гравюра Николаса де Брёйне (1581–1656).

Рейксмузеум, Амстердам

Древнегреческие мифические персонажи — разумеется, связанные с морем, — тоже часто ездили на гиппокампах; эти существа, если верить многочисленным сохранившимся изображениям, считались излюбленными скакунами нереид. Что касается скакунов самого Посейдона, то в текстах их анатомия описана далеко не всегда, и все-таки можно с разумной уверенностью утверждать, что и он предпочитал запрягать в колесницу именно тех коней, которые уверенно чувствовали себя в воде.

В наше время гиппокамп — в первую очередь геральдический символ, а еще архитектурное или скульптурное украшение, как, например, и горгульи Нотр-Дама. В этом контексте, возможно, самые известные в мире гиппокампы составляют часть римского фонтана Треви.

Сохранились также изображения существ, которых называют ихтиокентаврами: верхняя часть тела у них человеческая, далее следуют лошадиный фрагмент с передними ногами и мощный рыбий хвост. Два таких «морских кентавра», Афрос и Бифос, олицетворяют соответственно морскую пену и морскую бездну. Мы можем их увидеть на мозаике, обнаруженной в турецком городе Зевгма и посвященной одному из самых распространенных сюжетов древнегреческой мифологии — рождению Афродиты.

Есть еще одна похожая химера, о которой знают все, — морской козел, козерог. Согласно интерпретации, основанной на древнегреческой мифологии, существо, которое мы так называем, — прообраз созвездия — либо коза Амалфея, выкормившая Зевса, либо претерпевший неудачную метаморфозу во время бегства от Тифона бог Пан. Следует отметить, что астрономического козерога не всегда изображают в виде химеры, он может быть и просто козлом.

Бифос и Афрос. Рисунок Джани Феличе. Ок. 1800 г.

Смитсоновский музей американского искусства

Римский писатель и философ Клавдий Элиан в своем сочинении «О природе животных» упомянул и других существ с рыбьими хвостами, о которых знали в древние времена. Правда, водились они далеко от Греции, Рима и всего Средиземноморья.

Те [обитатели Тапробаны[39]], которые живут близ моря… посвящают себя ловле рыбы и морских чудовищ (ketea). Ибо утверждают они, что море, омывающее остров, порождает несчетное множество рыб и чудищ, среди коих встречаются имеющие головы львов и леопардов, волков и баранов и даже, что еще удивительнее, имеющие облик сатиров (satyroi) с женскими лицами, с шипами вместо волос. И о других, наделенных странной формой, рассказывают они: облик сих существ даже люди, искусные в живописи и соединении тел различных очертаний, этакие творцы диковинных зрелищ, не смогли бы изобразить в точности или представить на всеобщее обозрение, невзирая на все свое художественное мастерство; ибо у созданий, о которых идет речь, огромные витые хвосты, а вместо ног — когтистые лапы с плавниками. Я также узнал, что они земноводные: ночью пасутся на полях, поедая траву, как скот и грачи; им нравится поглощать спелые плоды финиковой пальмы целиком, посему трясут они деревья, обхватив мягкими и гибкими хвостами. И когда от сильного сотрясения проливается финиковый дождь, существа пируют. На исходе ночи, до того как воссияет солнце, создания погружаются в океан и исчезают вместе с первыми проблесками зари.

Водяные коровы и кони-оборотни

Как уже было отмечено ранее в этой главе, германские никсы умели превращаться в коней, и с конями же связан образ древнегреческого Посейдона. Надо признать, что водяные кони и быки встречаются во многих мифологиях, у разных народов. Даже в индуизме есть чудесная корова — Сурабхи, что значит «сладко пахнущая», — которая возникла во время пахтанья Молочного океана вместе со множеством других чудес. Египетская богиня Нут изображалась в образе Небесной коровы, связанной с космосом. А в скандинавской мифологии была Аудумла — корова, возникшая из инея вместе с великаном Имиром, который питался ее молоком. Сама Аудумла лизала соленые камни, покрытые инеем, и так появился на свет Бури, прародитель асов.

В мифологии народов Русского Севера, как отмечает Н. А. Криничная, встречаются былички и бывальщины, в которых из некоего водоема выходят коровы: большие, тучные, гладкие, очень сытые и непременно дойные, — что определяет их «как средоточие обилия и плодородия»[40]. Коровы дают волшебное молоко в больших количествах, а если крестьянину удается надолго оставить у себя корову или быка — то и прекрасное потомство. Владельцем удивительных существ выступает хозяин воды — водяной, либо хозяйка — водяниха-девка. Завидев случайных свидетелей того, как волшебные коровы пасутся на берегу, хозяин или хозяйка принимает меры, чтобы поскорее загнать их обратно в воду. Эти, казалось бы, непритязательные истории о странных происшествиях имеют глубокий смысл: «Для архаического мировосприятия нередко характерна обратная причинно-следственная связь. Водяная корова осмысляется как персонификация причины, порождающей появление земли / суши. А возникновение этой земли / суши представлено как следствие выхода водяной коровы из глубин, приравненных к первозданной водной стихии»[41].

Водяная лошадь — келпи — необычайно популярный персонаж фольклора Британских островов. В каждом регионе Англии, Шотландии, Уэльса и Ирландии обитают, если верить преданиям, особые разновидности этих существ, а в былые времена говорили, что они живут попросту в каждом озере, лохе[42], реке и на морском побережье. Иногда в зависимости от места обитания меняется и конкретное название существа.

Келпи — оборотень. В естественной форме это красивая кобыла или жеребец, обычно черного цвета, способные по желанию и при необходимости становиться человеком. В первом случае одна из типичных стратегий келпи — заманить, увлечь намеченную жертву, чтобы та сама возжелала на нем прокатиться, а затем прыгнуть в воду и где-нибудь на глубине без помех перекусить или хотя бы напиться крови (говорят, на следующий день на берегу находят печень — и больше ни следа от того бедолаги, которому заморочил голову водный демон). Такие келпи, скорее, лошадки, иногда и вовсе пони: симпатичные, ласковые, совершенно безобидные на вид. Но бывает и по-другому: водяной дух в облике коня даже не пытается казаться безопасным и, выбираясь из своего обиталища в озере или реке, хватает что попало, будь то человек или какое-нибудь животное, разрывает на части, после чего исчезает без следа. Так ведут себя, например, водяной конь кабилл-ушти с острова Мэн или эх-ушге (у которого еще и шкура становится клейкой, так что у жертвы почти не остается шансов спастись) с Шотландского высокогорья.

А еще водяной оборотень может охотиться на людей в человеческом облике: иногда так поступает упомянутый эх-ушге, а еще, к примеру, в фольклоре Оркнейских и Шетландских островов есть истории о танги. Это существо превращается в старика, покрытого водорослями, и пристает к одиноким путникам вблизи от своего лоха, а если удается затащить жертву в воду — пожирает. Помимо водорослей, прилипших к одежде, оборотня можно опознать также по песку в волосах; в некоторых историях у них в человеческом облике сохранялись копыта, но это может быть позднейшее влияние христианских мотивов, не оставляющих сомнений в демонической природе таких существ.

Водяной конь кевил-дур из валлийского фольклора умеет… летать. Логично, что свою жертву он способен не только утопить, но и сбросить с большой высоты. Мари Тревельян пересказывает истории о кевил-дуре, в которых это существо предстает в облике красивой лошадки белой или серой масти, которая привлекает путников, а потом носит их по горам, болотам, через заросли ежевики и прочие интересные места, пока несчастные не валятся без сил. Но есть и другая история: в ней кевил-дур, приняв облик всадника, едущего шагом и слабо светящегося, вывел странника из долины, которую той же ночью затопило, — иными словами, спас бедолаге жизнь. Таким образом, это существо не настолько кровожадно, как другие, но все-таки не стоит искать с ним встречи.

Есть и другие разновидности водяных лошадей, представляющие меньшую опасность: в частности, на Шетландских островах водятся шупилти или нугглы — они гораздо чаще устраивают жестокие розыгрыши или пугают, чем по-настоящему вредят людям. Они исключительно мужского пола; выглядят обычно как красивые жеребцы или симпатичные упитанные пони. Цвет шупилти — как исключение — не черный, а серый, от стального до очень светлого, почти белого. Обычно шупилти всем своим видом изображает покорность, побуждая случайного путника сесть ему на спину, а добившись своего, моментально прыгает в самое глубокое место озера или реки. И всё!

Пука из ирландского фольклора не связан с водной стихией, но тоже любит оборачиваться конем и, обманом приманив седока, носить его по горам и долам до полного изнеможения. Особенность ирландских преданий заключается в одном полезном совете: забавы пуки без труда прекратит тот, у кого на ногах шпоры. Впрочем, кто носит шпоры просто так? Особенно если речь о женщинах и детях, которых водяные кони частенько выбирают в качестве жертв…

Но даже опасные кабилл-ушти, не говоря уже о шутниках-нугглах, выглядят скромно на фоне подлинного демона Оркнейских островов — наклави, чье дыхание отравляет посевы и вызывает болезни домашнего скота. На Шетландских островах аналогичное существо зовется маккелеви. Вместе с тем этот демон — из тех, кого избегали называть по имени да и упоминать как-то иначе, чтобы ненароком не призвать его из морских глубин. Некий житель Оркнейских островов как-то заявил, что видел наклави собственными глазами и ему посчастливилось выжить после этой встречи. Согласно подробному описанию, которое дошло до нас благодаря фольклористу Уолтеру Трейлу Деннисону, наклави — химера без кожи, с обнаженными мышцами, жилами и сосудами, состоящая из торса мужчины на спине коня (у которого, по разным версиям, то есть голова, то нет — иными словами, наклави бывает и непохожим на привычного нам кентавра). Человеческие руки такие длинные, что касаются земли, а на лошадиных ногах — плавники. Если конская голова существует, то у нее разверстая пасть, источающая ядовитое зловоние, и единственный глаз, полыхающий красным пламенем.

Наклави — существо морское, и от него можно спастись, перейдя ручей с пресной водой. А если это не удалось, то помочь жертве демона способна лишь древняя Морская Мать, также живущая в глубинах (где, строго говоря, ей полагается держать наклави в заточении, но иногда он сбегает, чтобы сеять бедствия на островах).

Наклави преследует островитянина. Гравюра Джеймса Торранса.

Scottish Fairy and Folk Tales. London: Walter Scott, 1901

А вот водяные быки, как уже было сказано в начале раздела, гораздо менее опасны, чем водяные кони. Их куда сильнее интересуют стада, принадлежащие людям, чем сами люди, причем интерес этот обычно не гастрономический, а плотский. Корова в стаде может родить от такого быка, но лишь в некоторых случаях теленок оказывается жизнеспособным или хотя бы выглядит теленком. Случается, водяные быки даже помогают при столкновении с по-настоящему грозными потусторонними силами. В Шотландии такие волшебные существа называются крод мара, на острове Мэн — тару ушти.

Ирландское сверхъестественное существо под названием глаштин выбивается из классификации: его считают то водяным конем, то водяным быком, то гоблином, обитающим у воды и умеющим превращаться в человека. Однако в человеческом облике у него остаются длинные лошадиные уши, и по этой причине встречи с глаштином заканчиваются чаще комически, чем трагически. Например, угодившая в плен к глаштину девушка могла спастись, попросту отрезав или оторвав часть юбки, а также заставив петуха запеть раньше времени, — несомненно, келпи, кабилл-ушти или эх-ушге такие мелочи не остановили бы.

В бретонской легенде о гибели города Кер-Ис у его владыки, короля Градлона Великого, был конь Морварх. Градлон получил этого удивительного скакуна от жены, загадочной «королевы Севера» Малгвен, которую некоторые исследователи мифа называют феей. Морварх был черным, из его ноздрей вырывалось пламя; он мог передвигаться по воде, как будто летал над нею. Однако с Морвархом как мифической или легендарной фигурой есть серьезная проблема: у него отсутствует четкая «родословная», и нельзя исключать, что он представляет собой относительно недавнее добавление, основанное на кельтских преданиях (или, возможно, на образе коня Энбарра, принадлежавшего Мананнану Мак Лиру).

В «Авесте», старейшем памятнике древнеиранской литературы, описана космическая битва между божеством по имени Тиштрия, связанным с дождем и плодородием, и дэвом (демоном) засухи Апаошей. Первый во время этой битвы принял облик белого коня, второй — черного, плешивого, пугающе безобразного.

Глава 6. МОНСТРЫ

ПОРОЖДЕНИЯ ГЛУБИН

Высшие морские боги предпочитают обитать в ином мире, малые — в своих дворцах, расположенных где-то на самой границе реальности. Духи и демоны, как правило, живут бок о бок с людьми, потому-то с этими существами повстречаться проще всего. Еще одна категория сверхъестественных созданий, связанных с водой, включает обитающих в нашем мире (как правило, в отдаленных, труднодоступных уголках, которых в былые эпохи было гораздо больше, чем сейчас), а также за его пределами — и это монстры.

Морское чудовище. Миниатюра из манускрипта Закарии аль-Казвини (1203–1283) «Чудеса сотворенного и диковинки существующего».

Художественный музей Уолтерса, Балтимор

Мифические чудовища весьма разнообразны, среди них попадаются как всем известные, так и совершенно уникальные экземпляры. Однако бо́льшую часть этой пестрой орды все-таки можно разделить на несколько категорий: с одной стороны, конечно, можно учесть конкретное место обитания, и тогда монстры будут морскими, речными и озерными; с другой стороны, если опираться на форму тела и прочие особенности, то речь пойдет о драконах и змеях, гигантских китах и существах размером с остров, кракенах (как же без них!), а также о созданиях, не поддающихся классификации.

УДОЮ ВЫТАЩИТЬ ЛЕВИАФАНА

Неоднократно упомянутая богиня Тиамат, воплощение первобытного хаоса в шумерской мифологии, в эпосе «Энума элиш» поначалу не описана в подробностях — о ней говорится просто как о «женщине». Однако в битве с Мардуком она предстает в явно чудовищном облике («пасть Тиамат раскрыла — поглотить [Мардука] хочет»), а когда бог-победитель разделывает ее труп, создавая небо и землю, уже не остается сомнений в том, что речь не просто о великанше: «Загнул ее хвост, скрутил как веревку». На древних рельефах, посвященных битве Мардука и Тиамат, мы видим змею титанических размеров. Можно сделать вывод, что, по крайней мере, в некоторых случаях Праматерь богов — не человекоподобное существо, а змей или дракон.

Но Тиамат не первый морской змей / дракон, вступивший в поединок с богом-громовержцем; такой древний мотив встречается на Ближнем Востоке достаточно часто, чтобы многие исследователи называли его универсальным и интерпретировали как борьбу порядка и хаоса, показанную через их олицетворения. Существует, в частности, угаритский мифический цикл о боге бури Баале, связанном с плодородием, датируемый 1500–1300 годами до н. э. В цикл входит история о сражении Баала с богом моря Ямом, спутником которого был семиглавый змей Латану. В более ранней версии этого мифа зме́я, с которым приходится вступить в бой Баал-Хададу, называют Темтумом. Есть другие боги и другие змеи, чья вражда также представляет собой выражение упомянутого мифического мотива о борьбе порядка с хаосом, добра со злом, творения с энтропией.

Из той же когорты морских чудовищ и библейский Левиафан, удостоившийся столь подробного описания, что мы можем представить его себе вплоть до последней мелочи, — и картина получается весьма грозная.

Как многочисленны дела Твои, Господи! Все соделал Ты премудро; земля полна произведений Твоих. Это — море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем.

Псалтирь, 103:24–26

Убийство Левиафана. Гравюра Гюстава Доре.

The Holy Bible: Containing the Old and New Testaments, According to the Authorized Version. With illustrations by Gustave Doré. London, Paris, New York & Melbourne: Cassell and Company, Limited, n.d., [1886]

20 Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

21 Вденешь ли кольцо в ноздри его? Проколешь ли иглою челюсть его?

22 Будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

23 Сделает ли он договор с тобою и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

24 Станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

25 Будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

26 Можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его — рыбачьею острогою?

27 Клади на него руку твою и помни о борьбе: вперед не будешь.

Иов, 40:20–27

1 Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

2 Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?

3 Кто предварил Меня, чтобы Мне воздавать ему? Под всем небом все Мое.

4 Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их.

5 Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его?

6 Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его — ужас.

7 Крепкие щиты его — великолепие; они скреплены как бы твердою печатью.

8 Один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними.

9 Один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются.

10 От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари.

11 Из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры.

12 Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла.

13 Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя.

14 На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас.

15 Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут.

16 Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов.

17 Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса.

18 Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы.

19 Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево.

20 Дочь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву.

21 Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеется.

22 Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи.

23 Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь.

24 Оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою.

25 Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным.

26 На все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

Иов, 41:1–26

Левиафан не единственное хтоническое морское чудище, которое появляется на страницах Библии. Внимательный читатель заметит, что в первой главе Книги Бытия упоминаются не только «рыбы морские», но и — в синодальном переводе — «рыбы большие». В других переводах они прямо именуются «морскими чудовищами», а в Септуагинте — драконами. В иудаизме они называются танинним: этим словом можно обозначить как существо с удлиненным телом, то есть змея или дракона, так и большую рыбу, то есть кита (в Библии короля Якова интересующие нас существа называются great whales, «великие киты»).

Карточка с созвездием Кита из набора «Зеркало Урании». 1824 г.

Библиотека Конгресса, США

Вы когда-нибудь задумывались о том, почему изображения, соответствующие древнему созвездию Кита, абсолютно непохожи на всем известное млекопитающее? Дело вовсе не в прихоти астрономов или художников. Cetus — Цет или Кет, он же древнегреческий κῆτος («морское чудовище») — большой монстр, с которым приходится сразиться Персею, чтобы спасти Андромеду. Кета изображали и описывали как змееподобную рыбу или химеру с головой пса и телом дельфина. Он фигурирует не только в контексте мифов о пожирании прекрасных девушек — верхом на кетах ездили нереиды.

Таким образом, называя кита китом, мы зовем его — буквально! — «чудовищем».

В скандинавской мифологии великий морской змей зовется Ёрмунганд. Он появился на свет от бога Локи и великанши Ангрбоды, и, согласно пророчеству, от всех троих детей этой пары следовало ждать великой беды (двумя другими были волк Фенрир и Хель, владычица царства мертвых). Всеотец Один бросил Ёрмунганда в Мировой океан, и змей, пребывая там, так вырос, что опоясал весь мир и укусил себя за хвост. В «Младшей Эдде» описано, как властитель замка Утгард предложил богу Тору поднять серую кошку: дескать, это всего лишь такая забава у великанов. Тор подхватил ее посреди брюха, но ничего не вышло: как ни старался бог грома, кошка лишь выгибала спину дугой. В конце концов, когда он приложил все силы, она оторвала от земли одну лапу. Это напугало всех присутствующих, ведь под видом кошки ему подсунули Ёрмунганда. «И едва достало [у змея] длины удержать на земле хвост и голову. И так высоко [Тор] поднял руку, что близко было до неба».

Вторая история, также содержащаяся в «Младшей Эдде», повествует о рыбалке Тора и великана Хюмира. Хюмир не хотел брать бога грома с собой в море, поскольку сомневался, что от такого маленького и молодого спутника будет хоть какой-то толк. В конце концов великан велел ему самостоятельно раздобыть приманку, и Тор с этой целью убил большого быка по имени Вспоровший Небеса из стада, принадлежавшего Хюмиру. Отплыв достаточно далеко — туда, где рыбачить, по словам великана, было опасно из-за Мирового Змея, — Тор насадил бычью голову на крюк с привязанной к нему крепкой лесой и закинул приманку за борт.

Мировой Змей заглотнул бычью голову, а крюк впился ему в нёбо. И когда Змей почувствовал это, он рванулся так яростно, что кулаки Тора ударились о борт. Разгневался тогда Тор, и возросла в нем сила аса. Он уперся, да так, что пробил ногами дно лодки и встал на морское дно, а Змея подтащил к самому борту. И можно смело сказать, тот не видал страшного зрелища, кому не довелось видеть, как Тор вперил глазищи в Змея, а Змей уставился на него, извергая яд[43].

Испуганный Хюмир перерезал лесу Тора, и Ёрмунганд уплыл. Бог грома метнул ему вслед свой знаменитый молот, и — одни говорят — тот оторвал змею голову, а другие утверждают, что змей благополучно удрал и залег на океанском дне в ожидании реванша.

Третий мифический сюжет, в котором фигурирует Ёрмунганд, содержится в «Младшей Эдде», «Прорицании вёльвы» и некоторых других текстах. Он описывает Рагнарёк — Гибель Богов, во время которой море хлынет на сушу, поскольку Мировой Змей полезет на берег и извергнет так много яда, что им напитаются воздух и вода. В конце концов Ёрмунганд и Тор погибнут от рук друг друга.

В индуизме и ведизме грандиозных размеров змей, у которого тысяча голов (хотя на различных изображениях их может быть значительно меньше), зовется Шеша. Он представляет собой аватару бога Вишну, охранителя мироздания; в свою очередь, воплощениями Шеши считаются ряд мифических личностей, включая Лакшману, героя эпоса «Рамаяна», и легендарного мыслителя Патанджали. На головах Шеши покоятся все миры вселенной, а сам он обитает ниже Паталы — семи подземных миров, населенных существами демонической природы.

Шешу изображают, как правило, свернувшимся кольцами в водах Гарбходаки, причинного (мирового) океана в индуизме. На кольцах чудовища возлежат Вишну и Лакшми, его супруга. Другое имя этого существа — Ананташеша — подразумевает, что змей олицетворяет бесконечность.

ЧУДО-ЮДО РЫБА-КИТ

В средневековых бестиариях, а также в известном сборнике II века н. э. «Физиолог» встречается морской монстр аспидохелон, который своим обликом напоминает кита или черепаху настолько громадных размеров, что его можно перепутать с островом. Когда такое случается, моряки могут пристать к монстру, разбить лагерь и развести костры на его спине. В самый неподходящий момент аспидохелон нырнет, увлекая за собой всех бедолаг, которые поддались обману, а то и пришвартованные корабли. Схожее коварство этот монстр проявляет и в том, что касается питания: он источает аромат, почуяв который рыбы поменьше сами плывут ему в пасть. «Физиолог», будучи не столько справочником по зоологии, сколько нравоучительным произведением, типичным для своего времени, подводит итог: именно так и действует в нашем мире Сатана.

Аспидохелон. Миниатюра во фрацузском бестиарии. Ок. 1270 г.

Музей Гетти, Лос-Анджелес

Аналогичный постулат мы находим и в более позднем Эксетерском кодексе.

У кита есть еще одна хитрость: когда он голоден, он открывает рот, и оттуда исходит сладкий запах. Рыбу обманывает запах, и она заплывает ему в рот. Внезапно челюсти кита смыкаются. Точно так же любой человек, который позволит соблазнить себя сладким запахом и склонить к греху, попадет в ад, отверстый дьяволом, — ежели человек этот ублажал тело свое, а не дух. Когда дьявол приводит подобных людей в ад, с грохотом смыкает он челюсти свои, уста адовы. Никто не в силах выбраться из них, в точности как ни одна рыба не может вырваться из пасти кита.

Уста адовы. Миниатюра из манускрипта XIII в.

Музей Гетти, Лос-Анджелес

Интересное мнение на этот счет высказали София Кингсхилл и Дженнифер Уэствуд: «Представление могло быть основано на сладком запахе амбры, воскообразной субстанции, которую находят во внутренностях кашалотов и испокон веков ценят в качестве ингредиента духов, но каково бы ни было объяснение, аналогия очевидна. Кит символизирует искушение, посредством коего дьявол губит грешника, вследствие чего его разинутая пасть превращается в уста адовы»[44]. Третью и последнюю трактовку этой древней легенды мы приведем в следующем разделе, посвященном кракену.

С похожей рыбой — Ясконтием — столкнулся в море святой Брендан с братьями, сопровождавшими его в знаменитом путешествии. Все они едва не погибли и потеряли часть провианта, когда «остров» зашевелился и начал погружаться. Как позже сообщил Брендан, в видении ему открылась истина: они столкнулись с «самым большим из всех существ в Океане», которое вечно пытается достать носом до хвоста, но не может, ибо слишком уж велика его длина.

Еще один живой остров ждет нас в «Первом путешествии Синдбада-морехода» из «Тысячи и одной ночи». Он, по словам рассказчика, был подобен райскому саду, и никто из путешественников не заподозрил таящейся угрозы, не заметил, что на самом деле это большая рыба, на спине которой за много лет собрался песок и выросли деревья. «А когда вы зажгли на ней огонь, — прокричал им с борта корабля его хозяин, — она почувствовала жар и зашевелилась, и она опустится сейчас с вами в море, и вы все потонете. Спасайтесь же, не то погибнете…». Синдбад не называет это существо по имени, но по меньшей мере два арабских географа — аль-Джахиз и аль-Казвини — упоминают о нем как о саратане, то есть крабе немыслимых размеров. С гигантским крабом довелось столкнуться и Александру Македонскому (не настоящему, а персонажу средневекового «Романа об Александре»).

Плиний Старший в IX книге «Естественной истории» пишет о китах, чьи размеры составляют четыре югера, и некоей рыбе «пристис» длиной в двести локтей (в переводе Г. С. Литичевского эта рыба в одном случае стала «акулой», в другом — «рыбой-пилой»). Югер — древнеримская единица площади, равная 2519 м^2; древнеримский локоть составляет 44,4 см. Нетрудно заметить, что оба существа получаются внушительных размеров, превосходящих все, что известно современной науке. Поскольку в «Естественной истории» реальные факты перемешаны с причудливым вымыслом, можно предположить, что в первом случае подразумеваются все те же «живые острова», а во втором — морские змеи (но не забудем отметить, что в настоящее время латинским словом pristis именуется род скатов, которых также называют пилорылами).

Не будем забывать и про существо из «Конька-горбунка», в честь которого назван этот подраздел. Про связь слова «кит» с древнегреческим чудищем кет уже было сказано раньше, а по сути Чудо-юдо — живой остров, ничем не уступающий аспидохелону и прочим вышеназванным.

Вот въезжают на поляну

Прямо к морю-окияну;

Поперек его лежит

Чудо-юдо Рыба-кит.

Все бока его изрыты,

Частоколы в ребра вбиты,

На хвосте сыр-бор шумит,

На спине село стоит;

Мужички на губе пашут,

Между глаз мальчишки пляшут,

А в дубраве, меж усов,

Ищут девушки грибов.

П. Ершов. «Конек-горбунок»

ВЫПУСКАЙТЕ КРАКЕНА!

Принято считать, что кракен — колоссальных размеров головоногое, кальмар или осьминог, способный без труда утащить на дно не только количество жертв, сообразное числу незадействованных щупалец, но и корабль целиком, причем достаточно большой! Популярность кракена не ослабевает с годами, и в наше время он, пожалуй, даже обходит конкурентов — Мирового Змея и Чудо-юдо рыбу-кита — во многом благодаря голливудскому кинематографу. Пару веков назад о нем писали и в газетах, причем не метафорически, а в самом прямом смысле.

Олаф Магнус. Ужасное чудовище, обитающее у побережья Норвегии.

Библиотека наследия биоразнообразия, США

У слова «кракен» скандинавское происхождение, этимологически его можно отследить до первоисточников в норвежском и шведском; так, krake — фрагмент разрубленного на части древесного ствола, имеющий кривые ветки или корни, а также любой предмет, сделанный из такого куска (в частности, примитивный якорь — нетрудно заметить, что он имеет некоторое внешнее сходство с монстром).

Первым кракена описал Эрик Понтоппидан, датский епископ XVIII века, но если говорить о самом факте упоминания, то у него были предшественники: во всяком случае, к их числу можно отнести итальянского путешественника Франческо Негри и норвежского миссионера Ханса Эгеде (о некоторых более ранних авторах скажем чуть позже: епископ не зря сетует, что они понятия не имели, о чем писали).

Кракен, каким его увидел и запечатлел на страницах своей «Естественной истории Норвегии» Понтоппидан, «бесспорно, крупнейшее морское чудовище в целом мире». Сам епископ ни разу в жизни кракена не встречал, но доверился рыбакам, которые поведали, что иной раз, особенно в жаркие летние дни, выходя на лодках туда, где глубина составляет, по их оценкам, от восьмидесяти до ста фатомов[45], они обнаруживают, что расстояние до «дна» — всего-то двадцать — тридцать фатомов, а то и меньше, поскольку на самом деле это никакое не дно. Рыбаки, осознавая опасную близость кракена, все равно занимаются своим промыслом в подобных местах, поскольку там очень много рыбы.

Они следят за глубиной и удирают, бросив сети, если та внезапно начинает уменьшаться, то есть монстр начинает всплывать. Взрослый и по-настоящему крупный кракен никогда не поднимается на поверхность целиком, демонстрируя лишь фрагменты плоской спины общей площадью примерно полторы английские мили. Поначалу зрелище напоминает совокупность островков посреди чего-то вроде плавучих водорослей. Современный рациональный читатель может предположить, что это именно водоросли, принесенные течением, но епископ опровергает такой довод: далее он пишет, что вслед за «островами» появляются выросты, от острых кончиков до более широких частей, соперничая по высоте и толщине с мачтами судов среднего размера. Эти отростки Понтоппидан называет «руками» чудовища и допускает — теоретически! — что ими кракен мог бы утянуть на дно даже самый большой военный корабль. Гарантированная угроза состоит в том, что при погружении кракен создает водовороты, способные погубить рыбачью лодку.

Анализируя внешний вид монстра, епископ сравнивает его с полипом (осьминогом) и морской звездой. Далее он упоминает о «сильном и необычном запахе, который [кракен] периодически источает», — как и в случае кита, чья пасть превращается в уста адовы, такова причина, по которой вокруг чудовища бывает очень много одураченной рыбы. Еще одно необычное свойство кракена, если верить Понтоппидану, заключается в загадочном цикле пищеварения: на протяжении нескольких месяцев монстр только ест, а потом еще несколько месяцев только испражняется, отчего морская вода становится густой и мутной. В эти мутные завихрения прибывает новая рыба, привлеченная запахом, и цикл начинается заново.

В контексте интересных способов питания можно упомянуть еще одно морское чудовище, тоже норвежское. Хафгуфа — букв. «морское зловоние» — предположительно, обитает где-то в окрестностях Исландии. В сочинении XIII века, известном как «Королевское зерцало», сказано, что этот громаднейший монстр кормится следующим образом: путем отрыжки извергает из собственного желудка некоторое количество пищи, и рыбы, спеша полакомиться, собираются прямо у него в пасти. Хафгуфе остается лишь дождаться подходящего момента, чтобы сомкнуть челюсти.

Совсем недавно ученым удалось установить, что у горбатых китов, помимо традиционного способа кормиться — путем фильтрации воды, — есть еще один, подразумевающий ловушку или капкан (англ. trap-feeding). Кит на некоторое время застывает, распахнув челюсти под прямым углом, а потом, набрав достаточное количество рыбы, закрывает пасть. Об упомянутом в средневековых манускриптах «приятном запахе» нет и речи — добыча всего-навсего прячется от хищника в удачно подвернувшемся укрытии, тем самым приближая тот самый роковой конец, которого стремится избежать. Но сходство очевидное, и поэтому тайну Хафгуфы можно официально считать раскрытой.

Пытаясь разобраться в том, что же собой представляет кракен, епископ критикует «доверчивого» Олафа Магнуса за нелепые россказни относительно этого существа, после чего отмечает, что в труде Плиния Старшего есть фрагмент, который можно счесть одним из первых упоминаний чудовища.

…В Гадитанском океане[46] — дерево с очень широко раскинутыми ветвями, из-за которых оно, по-видимому, никогда не проходило в пролив. Появляются и колеса, названные так за сходство, расчлененные четырьмя спицами, со ступицами, зажатыми между двумя глазами — на каждой стороне по глазу[47].

«Дерево» (arbor) — это, по мнению Понтоппидана, и есть кракен. Кроме того, епископ отождествляет его с «колесами» (rotaе) из того же отрывка, после чего приходит к выводу, что таинственный монстр на самом деле представляет собой разновидность существ, которых мы сейчас называем офиуры или змеехвостки — свое название они получили за способ передвижения, при котором их отростки-щупальца извиваются по-змеиному. В пример он приводит «морскую звезду» (офиуры и морские звезды относятся к иглокожим, но с точки зрения современной науки их нельзя отождествлять) Stella Arborensis, называя ее «головой Медузы», и предполагает, что это существо на самом деле… малек кракена. С современной точки зрения выводы Понтоппидана выглядят причудливо, но в рассудительности и логичности ему не откажешь.

Но как же вышло, что описанная Понтоппиданом офиура-переросток, охочая до рыбы, стала известным нам существом, громадным осьминогом или кальмаром, грозой морей? За это стоит поблагодарить французского натуралиста и малаколога (специалиста по беспозвоночным) Пьера Дени де Монфора. Именно он в энциклопедии по естественной истории начала XIX века описал кракена как колоссального спрута и упомянул о его склонности губить корабли. Благодаря вниманию публики миф обрел второе дыхание.

Гигантский спрут. Иллюстрация из книги «Естественная, общая и частная история моллюсков, беспозвоночных и белокровных животных». 1801 г.

Библиотека наследия биоразнообразия, США

Во второй половине XIX века ученые наконец-то получили первые образцы, свидетельствующие о существовании гигантского кальмара. Не исключено, что это глубоководное существо как-то повлияло на возникновение мифа о кракене, как киты-горбачи — на миф о Хафгуфе. Однако подлинные размеры (около 16 метров, учитывая полную длину ловчих щупалец) архитеутиса оказались недостаточно впечатляющими, чтобы люди разочаровались в вымысле, и потому трупы гигантских кальмаров смирно лежат в музеях под стеклом, а кракены, монстры-убийцы, продолжают неистовствовать на страницах книг и больших и малых экранах.

И ПРОЧИЙ ЗООПАРК

Сцилла и Харибда

Эти два чудовища почти всегда упоминаются вместе, поскольку таков был их предписанный Гомером жребий: губить мореходов сообща. Широкая известность Сциллы и Харибды во многом связана с популярной идиомой, подразумевающей выбор между злом и злом (кстати, в английском языке у этой идиомы — наряду с классическим вариантом — есть аналог, не имеющий прямого перевода на русский: between the devil and the deep blue sea, «между дьяволом и глубоким синим морем»).

Существует немало мифических версий происхождения Скиллы[48]: ее называли дочерью Кратейи, Ехидны, Ламии или даже Гекаты, а список потенциальных отцов включает Тритона, Форкия, Деймоса и Тифона.

Согласно Гомеру, Скилла сидит в пещере, высунув наружу переднюю часть тела и демонстрируя двенадцать лап, шесть длинных шей на косматых плечах, а также головы — предположительно, собачьи — с зубами в три ряда. Этими-то грозными челюстями она и хватает по шесть человек сразу, в чем убедился Одиссей, которого Цирцея проинструктировала относительно того, как выбрать из двух ужасных вариантов пресловутое меньшее зло: осознанно пожертвовать шестерыми мореходами, а не погубить команду вместе с кораблем. Нет спасения от бессмертной, сильной и ненасытной Скиллы!

У Овидия Скилла описана иначе: у нее прекрасное девичье лицо, а вот ниже талии — не ноги, а средоточие собачьих тел со свирепыми мордами и зубастыми пастями. Конечно, при такой конституции чудовище вряд ли сумело бы стать настолько смертоносным, чтобы войти в легенды: охоться на моряков из пещеры в скале гораздо удобнее, если к острым зубам прилагается длинная шея (а лучше шесть), — однако мы оставим непродуманный образ на совести поэта. Зато в «Метаморфозах» есть интересная версия, как именно нимфа Скилла превратилась в чудовище: всему виной колдовство Цирцеи, рассерженной тем, что морской бог Главк предпочел ее самой колдунье, даром что несчастная категорически отвергла его любовь.

Скилла пришла и до пояса вглубь погрузилась затона.

Но неожиданно зрит, что чудовища некие мерзко

Лают вкруг лона ее. Не поверив сначала, что стали

Частью ее самое, бежит, отгоняет, страшится

Песьих дерзостных морд — но в бегство с собою влечет их.

Щупает тело свое, и бедра, и икры, и стопы —

Вместо знакомых частей обретает лишь пасти собачьи.

Все — лишь неистовство псов; промежности нет, но чудовищ

Спины на месте ее вылезают из полной утробы[49].

Скилла, как сообщает нам Овидий, в конце концов превратилась в камень.

Что касается Харибды, то в «Одиссее» она описана как мощный водоворот, расположенный под второй скалой — на расстоянии выстрела из лука от логова Скиллы, — где растет приметная смоковница «с сенью широкой». Трижды в день чудовище поглощает и извергает воду — с такой безудержной силой, что та бурлит и кипит, будто в котле, и пена взлетает на самые вершины утесов, — и поскольку противостоять потоку не в силах даже сам Посейдон, у предупрежденного об опасности мореплавателя нет выбора, кроме как держаться поближе к скале, на которой обитает Скилла. Мы не видим других частей тела Харибды, кроме разверстой пасти и утробы, где клубятся тина и черный песок; оттуда же течением выбрасывает обломки корабля, благодаря которым Одиссею, повисшему на ветвях упомянутой смоковницы, удается спастись.

Главк и Скилла. Гравюра Сальватора Розы.

Wellcome Collection (по лицензии CC-BY)

Античные толкователи Гомера считали, что «реальные» Скилла и Харибда — то есть те природные явления, которые древний поэт иносказательно представил в виде чудовищ, — находятся в Мессинском проливе, между Калабрией и Сицилией, при этом Харибду они помещали с сицилийской стороны, Скиллу — с калабрийской, то есть материковой итальянской. Если верить Фукидиду, «из-за узости и стремительного течения бурных вод, вливающихся туда из двух больших морей — Тирсенского и Сицилийского[50], — этот пролив справедливо считается опасным». Впрочем, другие авторы отмечают, что опасность существовала разве что для небольших лодок и пловцов.

Серра

Серра, или рыба-пила, — частый гость на страницах средневековых бестиариев, и хотя поначалу может показаться, что с этим монстром все довольно просто (ведь, казалось бы, само название связывает его с реально существующей разновидностью рыб, Pristis antiquorum — обыкновенным пилорылом), при ближайшем рассмотрении всплывают некоторые любопытные особенности.

Легенда о серре, за вычетом всех вариаций, подразумевает примерно следующее: у этого монстра, обитающего в океане, огромные крылья. При виде корабля серра их распахивает и пытается его догнать. Преодолев таким образом расстояние в 30–40 фурлонгов[51], рыба обычно устает и уходит обратно на глубину. Но если серре удается настичь корабль, она проходит под его днищем, распиливает корпус острейшим гребнем на спине — и горе всем, кто оказался на борту.

Среди источников, на которые опирались средневековые иллюстраторы, — «Естественная история» Плиния Старшего, «Этимологии» Исидора Севильского, «Шестоднев» Василия Великого. Как отмечает Джордж Дрюс, судя по всему, Исидор Севильский совместил два отрывка из Плиния Старшего, наделив рыбу-пилу свойствами меч-рыбы (потому что именно о последней в «Естественной истории» говорится, что она способна губить корабли). У серры появился «зубчатый гребень» (лат. serrata crista), но в остальном ее облик остался крайне неопределенным. В результате художники, которые иллюстрировали появившиеся позднее средневековые бестиарии, изображали серру по-разному, и она не всякий раз выглядела как рыба. Она могла быть похожа на василиска (если художник решил, что crista — это петушиный гребень, а не что-то вроде спинного плавника); женщину-рыбу (если слово serra сочли искаженной версией слова sirena); дракона (если за основу была взята латинская формулировка belua in mare («чудовище в море»), в которой, очевидно, нет однозначной отсылки к рыбе). И разумеется, способность иллюстратора конструировать химер из частей известных ему живых существ ограничивалась лишь воображением. В результате серру можно считать одним из самых многоликих существ из античных и средневековых легенд.

Серру помещали в бестиарии со вполне определенной целью: история с ее участием была поучительной. Море, как объясняет Джордж Дрюс, символизировало бренный мир, а корабль — благочестивых людей, которые благодаря своей вере могут не страшиться ни штормов, ни кораблекрушений, ни каких-то других житейских опасностей. Серра же ассоциировалась с теми, кто как будто стремится к праведной жизни и добрым делам, но быстро сдается под тяжестью собственных грехов и падает в адскую бездну. Вероятно, в том варианте истории, где чудовище все-таки губит корабль, подразумевалось, что грешники опасны не только для самих себя.

Эхиней, он же ремора

Эхиней, или ремора, — легендарная рыба, способная остановить лодку или даже большой корабль, прикрепившись к днищу или рулю, по разным версиям, шипами на спине, когтями на плавниках или зубами. Описания эхинея разнятся: иногда его считают большим, а порой — маленьким; то сравнивают с угрем или слизнем, то рисуют в виде совершенно обычной рыбы. Плиний Старший в IX книге «Естественной истории» пишет, что эхиней несъедобен, зато из него готовят приворотные зелья и снадобья, затягивающие судебные тяжбы, а также целебное питье, позволяющее предотвратить выкидыш и сберечь плод в утробе. В основе этих чар лежит общеизвестный магический принцип подобия (к которому мы еще вернемся, например, в посвященном дождю разделе следующей главы): способность эхинея останавливать продвижение корабля согласуется с возможностью останавливать течение, развитие некоего другого процесса. В XXXII книге Плиний Старший добавляет, что эхиней на самом деле очень небольшого размера — всего лишь полфута[52] — и все свои впечатляющие деяния совершает посредством прилипания к корпусу. В тексте «Естественной истории» есть расхождения: если при первом упоминании говорится (со ссылкой на Аристотеля), что у эхинея имеются плавники, по форме схожие с ножками, то во втором случае существо названо «очень похожим на большого слизня», у которого, естественно, нет ни ножек, ни лапок, ни плавников. Если верить Плинию Старшему, от эхинея пострадал флагманский корабль Марка Антония во время сражения при мысе Акций, да и некоторых других императоров эта беда не обошла стороной. Нетрудно заметить, что одним из прообразов коварного маленького монстра стала рыба-прилипала.

Миниатюра из трактата Якоба ван Марланта «Цветы природы». Ок. 1350 г.

Королевская библиотека Нидерландов

Однако «чудовищная суть» эхинея не сводится к реальной рыбе с присоской на спине — с ней история получается куда более замысловатой. Магические свойства прилипалы и ее способность останавливать корабли, как уже было сказано, согласованы друг с другом, но что чему уподобилось, если с современной точки зрения оба качества одинаково невероятны? После Плиния Старшего и других античных писателей составители бестиариев и энциклопедий, естествоиспытатели, зоологи, а также прочие заинтересованные авторы более полутора десятков веков пытались разобраться, что же представляет собой эхиней. Многие из них еще сильнее запутывали и без того поразительный узел домыслов, предположений и теорий. Способность маленького эхинея тормозить в воде большие суда объясняли, например, тем, что он цепляется не к корпусу, а к рулю, мешая рулевому управлять кораблем; тем, что обросшие ракушками и водорослями борта привлекают целые косяки этих рыб, которые значительно утяжеляют судно; и даже тем, что эхиней обладает магнитными (!) свойствами, необоримыми для любой лодки. Высказывались также версии, согласно которым эхиней выделяет некую жидкость, от которой вода загустевает, или потоки невидимых лучей, частиц, корпускул и т. д., воздействующих на материю. И это далеко не исчерпывающий перечень!

В XVII–XVIII веках, как отмечает Брайан Копенхейвер, подробнейшим образом рассматривая эволюцию гипотез относительно эхинея, теоретические, оторванные от реальности философствования уступили место эмпирическим данным, которые и продемонстрировали научной общественности Европы, что магической прилипалы не существует. Не рыба останавливала суда; наоборот, если корабль замедлял ход из-за перемен в морских течениях или каких-то других объективных причин, на корпусе с большой вероятностью могли появиться «пассажиры», которых и делали виноватыми в случившемся.

Кроме того, если изучить текст Плиния Старшего внимательно — что и делает Копенхейвер в своей статье, — там найдется еще одно создание с очень похожими (в максимально абстрактном смысле) свойствами: хищный электрический скат, способный «приводить в оцепенение»: «…он прячется, зарываясь в тину, чтобы хватать рыб, которые беспечно проплывают над ним и которых он парализует». Два существа (а если учесть, что эхинея считали похожим на угря, слизня, миногу и так далее, то намного больше) слились в одно, и на свет явился миф, оказавшийся весьма живучим.

Может, сама мысль о том, что даже маленькая рыбка способна остановить громадный корабль, просто взывает к каким-то свойствам человеческой натуры, объясняет не столько свойства мира, сколько наши ожидания относительно его устройства и нашего места в нем? Как знать…

МОРСКИЕ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛИ

В 1546 году на восточном побережье острова Зеландия поймали (по другим источникам, нашли на берегу после шторма) удивительную рыбу довольно большого размера (4,6 м), своим видом напоминавшую монаха в соответствующем одеянии. Французский натуралист Пьер Белон назвал это существо рыбой-монахом, а его соотечественник Гийом Ронделе, основатель ихтиологии, — рыбой в монашеской рясе. Термин «морской монах» придумал швейцарский ученый Конрад Геснер.

Морской монах попал в ряд научных трудов о живых существах, написанных и опубликованных в XVI веке. Его сочли «морским мужем», созданием из той же категории, что сирены, русалки, тритоны и так далее. Примерно в то же время в Европе возникла похожая легенда о рыбе под названием «морской епископ», которая якобы умела креститься.

Морской монах и морской епископ не удостоились в литературе столь подробного разбора, как некоторые ранее упомянутые монстры, но зато на память о них нам остались колоритные иллюстрации. Что касается реальных прообразов этих существ, то ими, согласно некоторым предположениям, могли быть гигантские кальмары или скватины (морские ангелы).

Морской епископ. Гравюра из трактата Иоганнеса Цана. 1696 г.

Фотографическая библиотека Национального управления океанических и атмосферных исследований

В контексте морских монахов и епископов нельзя не вспомнить японского ёкая (хотя он, строго говоря, не монстр, а злой дух) умибодзу. Бритоголовый монах-утопленник — существо крайне опасное, способное утопить корабль, которому не посчастливилось с ним встретиться. Благодаря аниме и компьютерным играм образ умибодзу в настоящее время приобрел широкую известность далеко за пределами Японии.

Моряк Токусо и морское чудовище. Гравюра Утагавы Куниёси. 1845 г.

Wikimedia Commons

МАКАРА

В индуизме помимо грандиозного Шеши есть и другие морские монстры — например, мифическое чудовище макара, которое сочетает в себе черты сухопутных и морских обитателей: оленя, слона, тюленя, змеи, дельфина, акулы, крокодила, варана, даже павлина (от которого, уточним, мог быть позаимствован хвост) — и список далеко не исчерпывающий! Да, у этой химеры поразительное количество непохожих друг на друга обликов. Макара — ездовое животное повелителя мировых вод Варуны, а также Ганги, воплощения священной реки. Статуи этого существа часто встречаются у входа в храм или тронный зал, поскольку макары — хранители порталов и порогов. Еще макара считается символом индуистского бога любви Кама-девы: его изображение у божества на знамени (а вот ездовым животным Кама-деве служит попугай).

Варуна, восседающий на макаре. 1675–1700 гг.

Музей искусств округа Лос-Анджелес

ЧАСТЬ III. ТВЕРДЬ И ГЛУБИНА

Глава 7. ЖИВЫЕ, МЕРТВЫЕ И ПЛЫВУЩИЕ[53]

ЖИВОТВОРНАЯ ВЛАГА

Говоря о водной мифологии, мы рано или поздно вспоминаем о море: о морских божествах, духах и демонах, о первозданном океане и Всемирном потопе. Даже мифы, связанные с реками и озерами, во многом представляют собой часть той же мифологии морей, потому что реки впадают в моря и океаны, а озера — в каком-то смысле моря, просто маленькие. Но присутствие воды в нашей жизни, ее важность и роль отнюдь не исчерпываются тем, что связано с водоемами и водотоками! Она давным-давно стала частью множества обрядов и породила немало суеверий. Можно ни разу в жизни не ступить на борт корабля или вовсе не увидеть моря, но абстрактные, мифические качества воды все равно будут постоянно о себе напоминать. И даже в том мифическом краю, где, согласно речам прорицателя Тиресия, весло на плече Одиссея должны были принять за лопату, наверняка существовали свои мифы о воде, не связанные с морем.

СВЯЩЕННЫЕ И ВОЛШЕБНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Источник — будь то родник, колодец или даже озерцо — заметно уступает морю в красоте и зрелищности; он кажется чем-то более спокойным, уютным, и даже очень живое воображение не в силах связать с ним какую-нибудь грозную, величественную фигуру вроде Посейдона или Йеманжи. Но это вовсе не значит, что родники и колодцы лишены магического ореола. Как раз наоборот — с ними связан особый, довольно развитый и древний комплекс легенд и преданий. Вода из таких особенных источников считается целебной, поскольку они возникли при необычных обстоятельствах — возможно, из-за действий какого-нибудь божества, святого или сверхъестественного создания. Они, как правило, и становятся покровителями соответствующего места.

Кастальский источник в Дельфах. Гравюра Ф. Р. Хея. 1813 г.

Wellcome Collection (Public Domain Mark)

Малые водоемы во многих культурах и у разных народов могли удостаиваться особого почтения, становиться объектом церемоний и местом жертвоприношений в той или иной форме. В этом нет ничего необычного или неожиданного: издавна считается, что речь идет об источниках не просто воды, а самой жизни.

Например, в Древней Греции для водных нимф сооружали небольшие святилища — нимфеи. Позднее этот обычай переняли римляне и другие народы, а теперь мы встречаем его затихающие отголоски в парках и садах: мраморный фонтан с прекрасной девушкой или даже изысканная мраморная чаша — нимфеи нашей эпохи, утратившие сакральность, но сохранившие красоту. Однако изначально это были именно сооружения, часовни и храмы, временами довольно большие. С приходом христианства нимфеи были либо переосмыслены в новом контексте (религиозном или абсолютно светском, декоративном), либо пришли в запустение и разрушились.

Если же говорить о наиболее известных источниках Античности, то вспоминаются связанный с Дельфийским оракулом Кастальский ключ и Иппокрена на горе Геликон, появившаяся там, где ударил копытом крылатый конь Пегас.

Нимфа Эгерия, которую иногда называют водной, а порой — горной, была божественной покровительницей и советчицей легендарного второго римского царя Нумы Помпилия. Согласно преданию, именно она обучила его законотворчеству. Когда царь умер, нимфа превратилась в источник. Посвященный ей нимфей и сейчас можно увидеть в римском парке Кафарелла (но это не то место, где встречались нимфа и царь): «На [берегах Алмоне], в недалеком расстоянии от моста, находятся священная роща, небольшой языческий храм, обращенный в церковь св. Урбана, и нимфей, слывущий гротом нимфы Эгерии. Все это место, со стоячими водами Алмоне, с камышом, зелеными холмами и могучими дубами священной рощи, с прохладной тенью нимфея, кажется легендарным и чудесным»[54].

В Англии и Ирландии со времен кельтов существует множество мест, которые до сих пор считаются магическими. В Шотландии, Ирландии и на острове Мэн есть источники, где после молитвы или обращения к сверхъестественному покровителю (в наши дни — к христианскому святому, но ни для кого не секрет, что некогда в тех же местах молились языческим богам и духам) принято обмакивать полосочку ткани в воду и привязывать к ближайшей ветке. Такие места называются источниками клути (clootie wells), от шотландского слова cloot — «тряпка».

В английской сельской местности встречается обычай украшения колодцев и источников (well dressing) в честь им же посвященного праздника замысловатыми «картинами» из листьев и лепестков, мха, семян, шишек и других природных материалов на подложке из глины. Подготовленные таким образом панели прикрепляют к деревянному каркасу, и над источником вырастает временная беседка. Относительно происхождения этого обычая среди исследователей нет единогласия.

— Видите ли, сэр, — Гирам вздохнул, — в прежние времена, еще до войны, аккурат между Вознесением и Троицей у нас тут отмечали один… местный…

— Праздник! — подсказал кто-то из глубины зала. — Священный обряд отправляли!

— Точно, обряд. Вот это правильное слово. Спасибо… — Он огляделся, поискав в зале подсказчика, и удивленно промолвил: — Мистер Эймс! В общем, мы тут кое-что украшали, картины разные делали — из цветов, листьев, ольховых шишек и тому подобного, а потом эти картины относили к источникам и колодцам.

— И к тому колодцу, что под горой, пониже церкви, — настойчиво напомнил кто-то.

— Да, и на перекресток у Старого родника. В три места, в общем. — Гирам пальцем оттянул воротник, словно тот вдруг стал ему чересчур тесен. — А потом мы обычно просили священника пойти и благословить колодцы.

Джон Браннер. «Время украшать колодцы»[55]

Родник в гроте Масабьель, источник чудотворной лурдской воды, — одно из самых популярных мест паломничества во Франции. В 1858 году католическая святая Бернадетта Субиру сподобилась увидеть в этом гроте явление Девы Марии, которое повторилось восемнадцать раз на протяжении нескольких месяцев.

Среди весьма многочисленных святых источников России назовем Гремячий ключ в Сергиевом Посаде, возникший благодаря молитве Сергия Радонежского, и источник преподобного Серафима Саровского в Дивеево.

В Мекке, недалеко от Каабы, есть священный колодец Замзам: паломники, совершающие хадж, дважды берут из него воду — пьют и обливают тело с головы до ног. По одной из версий предания, Замзам возник в том месте, где ударил крылом ангел Джабраил, помогая Хаджар (жене пророка Ибрахима) и ее сыну Исмаилу, страдавшим от жажды в пустыне.

Если же говорить об источниках, которые существуют только в мифическом пространстве, можно обратиться к одному из впечатляющих образов скандинавской мифологии. Под корнями мирового древа Иггдрасиль располагались три источника (или колодца): Хвергельмир, источник Мимира и источник Урд.

Из Хвергельмира, Кипящего Котла, берут начало потоки, известные как Эливагар, — о них уже было рассказано во второй главе. В Хвергельмире обитает великое множество змей, включая дракона Нидхёгга, который грызет корень мирового древа.

Источник Мимира расположен под корнем, протянувшимся в мир ётунов, и принадлежит великану Мимиру. Это источник знания и мудрости, и Всеотец Один отдал свой глаз в залог за право испить чудесной воды.

И наконец, источник Урд — самый священный, «судбище богов». Как мы можем узнать из «Видения Гюльви», у источника стоит прекрасный чертог, где живут три норны, определяющие людские судьбы: Урд, Верданди и Скульд. Каждый день они черпают воды и поливают ясень, чтобы тот не засох и не зачах. Поскольку вода источника Урд священна, все, что в нее попадает, становится белоснежным. У источника живут две птицы, от которых произошли земные лебеди.

Кроме того, в фольклоре разных народов встречается так называемая живая вода — то есть вода, обладающая волшебными свойствами. Иногда она «делится» на собственно живую и мертвую воду, при этом свойства последней сводятся к тому, чтобы залечить раны, какими бы серьезными те ни были (с помощью мертвой воды можно, например, прирастить к телу отрубленную конечность или даже голову), но она не может вернуть искру жизни, дух или душу — то, без чего человек не может существовать. В. Я. Пропп в своем труде «Исторические корни волшебной сказки» упоминает, кроме мертвой и живой воды, еще одну пару — слабую и сильную воду — и подчеркивает, что они дополняют друг друга, а не выступают в качестве антагонистичных явлений. В. Я. Пропп также приводит в качестве примера античную золотую табличку с наставлением душе покойника о том, что в доме Аида ей предстоит увидеть два источника: «…один по левую, другой по правую руку. У первого растет белый кипарис, но не к этому источнику должна она приближаться. Таблички велят душе обернуться направо, туда, где из пруда Мнемосины течет освежающая вода, около которой стоят ее стражи. К ним должна обратиться душа и сказать: “Я изнемогаю от жажды! Дайте напиться мне!”»[56]. Таким образом, подытоживает автор, эта специально предназначенная для мертвецов вода окончательно успокаивает душу и дает ей право пребывать в доме Аида.

И еще один абсолютно мифический ключ — источник вечной молодости. Геродот, описывая жизненный уклад эфиопов, говорит о том, что они живут, как правило, до ста двадцати лет, а то и больше. Все дело в волшебном, источающем фиалковый аромат источнике, от омовения в котором кожа становится блестящей, будто смазанная елеем. Разнообразные родники, колодцы, фонтаны с водой, способной исцелить от старости, во все века часто появлялись в легендах, преданиях, литературе и, наконец, — уже в наше время — в кинематографе. Источник молодости искали Александр Великий в фантастической средневековой хронике своих небывалых странствий и приключений; сэр Джон Мандевиль, главный герой популярной в XVII веке книги о путешествиях; реальный конкистадор Понсе де Леон. А сколько у разных народов сказок про живую воду, которая, увы, всего лишь миф…

2 Есть же в Иерусалиме у Овечьих ворот купальня, называемая по-еврейски Вифезда, при которой было пять крытых ходов.

3 В них лежало великое множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды,

4 ибо Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду, и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью.

Ин., 5:2–4

В настоящее время купальня Вифезда традиционно отождествляется с руинами у базилики Святой Анны в Иерусалиме.

РИТУАЛЬНОЕ ОЧИЩЕНИЕ

Во многих религиях наличествуют ритуалы, связанные с водой. Иногда для религиозных целей используют реки, озера, родники (уже упоминались в предыдущем разделе колодец Замзам и Лурдский источник; также напомним о священных реках — например, Иордане и Ганге). Возможно и освящение любой воды, независимо от ее происхождения. Можно выделить несколько типовых ритуалов, для которых нужна вода: крещение (или аналогичный обряд), очищение, омовение усопших. Строго говоря, очищение — наиболее широкий термин, и остальные ритуалы можно счесть его разновидностями, поэтому о нем и расскажем.

Ритуальное очищение позволяет верующему избавиться от того, что воздействует на его духовную чистоту. Очищение, или омовение, не следует путать с купанием (в некоторых религиях есть прямое предписание искупаться перед омовением; также существуют особые правила и даже запреты на случай, если такой возможности нет). Ритуал может подразумевать полное погружение в воду, мытье отдельных частей тела или какие-то чисто символические действия. В разных религиях по-разному определяется, от чего именно избавляет вода: от скверны, грехов, злого духа, нечистых помыслов, болезней и так далее. Очищать с помощью воды можно не только людей, но и предметы, а также места.

Например, ритуальная чистота — одна из важных составляющих синтоизма в Японии. Синтоистский обряд мисоги подразумевает омовение всего тела; мужчины при этом надевают фундоси (набедренную повязку), женщины — белое кимоно. Для мисоги часто используются священные водопады, озера и реки, к которым устраивают паломничества. Омовению предшествуют другие церемонии, связанные с молитвами, песнопениями и совершением физических действий, которые должны пробудить дух участника ритуала и настроить его нужным образом, в гармонии со сверхъестественными сущностями, которые в синтоизме называются ками. В синтоизме есть еще понятие и церемония хараэ, которая также подразумевает очищение, но необязательно с использованием воды.

В исламе существует несколько разновидностей омовения, каждая со своими особенностями. Вуду выполняется перед каждой молитвой и подразумевает мытье лица, рук до локтей, протирание головы влажной рукой от лба к затылку, протирание ушей влажными руками, мытье ног до щиколоток (полный перечень обязательных требований и желаемых действий в связи с совершением ритуала несколько шире, но мы не будем его здесь приводить). Гусль — полное очищение, то есть омовение всего тела, которое совершается в тех случаях, когда вуду недостаточно (например, после болезни, долгого пути и т. д.). Гусль можно совершать по частям, соблюдая последовательность мытья тех или иных частей тела, или полностью окунувшись в воду, если она имеется в достаточном количестве. Ритуал истинджа совершается для очищения от нечистот после посещения отхожего места, также при помощи воды. И наконец, ритуал под названием масх — обтирание влажными руками обуви, покрывающей ногу до лодыжки — используется вместо мытья ног при совершении вуду. Он также сопряжен с рядом условий. Подчеркнем, что перечисленные ритуалы связаны именно с водой, но есть и другие разновидности очищения, которые здесь не рассматриваются.

В иудаизме существует три типа ритуального омовения, в зависимости от разновидности скверны: полное омовение; омовение рук и ног; омовение рук. Полное омовение (твила) совершается в реке, источнике или море либо в специальном бассейне (миква). Человек может погружаться в воду один, три или пять раз — в зависимости от ситуации, обряда и конкретных требований. Благочестивые евреи совершают полное омовение перед главными праздниками; также существуют предписания и законы относительно других ситуаций, когда оно необходимо. Полное омовение требуется и для усопшего — в тех общинах, где такой обычай существует, есть особые, предназначенные для его совершения миквы.

Омовение рук и ног совершают священники перед участием в службе.

Наиболее распространенный вид омовения — нетилат ядаим, омовение рук. Оно производится либо погружением в воду рук до запястья, либо выливанием определенного объема воды. Как и в предыдущих случаях, полная характеристика ритуала включает множество подробностей относительно того, когда и как именно он должен проводиться, что можно делать, а чего — нельзя. Конкретные списки требований разнятся в зависимости от интерпретации, предполагаемой тем или иным течением и направлением иудаизма.

Иудейский ритуал омовения рук упоминается и в Библии, в 21-й главе книги «Второзаконие», где речь идет о том, как надо поступить, если будет найден убитый, лежащий в поле: найти «телицу, на которой не работали и которая не носила ярма», заколоть в дикой долине и омыть руки над ее головой, объявив:

…руки наши не пролили крови сей, и глаза наши не видели; очисти народ Твой, Израиля, который Ты, Господи, освободил, и не вмени народу Твоему, Израилю, невинной крови. И они очистятся от крови.

Второзаконие, 21:7–8

И конечно, омовение рук — неотъемлемая часть истории о Понтии Пилате, породившая всем известную идиому.

Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы.

От Матфея, 27:24

Христианский обряд крещения — одновременно пример ритуального омовения и инициации, то есть обряда, который необходим для того, чтобы человек стал членом религиозной общины и Церкви как таковой. Крещение существует во всех христианских конфессиях, но его смысл интерпретируется по-разному: в православной, католической и некоторых других церквях оно относится к таинствам (то есть священнодействиям, дающим возможность приобщиться к благодати), а в ряде протестантских церквей — к символическим обрядам. С церковной точки зрения при крещении происходит, цитируя богослова Григория Нисского, «некоторое пресечение непрерывности зла»; человек освобождается от грехов и возрождается для новой жизни.

В период гонения на христиан признавалось так называемое «крещение кровью» (лат. baptismus sanguinis), которое означало, что христианин может посредством мученичества обрести благодать, даже если он не был крещен водой. Согласно поучению Кирилла Иерусалимского, одного из Отцов Церкви, «кто не принимает крещения, тот спасения не имеет, кроме только мучеников, которые и без воды получают Царство Небесное. Ибо Спаситель, искупляя вселенную Крестом и будучи пронзен в ребро, извел из него кровь и воду, чтобы одни во времена мира крестились водой, другие во время гонений крестились собственной кровью. Да и мученичество Спаситель назвал крещением, говоря: “Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?”» (Мк., 10:38)[57].

На заре христианства креститься можно было без особой подготовки, но позже этот процесс был урегулирован и описан в подробностях, особенно в том, что касается взрослых. В этом контексте возник институт под названием катехуменат — христианское оглашение или посвящение, подразумевающее как обучение Священному Писанию, так и ряд духовных и физических испытаний. Катехуменат может длиться от нескольких месяцев до нескольких лет (как в былые времена, так и сейчас относительно конкретных этапов этого процесса существует различие во взглядах и доктринах).

Православный обряд крещения включает троекратное погружение с головой в купель со святой водой; также признается крещение обливанием. В католической церкви крещение совершается путем троекратного обливания или окропления. Полный ритуал совершения таинства включает много других тонкостей, связанных как с подготовкой к крещению, так и с его непосредственным осуществлением.

ПРИЛИВЫ И ОТЛИВЫ

Задолго до того, как объективная причина приливов и отливов была истолкована и стала широко известна, они породили целый пласт суеверий, основанных на простейшей ассоциации движения воды с жизненными процессами: прилив — это рост, движение вперед, сила и мощь; отлив — угасание, отступление, приближение к последнему рубежу. Как пишет Джеймс Фрэзер в своей знаменитой «Золотой ветви», приморские жители «видят в приливе не просто символ, а причину изобилия, процветания и жизни, тогда как и отливе им чудится причина и мрачный символ неудачи, бессилия и смерти»[58]. Он же перечисляет несколько суеверий: если посеять клевер во время прилива, он будет лучше расти; молоко в маслобойке будет пениться, пока не начнется отлив; молоко, надоенное во время прилива, может «убежать» из горшка во время кипячения и так далее.

На берегах Средиземного моря ввиду совершенно естественных причин приливы относительно невысокие, и потому живущие там народы уделяли им довольно мало внимания. Но определенная мифология, связанная с приливами и отливами, все равно сложилась, и попытки объяснить механизм их возникновения иногда представляют собой поразительное сочетание не противоречащих современной науке фактов и совершенно фантастического вымысла. Хорошим примером в этом смысле выступает Плиний Старший: во втором томе «Естественной истории» он подробнейшим образом описывает приливы, происходящие в разных регионах известного мира, повествует об их периодичности, особенностях и несомненном влиянии Луны и Солнца — однако, когда речь заходит о сути этого самого влияния, мы читаем следующее:

Отсюда правильная догадка, что Луну надо рассматривать как светило — вместилище жизненных духов (spiritus sidus); что она наполняет Землю [этими духами]; что когда Луна приближается, тела набухают жизнью, а когда отдаляется, они пустеют. <…> Солнечный же огонь иссушает влагу <…>. Широкие просторы моря насыщены соленым вкусом либо благодаря тому, что сладкое и жидкое легко вытягивается силой огня, а более жесткое и плотное остается (поэтому при спокойном море вода в глубине слаще, чем у поверхности, и там, соответственно, вкус ее жестче, а не из-за того, что к ней якобы примешан вечный пот Земли), либо благодаря тому, что к силе огня в большом количестве примешивается [начало] сухости; либо потому, что природа Земли пропитывает воды, как бы заражая их[59].

Другие «теории» относительно природы приливов включали в себя гигантское морское животное, которое поглощает и извергает воду с определенной периодичностью, дыхание самой Земли или отголоски неких подземных процессов. Например, Флавий Филострат примерно через два века после Плиния Старшего писал в «Жизни Аполлония Тианского», что «Океан колеблем подводными вздохами из многих расселин, кои находятся в океанском дне и в окружающей суше, — потому-то воды вздымаются и втягиваются, — совершенно как при дыхании, когда выдохи чередуются со вдохами. Достоверность приведенного объяснения подтверждается и ходом человеческих недугов в Гадире, ибо пока вода поднимается, душа не расстается с умирающим телом, а такое совпадение было бы невозможно, когда бы не всходило и земное дыхание»[60]. Вера в то, что «душа расстается с умирающим телом», когда прилив заканчивается и начинается отлив, имеет универсальный характер — она присуща многим народам и бытовала во многие эпохи. Конечно, поверье не относится к насильственной смерти — она от приливов и отливов не зависит.

Хоори-но Микото и жемчужина, управляющая приливом. Иллюстрация из сборника японских сказок. 1908 г.

Sazanami, Iwaya. The Japanese Fairy Book. Edinburgh: Archibald Constable & Co. Ltd, 1908

Еще один интересный миф, связанный с приливами, имеет японское происхождение: в предании о Хоори-но Микото и потерянном рыболовном крючке его брата-рыболова Ходэри упоминаются две волшебные жемчужины, одна из которых управляет приливами, а другая — отливами. Морской бог Ватацуми подарил их герою, когда выдавал за него замуж свою дочь Отохимэ. В японском пантеоне также есть особое лунное божество Цукуёми, управляющее ночью, приливами и отливами, возникшее из капель воды, которой бог творения Идзанаги омыл свой правый глаз, когда вернулся из царства мертвых.

МИФЫ И РИТУАЛЫ О ДОЖДЕ

Моря, реки, озера и источники играют важную роль в жизни человека, но не будем забывать и о дожде. Это природное явление связано с особыми мифами и обширным фольклорным пластом, включающим разнообразные церемонии призывания дождя и обряды, призванные покончить с засухой.

В древнегреческой мифологии, как известно, за грозу отвечал сам Зевс, но были и нимфы дождя — гиады. По одной из версий, они считались дочерями титана Атланта и океаниды Плейоны, но были и другие варианты. Количество гиад также меняется в зависимости от предания. Согласно одному из них, гиады так сильно оплакивали своего брата Гиаса, погибшего на охоте, что Зевс поместил их на небо. Появление звездного скопления Гиады на ночном небосводе знаменует начало греческого сезона дождей. Согласно еще одному мифу, гиады были воспитательницами Диониса.

В индуизме Индра, царь богов и владыка небесного царства, по совместительству считался и богом дождя. Молния — его оружие. Считалось, что, уничтожая демона Вритру — повелевающего в том числе и градом, — Индра упорядочивает хаос, способствует очищению человеческой природы и процветанию человечества (что логично, ведь если не будет урожая — не будет и процветания). Но Индра не единственный бог, связанный с дождем: распространенный в сельской местности Южной Индии культ богини-матери Мариамман подразумевает также ее почитание как богини погоды. Поклоняясь Мариамман, верующие просят ее об исцелении и о дожде. В честь упомянутых, а также других божеств в Индии принято устраивать фестивали и праздники, посвященные восхвалению сил, способствующих плодородию земли.

Радуга удостоилась отдельных легенд и преданий. В индуизме ее считают луком бога Индры, который, как уже было сказано, повелевал в том числе дождем. В европейском фольклоре часто встречается мотив почти недостижимого, но такого желанного сокровища, спрятанного под дальним концом радуги. Иногда радугу считают мостом между миром людей и потусторонним миром, по которому можно пройти, соблюдая определенные условия. Современной версией мифа стал Мост Радуги — особый рай или преддверие рая, место, куда попадают после смерти домашние любимцы, вновь обретая молодость и здоровье, а также возможность резвиться и играть в свое удовольствие. Миф настолько молод, что можно отследить его истоки: в начале 2023 года в журнале National Geographic были опубликованы результаты непростого расследования, которое показало, что автором широко известных строк про Мост Радуги является 82-летняя шотландская художница Эдна Клайн-Рехи. В 1959 году она, оплакивая смерть своей собаки, написала трогательный текст, который в конце концов показала друзьям, и… он зажил своей жизнью.

На самом деле такова суть любого мифа: он — больше чем вымысел.

Погода, воспринимаемая мифическим сознанием, неизменно связана и с магическими практиками. Как отмечает Джеймс Фрэзер в «Золотой ветви», с точки зрения общества самое главное, на что следует употребить магию, — создание достаточного запаса пищи. Потому совершенно неудивительно, что магической и мифической стороне осадков и засухи, грома и молнии в древних сообществах уделялось очень много внимания, ведь они напрямую влияют на урожай! В результате сформировались мифы, предания и легенды о погодных богах и явлениях, а также внушительная совокупность ритуалов, обрядов и примет, связанных с погодой.

Фрэзер также называет магию, с помощью которой обычно колдуны воздействуют на погоду, гомеопатической или имитативной. Идея, лежащая в ее основе, проста: все дело в принципе подобия, который в простейшей интерпретации означает, что нужно разбрызгивать воду вместо дождя, бить молотком по какому-нибудь сосуду вместо грома, высекать искры вместо молнии. Если дождь надо не вызвать, а прекратить, колдун или шаман, совершая ритуальные действия, будет избегать воды или влаги, избавляться от нее посильным способом. Конечно, на практике обычно наличествуют разнообразные тонкости колдовского ремесла: точное количество повторений тех или иных действий, конкретные разновидности инструментов, которые можно или нужно использовать, замысловатые ритуалы с неочевидным смыслом.

Весной индейцы племени начей (Северная Америка) обычно делают складчину, чтобы купить у колдунов благоприятную погоду для своих посевов. Если была нужда в дожде, колдуны постились и танцевали, держа во рту наполненные водой трубки. В трубках были пробиты отверстия, как в лейках. Через эти отверстия вызыватель дождя выдувал воду в направлении той части неба, где собирались грозовые облака[61].

Еще один описанный Фрэзером ритуал вызова дождя (практикуемый в индийском Манипуре) заключается в том, что глава деревни кладет горящую головню на могилу человека, который умер от ожогов, молится и гасит ее водой. Считается, что мертвец усиливает эффект молитвы и гашения как такового, поскольку сам желает дождя, ведь тот избавит его от жгучей боли. С болью связаны и церемонии, в которых кровь равнозначна воде, поэтому для призыва дождя она должна пролиться (в подобных случаях уместно говорить и о жертвоприношении духам или богам дождя).

В Европе существовали свои ритуалы и обычаи, связанные с призывом дождя. На Балканах (в ряде областей Сербии, Болгарии, Македонии, Хорватии, Греции, Албании) есть обряд, который называется, в зависимости от конкретного региона, Додола или Пеперуда, а в соседствующей с Балканами Румынии — Папаруда; в целом вариаций названия очень много. Главная роль в этом действе отводится мальчику или девочке, нередко сироте, в наряде из зелени (веток, кукурузы, виноградной лозы, бузины, вьюнков и так далее). Участники церемонии обходят дома и поют особые ритуальные песни, Додола танцует, а жители окатывают его / ее водой, при этом важно, чтобы во время танца брызги разлетелись во все стороны (вновь принцип подобия — брызги имитируют желанный дождь). Исполняется обряд во время засухи. По своей сути он явно языческий, но нет ясности относительно происхождения и путей заимствования. Кроме того, существует очень много теорий относительно происхождения названия: например, peperuda — по-болгарски «бабочка», а у бабочек, согласно некоторым фольклорным представлениям, имеется сверхъестественная связь с дождем. Конечно, это мало что проясняет в загадочном обряде.

Другой балканский обряд, связанный с дождем, также называется в различных странах и регионах по-разному: Герман (Болгария), Калоян (Румыния) и так далее. В зависимости от обстоятельств и местных традиций обряд могли совершить в один день с Додолой или как-то иначе связать друг с другом два ритуала.

По сути, Герман — это символические похороны куклы, вылепленной из глины или земли; она имеет человеческий облик, но детали зависят от местности и традиций. Например, «покойник» может быть обнаженным или одетым в наряд из тряпиц, яичной скорлупы или листьев, его руки могут быть сложены на груди или воздеты к небу. Если говорить конкретно о румынском Калояне, то в случае засухи хоронят «Отца Солнца», риска наводнений — «Мать Дождя»; могут также похоронить сразу и его, и ее, прося о том, чтобы дожди не оказались чрезмерными.

Церемония строится по тем же правилам, что и настоящие похороны: кукле положены специальный гроб или носилки по размеру, цветы, свечи и прочее (но надо заметить, что в роли священника выступает ряженый). «Покойника» оплакивают всерьез, не жалея сил (и это вновь принцип подобия в действии: что такое слезы, как не дождь?), и провожают в последний путь, при этом прохожие снимают шапки и крестятся. Куклу закапывают в тайном месте, нередко на перекрестке, а после устраивают погребальную трапезу. Иногда ее могут не закопать, а выбросить в озеро или же выкопать, а потом бросить в воду. У этого обряда не меньше региональных вариаций, чем у Додолы, и он также имеет неясные языческие корни, по поводу которых в научной литературе немало споров. Бросается в глаза сходство обряда с жертвоприношением, но есть и версия, согласно которой Герман — ритуал инициации; его также связывают с древнеримскими или фракийскими аграрными празднествами.

Считается, что в XX веке перечисленные обряды перестали практиковать.

Глава 8. НА ЧЕТЫРЕ ПАЛЬЦА ОТ СМЕРТИ[62]

ВОЛНЫ И ВОДОВОРОТЫ

Валы вставали все мощней и выше,

И наконец девятый вал, последний,

В себя вобравший половину моря

И полный голосами, встал до неба

И на берег низвергся с диким ревом,

Кроваво-красным пламенем объят.

И в глубине его, в огне, родился

Младенец беззащитный, и к ногам

Он Мерлина волною был подброшен.

А. Теннисон. «Приход Артура»[63]

Возможно, самая известная в сверхъестественном смысле волна — это девятый вал, чья популярность связана в основном с картиной Ивана Айвазовского. Поверье, согласно которому каждая девятая волна во время шторма сильнее предыдущих, распространено и в наше время: не только среди моряков, но и среди серферов. Образ давно превратился в метафору, выражающую приближение непреодолимой силы, одновременно роковой и грандиозной; он часто встречается в литературе и изобразительном искусстве. Про роковой вал знали разные народы, но некоторые опасались не девятого, а третьего или десятого.

Связанные с девятой волной суеверия не всегда подразумевают чью-то гибель: Флетчер Бассет, например, упоминает о том, что в Шотландии больную корову лечили омовением в девяти волнах прибоя, а также о том, как Маргарет Ричард, ведьма, осужденная в XVIII веке, зачерпывала три ложки воды из десятой волны прибоя, чтобы потом воспользоваться ею для своих колдовских целей.

С объективной точки зрения волны — штормовые или прибрежные — действительно отличаются друг от друга по высоте и другим параметрам, что объясняется физическими, а не мистическими причинами. Однако в чередовании слабых волн и мощных валов нет простых закономерностей, основанных на конкретных числах вроде тройки, девятки или десятки. Возможно, с помощью этих чисел моряки пытались рационализировать и просчитать опасность, которую представляло собой море во время шторма.

Еще один интересный пример девяти волн находим в легендарной летописи Ирландии, относящейся к периоду, когда гойделы и туаты соперничали за владение островом. В определенный момент сыновья богини Дану (туаты) попросили сыновей Миля (гойделов) на три дня покинуть территорию и отойти от берегов на девятую волну. Те согласились, а когда пришло время возвращаться, столкнулись с чародейской бурей, которая попыталась (в значительной степени безуспешно) помешать их высадке на берег.

Еще одна любопытная разновидность волны, по поводу которой существуют особые поверья, — приливный бор, возникающий из-за того, что в устье образуется волновой фронт и вода с большой скоростью движется вверх по течению, фактически вытесняется из моря в русло реки. Образование бора связано с целым рядом условий, включающих перепад высот и форму устья. Это опасное природное явление: к примеру, бор на китайской реке Фучуньцзян способен развивать скорость до 40 км/ч и подниматься до рекордных девяти метров. Флетчер Бассет упоминает ряд легенд и преданий, связанных с борами и основанных на общей идее: волну вызывает некое сверхъестественное существо, будь то демон, дракон, феникс, призрак ведьмы или нечто, не поддающееся определению, копошащееся на дне. Река, текущая вспять, выглядит зловеще, и без труда можно понять тех, кто подыскивал для такого феномена сверхъестественную подоплеку. Интересно, что в некоторых местностях Британии — например, в окрестностях рек Хумбер, Северн и Трент — диалектные обозначения бора (eagre, hygra) смутно напоминают имя древнего скандинавского владыки моря, ётуна Эгира. Впрочем, это, скорее, пример народной этимологии; а вот английское слово bore совершенно точно уходит корнями в древнескандинавское bára, то есть «волна, прилив».

И конечно, существует совокупность суеверий, легенд и преданий про волны как таковые: по их виду предсказывали будущее (точнее, предстоящий шторм, в прямом или переносном смысле), их считали то быками (в случае бурунов), то барашками Нептуна или другого морского бога / богини, в их звуках слышали голоса призраков. Кое-что из этих поверий мы считаем просто художественным образом, метафорой, но корни у таких метафор весьма глубокие. Очевидно, что даже спокойное море остается грозной стихией — и мифическое мышление подыскало способ, позволяющий никогда об этом не забывать.

Что касается мифов, связанных с водоворотами, то некогда на Дунае существовали два опаснейших места, именуемых Штрудель и Вирбель[64]. Вот что мы читаем о них в романе Жюля Верна «Дунайский лоцман» (1908):

В этом месте долина превращается в узкий коридор, зажатый дикими крутизнами, между которыми кипят стремительные воды. В старину многочисленные подводные камни делали проход еще более опасным, и нередко суда терпели там большой ущерб. Теперь опасность значительно уменьшилась. Сильнее всего мешавшие движению скалы, тянувшиеся от одного берега до другого, взорваны. Пороги утратили былую ярость, водовороты перестали так сильно кружить суда, и катастрофы сделались значительно реже. Все же и большие шаланды, и маленькие лодки должны принимать серьезные предосторожности[65].

Уильям Битти — шотландский врач XIX века, поэт и автор нескольких книг, посвященных путевым заметкам о путешествиях по Европе, — уделил Штруделю и Вирбелю немало страниц в своем труде The Danube: Its History, Scenery, and Topography («Дунай: История, пейзажи и топография», 1844), описав как грозный рокот быстрины, так и общую атмосферу, включавшую живописные и овеянные легендами развалины нескольких замков. «Мрачный и таинственный вид этого места, безлюдные пейзажи, частые происшествия, случавшиеся на пути, внушали трепет и ужас, но прежде всего суеверия того времени, готовность принять чудесное и простодушие лодочников делали плавание мимо Штруделя и Вирбеля чрезвычайно романтичным предприятием». Построенные в окрестностях замки, как выяснил Битти, принадлежали феодалам, которые в XI–XIV веках безжалостно грабили купцов, выживших после встречи с быстриной и водоворотом. Рудольф I, основатель династии Габсбургов, покончил с бандитами, но руины остались — и в них, по рассказам местных, каждую ночь вспыхивали загадочные огни, сопровождаемые звуками, присущими то ли празднику, то ли битве. В сторожевой башне, именуемой Башней дьявола, поселился Черный монах: выполняя наказ своего адского хозяина, он зажигал на берегу огни, целью которых было заманить речные суда в водоворот или прямиком на острые прибрежные скалы. Про Вирбель еще говорили, что он бездонный: дескать, обломки лодок, которые гибли в водовороте, всплывали в озере Балатон![66] Битти иронизирует над подобными суевериями, опровергает их в меру своих возможностей, объясняет природные закономерности, лежащие в основе Штруделя и Вирбеля, а также проницательно отмечает, что судоходство станет значительно безопаснее, если путем подрыва ликвидировать некоторые скалы в русле Дуная. Что и произошло во второй половине XIX века, и к нашему времени о дунайской версии Сциллы и Харибды почти все благополучно забыли.

Другой известный водоворот (точнее, целая система приливных завихрений) существует и в наше время: это Мальстрём (норв. Moskstraumen), расположенный у северо-западного побережья Норвегии. Олаф Магнус считал его сильнее Харибды! Для современных судов это природное явление не представляет серьезной опасности, да и для старинных деревянных лодок таковая была серьезно преувеличена. Однако Мальстрём, во многом благодаря художественной литературе (он упоминается в первую очередь в произведениях Эдгара По, Жюля Верна и Германа Мелвилла), продолжает существовать как миф, независимо от реальности.

Гарри Кларк. Иллюстрация к рассказу Эдгара По «Низвержение в Мальстрём».

Edgar Allan Poe. Tales Of Mystery And Imagination. Illustrated by Harry Clarke. London: George G. Harrap & Co., [1928]

Миф о водовороте мы находим в обеих «Эддах» — речь идет об истории, в основе которой волшебная мельница Гротти, способная намолоть все что угодно. Владелец Гротти, конунг Фроди, приказал своим рабыням — вещим девам, валькириям — молоть золото, мир и счастье для себя, конунга. Поначалу они усердно трудились, но, когда Фроди потерял чувство меры и заставил их работать без сна и отдыха, отомстили: намололи целое войско врагов. Морской конунг Мюсинг явился в ночи и одолел Фроди. В качестве трофея он забрал себе мельницу вместе с рабынями и приказал им молоть соль. Мюсинг, как и Фроди, неверно оценил добычу, и в результате рабыни намололи столько соли, что корабль затонул. «И там, где море залилось в отверстие жерновов, возник водоворот. Тогда море и стало соленым»[67].

Помимо водоворотов в море бывают смерчи. Как отмечают Флетчер Бассет и Уильям Джонс, в древности к ним относились с немалым ужасом и называли, как правило, драконами. Считалось логичным и разумным стрелять в них из луков (позднее — из пушек) и совершать на борту различные ритуалы, призванные отогнать злых духов. Ритуалы включали в себя чтение молитв (иногда совместное) и рассечение смерча — конечно, на расстоянии — особым ножом с черной рукоятью. После этого смерч должен был распасться надвое, выпустив всю воду с оглушительным шумом. Если старания оказывались напрасными, два моряка могли изобразить сражение друг с другом — подчеркнем, что ключевым моментом в этом случае были бы скрещенные сабли.

МОРСКИЕ ТРАДИЦИИ И СУЕВЕРИЯ

Испокон веков так сложилось, что люди, связавшие с водой — особенно с морем — свою жизнь, подчинили ее огромному количеству правил, которые мы сейчас обычно называем суевериями. Довольно часто это объясняют тем, что профессия моряка всегда была одной из самых опасных и подразумевала сильную веру в сверхъестественные силы, способные защитить даже в самой трудной ситуации. Справедливость этого предположения косвенным образом подтверждается тем, что с приходом в жизнь моряков и рыбаков относительно развитых технологий — еще в прошлом веке — многое сделалось безопаснее и проще, поэтому суеверия начали отмирать, о чем писал, например, Хорас Бек в своей книге Folklore and the Sea («Фольклор и море»). Увы, вместе с ними уходили и продолжают уходить традиции, не связанные с разнообразной мистикой. Конечно, немалая доля обычаев, ритуалов и предрассудков действительно представляет собой пережитки той эпохи, когда мифологическое сознание преобладало над рациональностью, а законы природы приходилось постигать горьким путем проб и смертельно опасных ошибок. Тем не менее из истории морского дела приметы, обыкновения и прочее не вычеркнешь. К тому же в тех случаях, когда исследователям удается вникнуть в суть того или иного суеверия, отследить его до самых корней, вновь и вновь становится очевидно, что такие правила не рождаются из ничего, в силу прихоти. Они отражают некую закономерность, в прошлом имевшую жизненно важное значение. Конечно, если таковое сошло на нет, правило вырождается и превращается в ритуал, сохранивший лишь цель, но не смысл.

Впрочем, подыскивать рациональное объяснение для всего подряд не лучший выход, поскольку нерешаемых загадок великое множество, к тому же мощь и величие открытого моря и впрямь взывают не к разуму, а к душе. Они требуют веры в себя, в тех, кто рядом, и в высшие силы; в этом отношении вряд ли что-то изменится радикальным образом до той поры, пока будет существовать человечество.

А значит, суеверия будут жить.

* * *

Одна из самых широко известных морских традиций, знакомая даже тем, кто с морским делом никак не связан, — разбивание бутылки шампанского о нос корабля во время его спуска на воду. Соответствующий ритуал включает в себя еще несколько обязательных элементов (в том числе допустимые дни: в частности, не следует спускать корабль на воду тринадцатого числа, а также в пятницу, какое бы число на нее ни выпало), и в целом он, как отмечают многие авторы, весьма напоминает крещение младенца. Хорас Бек по этому поводу писал следующее.

До пришествия компьютера корабль больше всех творений человека напоминал нечто живое. Он двигался, качался с борта на борт, зарывался носом в воду, у него имелись характерные особенности, которые попросту невозможно было воспроизвести, даже построив корабль-близнец. В отличие от дома, который люди могли покинуть при необходимости, он был не просто конструкцией, а чем-то бо́льшим; от его целостности зависело благополучие команды. Корабли до сих пор остаются самыми большими движущимися объектами, которые строит человек[68].

Надо заметить, то, что сейчас выглядит как крещение, некогда было жертвоприношением: ради благосклонности богов корабелы древних времен проливали и человеческую, и звериную кровь. Особо жестокими в этом смысле были викинги, спускавшие на воду свои драккары по телам пленников и рабов, чтобы корабль познал вкус крови еще до первой битвы. В тех регионах земли, где по-прежнему строят лодки старинным способом, в прошлом веке все еще приносили в жертву домашнюю птицу и мелкий скот; возможно, и сегодня там происходит то же самое.

Впрочем, церемонию спуска корабля на воду иногда сравнивают и со свадьбой, в которой судно играет роль невесты Посейдона или другого морского бога. Питер Джинс этим и объясняет известную особенность английского языка, в котором корабль — ship — женского рода. Есть другие объяснения этой гендерной загадки, в той же степени поэтичные и романтичные: образ корабля в целом связывают с образом подруги, матери, богини-защитницы; эффектный парусник — с женским платьем (особенно свадебным); в поведении корабля находят стереотипные женские черты. Нетрудно заметить, что ни один из этих вариантов не выдерживает критики, все они лишь проекция современного мировоззрения на былые эпохи. Как бы то ни было, традиция именовать корабли в женском роде привела к возникновению прекрасных образов в литературе и искусстве и даже в каком-то смысле породила целую философию, пусть и довольно эзотерическую.

Да, к судну нужно уметь приноровляться. Нужно заботливо вникать в тайны его женской натуры — и тогда оно будет вашим верным союзником в неустанной борьбе со стихиями, в борьбе, в которой поражение не позор. Отношения между капитаном и его судном — вопрос великой важности. Судно имеет свои права, так же как любое говорящее и дышащее существо. И, право же, бывают суда, которые, по матросскому выражению, «только разве говорить не умеют» и для настоящего капитана сделают все.

Дж. Конрад. «Зеркало морей»[69]

Еще один способ одушевления кораблей известен с древности и универсален, поскольку для его понимания вообще не нужен язык, однако в наше время он представляет собой исключение, а не правило. Это в каком-то смысле заключительный штрих, усиливающий абстрактное, но вполне отчетливое сходство судна с живым существом: глаза на носу! У древних греков этот элемент конструкции корабля пережил несколько эпох, при этом менялся его внешний вид (расположение, форма глаза, вид зрачка — последний мог быть звездообразным), но не роль. Он выполнял сразу несколько функций: в сверхъестественном смысле глаза, во-первых, давали кораблю возможность «самостоятельно» следить за происходящим в море; во-вторых, они были апотропеем (др. — греч. ἀποτρόπαιον, «отвращающий беду») — магическим предметом, защищающим от порчи. Еще глаза придавали кораблям не только живой, но и достаточно грозный вид, нацеленный на устрашение любых врагов, какие встретятся по пути.

У носовых изваяний, появившихся на европейских судах в XVI веке, роль была в большей степени декоративная. Прекрасные нимфы, русалки, ведьмы, грозные морские божества, воины в доспехах, мифические и реальные животные — эти и другие фигуры, как правило, несли определенную символическую нагрузку, связанную с названием корабля, подчеркивая и усиливая те или иные полезные качества. Но от сглаза они уже не оберегали (подобные суеверия, строго говоря, никуда не делись, просто их не афишировали) и не «смотрели» вместо судна: их нередко снимали после выхода в море, чтобы спрятать на время путешествия и тем самым уберечь от плохой погоды.

Итак, корабль спущен на воду и готов к отплытию — как уже было сказано раньше, только не тринадцатого числа и не в пятницу, поскольку в этот день распяли Христа! Еще плохими днями для выхода в море считались, например, первый понедельник апреля (день рождения Каина и день, когда он убил своего брата Авеля) и второй понедельник августа (день, когда погибли Содом и Гоморра). Лучший день в этом смысле — среда, поскольку ее покровитель, Один (Вотан — отсюда английское Wednesday), издавна был и покровителем мореплавателей. В России, как пишет В. Дыгало, роль несчастливого дня исстари отводилась понедельнику. Но поверья на этом, конечно, не заканчиваются: у моряков разных стран было и есть немало правил относительно того, кого и что можно брать на борт, а также того, что можно и чего нельзя делать.

Большинство примет связаны — что совершенно неудивительно — с погодой. Присутствие на борту женщины может вызвать шторм, и того же результата можно добиться, если свистеть при попутном ветре; в последнем случае есть риск разгневать бога ветров и «насвистеть» не просто другой, неблагоприятный, ветер, а полноценную бурю. Питер Джинс объясняет запрет на свист тем, что кто-то другой на борту мог перепутать его с сигналом боцманской дудки и выполнить совершенно ненужное действие — а это, разумеется, на борту парусника в открытом море чревато серьезными последствиями для всей команды. Свистеть можно было во время штиля, но не как попало, чтобы не усугубить ситуацию. Моряку также запрещалось стричь волосы и ногти при благоприятном ветре и шить — при неблагоприятном, чтобы ненароком не «пришить» его к кораблю. А еще дурным знаком считалось принести на борт… зонтик, поскольку он притягивает дождь.

Кроме плохих примет на тему погоды, были и такие, которые предвещали нечто дурное в целом: если женщина на корабле была угрозой шторма, то священник — чьей-то гибели; ту же самую опасность связывали с цветами, доносящимся с суши звоном колоколов и звоном бокалов в кают-компании. Даже черная сумка могла вызвать косые взгляды, поскольку черный цвет нередко ассоциировался с похоронами. Канат, оставленный нерадивым матросом болтаться просто так, означал виселицу. Собака на борту служила нехорошим предзнаменованием. Статус кошки был сложнее, чем кажется: с одной стороны, кошек любили и берегли, поскольку они боролись с крысами; с другой стороны, потрескивание статического электричества в кошачьей шерсти принимали за свидетельство того, что зверек притягивает грозу и прячет молнию в собственном хвосте.

Отдельная совокупность примет совершенно точно основана на вполне объективных наблюдениях за природой и отражает погодные закономерности. Они нередко имеют вид незамысловатых стишков, поскольку в рифмованной форме полезная информация запоминается лучше: «Небо красно поутру — моряку не по нутру», «Если солнце село в воду — жди хорошую погоду» и так далее.

Гюстав Доре. Иллюстрация к «Сказанию о старом мореходе».

Британская библиотека

Одна из самых дурных примет, увековеченная Сэмюэлом Тейлором Кольриджем в «Сказании о старом мореходе» (The Rime of the Ancient Mariner, 1797), — убийство альбатроса. Считалось, что в этих птиц вселяются души погибших моряков, поэтому даже просто отнестись к альбатросу непочтительно было чрезвычайно плохим деянием, не говоря уже о том, чтобы намеренно лишить его жизни. В известнейшей поэме Кольриджа описано, как подобный поступок одного из моряков — вынужденного теперь скитаться по свету, всем рассказывая свою страшную, но назидательную историю, — обрек на муки и гибель всю команду.

Огни святого Эльма на мачтах корабля в море. Иллюстрация из книги Г. Хартвига «Воздушный мир». 1886 г.

Фотографическая библиотека Национального управления океанических и атмосферных исследований

И наконец, завершим рассказ о морских приметах и суевериях хорошим знамением, которым считались огни святого Эльма (на английском они также называются witchfire, «ведьминым огнем»; древние греки называли их огнями Кастора и Поллукса): разряды в виде светящихся пучков, возникающие на концах высоко расположенных предметов при большой напряженности электрического поля в атмосфере. Явление часто упоминается в литературе, особенно приключенческой, но его можно увидеть и на суше при особом стечении обстоятельств, а также в ходе контролируемого эксперимента. Огни святого Эльма — феномен совершенно реальный и объяснимый без всякой мистики. Однако выглядит он причудливо, и потому связанные с ним суеверия возникали с давних времен. Святой Эльм — Эльмо, Эразм Антиохийский — был покровителем мореплавателей, и потому его огни во время бури давали надежду на благоприятный исход.

РУНДУК ДЕЙВИ ДЖОНСА И ФИДДЛЕРС-ГРИН

Жутковатый Дейви Джонс в исполнении Билла Найи вовсе не выдумка сценаристов голливудской франшизы «Пираты Карибского моря», а известный в прошлом персонаж англоязычного морского фольклора, существо с несколько туманным происхождением и грозной репутацией (и да, в том, что касается внешнего вида Джонса, сценаристы пустили в ход богатое воображение, поскольку однозначных представлений относительно его облика не существует).

Обычно его имя упоминается в контексте рундука Дейви Джонса — эвфемизма, обозначающего морскую бездну; то место, где навеки застревают души погибших в море. Можно сказать, это особый ад для моряков, а сам Джонс — морской дьявол.

Дейви Джонс встречается в великом романе Германа Мелвилла «Моби Дик» дважды, но оба раза в русском переводе его имя заменено упоминанием черта — с фактической точки зрения это верно, однако дьявол кроется в деталях. Во-первых, из текста пропала любопытная культурологическая особенность. Во-вторых, в том-то и проблема, что суеверный моряк былых времен никогда бы не помянул черта или дьявола вслух и без околичностей, чтобы не призвать их на свою голову!

Он до того боялся за свою ничтожную душу, что начал обходить и сторониться китов из опасения, как бы они не задели хвостом его вельбот и не пришлось бы ему отправиться к черту в пекло.

Ур-ра! Вот так чувствует себя матрос, когда катится черту в пекло, — один нескончаемый рывок вниз под уклон![70]

Окутанное тайной происхождение эвфемизма послужило основой для ряда гипотез. Различные авторы пытались отследить имя «Дейви Джонс» до первоисточника, называя в качестве такового то драугов из скандинавской мифологии, то библейского пророка Иону (англ. Jonah, созвучное с Jones) — кстати говоря, Ионой англоязычные моряки считали человека, чье пребывание на борту могло навлечь на корабль серьезные неприятности.

Встречается, например, такое объяснение:

За долгие годы мореплавания я часто задумывался о происхождении этой фразы и пришел к выводу, что она взята из библейского рассказа о пророке Ионе. Слово «рундук» на корабле обычно означает место, где хранятся какие-либо вещи, например «хлебный рундук», «ружейный рундук», «цепной рундук» и так далее. В возвышенной оде во второй главе Книги пророка Ионы мы видим, как пророк, молясь об избавлении, описывает свое положение следующими словами: «В глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня… бездна заключила меня… земля своими запорами навек заградила меня». Таким образом, некий необразованный моряк не слишком погрешил против истины, назвав море «рундуком Ионы» — то есть тем местом, где Иона был заперт или заключен в тюрьму. Со временем, ввиду искажений, «рундук Ионы» без труда мог превратиться в «рундук Джонса», и очень распространенное валлийское имя «Дейви» прибавилось к столь же распространенной валлийской фамилии «Джонс», а истинное происхождение этой идиомы было забыто.

У. Пинкертон. «Заметки и вопросы»

Флетчер Бассет также считает, что «Джонс» равнозначен «Ионе», только вот имя «Дейви» связывает с персидскими дивами и индуистскими дэвами либо с латинским термином divus («божественный»), а то и напрямую со словом devil — «дьявол». Все эти умозаключения, к сожалению, недоказуемы.

Похожая история приключилась и с раем для моряков, который в англоязычном фольклоре именуется Фиддлерс-Грин. Герман Мелвилл о нем тоже упоминает, но не в «Моби Дике», а в романе «Билли Бадд, фор-марсовый матрос»: «Жизнь его была связана с морской стихией, и сушу он знал только как “берег”, то есть как ту часть земного шара, которую благое провидение предназначило для танцевальных заведений, портовых девок и кабаков — всего того, чем полон сказочный “Матросский рай”»[71] (в оригинале — Fiddler’s Green).

Иными словами, Фиддлерс-Грин — некое место, где души моряков могут веселиться до конца времен, не страдая от недостатка развлечений и не боясь морских опасностей, оставшихся в мире живых. Своего рода отпуск на берегу, который длится целую вечность. Первое задокументированное упоминание термина относится к 1825 году и подразумевает посмертие, предназначенное для животных; второе мы находим в опубликованном в 1837 году романе Фредерика Марриета «Приключения собаки Снарлейиоу» (к сожалению, в единственном переводе романа на русский соответствующая часть главы IX «Жалобы, сожаления, песни и пляска» не переведена, а кратко пересказана, и Фиддлерс-Грин в этом пересказе даже не матросский, а обычный рай).

Перевод и буквальное истолкование идиомы сложнее, чем кажется на первый взгляд. Самый частый вариант — Поляна Скрипача или какие-то эквиваленты этого словосочетания — отталкивается от идеи, что fiddler — скрипач. Действительно, в тавернах и прочих заведениях, где издавна любили отдыхать моряки, не обойтись без музыки, при этом fiddle не просто скрипка, а ее народная, самая простая и дешевая разновидность. Есть и другие английские идиомы со словом fiddler, все они так или иначе связаны с жизнью музыкантов, выступающих перед публикой в тавернах и тому подобных заведениях.

Составители сборника британских и ирландских морских легенд The Fabled Coast («Легендарное побережье») вспоминают о существовании манящего краба или краба-скрипача (fiddler crab), названного так за характерные движения, которые он совершает своей сильно развитой правой клешней, как будто играя на скрипке. Крабы живут в норках на отмелях, и, таким образом, Фиддлерс-Грин превращается в Поляну Крабов.

Еще одну трактовку предлагает М. Назаренко в комментариях ко второму изданию комикса Нила Геймана «Песочный человек» на русском языке (один из второстепенных персонажей в комиксе именуется Fiddler’s Green и представляет собой место в Стране Сновидений, наделенное сознанием и способное принимать человеческий облик): в основе лежит слово fid, обозначающее такелажную свайку («которую используют, чтобы раздвигать пряди троса»[72]), и в этом случае верный перевод — Канатчиков Луг.

Итак, происхождение термина овеяно тайной… но, возможно, конкретные слова всего лишь результат случайности или даже чей-то вымысел, а подлинный смысл Фиддлерс-Грин в том, что это некая версия средневековой утопии, более известной под названием Страна Кокань (англ. The Land of Cockaigne; фр. Pays de Coquaigne). Таким образом, роль Фиддлерс-Грин состоит исключительно в том, чтобы подбодрить моряка и внушить, что даже в самом крайнем случае он будет вознагражден за свой, бесспорно, тяжелый и опасный труд. Просто, скорее всего, это случится в другом мире.

Страна Кокань — земной рай, где запрещено работать, а все мыслимые блага обеспечиваются естественным образом; в частности, еда растет на деревьях, в реках течет вино, да и сами дома съедобные. Погода в Кокане всегда хорошая, праздники случаются ежедневно, деньги появляются из ниоткуда, все без исключения красиво одеваются… А еще там царят крайне свободные нравы. На картине Питера Брейгеля «Страна лентяев» (Luilekkerland, 1567 г.) изображена нидерландская версия этого потребительского рая. В наше время миф неизвестен широкой публике.

Стоит уточнить, что Кокань и «кокаин» этимологически между собой не связаны.

Фрагмент картины Питера Брейгеля «Страна лентяев».

Музей «Старая пинакотека», Мюнхен (по лицензии CC BY-SA 4.0)

СПИСОК КОРАБЛЕЙ

«Летучий голландец»

Самый известный из всех кораблей-призраков, частый гость на страницах книг, а также больших и малых экранах — это, конечно, «Летучий голландец». Встретить его в открытом море, как предупреждает поверье, даже хуже, чем встретить дьявола собственной персоной! Если пересказать историю о «Летучем голландце» в самых общих чертах, она довольно проста: некий капитан попытался обогнуть мыс Горн — сложнейшее с навигационной точки зрения место, где даже попутные ветра «гонят вас пинками в зад и дубинками по шее, поливая к тому же тоннами ледяной воды», по меткому выражению Жоржа Блона, — но не смог и в сердцах помянул высшие силы, поклявшись, что преодолеет упрямую преграду или не знать ему покоя до конца времен.

Что и произошло.

У легенды есть вариации: меняются место (например, мыс Доброй Надежды вместо мыса Горн), имя капитана (чаще всего его зовут Ван дер Деккеном), мотив (согласно одной из версий, все случилось из-за того, что капитан погубил молодую супружескую пару — то ли из ревности, то ли в приступе гнева) и детали, — но финал всегда остается прежним. Вместе с капитаном-богохульником на корабле-призраке пребывают матросы, также согрешившие при жизни, и в результате «Летучий голландец» превращается в разновидность морского ада, существующую наряду с рундуком Дейви Джонса. Как пишет Флетчер Бассет, из питья у грешников только желчь, из еды — раскаленное докрасна железо, а вахта их длится целую вечность. Внешний вид корабля способен меняться. Иногда узники «Голландца» просят живых моряков со встреченного в море судна передать письма на берег близким. Эта почта, что неудивительно, также способна навлечь беду.

Иногда прототипом капитана «Летучего голландца» считают капитана Бернарда Фокке, который в XVII веке прославился поразительно быстрым прохождением маршрута, ведущего из Соединённых провинций на остров Ява. Ходили слухи, что за такую скорость он поплатился своей душой.

Еще одна легенда повествует о некоем капитане Фалькенберге, который где-то в Северном море играет в кости с самим дьяволом, и на кону стоит, понятное дело, душа. Этот мотив встречается, например, у Сэмюэла Тейлора Кольриджа в «Сказании о старом мореходе».

Флетчер Бассет также предполагает, что некоторые элементы легенды о «Летучем голландце» позаимствованы из исландского сказания о Фритьофе, которое легло в основу «Саги о Фритьофе» Эсайаса Тегнера. Речь идет о викинге Соте, который выкрал драгоценное запястье (браслет), выкованное самим богом-кузнецом Велундом, и обрек себя на вечные посмертные муки.

Словно храмовый свод или двор королевский, покрытый

Щебнем и дерном зеленым, курган возвышался на бреге.

Свет сиял изнутри: бойцы сквозь щель заглянули —

Викинга там просмоленный корабль стоял — с якорями,

Вытянув реи и мачты подняв; над кормой же высоко

Страшный призрак сидел; он в огненный плащ облачен был.

Мрачный сидел он, клинок вытирал, запятнанный кровью,

Вытереть пятен не мог; и сокровищ награбленных груды

Сложены были вокруг; на руке же сверкало запястье[73].

Если говорить о литературных воплощениях «Летучего голландца», долгое время самым популярным из них оставался «Корабль-призрак» Фредерика Марриета: история, в которой сын проклятого капитана узнает о его судьбе от умирающей матери и берется за труднейшую миссию — доставить на борт священную реликвию, способную упокоить грешную душу отца. «Голландец» появляется и на страницах других произведений, в том числе стихотворных, иногда под другим названием: например, в цикл стихов Генри Лонгфелло «Рассказы придорожной гостиницы» входит The Ballad of Carmilhan («Баллада о “Кармилхане”»), завораживающее повествование о Корабле Мертвецов, который странствует по морям вовсе без кормчего и парусов, но с командой из призраков.

«Калеуче»

В Чили, а точнее, на архипелаге Чилоэ и особенно одноименном острове есть легенда о волшебном корабле «Калеуче», который приходит в тумане, сопровождаемый звуками музыки, как будто на борту что-то празднуют. Об этом странном судне рассказывают разное, но одна деталь у всех версий общая и бросается в глаза: хотя «Калеуче» — корабль-призрак, он не латиноамериканская реинкарнация «Летучего голландца», а нечто весьма самобытное и… странно привлекательное.

Само слово «калеуче» с трудом поддается истолкованию; некоторые авторы придерживаются варианта, согласно которому оно происходит от caleutun («изменять») и che («люди») на языке индейцев мапуче, то есть его смысл как-то связан с «преображением людей». Да, действительно: рассказывают, что команда «Калеуче» состоит из страшно изувеченных моряков, которые передвигаются на трех конечностях — одной ноге и двух руках; вторая нога растет у каждого такого существа из шеи, а голова повернута на 180 градусов. Они называются инвунче или имбунче, колдуны острова Чилоэ создают их из похищенных детей.

Впрочем, некоторые уверяют, что матросы «Калеуче» выглядят совсем как люди. Они и есть люди — утонувшие моряки, которым выпал второй шанс. Если верить легенде, один раз в году каждый воскрешенный утопленник имеет право навестить семью и даже помочь деньгами; конечно, застав жену в объятиях другого мужчины, он уже никогда не вернется. А еще команда иногда устраивает грандиозные попойки: как правило, дома у друзей (именно так объясняют на острове Чилоэ чью-то необыкновенную удачу — он, дескать, дружит с «Калеуче»!), но бывает и так, что праздник становится чьим-то наказанием. Собиратель фольклора Бернардо Кинтана Мансилья рассказывает вполне современную историю о некоем Хосе Хуале, жителе города Коньяб, который однажды использовал взрывчатку (!) для рыбной ловли. За это незадачливому браконьеру пришлось до конца своих дней тратиться на пирушки для матросов «Калеуче», что ввергло его в ужасную нищету.

Вместо офицеров на борту «Калеуче» колдуны, но и они, и воскрешенные утопленники, и инвунче подчиняются Мильялобо. Они могут, например, наказать того, кто причинит вред беспомощному зверю, или спасти лодку, терпящую бедствие, даже отбуксировать ее в безопасное место, действуя с поразительной скоростью. Вывод представляется однозначным: функция «Калеуче» совсем не такая, как у «Летучего голландца», даром что оба корабли-призраки; он — орудие божественного провидения, а не плавучий ад. Если европейская легенда и повлияла на чилийскую, то лишь в том смысле, что внешний вид «Калеуче» соответствует испанскому (или пиратскому) паруснику. Впрочем, зачастую у него вообще нет парусов: к чему они? Волшебный корабль не просто не зависит от ветра, а способен передвигаться под водой, как кит или дельфин.

«Калеуче» выглядит довольно зловеще, и, по правде говоря, с ним лучше не встречаться. Но при этом он по-своему красив и способен принести радость (в те моменты, когда не несет возмездие); возродиться на борту такого корабля — совсем не то, что угодить на «Летучий голландец». Нельзя не отметить, что помимо прочих тонкостей различие в мифических образах объясняется еще и разным отношением к смерти у европейских и латиноамериканских народов, но это тема для отдельной книги.

«Гигантский корабль»

В Нидерландах и Северной Германии, а также в ряде других стран есть довольно известная небылица о корабле воистину колоссальных размеров, знакомая русскоязычному читателю по одной из сказок братьев Гримм. В разных версиях фризских, самых старых, преданий у корабля может быть различное название, не всегда поддающееся переводу: Mannigfual, Het Grote Schip («Гигантский корабль»), Het Schip van Ternuten или Schip van Sinternuit (искаженное «Корабль святого Рейнута», ныне забытого карнавального персонажа — покровителя транжир, мошенников и прочих персонажей с сомнительной репутацией, капитана Корабля дураков), De Almacht («Всемогущество») и так далее. В Великобритании, во Франции и даже в США есть свои немыслимо большие мифические суда.

В небылице гигантский корабль описан во всех подробностях, которые могут различаться в зависимости от местности, где был записан тот или иной рассказ. Как правило, говорится о том, что для его постройки пришлось собирать древесину, руду и холст по всей Европе; паруса у него были такими громадными, что их путали с облаками; капитан перемещался по палубе верхом, тем же способом путешествовали гонцы, которым было поручено передать его указания кому бы то ни было из членов команды; матросы успевали состариться, спускаясь с мачт, которых было больше, чем деревьев в лесу (и потому моряки не спускались, а жили на мачтах); на нижних палубах можно было заблудиться; котел, в котором кок варил похлебку для матросов, был такой большой, что мешать ее приходилось веслами, сидя в лодке, а чтобы пересечь этот котел от края до края, понадобилось бы несколько дней. Иногда говорится о том, что капитан узнавал о происходящем на борту с помощью двух говорящих воронов, что весьма похоже на Хугина и Мунина, прислуживавших Одину. Капитанская каюта — или кают-компания — в некоторых вариантах байки описана как самый настоящий рай, где растут деревья и водятся слоны с тиграми.

Сюжеты, связанные с гигантским кораблем, так или иначе обыгрывают его величину. Например, однажды он намертво застрял в проливе между Дувром и Кале, но капитан не растерялся и приказал матросам сначала намылить борта, а потом изо всех сил оттолкнуться шестами от берега. Корабль благополучно выбрался из западни, а скалы в тех местах, где он о них терся, с той поры примечательного белого цвета из-за мыла (речь идет, конечно, о знаменитых меловых утесах Дувра; кстати, английская версия гигантского корабля зовется Merry Dun of Dover, то есть «Веселая дуврская кобылка» — и о ней рассказывают то же самое). Иногда даже говорили, что пролив самим своим существованием обязан гигантскому кораблю — дескать, тот пропахал борозду через перешеек, некогда соединявший Англию и Францию. Еще одна история, связанная с кораблем, объясняет происхождение острова Борнгольм: он представляет собой уголь и золу, выброшенные из камбуза. И наконец, более длинная сказка повествует о восьмилетнем мальчике, который сбежал из дома, разозлившись на маму из-за того, что она вечно готовила гороховый суп, и в итоге попал на борт колоссального судна, где вынужден был стать поваренком и размешивать все тот же суп, пока не случилось нападение пиратов, позволившее ему вернуться к маме.

Норрис Йейтс упоминает совсем недавние по историческим меркам (времен Второй мировой войны) морские байки о кораблях «Тускарора», — где помимо прочих чудес капитан ездил по палубе на пони, а офицеры передвигались на велосипедах и роликовых коньках, — и «Рысак» (Courser), которому также выпала честь «побелить» утесы Дувра.

Нетрудно заметить, что все вариации гигантского корабля совершенно непохожи на «Летучего голландца»: в одной из версий истории прямо говорится о том, что даже сравнивать их друг с другом оскорбительно. У гигантского корабля гораздо больше общего с байками про Фиддлерс-Грин (в сказке про поваренка кок объясняет главному герою, что матросы удивительного судна не могут вернуться домой на сушу, поскольку на самом деле все они утонули) и, соответственно, Страну Кокань.

Гигантский корабль размером с целый мир — еще одна утопия, еще один рай на земле.

В наши времена гигантские корабли — в основном круизные лайнеры — уже мало кого удивляют, а вот еще совсем недавно они могли порождать собственные легенды и мифы. Те, что связаны с «Титаником», довольно хорошо известны, но ими дело не ограничивается. Например, есть легенда о том, что при разборке печально известного британского парохода «Грейт Истерн» — крупнейшего корабля, построенного до XX века, — между внутренним и внешним корпусами нашли человеческие останки. Ни подтвердить, ни опровергнуть этот факт мы не можем. Двойной корпус «Грейт Истерна» был необыкновенным изобретением, которое впоследствии еще очень долго не применялось в кораблестроении: Изамбард Брюнель, автор проекта, во многом опередил свое время. Легенда подразумевала, что истлевший труп принадлежал клепальщику, которого замуровали еще до того, как корабль был спущен на воду. Кто-то стремился объяснить при помощи этой истории судьбу гигантского парохода, полную катастроф и неудач. В песне Стинга «Баллада о “Грейт Истерн”» есть довольно прозрачный намек на «контракт, подписанный в аду» — то есть на то, что Брюнель продал душу дьяволу, желая обеспечить кораблю прекрасное будущее.

Четырехпалубный «Грейт Истерн» был задуман для очень дальних путешествий в Азию и Австралию; он имел водоизмещение около тридцати двух тысяч тонн, вмещал пятнадцать тысяч тонн угля и столько пассажиров и груза, что в газетах его именовали «плавучим городом».

И впрямь «Гигантский корабль» — но, увы, с незавидной судьбой.

Строительство корабля «Грейт Истерн». Фотография Джозефа Канделла. 1855 г.

Национальный морской музей, Великобритания

«Арго»

«Арго» — возможно, самый известный корабль из древнегреческой мифологии — был назван в честь своего создателя Аргоса (Агрея), которому помогала Афина. Под ее мудрым руководством в корпус корабля был помещен кусочек священного дуба из рощи Зевса в Додоне, который в трудную минуту мог разговаривать с Ясоном, предводителем аргонавтов, подсказывая ему, как сделать так, чтобы путешествие за золотым руном продолжилось. «Арго» оказался настолько удачным «проектом», что его называли самым надежным кораблем из всех, какие только были построены.

«Такарабунэ»

«Такарабунэ», или «Корабль сокровищ», — мифическое судно, которое ведут по небесам Семь богов счастья, приносящих удачу в синтоизме. Происходит это в первые три дня нового года и представляет собой неотъемлемую часть соответствующего празднества. Сокровища, о которых идет речь, включают шапку-невидимку, волшебный молоток, счастливый плащ, мудрые книги, мешок удачи и прочие удивительные предметы.

Согласно поверью, если в праздничную ночь поместить под подушку изображение «Такарабунэ», приснится вещий сон. В случае если он пообещает неудачный год, картинку следует выбросить в ближайшую реку.

Скандинавские мифические корабли

В силу особой популярности мифа о Рагнарёке далеко за пределами Скандинавии в контексте кораблей одно конкретное судно притягивает всеобщее внимание, хотя на самом деле есть еще несколько довольно интересных и эффектных мифических кораблей, связанных с персонажами обеих «Эдд». Расскажем об этих судах, начав с самого известного — это, конечно, «Нагльфар» («корабль мертвых» или «корабль из ногтей мертвецов»[74]).

В «Младшей Эдде» он упоминается несколько раз. Прежде всего — в «Видении Гюльви», в главе 43 «О Скидбладнире», где он назван самым большим кораблем, которым владеет Муспель (он же Сурт), то есть ётун-великан, владыка Муспельхейма, огненного царства. Во время Рагнарёка он будет предводителем войска, противостоящего асам.

Второе упоминание относится к главе 51 «О Гибели Богов»: когда вырвется на свободу Фенрир Волк и море хлынет на сушу, потому что Мировой Змей в гневе полезет на берег, поплывет «Нагльфар», сделанный из ногтей мертвецов. Высокий предупреждает о том, что всякий, кого похоронят с неостриженными ногтями, прибавит материала для «Нагльфара» и тем самым ускорит наступление того времени, когда кораблю надлежит сыграть свою роковую роль, невзирая на желания людей и богов. Править «Нагльфаром» будет великан по имени Хрюм. В «Прорицании вёльвы» (то есть в «Старшей Эдде») указан другой кормчий корабля апокалипсиса — бог-трикстер Локи.

Второй мифический корабль — упомянутый чуть ранее «Скидбладнир» («построенный из дощечек»), лучший из кораблей. О нем говорится в «Старшей Эдде», «Младшей Эдде» и «Круге земном». Он был построен для Фрейра, бога мира, процветания, ясной погоды, славного урожая; одно из его имен — владетель «Скидбладнира». Ответственны за это «некие карлы, сыновья Ивальди» (см. «Видение Гюльви», глава 43) — те же самые мастера, что сделали золотые волосы богини Сив и копье Одина. Удивительная суть волшебного корабля такова, что его можно свернуть, как платок, и спрятать в кошель, но при этом в развернутом виде он достаточно большой, чтобы хватило места всем асам в доспехах и с оружием (но не больше, чем «Нагльфар»). Еще одна особенность «Скидбладнира» в том, что, когда его паруса подняты, в них при любых обстоятельствах дует попутный ветер.

Третий мифический корабль принадлежал богу Бальдру, назывался «Хрингхорни» («с кольцом на форштевне») и был «всех кораблей больше». В главе 49 «Видения Гюльви» говорится о том, как асы хотели на этом корабле разжечь погребальный костер для Бальдра, но не сумели сдвинуть его с места. Пришлось взывать к помощи великанши Хюрроккин, которой это удалось. Затем на корабль положили труп умершего бога вместе с телом его жены, которая скончалась от горя. Других упоминаний об этом судне нет.

И наконец, четвертый мифический корабль довольно загадочен, поскольку нет полной уверенности в том, что это именно он. Речь идет о «Сессрумнире» («вмещающий много сидений»), принадлежавшем богине Фрейе. «Сессрумнир» упоминается только в «Младшей Эдде»: в главе 24 «Видения Гюльви» говорится о том, что у нее во владении некие палаты с таким названием, великие и прекрасные. В «Языке поэзии» также указан кеннинг Фрейи — «владелица палат Сессрумнир» в переводе О. А. Смирницкой; при этом в английском переводе Энтони Фолкса формулировка немного другая: «владелица Сессрумнира». Но самое главное заключается в том, что в «Списках имен», примыкающих к «Языку поэзии», «Сессрумнир» упоминается в списке имен (хейти) кораблей, в одном ряду с «Нагльфаром» и «Скидбладниром»[75]. По смыслу название может относиться и к палатам, и к кораблям — в отсутствие контекста остается лишь гадать, что имелось в виду на самом деле.

«Корабль Тесея» — отчасти настоящее судно, отчасти парадокс с мифическими корнями, о чем повествует Плутарх. Корабль, на котором Тесей вернулся с Крита в Афины, ежегодно отправлялся со священным посольством на Делос, и в ходе постоянного ремонта его части одна за другой были заменены новыми. Возник философский вопрос: можно ли считать получившийся обновленный корабль тем же судном или совсем другим? И как быть, если из сохраненных старых досок был построен еще один корабль, — какой из них настоящий?

Есть немало вариантов объяснения и решения парадокса, опирающихся на постулаты тех или иных философских школ, а сам он нередко упоминается в литературе и кино.

Глава 9. HIC SUNT DRACONES[76]

ЧУДОВИЩА НА СТАРИННЫХ КАРТАХ

Замысловатые монстры на старинных картах представляют собой прежде всего интереснейшую совокупность иллюстраций ко множеству легенд и мифов, которые были упомянуты в этой книге до настоящего момента. А еще они давно превратились в самостоятельный миф: вопреки расхожему мнению, такими рисунками украшали отнюдь не каждую карту!

Фрагмент карты Сицилии. 1630 г.

Британская библиотека

Чет ван Дузер в книге «Морские чудовища на картах Средних веков и эпохи Возрождения» рассказывает о двух основных типах старинных карт, на которых чаще всего появляются чудовища: во-первых, mappa mundi, или вселенская карта, — схематичное изображение мира, окруженного океаном со всех сторон. Вселенские карты имели прикладное значение в области религиозного воспитания; они, как правило, иллюстрировали тот или иной эпизод Священной истории. Во-вторых, существовали еще портоланы (или портуланы) — карты для мореплавателей, на которых особое внимание уделялось береговой линии.

Чудовища, которых мы можем увидеть на вселенских картах и портоланах, с трудом поддаются классификации, потому что в большинстве своем они чересчур разнообразны. И все-таки в этом легионе можно выделить несколько обособленных групп, которые нам уже знакомы по предыдущим главам. В первую очередь это морские змеи, которые на картах нередко нападают на корабли; еще они время от времени плавают в реке, окружающей мир на вселенских картах. Все строго соответствует мифической характеристике этого существа: где же еще обитать Мировому Змею, как не в Мировом океане?

Фрагмент карты северных морей. 1570–1580 гг.

Британская библиотека

Далее следуют сирены и тритоны, вместе и порознь. Сирены могут любоваться своим отражением в зеркале или заманивать моряков соблазнительными жестами. На карте мира Джакомо Гастальди изображены две пары — русалка и тритон в каждой, — затеявшие не то бой, не то соревнование с дубинками и флагами. Художники Средневековья и эпохи Возрождения рисовали также ихтиокентавров и существ демонического вида, гибридов людей и животных.

Иногда на картах появляются пресловутые драконы; в отличие от морских змеев, они летают. Здесь стоит отметить, что фраза, вынесенная в заголовок главы за свою бесспорную популярность, встречается на сохранившихся картографических артефактах всего дважды, как отмечает Чет ван Дузер: на карте в одном из изданий труда Жана Манселя La fleur des histoires («Цветок историй», XV в.) и на глобусе Ханта-Ленокса (около 1510 г.). Что, конечно, не мешает драконам появляться на куда большем количестве карт просто так, без предупреждения.

Олаф Магнус. Carta Marina. 1539 г.

Wikimedia Commons

Еще одна немаловажная и известная категория морских чудовищ на картах — это киты. Но если морские змеи, сирены и драконы, как правило, вполне узнаваемы, с китами дело обстоит совсем иначе. В лучшем случае они выглядят как рыбы — вот, пожалуй, и все, что можно сказать наверняка. Киты на картах бывают огромными — мы помним, например, про Ясконтия, чьи размеры позволили монахам святого Брендана принять его за остров. Изображения живых островов действительно существуют. Еще киты в представлении художников Средневековья и эпохи Возрождения нередко нападают на корабли с рвением, которому позавидовал бы Моби Дик. Их тела имеют очертания, совершенно непохожие на реальные; фонтаны сдвоенные и напоминают плюмажи, а если фонтанов нет, то видны две трубочки, из которых они извергаются; пасти скорее собачьи, львиные или кабаньи, чем такие, какими должны быть. Еще у этих китов иногда имеются зримые, довольно грозные клыки.

Олаф Магнус. Carta Marina. 1539 г.

Wikimedia Commons

На вселенских картах и портоланах изображали не только монстров, но и реальных существ, которые в силу неосведомленности или богатого воображения художника обретали фантастический облик. Так получилось, например, с дельфинами и морскими звездами — у них человеческие лица. Морж подобен слону, причем не в том смысле, что у него тоже есть бивни — в некоторых случаях у него еще и четыре слоновьи ноги. Ну а осьминога невозможно узнать без подготовки: он похож… на омара.

Возникает закономерный вопрос: откуда известно, что явный лобстер на карте Олафа Магнуса — это осьминог? Хоть воображение создателей средневековых карт и было весьма богатым, все-таки кажется, что проще выдумать гигантского кровожадного омара, чем замаскировать таким странным образом совершенно иное существо.

Иллюстрация из трактата Hortus Sanitatis.

Библиотека наследия биоразнообразия

Дело в том, что наблюдается явное сходство «лобстера» на карте и существ на иллюстрации в средневековой энциклопедии живых существ Hortus Sanitatis (опубликована в 1491 г., автор неизвестен), соответствующей тексту про существо под названием polippus — именно так на латыни называли осьминога, который, кстати говоря, и в русском переводе «Естественной истории» Плиния Старшего именуется «полипом».

Картографы Средних веков и эпохи Возрождения часто пользовались бестиариями, альманахами, любыми трудами по естествознанию, которые были им доступны. В этих книгах обычно имелись иллюстрации, копии которых порою обнаруживаются на сделанных позднее картах. Средневековые авторы, в свою очередь, вдохновлялись античными; и те и другие нередко описывали чудовищ не по собственному опыту, а по рассказам мореплавателей, которые их (якобы) видели. Случалось, монстры рождались на свет вследствие переводческой ошибки. Изучая эволюцию картографических чудовищ, можно наглядно убедиться, как росли знания человечества об окружающей среде: чем больше их становилось, тем правдоподобнее делались те существа, которых породила природа, а не человеческое воображение.

Промежуточное положение между настоящими чудовищами и теми, кто скрылся под маской чудовищного облика, занимают животные-гибриды. В период Средневековья бытовало заимствованное у античных авторов мнение, согласно которому каждое животное, существующее на суше, имело свой аналог в море (как писал Плиний Старший, «общепринятое мнение, согласно которому, что бы ни рождалось в какой угодно части природы, все это есть и в море, а кроме того, и много такого, чего нет нигде в другом месте»). Отсюда взялись многочисленные «морские» кони, коровы, львы, собаки, свиньи, зайцы и так далее. Как правило, передняя половина тела у них такая же, как у соответствующего сухопутного зверя, а задняя представляет собой рыбий хвост соответствующих размеров.

Фриз с морскими чудовищами. Гравюра Теодора де Бри. 1580–1600 гг.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Нельзя не назвать и конкретных людей, благодаря которым эти карты — и эти чудовища — появились на свет. История сохранила немало имен. Вспомним, например, шведского церковного деятеля, дипломата и писателя Олафа Магнуса (1490–1557), который создал карту Северной Европы, известную как Carta Marina (1539). Итальянец Джакомо Гастальди (1500–1566) был инженером и астрономом, благодаря ему в изготовлении карт случился переход от гравюр на дереве к гравюрам на меди, что позволило делать куда более детальные, гладкие, красивые изображения. И наконец, фламандский географ и картограф Герард Меркатор (1512–1594) прославился не только картами, но и равноугольной цилиндрической проекцией, названной в его честь, — она приблизила карты XVI века к тому виду, который привычен для нас. Эти мастера своего дела, как и многие другие, оставили нам не только карты, но и чудовищ.

Однозначного ответа на вопрос, зачем они это делали, не существует. Есть лишь множество версий: чудовища должны были продемонстрировать опасность далеких морей, но вместе с тем они считались частью Божьего замысла, частью вселенной. Они воплощали те или иные легенды, иногда отмечали места, где, предположительно, обитали; еще они просто делали карты красивее и ярче. Они будоражили воображение и заставляли пытливый ум трудиться, осмысливая очередную причудливую загадку.

И они, как ни странно, по-прежнему влекут и прельщают, хотя прогресс изгнал их с карт еще в XVI–XVII веках.

ЛЕГЕНДЫ ОБ ОСТРОВАХ БЛАЖЕННЫХ

С незапамятных времен люди рассказывают легенды о далеких землях, где живут удивительные племена — причем их как раз не всегда можно назвать людьми в полном смысле слова, это могут быть и боги, бессмертные или какие-то другие существа, — и совокупность подобных историй вполне заслуживает называться мифической географией («единственной, без которой человек не может обойтись», как сформулировал Мирча Элиаде в «Очерках сравнительного религиоведения»). Страны, горы, реки, даже целые континенты, довольно слабо связанные с реальным миром и его рельефом, фигурируют в преданиях многих народов и культур. Особое место в этом микрокосме занимают мифические острова, о которых и пойдет речь.

Определенные мифы снискали завидную известность в массовой культуре, в связи с чем имеются мифические острова, о которых знают все или почти все: в первую очередь — Атлантида и Авалон. Но это только два пункта из весьма длинного списка! Если таковой составлять, опираясь на хронологию, то в первой строчке будет совсем другой, куда более древний топоним.

Дильмун

Остров (или страна) Дильмун из шумерских мифов, возможно, самый старый из сохранившихся в мировой памяти образов священного края, расположенного не на небесах или в ином, лучшем мире, а на земле. Впрочем, не только Дильмун, но и все острова, о которых пойдет речь, находятся так далеко и путь к ним столь труден, что простой смертный, как правило, может его осилить лишь теоретически, если на то будет воля высших сил. Как, например, в случае с Дильмуном это удалось царю-праведнику Зиусудре, который «имя жизни сберег, человечества семя спас» во время потопа, за что и был вознагражден.

Энлиль с Зиусудрою ласково заговорили.

Когда жизнь, словно богу, ему присудили,

Жизнь долгую, словно богу, ему изрекли,

Тогда они царя Зиусудру,

Кто имя жизни сберег, человечества семя спас,

Поселили его в стране перехода, в стране Дильмун,

Там, где солнце-Уту восходит…[77]

В целом Дильмун описан, с одной стороны, как место весьма идиллическое, в котором нет ни болезней, ни старости: страна пресветлая, непорочная, воссиянная, с прекрасными жилищами, крупными финиками и деревьями-великанами, «дом прибрежный, пристань всей страны». С другой стороны, комментаторы уточняют, что изначальное состояние Дильмуна больше напоминает первобытный хаос, в котором явления не существуют (или не осознают своего существования) по той лишь причине, что еще не названы.

На Дильмуне происходит действие мифа об Энки и Нинхурсаг, в котором в результате сложных отношений между богом мудрости и богиней-матерью на свет появляются восемь богов врачевания.

Чаще всего этот мифический край отождествляют с островом Бахрейн.

Райские острова Античности

Термином μακάρων νῆσοι (макарон нэсой), «Блаженные острова», древнегреческие географы обозначали земли к западу от Гибралтарского пролива, и в настоящее время Макаронезией называют пять архипелагов в северной части Атлантики, включая всем известные Канарские острова.

Мифическая составляющая термина намного шире: у древних греков остров где-то далеко на западе считался обителью бессмертных, получивших особое вознаграждение от богов за некие заслуги, и фактически отождествлялся с Элизиумом — частью загробного мира, предназначенной для героев и праведников (в ее честь, кстати говоря, и названы Елисейские Поля в Париже).

Пиндар, например, описывает этот благословенный край так:

Но те, кто трижды

Пребыв на земле и под землей,

Сохранили душу свою чистой от всякой скверны,

Дорогою Зевса шествуют в твердыню Крона.

Остров блаженных

Овевается там веяньями Океана;

Там горят золотые цветы,

Возникая из трав меж сияющими деревьями

Или вспаиваемые потоками.

Там они обвивают руки венками и цепями цветочными…[78]

А вот что пишет Гесиод о героях четвертого поколения.

Прочих к границам земли перенес громовержец Кронион,

Дав пропитание им и жилища отдельно от смертных.

Сердцем ни дум, ни заботы не зная, они безмятежно

Близ океанских пучин острова населяют блаженных.

Трижды в году хлебодарная почва героям счастливым

Сладостью равные меду плоды в изобилье приносит[79].

Надо заметить, уже в период Античности предпринимались попытки соотнести миф и реальную географию. Так, например, Диодор Сицилийский считал, что Острова блаженных — это Лесбос и прочие, соседствующие с ним, ибо:

Материк напротив этих островов в те времена из-за потопа подвергся огромным и страшным бедствиям, поскольку по причине наводнений урожай был уничтожен на много лет, необходимых для жизни средств не было, а в городах свирепствовал мор, вызванный заражением воздуха. Острова же, где дули ветры, приносящие воздух здоровый для их обитателей, а кроме того, не было недостатка в урожаях, достигали все большего благополучия, так что вскоре обитатели их стали чувствовать себя блаженными. Поэтому их и назвали Островами блаженных, а причиной такого названия стало обилие благ[80].

Таков один из множества вариантов локализации удивительных островов.

В древности повествования о загадочных, легендарных, поразительных землях были явлением довольно частым. Кроме Островов блаженных, можно вспомнить, например, Огигию — остров нимфы Калипсо, у которой Одиссей провел семь лет в приятной неволе. Контекст позволяет соотнести гомеровскую Огигию с западной частью Средиземного моря, где есть кандидаты на соответствующую роль, однако самое необычное толкование предложил Плутарх в диалоге «О лике, видимом на диске Луны», отождествив остров с Ирландией:

…По Гомеру: «остров некий, Огигия, лежит далеко в море» — в пяти днях от Британии, если плыть на запад; а три других острова, находящихся от нее и друг от друга на равном расстоянии, лежат дальше, приблизительно в сторону летнего заката солнца. На одном из них, по рассказам местных жителей, Зевс заточил Кроноса, а рядом поставил древнейшего Бриарея, который несет стражу, охраняя те острова и море, именуемое морем Кроноса[81].

Заметим, что Острова блаженных тоже связаны с Кроном / Кроносом; в этом контексте к ним можно причислить и Огигию.

Известнейший миф об Атлантиде, проистекающий из диалогов Платона «Тимей» и «Критий», хоть и повествует о еще одном острове или континенте, имеет немаловажную особенность (помимо того, что Платон мог его сочинить, а не записать): в отличие от Островов блаженных, Атлантида погибла! Если острова фактически представляют собой рай земной, почти недостижимый, но манящий и в некотором смысле успокаивающий самим фактом своего существования и своей незыблемостью, то Атлантида, наоборот, служит назидательным примером: как минимум она подчеркивает бренность всего сущего и бередит душу историей своего падения «за одни ужасные сутки».

Остров яблок

Остров Авал(л)он (в буквальном смысле «остров яблок»), он же «Остров плодов, который еще именуют Счастливым», упомянут Гальфридом Монмутским в трудах «История бриттов» (1136 г.) и «Жизнь Мерлина» (1149–1151 гг.) в связи с циклом преданий о короле Артуре. На Авалоне изготовили знаменитый меч Артура, Экскалибур, и туда же перенесли смертельно раненного короля.

Нужды там нет, чтобы пахарь поля взрывал бороздами,

Нет земледелия там: все сама дарует природа.

Сами собою растут и обильные злаки, и гроздья,

Сами родятся плоды в лесах на раскидистых ветках,

Все в изобилье земля, как траву, сама производит.

Сто и более лет продолжается жизнь человека[82].

Но Авалон далеко не единственный в своем роде. Кельты издавна рассказывали на разные лады историю о месте — как правило, острове, — над которым невластны законы бренного мира, включая неумолимое течение времени; там живется легко и привольно под чьим-то мудрым, ненавязчивым руководством; самое главное — не возвращаться оттуда, иначе может получиться та же история, что и с Нехтаном, спутником Брана, персонажа ирландской легенды VII–VIII веков «Плавание Брана, сына Фебала». Волею судеб Бран и его люди попали на Остров радости, именуемый также Страной благодатной, многоцветной и Страной женщин:

Там неведома горесть и неведом обман

На земле родной, плодоносной,

Нет ни капли горечи, ни капли зла.

Все — сладкая музыка, нежащая слух[83].

Но герои не сумели остаться там навсегда из-за тоски по родине, одолевшей Нехтана. Когда моряки отправились домой, он, вопреки предупреждениям жительниц Острова радости, спрыгнул с корабля, коснулся ирландской земли — и тотчас же превратился в прах, ибо в мире людей прошли века с той поры, как Бран отправился в путешествие, и о нем уже успели сложить легенды.

В предании про Ойсина (Оссиана) этот остров называется Тир на н-Ог, «Страна [вечной] молодости». Прославленный бард и герой прожил там несколько лет вместе со своей возлюбленной Ниам Златокудрой, после чего по велению сердца вернулся домой — и, случайно коснувшись земли, тотчас же состарился на три века, ибо время в Тир на н-Ог течет очень медленно. В отличие от Нехтана, Ойсин превратился в дряхлого старика, но не умер сразу (вероятно, потому, что был не человеком, а полубогом, сыном легендарного Финна Маккула и богини Садб), успев многое поведать тем, кто его окружал.

Можно также упомянуть валлийский потусторонний мир Аннувн, в некоторых преданиях описанный в виде острова, мифический остров Хай-Брасил (О’Бразил, Бразил), окутанный туманом, который расступается лишь на один день каждые семь лет, и Землю Святого Брендана, якобы открытую католическим монахом из Ирландии в VI веке, но в действительности список намного длиннее, поскольку чудесный остров, зачастую отождествляемый с загробным миром, — довольно распространенный мотив в кельтском фольклоре, особенно в Ирландии.

Гора Пэнлай

В китайской даосской мифологии существует три (некогда их было пять) горы, где обитают бессмертные-сяни; самая известная — гора Пэнлай. В трактате «Ле-цзы» повествуется следующее:

К востоку от Бохая, на расстоянии в неведомо сколько тысяч ли, есть в Великом океане пропасть воистину бездонная. Зовется она «Входом в Пустоту». В нее стекаются все воды Восьми пределов света, Девяти областей и Небесной реки. Внутри нее есть пять гор, названия которым: Дайюй, Юаньцзяо, Фанху, Инчжоу и Пэнлай. Горы эти достигают в высоту тридцати тысяч ли и столько же насчитывают в окружности. Плато на их вершинах имеет в ширину девять тысяч ли. Расстояние между горами составляет тридцать тысяч ли, но они считаются близкими соседями. Башни и террасы там из яшмы и золота, звери и птицы — из белого шелка, там растут целые рощи деревьев из жемчуга и кораллов, цветы и плоды источают дивный аромат, и те, кто вкусит их, никогда не состарятся и не умрут. Живут там бессмертные мужи, которые днем и ночью летают в несчетном количестве с одной горы на другую[84].

В «Ле-цзы» также рассказано о том, как Верховный владыка велел призвать пятнадцать огромных черепах, чтобы с их помощью обеспечить неподвижность священных гор, ибо те двигались вместе с волнами, что причиняло мудрейшим бессмертным определенные неудобства. Из-за злонамеренных действий великана из царства драконьего князя, который поймал на удочку шесть черепах из пятнадцати, чтобы сделать из их панцирей принадлежности для гадания, две горы уплыли на север и утонули вместе с жителями.

Из «Исторических записок» Сыма Цяня можно узнать интересные подробности о том, как те или иные императоры посылали людей на поиски священных гор, опираясь как на древние летописи, так и на слухи о тех, кто якобы сумел там побывать. Как нетрудно догадаться, все попытки оказались безуспешны.

Когда посланные подходили к ним ближе, на них тут же обрушивалась беда, суда подхватывались ветром и отгонялись. Те, кто когда-то достигал этих гор, рассказывали, что там находятся небожители и эликсир, дарующий бессмертие, и что все предметы, все птицы и звери на островах белого цвета, а дворцы и башни сделаны из золота и серебра. Те же, кто не достигал [гор], видели их подобно облакам; когда же они подходили ближе, то эти три священные горы уходили под воду. Когда приплывали на то место, то ветер внезапно увлекал корабли прочь, [и посланные] в конце концов так и не могли добраться [до цели]. Среди правителей, однако, не было такого, кто не желал бы достичь этих гор[85].

* * *

Таков лишь краткий перечень мифических островов, а если точнее, Островов блаженных. Их роль в мировой культуре трудно переоценить: они с давних пор не давали покоя путешественникам и писателям, заставляя первых отправляться в путь и открывать новые земли, а вторых — исследовать просторы собственного воображения. Возможно, в наше время, когда белых пятен на карте не осталось, второе важнее, ибо — вновь процитируем Мирчу Элиаде — «архаическая духовность остается на свой лад живой, не в качестве акта, не в качестве того, что человек может реально осуществить, а в качестве творческой ностальгии — ностальгии, творящей автономные ценности: искусство, науки, социальную мистику и т. д.».

МИФИЧЕСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ И ПУТЕШЕСТВЕННИКИ

Морская мифология тесно связана с темой путешествий. Последняя, в свою очередь, благодатная почва для преданий, легенд и сказок, из которых многие давным-давно превратились в типовые сюжеты и мотивы, отлично знакомые нам по массе современных произведений.

В незапамятные времена покинуть свой родной город или поселок было делом крайне опасным: как в силу объективных причин, так и по причине иного мировоззрения. Это сейчас мы имеем некоторое теоретическое представление даже о Вселенной целиком, ее устройстве и колоссальных космических структурах, простирающихся на немыслимые расстояния от Земли. На самой планете не осталось белых пятен — разве что темнейшие океанские глубины, куда человек пока не в силах дотянуться. А вот путешественники давно минувших эпох пребывали в совершенно ином положении: отправлялись навстречу неизвестности и враждебно настроенным богам (совершенно чуждым, иноземным), прокладывая путь по весьма приблизительным картам, если те вообще имелись в распоряжении, они понимали, что обратно могут не вернуться. Но им хватало смелости, и кого-то смелость сделала героем легенды.

В этом разделе поведаем о некоторых наиболее известных древних героях и их странствиях — как легендарных, архетипических, так и вполне реальных, пусть они и кажутся совершенно невероятными.

Ясон и аргонавты

Еще до знаменитого путешествия Одиссея в мифическом пространстве-времени Древней Греции состоялось другое, не менее захватывающее и опасное: поход в Колхиду за золотым руном на корабле под названием «Арго». Как уже упоминалось, он был построен при участии богини Афины, а среди тех, кто ступил на борт, нашлись герои с богатейшей мифической биографией: в частности, Геракл (правда, он пробыл с аргонавтами относительно недолго), Асклепий, Тесей и Орфей.

Судно, изображающее «Арго» на торжестве в честь свадьбы Козимо Медичи. Гравюра 1608 г.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Центральный персонаж мифа — Ясон, сын Эсона и внук Крефея из города Иолк в Фессалии. После смерти Крефея царем, вопреки правилам наследования, стал младший брат Эсона Пелий, а младенца Ясона вырастил мудрый кентавр Хирон. В двадцать лет герой решил вернуться в родной город и восстановить справедливость. Пелий, узнав в Ясоне человека, которого — согласно предсказанию оракула — следовало остерегаться, поручил ему отправиться в Колхиду, надеясь, что из трудного путешествия племянник не вернется.

Что собой представляет золотое руно и откуда оно взялось? Это была шкура барана, на спине которого Фрикс, сын Афаманта, царя Орохмена, и Нефелы, титаниды облаков, пересек море, спасаясь от желавших принести его вместе с сестрой Геллой в жертву, чтобы прекратить неурожай. Гелла в пути сорвалась и утонула — по ее имени был назван Геллеспонт, в наше время известный как пролив Дарданеллы. В Колхиде волшебного барана принесли в жертву Зевсу, а шкуру повесили на дубе в роще Ареса. Она стала символизировать благополучие царства.

После того как команда героев была собрана, «Арго» отплыл. Путешественники надолго задержались на острове Лемнос, где их встретили с радостью и любовью женщины, за год до того перебившие всех мужчин. Чтобы покинуть остров, Орфею пришлось заманить товарищей на борт с помощью своей чарующей музыки. Далее были остановки на Самофракии, в стране Долионов и на острове Кеос, где Гиласа похитили нимфы и пришлось оставить Геракла.

Гилас и нимфы. Гравюра Джона Сартейна. XIX в.

Нью-Йоркская публичная библиотека

На берегу Боспора старец Финей подсказал аргонавтам, как преодолеть морскую опасность — сдвигающиеся скалы Симплегады. Ясон сначала выпустил голубя, и тот пролетел между скалами, которые, сомкнувшись, лишь прищемили ему хвост. Когда Симплегады снова раздвинулись, «Арго» сумел пройти между ними (отделавшись лишь легким повреждением кормы), после чего они застыли навсегда.

В конце концов путники прибыли в Колхиду, где Ясону пришлось взяться за невыполнимое — как думал царь Ээт — поручение: запрячь в плуг быков Ареса, вспахать поле и засеять его зубами дракона. Герой справился с помощью царевны Медеи, полюбившей его под влиянием богов. Из зубов выросли воины, которых Ясон одолел, а впоследствии ему пришлось победить и дракона (по другой версии, Медея усыпила монстра с помощью волшебства).

По пути домой «Арго» столкнулся с новыми опасностями: сиренами, чье пение заглушил Орфей, движущимися скалами Планктами, Сциллой (Скиллой) и Харибдой. Все подвиги аргонавтов случились как благодаря доблести самих героев, так и при помощи богов. В конце концов путешественники вернулись в Иолк, где Пелея настиг предсказанный оракулом злой рок. Но Ясон с Медеей недолго жили счастливо — через десять лет он бросил ее и женился на одной из дочерей коринфского царя. Медея отомстила крайне жестоко — ее собственный миф поныне относится к числу самых трагических древних историй.

А что касается того, как завершился миф Ясона, то, по одной из версий, он погиб много лет спустя, когда прилег отдохнуть под своим вытащенным на берег старым кораблем, и тот внезапно разрушился, похоронив одряхлевшего героя под обломками.

Одно и то же судно принесло Ясону и славу, и смерть.

Одиссея

«Одиссея» — поэма, созданная в VIII веке до н. э. и приписываемая древнегреческому поэту Гомеру. В ней повествуется о том, как герой по имени Одиссей вернулся домой, на остров Итака, после окончания Троянской войны, испытав по пути множество приключений. Текст поэмы начинается с событий, имевших место на десятом году после падения Трои, а обо всем, что случилось до того, мы узнаем из рассказа самого Одиссея на пиру у Алкиноя, царя феаков.

Покидая разрушенную Трою, воины Одиссея сначала разграбили Исмару, город киконов, а потом вынуждены были бежать, когда местные жители перегруппировались и атаковали их на берегу. Девять дней их корабли носила по волнам буря, а на десятый ахейцы попали в страну лотофагов, где некоторые спутники Одиссея, отведав «сладко-медвяного лотоса», захотели остаться, позабыв про родной дом, ибо лотос мгновенно лишил их памяти. Чтобы увезти несчастных, их пришлось привязать к корабельным скамьям.

Одиссей, побеждающий циклопа. Иллюстрация Луиса Фредерика Шутценбергера.

Нью-Йоркская публичная библиотека

Далее корабли Одиссея попали на остров циклопа Полифема. Сам герой повел отряд в пещеру, где им было суждено столкнуться с хозяином острова, который завалил единственный выход огромным камнем. Потеряв нескольких моряков, Одиссей придумал напоить циклопа, после чего общими усилиями ему выкололи единственный глаз. В гневе циклоп бросал вслед беглецам камни, но не попал в корабль; в конце концов он обратился к своему отцу, владыке морей Посейдону, моля о том, чтобы обидчик вернулся в свой родной дом один, поздно, на чужом корабле и «встретил там горе». Почти все, о чем он просил, сбылось.

Далее корабли Одиссея прибыли на остров Эолия, где бог ветров Эол целый месяц пировал с ними, слушал рассказы о Трое, выспрашивая из любопытства все мелочи, а потом вручил герою мех, в котором были спрятаны буреносные ветра. На свободе остался лишь Зефир — попутный ветер. Однако на десятые сутки спутники Одиссея развязали мех, решив, что в нем он спрятал утаенное от товарищей золото и серебро, — и шторм унес их обратно к Эолии. Во второй раз Эол не захотел помочь и в гневе прогнал Одиссея.

Цирцея и свиньи. Картина Ривьера Брайтона.

Нью-Йоркская публичная библиотека

В стране людоедов-лестригонов герой потерял одиннадцать кораблей из двенадцати и вынужден был вновь спасаться бегством. На последнем корабле Одиссей и выжившие спутники достигли острова Эя, где жила дева Цирцея, дочь бога солнца Гелиоса. Волшебница превратила спутников Одиссея в свиней, но сам он — благодаря божественной помощи — сумел одержать над ней верх, и она вернула им человеческий облик.

Именно Цирцея объяснила Одиссею, что, перед тем как продолжить путь, стоит посоветоваться с тенью прорицателя Тиресия из Фив, и не поскупилась на подробные инструкции. Явившись из Аида, тень Тиресия разъяснила Одиссею, что его злоключения связаны с гневом Посейдона, чьего сына он ослепил. Прорицатель предупредил об опасности, связанной с быками Гелиоса, и фактически повторил те же слова, которые кричал вслед путникам слепой Полифем.

Будешь в Итаке, хотя и великие бедствия встретишь,

Если воздержишься руку поднять на стада Гелиоса;

Если же руку подымешь на них, то пророчу погибель

Всем вам: тебе, кораблю и сопутникам; сам ты избегнешь

Смерти, но бедственно в дом возвратишься, товарищей в море

Всех потеряв, на чужом корабле и не радость там встретишь…[86]

Тиресий также предсказал, что Одиссей закончит свои странствия и по-настоящему вернется домой лишь после того, как достигнет земли, где случайный путник при виде весла спросит, что у него на плече за лопата. Там же следует водрузить весло в землю — и долгое путешествие наконец-то завершится.

Дальнейшие приключения — или, скорее, злоключения — Одиссея и его товарищей включают проход мимо острова сирен, где по совету Цирцеи он залепил спутникам уши воском, а себя велел привязать к мачте, чтобы услышать волшебные голоса этих созданий. После Одиссеев черный корабль направился к скалам Сциллы и Харибды, где, как предсказала волшебница, герой потерял шестерых спутников. А потом на острове Гелиоса оставшиеся моряки ослушались его и убили быков из священного стада, за что Зевс наслал шторм, погубивший всех, кроме самого Одиссея. Его вынесло на остров Огигия, где жила нимфа Калипсо. Там странник застрял примерно на семь лет, пока сами боги не приказали нимфе его отпустить.

На плоту Одиссей попал на остров Схерия, где жили феаки — народ мореплавателей с поразительными кораблями.

Землю, и град, и народ свой потом назови, чтоб согласно

С волей твоей и корабль наш свое направление выбрал;

Кормщик не правит в морях кораблем феакийским; руля мы,

Нужного каждому судну, на наших судах не имеем;

Сами они понимают своих корабельщиков мысли…[87]

В наказание за то, что один из феакийских кораблей доставил Одиссея на Итаку, Посейдон обратил его в утес. В целом феаки — один из блаженных народов, как ранее упомянутые эфиопы. Большинство исследователей отождествляют Схерию с островом Корфу, а в описании феаков усматривают признаки минойской культуры.

История Одиссея после прибытия на Итаку уже не связана с морем, поэтому не будем ее пересказывать, к тому же финал этого довольно популярного мифа широко известен благодаря многочисленным экранизациям.

Миф об Одиссее за века и тысячелетия совершенно не устарел. Его влияние на европейскую культуру огромно, интерпретации многочисленны и разнообразны. Поэма Гомера предоставила нам не только внушительное количество сведений относительно жизни и мировоззрения древних греков, их богов и ритуалов, но и образный ряд, который до сих пор служит олицетворением многих абстрактных явлений, знакомых современному человеку. Пение сирен, Скилла и Харибда, безграничная верность Пенелопы, хитрости Одиссея и, наконец, его путь к родному очагу как путь к себе — испытание, которое не каждый способен выдержать с успехом.

ПУТЕШЕСТВИЕ СВЯТОГО БРЕНДАНА

Ирландский святой Брендан Клонфертский жил в V–VI веке н. э. и был настоятелем монастыря. Помимо прочего, он прославился как путешественник, отправившийся на поиски земного рая.

«Путешествие святого Брендана» — имрам, особая разновидность ирландских сказаний. Общая черта всех имрамов состоит в том, что они описывают морское странствие героя, стремящегося попасть в потусторонний мир — или земной рай, — расположенный где-то на западе. В этих сказаниях изображаются в основном события, имевшие место в пути; достигнув цели, герой может остаться или вернуться домой. В имрамах ощущается влияние христианского мировоззрения: происходящее с персонажами можно истолковать не буквально, а в виде испытания веры.

Еще один похожий традиционный ирландский жанр называется этхра. В этих сказаниях также повествуется о путешествии героя в потусторонний мир, но больше внимания уделяется не приключениям в пути, а описанию собственно мира мертвых или блаженных со всеми его чудесами. Пример этхры — «Плавание Брана, сына Фебала», упомянутое в разделе об Островах блаженных.

И мы увидали долину, холмы,

чредой уходившие вдаль,

горела долина та, вся в серебре,

как будто Священный Грааль.

И Белое Древо росло посреди —

такие, должно быть, в Раю, —

в бездонное Небо вздымалось оно,

подъемля вершину свою.

Тяжелою башней высился ствол,

и крона была густа:

как лебедя перья, снега белей,

ладонь любого листа!

Дж. Р. Р. Толкин. «Имрам»[88]

Святой Брендан был реальным человеком, но нет единогласного мнения относительно того, отправлялся ли он в самом деле в столь далекое морское путешествие (а вот его, в основном сухопутные, странствия по Британии и окрестным островам — доказанная история) или же все рассказанное — религиозная аллегория, описывающая исключительно духовный путь. Ведь мы уже видели примеры того, что колоссальных размеров чудовище, обитающее в океане, в средневековую эпоху считалось образом, подразумевавшим Сатану; в этом контексте встречу с живым островом Ясконтием следует воспринимать определенным образом, как сближение с искусителем и пример стойкости Брендана и его спутников.

Косвенным доказательством того, что святой действительно мог пуститься в путь по морю и достичь некоей цели, расположенной весьма далеко, служит эксперимент, поставленный путешественником, ученым и писателем Тимом Северином, который в 1976–1977 годах предпринял плавание на куррахе (традиционная ирландская кожаная лодка особой конструкции) через Северную Атлантику. Вот, например, как Северин описывает происходившее в пути:

Некому было научить нас, как управлять такой лодкой в бурю. За последнюю тысячу лет море не видывало ничего, подобного нашей конструкции. Сторонний наблюдатель мог бы усмотреть в ней сходство с бананом: длинный и стройный корпус, заостренный нос и корма слегка загнуты вверх. Но самая необычная черта становилась явной только при ближайшем рассмотрении — лодка была кожаная. Сорок девять бычьих кож сшиты вместе наподобие лоскутного одеяла и натянуты на деревянный каркас. Тонкая, чуть больше полусантиметра, оболочка, которая растягивалась и сжималась в лад движениям лодки, словно кожа на грудной клетке человека, — вот и все, что ограждало нас от ярости Атлантического океана.

Т. Северин. «Путешествие на “Брендане”»[89]

Невзирая на все трудности, «Брендан» благополучно доплыл до Северной Америки за два сезона, при этом Тим Северин и его спутники не пользовались современными навигационными инструментами. Многое из того, что они видели, вполне соответствовало содержанию Navigatio Sancti Brendani Abbatis («Путешествия святого Брендана, аббата»): например, недалеко от цели путешествия монахов ждал необычно густой туман, и это совершенно нормальное явление для окрестностей острова Ньюфаундленд. Но все это гипотезы: веских и прямых подтверждений того, что плавание святого Брендана не легенда, а быль, пока что не обнаружено.

Впрочем, история о нем и в качестве мифа остается весьма впечатляющей.

Странствия Синдбада

Еще один известный странник — Синдбад-мореход из сборника сказок «Тысяча и одна ночь», уроженец Багдада VII–IX веков н. э. (то есть времен правления халифа Гаруна аль-Рашида — начала так называемого Исламского ренессанса, связанного, помимо прочего, и с путешествиями). Его образ отчасти основан на опыте восточных купцов, открывавших новые торговые пути и новые способы получать выгоду, а также на предшествовавших литературных произведениях, среди которых и «Одиссея».

Обрамляющая история приключений Синдбада начинается со встречи в Багдаде двух мужчин, носящих одно и то же имя, только вот один из них — богатый купец величественного и достойного вида, а другой — обыкновенный носильщик, зарабатывающий на жизнь тяжким трудом. Услышав горестную тираду носильщика о несправедливости мироустройства, купец — то есть тот самый мореход — решает поведать ему о своей судьбе, от которой «некуда убежать и негде найти убежище».

Первое путешествие

Как выясняется, некогда Синдбад (еще не мореход) был юным транжирой, которому досталось богатое отцовское наследство, и до поры до времени его жизнь была полна удовольствий. Но поток денег начал иссякать; юноша опомнился и решил исправить содеянное. Он продал все, что оставалось, собрал выручку и купил товар, который намеревался увезти за море. Корабль, на котором отправился в путь Синдбад, пристал к небольшому острову, где путники и моряки захотели передохнуть и развели костры, чтобы приготовить пищу. Оказалось — о чем уже было рассказано в главе о монстрах, — что это был не остров, а большая рыба, у которой на спине собрался песок и выросли деревья. Почувствовав жар, она начала погружаться, предвещая гибель всем, кто не успел вернуться на борт.

Синдбада спасло чудо: он ухватился за плывшее по волнам корыто, которое в конце концов принесло его к другому острову, настоящему, где путешественник познакомился с конюхами царя аль-Михрджана. Им было поручено оставлять на берегу привязанных кобыл, к которым из моря выходили чудесные кони; жеребята, рожденные от таких отцов, стоили «целого мешка денег». Синдбада приняли очень тепло при дворе аль-Михрджана, и он служил царю верой и правдой, пока судьба не соизволила устроить так, что в порт приплыл тот самый корабль, на котором он начал путь, с его нетронутым товаром в трюме! Хоть и не сразу, но Синдбаду все-таки удалось убедить капитана в том, что он тот самый молодой купец, что погиб почти в самом начале пути. На этом корабле он вернулся в Багдад богачом и жил припеваючи, пока его вновь не потянуло в море.

Второе путешествие

Новое странствие Синдбада шло хорошо, пока не случилось так, что его забыли на прекрасном острове, где он уснул возле ручья с чистой водой, среди деревьев. Оказавшись в одиночестве, герой сначала погоревал из-за того, что жажда приключений вновь завела его в тупик, а потом стал обследовать остров и обнаружил яйцо птицы рух. Рух — мифическая птица колоссальных размеров, среди прообразов которой называют Симурга или Гаруду. Воспользовавшись обстоятельствами, Синдбад привязал себя к птице и с нею попал в долину из алмазов, где обитали огромные змеи и куда птицы прилетали кормиться. Из долины ему удалось выбраться благодаря еще одной хитрости, и он не забыл прихватить с собой мешок драгоценностей.

Третье путешествие

И опять душа Синдбада истосковалась по торговле и выгоде. Он собрался в путь и в конце концов вместе с товарищами угодил в плен к гиганту с клыками, торчащими из пасти, который хоть и не был одноглазым, в остальном очень сильно напоминал Полифема — циклопа, с которым столкнулся Одиссей. Нескольких спутников Синдбада великан-людоед успел сожрать, прежде чем герой додумался его ослепить раскаленными докрасна вертелами; почти всех прочих убила великанша «еще более дикого вида», бросая камни им вслед (заметно, что в этом случае история Синдбада отличается от сюжета «Одиссеи», где Полифем бросал камни один и все они упали мимо). Оставшихся сожрал дракон на другом острове, куда им удалось перебраться. Синдбад вновь спасся благодаря хитрости и удачному стечению обстоятельств: ему подвернулись те самые купцы, что забыли его в предыдущем путешествии. Он вновь вернулся домой богачом.

Синдбад в долине алмазов. Иллюстрация Джорджа Пинвелла (1842–1875).

Dalziel’s illustrated Arabian nights’ entertainments. London: Ward, Lock, and Tyler, n.d. [1865?]

Четвертое путешествие

Невзирая на то что в Багдаде герой жил ни в чем себе не отказывая, «злая душа» сподвигла его вновь отправиться в дальние странствия, которые довольно скоро обернулись кораблекрушением. Синдбад и его спутники попали к людям, которые угостили их неким «кушаньем» — предусмотрительный герой не стал его есть, в отличие от остальных, и они от этой странной еды быстро лишились разума. Оказалось, «спасители» откармливали спасенных, чтобы потом их съесть. Синдбаду удалось избежать жуткой участи, и он вскоре угодил в другие края, где все как будто бы сложилось удачно: мореход даже женился на местной жительнице, собрался жить в любви и достатке. Но когда жена внезапно умерла, оказалось, что он не знал про чудовищный обычай, существующий у этого племени: пережившего супруга здесь хоронили вместе с усопшим в пещере, откуда не было выхода! Так «похоронили» и Синдбада, но он выжил и в конце концов нашел брешь в скале, через которую и выбрался на свободу, не забыв прихватить кое-что из сокровищ мертвецов.

Пятое путешествие Синдбада. Иллюстрация Гюстава Доре.

Les Mille et Une Nuits. Contes arabes traduits en français par Galland. Tome premier et deuxième. Paris: Hachette, 1865

Пятое путешествие

Начинается традиционным образом, но причина кораблекрушения (нетрудно заметить, что они в историях Синдбада случаются весьма нередко) довольно необычна: на разоренном и пустынном острове спутники морехода обнаруживают яйцо птицы рух и совершают великую глупость, убив птенца и пустив его на мясо. Рассказчик подчеркивает, что пытался их остановить. Разъяренная птица губит корабль, бросая на него тяжелые камни, и Синдбад вновь оказывается единственным выжившим. Волны выносят его на берег очень красивого острова, и там он обнаруживает сидящего подле ручья старика в плаще из древесных листьев. Старик знаками просит Синдбада перенести его через русло. Герой, желая совершить добрый поступок, усаживает его себе на шею и… обнаруживает две вещи: во-первых, у странного старика весьма сильные ноги, во-вторых, у него и в мыслях нет слезать с Синдбадовой шеи. Избавиться от «зловредного шайтана» удается лишь благодаря хитрости, напоив его вином, изготовленным в большой сухой тыкве. Позже Синдбад узнает, что это был «шейх моря» и обычно тех, кого удается схватить, он не отпускает.

Интересный факт: по содержанию этой истории некоторые исследователи попытались определить, какое реальное место могло послужить прообразом того острова, где Синдбад угодил в такую странную передрягу. Они пришли к выводу, что это Суматра или Борнео, а «шейх моря» — неспособный говорить, коварный и охочий до алкоголя — на самом деле вовсе не человек, а крупная обезьяна, орангутанг или гиббон. Некоторые иллюстрации к «Тысяче и одной ночи» отражают эту гипотезу.

Шестое путешествие

В этот раз Синдбад опять попадает в кораблекрушение и оказывается вместе со спутниками на необитаемом острове, где полным-полно богатств, выброшенных с других погибших кораблей, а еще течет река из жидкой амбры, но совершенно нет еды. Товарищи героя один за другим погибают, он какое-то время предается унынию, а потом решает отправиться на плоту по реке, положившись на волю Аллаха. Угодив в пещеры под горой, Синдбад засыпает; проснувшись, он обнаруживает себя на берегу среди толпы индийцев и абиссинцев, один из которых знает арабский. Синдбада приводят к местному царю (в переводе М. Салье не указано, что это за земля, а в английской версии говорится, что герой попал в Серендип — на остров Цейлон), который принимает его весьма сердечно и вознаграждает за рассказы о славном халифе Гаруне аль-Рашиде. В конце концов мореход благополучно возвращается домой.

Синдбад и шейх моря. Иллюстрация Уильяма Харви (1796–1866).

The Thousand and One Nights. London: Charles Knight and Co, 1841

Седьмое путешествие

Последнее странствие Синдбада вышло самым необыкновенным. Как и в предыдущие разы, его погнала прочь из дома неутолимая жажда новых впечатлений и выгоды; и все, как и раньше, закончилось кораблекрушением. Отправившись на плоту по ближайшей реке, Синдбад попал в город, где познакомился с купцом, который выдал за него замуж свою дочь, а позже умер. Жители этого города каждый месяц обретали крылья и взлетали в небеса. Синдбад уговорил одного из них взять его в полет и в небе, не сдержавшись, громко вознес хвалу Аллаху. Вслед за этим сверху ударил огонь, который едва не сжег крылатых, и они в гневе бросили Синдбада на вершине горы. Выдержав еще несколько испытаний, мореход вернулся к жене, которая объяснила ему, что местные на самом деле «братья шайтанов», и предложила продать все, что осталось от ее родителей, чтобы переехать в Багдад. Так они и поступили — и уже в Багдаде оказалось, что Синдбад отсутствовал целых двадцать семь лет. В отличие от предыдущих путешествий, которые во многом опираются на описания реальных земель, в седьмой раз Синдбад явно побывал за пределами нашего мира.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы проследовали от самого истока мифической Реки, вдоль ее извилистого русла, до того места, где непревзойденный поток с оглушительным шумом низвергается в бескрайний космический океан. Мы попробовали эту воду на вкус и теперь знаем, что она бывает разной: пресной и животворящей, соленой и едкой, а также ледяной и бурлящей, как кипяток. То прозрачнее слезы, то темнее самой тьмы; в ней обитают существа невыразимой красоты и чудовища, одним видом способные свести с ума. Она многолика и непостижима. А ведь, казалось бы, всего лишь H_2O…

Мир покоится на огромной рыбе — или рыбах, — и его окружает бескрайний, непостижимый, бессмертный хаос, ожидающий своего часа. Древнейшие божества самых разных народов и культур зачастую связаны с водой — конечно, в той мере, в какой к этому располагали объективные факты и обстоятельства, в первую очередь географические и климатические. Мифический образ первозданного океана превратился в архетип и остается в сознании человека связанным как с поразительными чудовищами, так и с бесценными сокровищами. А еще, разумеется, с Тайной.

Все началось с Мирового — точнее, космического — океана (строго говоря, он существовал еще до того, как что-нибудь, включая само время, могло начаться), который на заре человечества был не абстракцией, а чем-то совершенно материальным, подлинным, поскольку земные океаны, моря, озера и реки являлись его частью. Чтобы хоть немного понять первых мифотворцев, попробуйте хотя бы на миг забыть о карте мира, которая со школьной скамьи мысленно сопровождает даже тех из нас, кто всей душой ненавидел географию. Мы же в курсе, что океан хоть и велик, но не беспределен… А вот те люди этого не знали. Водный простор казался им по-настоящему бескрайним, и так продолжалось очень долго, пока не появилось достаточное количество удачливых безумцев, сумевших нарисовать очертания далеких берегов. У них — и у безумцев, и у далеких берегов — появилась собственная мифология, и мы помним имена героев: Одиссей, Ясон, Синдбад…

С течением времени образы Космического океана и тех водных просторов, которые можно было увидеть собственными глазами, все сильнее расходились. Космический океан как сакральное пространство и персона (будь то древнегреческий титан Океан, шумерская Тиамат или скандинавский Эгир) удалился от мира, как deus otiosus, «праздный бог», уставший от шумного человечества.

Аналогичным образом изменились и сами боги: на смену непостижимым творцам чудовищ, чей собственный облик не всегда был полностью человеческим, пришли могущественные, волшебные, красивые и грозные, но обуреваемые вполне понятными страстями бессмертные существа, стоящие выше людей, однако не мыслящие своего существования без них. Посейдону нужны были блаженные эфиопы, обитавшие на краю земли; Элефантинская триада устраивала разливы Нила отнюдь не ради собственного блага и развлечения; Лун-ван и его дальний родственник Ватацуми-но ками скучали бы в своих роскошных подводных дворцах без гостей с суши. Что уж говорить про заступниц и хранительниц вроде Мацзу и Йемайи, чье изначальное призвание — помогать страждущим.

В каком-то смысле изменения в темпераменте богов отражали процессы, происходившие, если можно так выразиться, в мировом разуме: человек, осознавая свою роль на земле, во вселенной, в мироздании, отодвигал их все дальше, подчинял себе и занимал освободившееся место. Мифические образы все больше очеловечивались — и, увы, мельчали, из грозных и величественных богов превращаясь в водяных; да и те из демонов стали всего-навсего бесами. Морские девы теперь мечтают не о бессмертной душе, а о настоящей любви, и это очень по-человечески.

Русалка, как уже не раз упоминалось, держит в руке зеркало. Что в нем видит хвостатая красавица — сложный вопрос, но современное рациональное и практичное человечество в метафорическом зеркале воды теперь зрит только самого себя.

Надо признать, что отражение размыто по краям. Мы знаем, что в колодце не живет водяной, а храм нереиды давно опустел, и все же на дне фонтана среди потускневших от времени монет поблескивают новые, подсказывая, что совсем недавно кто-то загадал желание и попросил о помощи ту силу из-за пределов известного мира, чье имя помнили разве что прадеды. Мы знаем, что в реальном мире нет русалок (не считая детей с тяжелейшей врожденной аномалией нижних конечностей, которая называется «сиреномелия»[90]), на океанском дне нет удивительных дворцов с не менее удивительными сокровищами, да и криптозоология, изучающая в том числе морских чудовищ, неспроста зовется псевдонаукой; однако бескрайний водный простор сам по себе по-прежнему вызывает в душе трепет, который трудно назвать иначе как священным. Мы знаем все о химических и физических свойствах воды, но иногда кажется, что она способна смыть грязь с наших бесплодных помыслов — с души, пусть даже не бессмертной, — а не только с материального тела, избавить от куда большего количества недугов, чем утверждают медицинские энциклопедии.

Изгоняя водных богов и чудовищ в пространство сказки и вымысла — пусть кто-то из них задержался и вроде бы неплохо себя чувствует в окружении стойких верующих, а кто-то нашел пристанище среди созвездий или в идиомах какого-нибудь языка, — человек ничего не может поделать с универсальным символизмом воды. Конечно, наука не позволит нам согласиться с Фалесом Милетским (разве что с изрядной долей условности, говоря о происхождении жизни на Земле, а не о происхождении вселенной как таковой), но до той поры, пока человечество как биологический вид зависит от воды, ее роль в том, как мы воспринимаем мир, не изменится. Судьба воды — как сформулировал Мирча Элиаде, «предшествовать сотворению и поглощать сотворенное»[91], и поэтому она сопровождает каждого человека от первого до последнего дня как в прямом смысле, так и метафорически.

И заметим, что новое обиталище изгнанников из нашего мира — всей этой пестрой орды небожителей в сопровождении легиона демонов и духов — достаточно вместительно, чтобы им не было тесно. Более того, оно в самом деле безграничное, ведь человеческий разум способен вместить не одну, а множество вселенных! Там дворцы Океана, Эгира и Ватацуми расположены по соседству, и каждый с полным правом может назвать себя владыкой всех морей; там Гун-гун бодает Мировую гору в свое удовольствие, сдвигая небосвод то так, то этак, что не мешает ладье Осириса следовать раз и навсегда предначертанным курсом; там гигантский корабль под командованием замаскированного Одина проходит через Симплегады, которые перед ним почтительно расступаются. Там чудеса!

Они ушли, но не исчезли.

Они обязательно вернутся.

ГЛОССАРИЙ

Агве — связанный с водой лоа из пантеона вуду.

Адад — бог ненастья в аккадской мифологии.

Амфитрита — морская богиня, супруга Посейдона.

Антаура — древнее демоническое существо, «явившаяся из моря».

Анукет — древнеегипетская богиня истоков и разливов Нила. Входит в Элефантинскую триаду.

Анхана — олицетворение водной стихии в фольклоре Кантабрии.

Ап — стихия воды, один из пяти великих элементов в индуистской философии.

Апас — персонифицированные космические воды в индуизме.

Апсу (или Абзу) — стихия подземных пресных вод в шумерской мифологии.

«Арго» — корабль, построенный под руководством богини Афины, содержащий кусочек священного дерева; способен в трудную минуту помогать капитану.

Аргонавты — персонажи одного из самых известных древнегреческих мифов о морских путешествиях, отправившиеся в Колхиду за золотым руном.

Аспидохелон — средневековый морской монстр колоссальных размеров.

Атаргатис (Деркето) — древняя сирийская богиня, женщина-рыба.

Атрахасис — герой аккадского мифа о потопе.

Аудумла — скандинавская мифическая корова.

Ахерон — река в древнегреческом загробном мире (Аиде).

Бридзо — древнегреческая морская богиня.

Вадгельмир — скандинавская мифическая река.

Варуна — ведический повелитель Мирового океана.

Ватацуми-но ками — японское божество моря; старец или дракон, обитающий в волшебном дворце на морском дне.

Весло — согласно предсказанию Тиресия, чтобы по-настоящему закончить странствия и обрести покой, Одиссею надлежало достичь земли, где случайный путник при встрече назовет весло лопатой.

Вимур — скандинавская мифическая река.

Водяная корова (бык) — чудесные корова или бык, приходящие из воды, фольклорный персонаж.

Вселенская карта (mappa mundi) — разновидность средневековых карт.

Вуду (от араб. , al-wudū) — ритуал омовения в исламе.

Вуду — совокупное наименование синкретических культов, распространенных в Западной Африке, странах Карибского бассейна и некоторых регионах США.

Галия — морская нимфа.

Ганга — мифическая река в древнеиндийской мифологии.

Герман (Калоян) — балканский обряд для защиты от засухи и наводнения.

Гиады — древнегреческие нимфы дождя.

Гигантский корабль — судно колоссальных размеров, упоминания о котором встречаются в фольклоре народов Северной Европы.

Гиппокамп — существо с лошадиной передней частью тела и рыбьим хвостом.

Главк — древнегреческий бог, покровитель рыбаков. Некогда был человеком и обрел бессмертие, отведав волшебной травы.

Глаштин — ирландский гоблин-оборотень, любящий приставать к девушкам.

Гора Пэнлай — одно из зачарованных мест в китайской мифологии; обитель бессмертных.

Гун-гун — повелитель наводнений в китайской мифологии.

Гусль — ритуал омовения в исламе.

Гьёлль — река, отделяющая скандинавский загробный мир Хельхейм от мира живых.

Гьялларбру — мост через мифическую скандинавскую реку Гьёлль.

Дагон (Даган) — древний сирийский бог, которого часто считают морским мужем.

Дарданов потоп — один из потопов в древнегреческой мифологии.

Девкалионов потоп — один из потопов в древнегреческой мифологии.

Девятый вал — легендарная волна, по мощи и опасности превосходящая предыдущие.

Дейви Джонс — морской дьявол в англоязычном морском фольклоре.

Дильмун — рай на земле, согласно шумерским преданиям.

Додола (Пеперуда, Папаруда) — балканский обряд, вызывающий дождь.

Ёрмунганд — великий морской змей в скандинавской мифологии.

Замзам (Земзем) — священный колодец в Мекке.

Зиусудра — герой шумерского мифа о потопе.

Ивинг — река, отделяющая скандинавское царство богов Асгард от Йотунхейма, мира инеистых великанов.

Имрам и этхра — разновидности ирландских сказаний, описывающие путешествие на запад, в потусторонний мир или земной рай.

Индра — царь богов в ведийский и индуистской мифологии, а также бог войны, молний и дождя.

Иона — в англоязычном морском фольклоре так называли человека, приносящего беду.

Иппокрена — легендарный источник на горе Геликон в Греции.

Истинджа — ритуал омовения в исламе.

Источник клути — существующая в Шотландии, Ирландии и на острове Мэн традиция почитания источников.

Источник Мимира — один из трех источников под корнями скандинавского мирового древа Иггдрасиль; источник мудрости.

Источник Мнемосины — согласно представлениям древних греков, источник вод памяти у священной пещеры Трофония.

Источник Урд — один из трех источников под корнями скандинавского мирового древа Иггдрасиль; место обитания норн (богинь судьбы).

Ихтиокентавр — кентавр, у которого вместо задней части лошадиного тела рыбий хвост.

Йемайя — ориша воды. В Бразилии известна под именем Йеманжа.

Кабилл-ушти — опасный водяной конь с острова Мэн.

«Калеуче» — волшебный корабль в фольклоре южноамериканского архипелага Чилоэ.

Калинов мост — раскаленный докрасна мост через реку Смородину в славянских преданиях.

Кандомбле — синкретический афробразильский культ предков, сочетающий верования народа йоруба и католицизм.

Кастальский ключ — легендарный источник в Греции, связанный с Дельфийским оракулом.

Катехуменат — оглашение или посвящение в христианстве, предшествующее крещению.

Кевил-дур — валлийский водяной конь-оборотень.

Келпи, водяной конь — коварный оборотень, фольклорный персонаж.

Керемет — демиург в марийском пантеоне, часть мифа о Ныряльщике за землей.

Кермт, Эрмт и Керлауг — скандинавские мифические реки.

Кесайр — согласно ирландской легенде, внучка Ноя, попытавшаяся своими силами выжить во время Потопа. Супруга Финтана Мак Бохры.

Кет (Цет) — древнегреческое морское чудовище, змееподобная рыба или рыба с головой пса и телом дельфина.

Кето — древнегреческое морское божество. Вместе со своим братом Форкием произвела на свет ряд чудовищ.

Козерог (морской козел) — существо с козлиной передней частью тела и рыбьим хвостом.

Корабль Тесея — древнегреческий философский парадокс.

Коцит — река в древнегреческом загробном мире (Аиде).

Кракен — скандинавский морской монстр.

Крещение кровью — допустимая в христианской доктрине возможность обрести благодать посредством мученичества и без крещения водой.

Крод мара — водяной бык из Шотландии.

Ксана — олицетворение водной стихии в фольклоре Астурии.

Ксисутр — десятый царь Вавилонии, герой мифа о потопе.

Кугу Юмо — демиург в марийском пантеоне, часть мифа о Ныряльщике за землей.

Кулианна — предположительно, морская дева, персонаж шумерского сказания о Нинурте.

Кулилту, кулилу — шумерские морские девы и мужи.

Кулулу — морской муж, спутник шумерского бога Энки.

Куррах — ирландская кожаная лодка особой конструкции.

Ламия — олицетворение водной стихии в фольклоре Астурии.

Ласиренн — связанная с водой лоа из пантеона вуду.

Лебединая дева, дева-лебедь — распространенный сказочный мотив о девушке-оборотне, которую герой застает у воды и берет в плен, завладев ее волшебными крыльями или иным одеянием.

Левиафан — библейское морское чудовище.

Левкотея — древнегреческая морская богиня.

Лер (Лир) — древний бог моря в ирландской мифологии.

Лета — река в древнегреческом загробном мире (Аиде).

«Летучий голландец» — корабль-призрак в англоязычном морском фольклоре.

Либан — женщина-рыба, персонаж ирландской легенды.

Лорелея — литературный мифический персонаж, опасная рейнская нимфа.

Лун-ван — хозяин водной стихии в китайской мифологии.

Макара — ездовое животное повелителя мировых вод Варуны.

Мальстрём — легендарный водоворот у побережья Норвегии.

Мами Вата — водное божество в ряде африканских и южноамериканских культов.

Мананнан Мак Лир — бог моря и владыка потустороннего мира (одновременно как места обитания сидов и как загробного мира) в ирландской мифологии.

Масабьель — грот, где расположен источник лурдской воды. Одно из самых известных мест паломничества во Франции.

Масх — ритуал омовения в исламе.

Мацзу, Тянь-хоу Мацзу — китайская богиня — покровительница мореплавателей.

Мельница Гротти — волшебная мельница, способная намолоть что угодно в любом количестве; по легенде, именно из-за нее море стало соленым.

Мидзу — стихия воды в японской философии и религии.

Миква — ритуал омовения в иудаизме.

Мильялобо — морской бог в фольклоре южноамериканского архипелага Чилоэ.

Мисоги — ритуал очищения в синтоизме.

Ми-фэй, Ло-шэнь — богиня притока Хуанхэ, супруга Хэ-бо.

Морварх — способный скакать по воде волшебный конь короля Градлона из легенды о гибели города Кер-Ис.

Морская дева, морской муж — племя людей с рыбьими хвостами. В обиходе их называют русалками.

Морской монах, морской епископ — рыбы удивительного вида, якобы пойманные в разных местах Европы в XVI веке.

Моура — олицетворение водной стихии в фольклоре Португалии.

«Нагльфар» — корабль из ногтей мертвецов, часть скандинавского мифа о Рагнарёке.

Наклави — водяной демон с Оркнейских островов.

Наунет — древнеегипетская богиня Мирового океана, супруга Нуна.

Наяда — древнегреческое малое божество источника или водоема, дочь речного бога.

Небесная корова — один из эпитетов и образов древнеегипетской богини Нун.

Нептун — древнеримский бог моря, аналогичный древнегреческому Посейдону.

Нереида — древнегреческое малое божество воды, дочь Нерея.

Нерей — древнегреческое божество, отец нимф-нереид.

Нетилат ядаим — ритуал омовения в иудаизме.

Никс — водяной в мифологии германских народов.

Нимфей — древнегреческое святилище нимфы.

Нун — древнеегипетский бог Мирового океана, супруг Наунет.

Ныряльщик за землей — один из мифических сюжетов космогонического характера, подразумевающий погружение некоего существа (демиурга или его помощника) в Мировой океан с целью поднять землю со дна.

Оанн — существо с телом рыбы, ногами и головой человека, явившееся из Красного моря.

Оба — ориша одноименной реки и супруга Небесного отца Шанго.

Огдоада — восьмерка изначальных богов в Древнем Египте, в которую входили Нун и Наунет.

Огигийский потоп — один из потопов в древнегреческой мифологии.

Огни святого Эльма — атмосферное явление, выражающееся в характерном свечении мачт из-за накопления электрического разряда.

Ойя — ориша реки Нигер.

Океан — бог первозданного (Мирового) океана, который в представлении древних греков был рекой, огибающей весь мир. Супруг Тефии.

Океанида — древнегреческое малое божество моря, дочь Океана.

Олокун — андрогинное божество, ориша морских глубин.

Олоса — ориша лагуны Лагос, супруга Олокуна в мужской ипостаси.

Ориша — божества из пантеона африканского народа йоруба, эманации единого бога-творца Олодумаре. Им также поклоняются в рамках синкретических религий умбанда, кандомбле (Бразилия) и сантерия (Куба).

Отохимэ — дочь морского бога в японском предании о рыбаке Урасиме Таро.

Ошун — ориша одноименной реки в Нигерии.

Пахтанье Молочного океана (Самудра-мантхан) — миф в индуизме, посвященный добыванию напитка бессмертия (амриты) из вод Мирового океана при участии богов и демонов.

Пинкой — сын Мильялобо и Уэнчулы, правая рука морского бога.

Пинкойя — дочь Мильялобо и Уэнчулы, ответственная за щедрость моря.

Планкты — движущиеся морские скалы из мифа об аргонавтах, упомянутые также в «Одиссее».

Полифем — циклоп, сын Посейдона, персонаж «Одиссеи».

Понт — древнегреческий бог моря, супруг Талассы.

Портолан (портулан) — разновидность средневековых карт.

Посейдон — древнегреческий бог моря, один из главных богов пантеона.

Приливный бор — волна, идущая по реке против течения; по легенде, возникает из-за движения некоего сверхъестественного существа на дне в районе устья.

Пристис — упомянутый в «Естественной истории» Плиния Старшего морской монстр колоссальных размеров, но с неясным обликом.

Протей — древнегреческое божество-оборотень, олицетворяющее переменчивую природу моря.

Ран — богиня шторма в скандинавской мифологии, супруга бога моря Эгира.

Рундук Дейви Джонса — морская бездна, а также место, куда попадают души погибших в море.

Рыба-миродержец — встречающийся у разных народов мифический мотив, согласно которому плоская земля покоится на огромной рыбе или рыбах.

Салация — древнеримская богиня моря, супруга Нептуна.

Сантерия (регла-де-оча, лукуми) — синкретическая афрокубинская религия, сочетающая верования народа йоруба и католицизм.

Сарасвати — священная река в индуизме.

Саратан — гигантский краб, морской монстр из арабских легенд.

Сатис — древнеегипетская богиня истоков и разливов Нила. Входит в Элефантинскую триаду.

Себек — древнеегипетский бог с крокодильей головой, защитник от опасностей, связанных с Нилом.

Седна — владычица подводного и загробного мира в эскимосской мифологии.

Селки (шелки) — человек-тюлень; персонаж из фольклора Исландии, Ирландии и Шотландии.

Серра — морской монстр из средневековых бестиариев.

«Сессрумнир» — по одной из версий, мифический скандинавский корабль, принадлежавший богине Фрейе.

Симплегады — движущиеся морские скалы из мифа об аргонавтах.

Синдбад — персонаж сказок «Тысяча и одна ночь», чья история жизни, предположительно, объединяет в себе составленные реальными арабскими путешественниками весьма многочисленные описания далеких земель.

Синкретическая религия — религиозная система, возникшая в результате слияния иных вероучений или их элементов.

Сират — мифический мост в исламской эсхатологии.

Сирена — изначально в древнегреческой мифологии так назывались девы-птицы, своим пением обрекающие моряков на погибель. В средневековой европейской мифологии сирены постепенно обрели привычный облик морских дев (русалок).

Сирена — младшая дочь Мильялобо и Уэнчулы, морская дева.

«Скидбладнир» — мифический скандинавский корабль, лучший из возможных.

Скилла (Сцилла) — нимфа, ставшая морским чудовищем.

Слид — скандинавская мифическая река; холодный поток, льющийся с востока и несущий мечи.

Смородина — река, отделяющая мир мертвых от мира живых, в славянских преданиях.

Стикс — река в древнегреческом загробном мире (Аиде).

Стремкарл — водяной в швейцарском фольклоре, искусный музыкант.

Сурабхи — корова изобилия в индуистской мифологии, возникшая в результате пахтанья Молочного океана.

Тавмант — древнегреческое морское божество.

«Такарабунэ» — волшебный корабль в синтоизме.

Таласса — древнегреческая богиня моря, супруга Понта.

Танги — морской конь-оборотень с Оркнейских и Шетландских островов.

Танинним — морские чудовища в иудаизме.

Тару ушти — водяной бык с острова Мэн.

Твила — ритуал омовения в иудаизме.

Тельхины — вулканические божества, дети Понта и Талассы.

Тефия (Тефида) — древнегреческая морская богиня, супруга Океана.

Тефнут — древнеегипетская богиня влаги, влажного воздуха, росы и дождя.

Тиамат — богиня хаотичного соленого океана в шумерской мифологии, мать чудовищ.

Тивериадское море — Мировой океан в апокрифическом сказании XVII века.

Тир на н-Ог — страна вечной юности в ирландской мифологии, расположенная либо за морем (на западе), либо на дне моря.

Тиштрия — бог дождя в зороастрийской и персидской мифологии.

Тоётама-химе — дочь морского бога в японском предании о Хоори и волшебном рыболовном крючке.

Тритон — древнегреческое морское божество, мужчина с рыбьим хвостом (или хвостами) вместо ног; сын Посейдона и Амфитриты.

Украшение колодцев — существующий в британской сельской местности обычай украшать колодцы и устраивать в их честь ежегодные праздники.

Умбанда — синкретическая афробразильская религия, сочетающая верования народа йоруба, католицизм и спиритизм Аллана Кардека.

Ундина — олицетворение стихии воды в средневековой европейской мифологии и алхимической традиции.

Урасима Таро — рыбак, спасший дочь морского бога и получивший от нее волшебный дар.

Утнапишти — герой эпоса о Гильгамеше, рассказывающий историю о том, как ему удалось выжить во время потопа.

Уэнчула — супруга Мильялобо.

Фанд — супруга Мананнана Мак Лира.

Фараонка — морская дева в славянском фольклоре (в отличие от славянской русалки, имеет рыбий хвост).

Феаки — описанный в «Одиссее» народ мореплавателей, славящийся поразительными кораблями, которым не требовался кормчий.

Фессалоника — по легенде, сестра Александра Македонского, ставшая морской девой.

Фиддлерс-Грин — особый рай для моряков.

Финтан Мак Бохра — персонаж ирландской легенды о Потопе; супруг Кесайр, внучки Ноя.

Флегетон — река в древнегреческом загробном мире (Аиде).

Форкий — древнегреческое морское божество. Вместе со своей сестрой Кето произвел на свет ряд чудовищ.

Фоссегрим — водяной в норвежском фольклоре, искусный музыкант.

Фрахвкард — Мировой океан в зороастрийской и персидской мифологии.

Фыртат и Нефыртат — демиурги в румынской мифологии, персонажи мифа о Ныряльщике за землей.

Хай-Брасил (О’Бразил, Бразил) — мифический остров на западе.

Хапи — древнеегипетский бог плодородия и покровитель разливов Нила.

Хараэ — церемония очищения в синтоизме.

Харибда — древнегреческое морское чудовище.

Хафгуфа — норвежский морской монстр.

Хвергельмир — один из трех источников под корнями скандинавского мирового древа Иггдрасиль; исток Эливагара.

Хнум — древнеегипетский бог-творец и покровитель разливов Нила. Входит в Элефантинскую триаду.

Хоори — японский мифический охотник, получивший от морского бога Рюдзина жемчужины, управляющие приливами и отливами.

«Хрингхорни» — мифический скандинавский корабль, принадлежавший богу Бальдру.

Хэ-бо — божество реки Хуанхэ в китайской мифологии.

Чинват — мифический мост в зороастрийской мифологии.

Шеша — царь всех нагов (змееподобных демонов), пребывающий в водах Мирового океана.

Штрудель и Вирбель — легендарные быстрина и водоворот на Дунае; в настоящее время не существуют.

Шуй — стихия воды в китайской философии у-син.

Шупилти — водяные лошадки, известные жителям Шетландских островов.

Эгерия — водная или горная нимфа, покровительница легендарного римского царя Нумы Помпилия.

Эгир — скандинавский бог моря, супруг богини Ран.

Эзили (Эрзули) Дантор — связанная с водой лоа из пантеона вуду.

Эзили (Эрзули) Фреда — связанная с водой богиня (лоа) из пантеона вуду.

Элефантина — центр поклонения трем богам, связанным с Нилом и его разливами (Элефантинской триаде): Хнуму, Сатис и Анукет.

Эливагар — ядовитые потоки в скандинавской мифической бездне Гиннунгагап, средоточии хаоса.

Энки — шумерский бог мудрости, пресных вод и подземного мира.

Эол — древнегреческий бог ветров.

Эфиопы — согласно представлениям древних греков, блаженный (избранный богами) народ.

Эхиней (ремора) — древнегреческий и древнеримский морской монстр, способный задерживать корабли.

Эх-ушге — кровожадный водяной конь из Шотландии.

Ямуна — мифическая река в древнеиндийской мифологии. Ее олицетворение — богиня Ями, сестра бога смерти Ямы.

Ясконтий — морской монстр из легенды о путешествии святого Брендана.

БИБЛИОГРАФИЯ

Глава 1

Берёзкин Ю. Е. Археология фольклора: мифологические мотивы на карте мира // Образовательная платформа Stepik. [Электронный ресурс]. URL: https://stepik.org/course/51/promo (дата обращения: 29.09.2023).

Берёзкин Ю. Е. Зооморфная опора Земли — южноазиатский след // Зографский сборник. 2014. Выпуск 4. С. 11–49.

Берёзкин Ю. Е. Из Старого в Новый Свет: Мифы народов мира. — Москва: АСТ, 2009.

Берёзкин Ю. Е. Космогонические сюжеты «ныряльщик за землей» и «выход людей из земли» (о гетерогенном происхождении американских индейцев) // Археология, этнография и антропология Евразии. 2007. № 4 (32). С. 110–123.

Евсюков В. В. Мифы о вселенной. — Новосибирск: Наука, 1988.

Древнекитайская философия. Эпоха Хань. — Москва: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1990.

Кузнецова В. С. Дуалистические легенды о сотворении мира в восточнославянской фольклорной традиции. — Новосибирск: Изд-во СО РАН, 1997.

Мифы народов мира. Энциклопедия / под ред. С. А. Токарева. — Москва: Советская энциклопедия, 1980.

Осояну Н. Румынские мифы. От вырколаков и фараонок до Мумы Пэдурий и Дракулы. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Паттанаик Д. Индийские мифы. От Кришны и Шивы до Вед и Махабхараты / пер. с англ. Д. Смирновой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

Чмеленко Ю. Шумерские мифы. От Всемирного потопа и эпоса о Гильгамеше до бога Энки и птицы Анзуд. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения / пер. с англ. Ш. А. Богиной, Н. В. Кулаковой, В. Р. Рокитянского, Г. С. Старостина. — Москва: Ладомир, 1999.

Dundes A. Earthdiver: Creation of the Mythopoeic Male // American Anthropologist. 1962. No. 62. P. 1032–1051.

Глава 2

Вергилий. Энеида / пер. С. А. Ошерова. — Москва: АСТ, 2020.

Гомер. Илиада. Одиссея / пер. Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского. — Москва: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2022.

Данте Алигьери. Божественная комедия. Новая жизнь / пер. М. Л. Лозинского, А. Эфроса. — Москва: Иностранка, 2023.

Мифы народов мира. Энциклопедия / под ред. С. А. Токарева. — Москва: Советская энциклопедия, 1980.

Овидий Публий Назон. Метаморфозы / пер. С. В. Шервинского. — Москва: АСТ, 2021.

Павсаний. Описание Эллады. В 2 т. / пер. с др. — греч. С. П. Кондратьева, ред. Е. В. Никитюк, отв. ред. проф. Э. Д. Фролов. — Санкт-Петербург: Алетейя, 1996.

Платон. Государство / пер. А. Н. Егунова. — Москва: АСТ, 2022.

Платон. Федон. Пир. Федр. — Санкт-Петербург: Азбука, 1997.

Скандинавский эпос: Старшая Эдда. Младшая Эдда. Исландские саги / пер. М. И. Стеблина-Каменского, О. А. Смирницкой. — Москва: АСТ, 2009.

Элиаде М. Мефистофель и Андрогин. — Санкт-Петербург: Алетейя, 1998.

Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения / пер. с англ. Ш. А. Богиной, Н. В. Кулаковой, В. Р. Рокитянского, Г. С. Старостина. — Москва: Ладомир, 1999.

Minthe (Oppian, Halieutica 3. 485) // Theoi Project [электронный ресурс]. URL: https://www.theoi.com/Nymphe/NympheMinthe.html (дата обращения: 29.09.2023).

Глава 3

Беросс. Вавилонская история / пер. Ю. П. Митина [электронный ресурс]. URL: https://ancientrome.ru/antlitr/berossos/fragments-f.htm (дата обращения: 29.09.2023).

Диодор Сицилийский. Греческая мифология. Историческая библиотека / пер. с др. — греч. О. П. Цыбенко. — Москва: Лабиринт, 2000.

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса / пер. с др. — греч. Ю. А. Голубца. — Санкт-Петербург: Алетейя, 2017.

От начала начал. Антология шумерской поэзии / вступ. ст., пер. и коммент. В. К. Афанасьевой. — Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, 1997.

Павел Орозий. История против язычников. Книги I–VIII / пер. В. М. Тюленева. — Санкт-Петербург: Изд-во Олега Абышко, 2009.

Фрэзер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом Завете / пер. Д. Вольпина. — Москва: Издательство политической литературы, 1990.

Я открою тебе сокровенное слово: Литература Вавилонии и Ассирии / сост. В. К. Афанасьева и И. М. Дьяконов. — Москва: Художественная литература, 1981.

Глава 4

Басни Эзопа / пер., вст. статья и комм. М. Л. Гаспарова, отв. ред. Ф. А. Петровский. — Москва: Наука, 1968.

Бадж Э. А. У. Египетская «Книга мертвых» / пер. с англ. С. Архиповой; науч. ред. В. Солкин. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Гигин. Астрономия / пер. А. И. Рубана. — Санкт-Петербург: Алетейя, 1997.

Гигин. Мифы / пер. с лат. Д. О. Торшилова; под общ. ред. А. А. Тахо-Годи. — Санкт-Петербург: Алетейя, 2000.

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. — Москва: Прогресс, 1992.

Духовная культура Китая. Энциклопедия в пяти томах. Том II / гл. ред. М. Л. Титаренко. — Москва: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2007.

Лосев А. Ф. Диалектика мифа. — Москва: Правда, 1990.

Лосев Α. Ф. Мифология греков и римлян / сост. А. А. Тахо-Годи; общ. ред. А. А. Тахо-Годи и И. И. Маханькова. — Москва: Мысль, 1996.

Мифы народов мира. Энциклопедия / под ред. С. А. Токарева. — Москва: Советская энциклопедия, 1980.

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса / пер. с др. — греч. Ю. А. Голубца. — Санкт-Петербург: Алетейя, 2017.

Орфические гимны / пер. О. В. Смыки // Античные гимны. / сост. и общ. ред. А. А. Тахо-Годи (серия «Университетская библиотека»). — Москва: Издательство МГУ. 1988. С. 177–267.

Павсаний. Описание Эллады. В 2 т. / пер. с др. — греч. С. П. Кондратьева, ред. Е. В. Никитюк, отв. ред. проф. Э. Д. Фролов. — Санкт-Петербург: Алетейя, 1996.

Тахо-Годи А. А. Греческая мифология. — Москва: Искусство, 1989.

Шоу Г. Египетские мифы. От пирамид и фараонов до Анубиса и «Книги мертвых» / пер. с англ. М. Сухотиной; науч. ред. В. Солкин. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022.

Boas F. The Central Eskimo. Sixth Annual Report of the Bureau of Ethnology to the Secretary of the Smithsonian Institution, 1884–1885, Government Printing Office, Washington, 1888, р. 399–670 // The Project Gutenberg [электронный ресурс]. URL: https://www.gutenberg.org/files/42084/42084-h/42084-h.htm (дата обращения: 07.10.2023).

Ellis A. B. Yoruba-Speaking Peoples of the Slave Coast of West Africa. London: Chapman and Hall, 1894.

Prandi R. Mitologia dos orixás. São Paulo, 2001.

Szeles U. Sea Secret Rising: The Lwa Lasirenn in Haitian Vodou // Journal of Haitian Studies. Vol. 17. No. 1 (Spring 2011). P. 193–210.

Van Stipriaan A. Watramama // Mami Wata: Three Centuries of Creolization of a Water Spirit in West Africa, Suriname and Europe. Matatu. 2003. Vol. 27. Iss. 1. P. 323–338.

Глава 5

Гесиод. Полное собрание текстов / пер. О. Цыбенко, В. Вересаева, комм. О. Цыбенко и В. Ярхо. — Москва: Лабиринт, 2001.

Гигин. Мифы / пер. с лат. Д. О. Торшилова; под общ. ред. А. А. Тахо-Годи. — Санкт-Петербург: Алетейя, 2000.

Гомер. Илиада. Одиссея / пер. Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского. — Москва: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2022.

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. — Москва: Прогресс, 1992.

Диодор Сицилийский. Греческая мифология. Историческая библиотека / пер. с др. — греч. О. П. Цыбенко. — Москва: Лабиринт, 2000.

Криничная Н. А. Мифология воды и водоемов. Былички, бывальщины, поверья, космогонические и этиологические рассказы Русского Севера. Исследования. Тексты. Комментарии. — Петрозаводск: Карельский научный центр РАН, 2014.

Левкиевская Е. Е. Мифы русского народа. — Москва: Астрель, 2000.

Лосев Α. Мифология греков и римлян / сост. А. А. Тахо-Годи; общ. ред. А. А. Тахо-Годи и И. И. Маханькова. — Москва: Мысль, 1996.

Лукиан Самосатский. Сочинения. Том 2 / под общ. ред. А. И. Зайцева. — Санкт-Петербург: Алетейя, 2001.

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса / пер. с др. — греч. Ю. А. Голубца. — Санкт-Петербург: Алетейя, 2017.

Овидий Публий Назон. Метаморфозы / пер. С. В. Шервинского. — Москва: АСТ, 2021.

Орфические гимны / пер. О. В. Смыки // Античные гимны / сост. и общ. ред. А. А. Тахо-Годи (серия «Университетская библиотека»). — Москва: Издательство МГУ. 1988.

Павсаний. Описание Эллады. В 2 т. / пер. с др. — греч. С. П. Кондратьева, ред. Е. В. Никитюк, отв. ред. проф. Э. Д. Фролов. — Санкт-Петербург: Алетейя, 1996.

Adams N. P. The “Cymbee” Water Spirits of St. John’s Berkeley // The African Diaspora Archaeology Network [электронный ресурс]. URL: http://www.diaspora.illinois.edu/news0607/news0607-3.pdf (дата обращения 07.10.2023).

Barb A. A. Antaura. The Mermaid and the Devil’s Grandmother: A Lecture // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. Vol. 29 (1966). Р. 1–23.

Dennison W. Tr. Orkney Folk-Lore. Selkie Folk // The Scottish Antiquary or Northern Notes & Queries. Ed. by the Rev. A. W. Cornelius Hallen, M. A. Vol. VII, 1893. Edinburgh. P. 171–177.

Foster M. D. The Metamorphosis of the Kappa: Transformation of Folklore to Folklorism in Japan // Asian Folklore Studies. 1998. Vol. 57. No. 1. P. 1–24.

Indian Cetea (Ketea Indikoi). Aelian, On Animals 16, 18 (trans. Scholfield) // Theoi Project. URL: https://www.theoi.com/Thaumasios/KeteaIndikoi.html (дата обращения: 21.09.2023).

McCarthy Brown C. Mama Lola, a Vodou Priestess in Brooklyn. University of California Press, 2001.

The Electronic Text Corpus of Sumerian Literature [Электронный ресурс]. URL: https://etcsl.orinst.ox.ac.uk (дата обращения: 21.09.2023).

Trevelyan M. Folk-Lore and Folk-Stories of Wales. London: Elliot Stock, 1909.

Глава 6

Гомер. Илиада. Одиссея / пер. Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского. — Москва: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2022.

Ларрингтон К. Скандинавские мифы. От Тора и Локи до Толкина и «Игры престолов» / пер. О. Чумичевой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022.

Овидий Публий Назон. Метаморфозы / пер. С. В. Шервинского. — Москва: АСТ, 2021.

Паттанаик Д. Индийские мифы. От Кришны и Шивы до Вед и Махабхараты / пер. Д. Смирновой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022.

Плиний Старший. Естественная история. Книга IX / пер. Г. С. Литичевского // Архив истории науки и техники. Вып. 1. — Москва: Наука, 1995. С. 141–190.

Скандинавский эпос: Старшая Эдда. Младшая Эдда. Исландские саги / пер. М. И. Стеблина-Каменского, О. А. Смирницкой. — Москва: АСТ, 2009.

Фукидид. История / пер. Г. А. Стратановского. — Ленинград: Наука, 1981.

Чмеленко Ю. Шумерские мифы. От Всемирного потопа и эпоса о Гильгамеше до бога Энки и птицы Анзуд. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Copenhaver B. P. A Tale of Two Fishes: Magical Objects in Natural History from Antiquity Through the Scientific Revolution // Journal of the History of Ideas. Vol. 52, No. 3 (Jul. — Sep., 1991). P. 373–398.

Druce G. C. On the Legend of the Serra or Saw-Fish // Proceedings of the Society of the Antiquaries of London. 1919. 2nd ser., vol. 31. P. 20–35.

Kingshill S., Westwood J. The Fabled Coast: Legends and Traditions from Around the Shores of Britain & Ireland. Random House Books, 2012.

Pliny the Elder. The Natural History. Book XXXII, chapter 1: [Электронный ресурс] // Perseus Digital Library, Tufts University. URL: https://www.perseus.tufts.edu/hopper/ (дата обращения: 09.09.2023).

Pontoppidan E. The Natural History of Norway: Parts I–II / translated by Berthelson, Andreas. London, Printed for A. Linde, 1755.

Scientists Solve the Mystery of Dreaded Norse Sea Monster // The Telegraph, 28 February 2023 [электронный ресурс]. URL: https://www.telegraph.co.uk/news/2023/02/28/scientists-solve-mystery-dreaded-norse-sea-monster/ (дата обращения: 09.09.2023).

Глава 7

Браннер Д. Время украшать колодцы // Дорога короля. Памяти профессора Дж. Р. Р. Толкина / пер. И. Тогоевой. — Москва: Эксмо; Санкт-Петербург: Домино, 2004. С. 176–244.

Геродот. История в девяти книгах / пер. Г. А. Стратановского. — Москва: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2022.

Муратов П. Образы Италии. — Москва: Колибри, 2019.

Омовение // Электронная еврейская энциклопедия [электронный ресурс]. URL: https://eleven.co.il/judaism/rites-and-customs/13072/ (дата обращения: 20.09.2023).

Плиний Старший. Естественная история. Книга II / пер. Б. А. Старостина // Архив истории науки и техники. Вып. 3. Сборник статей. — Москва: Наука, 2007. С. 287–366.

Пропп В. Исторические корни волшебной сказки. — Москва: Лабиринт, 2000.

Святитель Кирилл, архиепископ иерусалимский. Поучения огласительные и тайноводственные. — Москва: Благовест, 2010.

Скандинавский эпос: Старшая Эдда. Младшая Эдда. Исландские саги / пер. М. И. Стеблина-Каменского, О. А. Смирницкой. — Москва: АСТ, 2009.

Филострат. Жизнь Аполлония Тианского / пер. Е. Г. Рабинович. — Москва: Наука, 1985.

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь / пер. М. К. Рыклина. — Москва: АСТ, 1998.

Nuwer R. The ‘Rainbow Bridge’ has comforted millions of pet parents. Who wrote it? // National Geographic, 22.02.2023 [электронный ресурс]. URL: https://www.nationalgeographic.com/animals/article/rainbow-bridge-poem-pet-death-mourning-origin-revealed (дата обращения: 20.09.2023).

Глава 8

Блон Ж. Великие тайны океанов: Атлантический океан. Тихий океан. Индийский океан / пер. А. Григорьева. — Санкт-Петербург: Азбука, 2016.

Братья Гримм. Полное собрание сказок и легенд в одном томе / пер. Е. Гиляровой, К. Савельева. — Москва: Издательство «Э», 2015.

Гейман Н. The Sandman. Песочный человек. Книга 2. Кукольный домик / пер. И. Иванова, прим. М. Назаренко. — Санкт-Петербург: Азбука; Москва: Азбука-Аттикус, 2015.

Дыгало В. Откуда и что на флоте пошло. — Москва: Крафт+, 2000.

Марриет Ф. Корабль-призрак / пер. К. Королёва. — Санкт-Петербург: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019.

Скандинавский эпос: Старшая Эдда. Младшая Эдда. Исландские саги / пер. М. И. Стеблина-Каменского, О. А. Смирницкой. — Москва: АСТ, 2009.

Тегнер Э. Фритьоф Смелый / пер. Б. Айхенвальда, А. Смирницкого, Я. Грота. — Москва: Терра — Книжный клуб, 1996.

Тулы имен / пер. ст. 1–26 Тимофей Ермолаев, ст. 27–101 Eyvar Tjörvason: [электронный ресурс] // Младшая Эдда. URL: http://norroen.info/src/snorra/ (дата обращения: 13.09.2023).

Basset Fl. Legends and Superstitions of the Sea and of Sailors in all Lands and at all Times. Chicago and New York, 1885.

Beattie W. The Danube: Its History, Scenery, and Topography. London, 1844.

Beck H. Folklore and the Sea. Mystic, Connecticut, 2005.

Jeans P. Seafaring Lore and Legend. International Marine / Ragged Mountain Press, 2007.

Jones W. Credulities Past and Present. London, 1880.

LAAN078 ‘t Schip van Ternuten // Nederlandse VolksverhalenBank [электронный ресурс]. URL: https://www.verhalenbank.nl/items/show/42493 (дата обращения: 11.09.2023).

Mansilla B. Q. Chiloé Mitológico. Puerto Montt, 2012.

Notes and Queries, Vol. III, Number 86, June 21, 1851. Ed. by George Bell [электронный ресурс]. URL: https://www.gutenberg.org/files/37496/37496-h/37496-h.htm (дата обращения: 11.09.2023).

Schip van Sinternuit // Nederlandse VolksverhalenBank [Электронный ресурс]. URL: https://www.verhalenbank.nl/items/show/51168 (дата обращения: 11.09.2023).

Sturluson S. Edda / translated by Faulkes, Anthony. London, 1995.

VVLL01 Het Grote Schip // Nederlandse VolksverhalenBank [электронный ресурс]. URL: https://www.verhalenbank.nl/items/show/50249 (дата обращения: 11.09.2023).

Глава 9

Аполлоний Родосский. Аргонавтика / пер. Н. А. Чистяковой. — Москва: АСТ, 2021.

Ван Дузер Ч. Морские чудовища на картах Средних веков и эпохи Возрождения / пер. Е. Осеневой. — Москва: Паулсен, 2017.

Гальфрид Монмутский: История бриттов. Жизнь Мерлина / пер. А. С. Бобович. — Москва: Альма-Матер, 2023.

Гомер. Илиада. Одиссея / пер. Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского. — Москва: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2022.

Даосские каноны. Философская проза. Книга 1. Ле-цзы. Гуань Инь-цзы. Лю Имин. Плач о пути / пер. В. В. Малявина. — Санкт-Петербург: Роща, 2017.

Диодор Сицилийский. Греческая мифология. Историческая библиотека / пер. с др. — греч. О. П. Цыбенко. — Москва: Лабиринт, 2000.

Олдхаус-Грин М. Кельтские мифы. От короля Артура и Дейрдре до фейри и друидов / пер. О. Чумичевой, ред. Н. Ю. Живловой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

От начала начал. Антология шумерской поэзии / вступ. ст., пер. и коммент. В. К. Афанасьевой. — Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, 1997.

Плавание святого Брендана / пер. Н. Горелова, ред. Т. А. Шушлебиной. — Санкт-Петербург: Азбука, 2010.

Платон. Диалоги об Атлантиде / пер. В. Н. Карпова. — Москва: АСТ, 2022.

Северин Т. Путешествие на «Брендане». По пути Ясона. Экспедиция «Улисс» / пер. Л. Жданова, М. Башкатова, В. Бабенко. — Москва: Эксмо; Санкт-Петербург: Мидгард, 2008.

Сыма Цянь. Исторические записки. Том IV / пер. с китайского, предисл. и коммент. Р. В. Вяткина. — Москва: Восточная литература, 1986.

Тысяча и одна ночь. Книга вторая: Ночи 271–719 / пер. М. Салье. — Москва: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2022.

Чмеленко Ю. Шумерские мифы. От Всемирного потопа и эпоса о Гильгамеше до бога Энки и птицы Анзуд. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения / пер. Ш. А. Богиной, Н. В. Кулаковой, В. Р. Рокитянского, Г. С. Старостина; предисловие Ж. Дюмезиля; послесловие и комментарии В. Я. Петрухина. — Москва: Ладомир, 1999.

Примечания

1

Пер. Л. Е. Померанцевой. Древнекитайская философия. Эпоха Хань. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1990. С. 43.

2

«Илиада», песнь 21-я. Пер. Н. И. Гнедича.

3

«Младшая Эдда», пер. О. А. Смирницкой.

4

«Речи Гримнира», пер. А. И. Корсуна.

5

«Старшая Эдда», «Речи Вафтруднира», пер. А. И. Корсуна.

6

«Старшая Эдда», «Речи Регина», пер. А. И. Корсуна.

7

«Младшая Эдда», «Поездка Тора к Гейррёду», пер. О. А. Смирницкой.

8

Пер. С. П. Кондратьева.

9

Пер. С. А. Жебелева.

10

Пер. С. В. Шервинского.

11

Пер. С. П. Кондратьева.

12

Пер. А. Н. Егунова.

13

Пер. С. В. Шервинского.

14

Пер. В. Афанасьевой.

15

Пер. И. Дьяконова.

16

Пер. О. П. Цыбенко.

17

Пер. Ю. А. Голубца.

18

Пер. О. В. Смыки.

19

Пер. Н. И. Гнедича.

20

Пер. В. В. Вересаева.

21

Пер. О. А. Смирницкой.

22

Пер. Ю. А. Голубца.

23

Пер. И. Ю. Тыняновой.

24

Также Лошуй, Лохэ — один из притоков Хуанхэ.

25

Пер. А. Е. Адалис.

26

Поэтический перевод А. Ахматовой.

27

Пер. А. А. Смирнова.

28

Пер. В. В. Вересаева.

29

Лосев Α. Ф. Мифология греков и римлян / сост. А. А. Тахо-Годи; общ. ред. А. А. Тахо-Годи и И. И. Маханькова. М.: Мысль, 1996. С. 326.

30

Пер. О. В. Смыки.

31

Басни Эзопа / пер., вст. статья и комм. М. Л. Гаспарова, отв. ред. Ф. А. Петровский. М.: Наука, 1968. С. 112.

32

Пер. С. В. Шервинского.

33

«Естественная история», книга IX, пер. Г. С. Литичевского.

34

Пер. С. В. Шервинского.

35

См. перевод мифов о Нинурте, выполненный в рамках проекта Оксфордского университета The Electronic Text Corpus of Sumerian Literature («Электронный текстовой корпус шумерской литературы»), где использован термин mermaid — морская дева.

36

Пер. А. В. Ганзен, П. Г. Ганзена.

37

Пер. Н. А. Жирмунской.

38

Левкиевская Е. Е. Мифы русского народа. М.: Астрель, 2000. С. 340.

39

Тапробана — описанный античными географами остров в Индийском океане. По различным современным версиям, это мог быть Цейлон, Суматра или Борнео.

40

Криничная Н. А. Мифология воды и водоемов. Былички, бывальщины, поверья, космогонические и этиологические рассказы Русского Севера. Исследования. Тексты. Комментарии. Петрозаводск: Карельский научный центр РАН, 2014. С. 39.

41

Криничная Н. А. Мифология воды и водоемов. Былички, бывальщины, поверья, космогонические и этиологические рассказы Русского Севера. Исследования. Тексты. Комментарии. Петрозаводск: Карельский научный центр РАН, 2014. С. 42.

42

Лох — пресное озеро или морской залив в Ирландии и Шотландии.

43

Пер. О. А. Смирницкой.

44

Kingshill S., Westwood J. The Fabled Coast: Legends and Traditions from Around the Shores of Britain & Ireland. Random House Books, 2012. P. 279.

45

1 фатом (морская сажень) в разных национальных системах измерения составляет, как правило, около 1,8 метра.

46

Гадитанский океан — часть Атлантического океана к западу от Гибралтарского пролива.

47

Пер. Г. С. Литичевского.

48

Хотя в упомянутой идиоме закрепился латинский вариант транскрипции, в переводах Гомера и Овидия использован греческий, и в этом разделе мы будем придерживаться его.

49

Пер. С. В. Шервинского.

50

Тирсенское море сейчас называют Тирренским, а Сицилийское — Ионическим.

51

1 фурлонг = 201,168 м.

52

1 древнеримский фут = 0,296 м.

53

Диоген Лаэртский об Анахарсисе: «На вопрос, кого больше, живых или мертвых, он переспросил: “А кем считать плывущих?”». Перевод М. Л. Гаспарова.

54

Муратов П. Образы Италии. М.: Колибри, 2019. С. 429–430.

55

Пер. И. Тогоевой.

56

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. М.: Лабиринт, 2000. С. 167.

57

Святитель Кирилл, архиепископ иерусалимский. Поучения огласительные и тайноводственные. М.: Благовест, 2010. С. 42.

58

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь / пер. М. К. Рыклина. М.: АСТ, 1998. С. 42.

59

Пер. Б. А. Старостина.

60

Пер. Е. Г. Рабинович.

61

Пер. М. К. Рыклина.

62

Диоген Лаэртский об Анахарсисе: «Узнав, что корабельные доски толщиной в четыре пальца, он сказал, что корабельщики плывут на четыре пальца от смерти». Пер. М. Л. Гаспарова.

63

Пер. В. Лунина.

64

Первое слово может вызвать улыбку, но название известного десерта — Strudel — действительно в буквальном смысле значит «водоворот, воронка»; у Wirbel аналогичное словарное значение. При этом Штрудель на самом деле был быстриной, а вот Вирбель — настоящим водоворотом.

65

Пер. А. М. Волкова.

66

Штрудель и Вирбель, разделенные дистанцией в 500 фатомов (примерно километр), находились вблизи от австрийского города Штоккерау, от которого до озера Балатон около 200 км по прямой.

67

«Младшая Эдда», пер. О. А. Смирницкой.

68

Beck H. Folklore and the Sea. Mystic, Connecticut, 2005. P. 23.

69

Пер. М. Е. Абкиной.

70

Пер. И. М. Бернштейн.

71

Пер. И. Г. Гуровой.

72

Гейман Н. The Sandman. Песочный человек. Книга 2. Кукольный домик / пер. И. Иванова, прим. М. Назаренко. СПб.: Азбука; М.: Азбука-Аттикус, 2015. С. 235.

73

Пер. Б. Айхенвальда, А. Смирницкого.

74

В этом разделе смысл названий четырех скандинавских мифических кораблей разъясняется согласно примечаниям О. А. Смирницкой к переводу «Младшей Эдды».

75

Sturluson S. Edda / trans. by А. Faulkes. London, 1995. P. 162. Также см.: Тулы имен / пер. ст. 1–26 Тимофей Ермолаев, ст. 27–101 Eyvar Tjörvason: [электронный ресурс] // Младшая Эдда. URL: http://norroen.info/src/snorra/ (дата обращения: 13.09.2023).

76

«Здесь водятся драконы» (лат.) — надпись на средневековой карте.

77

Пер. В. К. Афанасьевой.

78

Пер. М. Л. Гаспарова.

79

Пер. В. В. Вересаева.

80

Пер. О. П. Цыбенко.

81

Пер. Г. А. Иванова.

82

Пер. А. С. Бобовича, С. А. Ошерова.

83

Пер. А. А. Смирнова.

84

Пер. В. В. Малявина.

85

Пер. Р. В. Вяткина.

86

Пер. В. А. Жуковского.

87

Пер. В. А. Жуковского.

88

Пер. С. Степанова.

89

Пер. Л. Л. Жданова.

90

Сиреномелия, или «синдром русалки», — очень редкий порок внутриутробного развития, при котором у эмбриона срастаются нижние конечности, образуя подобие русалочьего хвоста. Такие новорожденные, как правило, умирают через несколько дней из-за сопутствующих аномалий в развитии внутренних органов.

91

Элиаде М. Священное и мирское / пер. с фр., предисл. и комм. Н. К. Гарбовского. М.: Издательство Московского университета, 1994. С. 84.

Content

НАТАЛИЯ ОСОЯНУ
МИФЫ ВОДЫ
ОТ КРАКЕНА И «ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА» ДО РЕКИ СТИКС И АТЛАНТИДЫ

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ I. КОСМОС И ХАОС

Глава 1. ВОДНАЯ КОСМОГОНИЯ

Глава 2. ВОДНЫЙ СИМВОЛИЗМ

Глава 3. МИФ О ВЕЛИКОМ ПОТОПЕ

ЧАСТЬ II. ПАНТЕОН И БЕСТИАРИЙ

Глава 4. ВЕЛИКИЕ БОГИ

Глава 5. МАЛЫЕ БОГИ, ДУХИ И ДЕМОНЫ

Глава 6. МОНСТРЫ

ЧАСТЬ III. ТВЕРДЬ И ГЛУБИНА

Глава 7. ЖИВЫЕ, МЕРТВЫЕ И ПЛЫВУЩИЕ

Глава 8. НА ЧЕТЫРЕ ПАЛЬЦА ОТ СМЕРТИ

Глава 9. HIC SUNT DRACONES

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ГЛОССАРИЙ

БИБЛИОГРАФИЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания