Дмитрий Иловайский

Дорогой памяти безвременно угасшего сына своего и друга Сергея Дмитриевича Иловайского сию часть своего труда посвящает неутешный автор – отец

Дмитрий Иванович Иловайский

© «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Предисловие

В настоящем томе своего труда автор доводит историческое повествование до единодержавия Петра Великого и, следовательно, достигает пределов московско-царского периода.

В противоположность предыдущей эпохе, время Алексея Михайловича и его ближайших преемников исполнено громких событий и бурных движений. Тут на первом плане выступает малороссийский вопрос с его разнообразными перипетиями и колебаниями то в ту, то в другую сторону по отношению к Польше и Москве. Внимательный читатель убедится, что присоединение Украйны, вначале добровольное, возбудило долгую кровопролитную войну, так что сведено было на завоевание и в конце концов стоило Московскому государству очень дорого, благодаря в особенности изменам гетманов и притягательной силе польской культуры по сравнению с московской.

Рядом с малороссийским вопросом выдвигается великой важности внутреннее церковное движение, известное под именем раскола и начавшееся распрей патриарха с царем. Богдан Хмельницкий и Никон – эти две крупные исторические личности занимают весьма видное место в русской истории второй половины XVII столетия и стоят непосредственно за главным ее представителем, тишайшим царем Алексеем I, который своей правительственной деятельностью подвинул Московское государство на степень великой европейской державы и подготовил эпоху великих реформ.

Насколько история этой второй половины столетия в данной обработке может отвечать современным требованиям исторической науки, а также историографического искусства, о том, конечно, пусть судят беспристрастные и компетентные читатели. Хотя прежние опыты не приучили автора рассчитывать на благосклонный прием его главного труда со стороны любезных соотечественников, а в настоящее трудное время и тем более, однако он намерен продолжать, пока Господу Богу будет угодно сохранить за ним работоспособность при его преклонном возрасте.

Настоящий том принял настолько значительные размеры, что обозрение русской культуры и разных сторон государственного быта пред эпохой Петровских реформ пришлось отложить на будущее время и выделить в особый, дополнительный к истории XVII столетия, выпуск.

I

Юные годы царя Алексея Михайловича

Воспитание и характер нового государя. – Б.И. Морозов. – Коронование и первые деяния. – Боярская интрига против царской невесты Всеволожской. – Брак с Милославской. – Челобитная торговых людей против иноземцев. – Народное неудовольствие на лихоимцев. – Московский мятеж 1648 года. – Выдача и убиение ненавистных чиновников. – Обращение царя к народу. – Смута в некоторых областях. – Комиссия для составления нового Уложения и созвание Земского собора. – Источники и новосочиненные статьи Соборного уложения. – Отмена торговых привилегий англичан. – Появление Никона. – Его скитания и быстрое возвышение. – Укрощенный им новгородский мятеж. – Псковский мятеж. – Поездка Никона за мощами Филиппа митрополита. – Характерное послание к нему царя о кончине патриарха Иосифа. – Избрание Никона патриархом и вынужденная им клятва. – Самозванец Тимошка Акиндинов

Вступивший на московский престол 13 июля 1645 года шестнадцатилетний Алексей Михайлович умом, нравом и воспитанием мало походил на своего отца Михаила Федоровича. Даровитый, живой и впечатлительный, он легко усвоил себе славяно-русскую грамотность и вообще получил довольно хорошее по тому времени образование, главным образом, конечно, направленное на знакомство со Святым Писанием и богослужебными книгами, а также с отечественными летописями и хронографами. Для возбуждения соревнования царевичу давали в товарищи учения несколько сверстников из детей бояр и дворян. Обучали его чтению и письму дьяки и подьячие; а общим делом учения ведал его дядька или воспитатель Борис Иванович Морозов, один из наиболее грамотных бояр своего времени и открытый почитатель европейцев, как это мы видели из рассказов Олеария. Воспитатель не упустил из виду и физическое развитие вверенного ему царственного отрока: последний сделался добрым наездником, ловко владел копьем и рогатиной и очень полюбил охоту, отчасти медвежью, а особенно соколиную.

Очевидно, Морозов был человек умный и вкрадчивый, судя по тому уважению и доверию, которые он умел внушить к себе Михаилу Федоровичу, и еще более по той нежной привязанности, которой пользовался со стороны своего юного воспитанника. Только одна царица-мать могла бы оспаривать у него первенствующее влияние, и тем более, что все московское население учинило присягу на верную службу Алексею Михайловичу и его матери «благоверной царице» Евдокии Лукьяновне. Но она отличалась мягким, непритязательным нравом (в противоположность своей свекрови, великой царице Марфе); а главное, только пятью неделями пережила своего супруга и 18 августа скончалась. Из царских родственников с отцовской и матерней стороны никто не выдавался своими способностями и честолюбием; а потому «ближний боярин» Морозов первые годы царствования пользовался беспредельным влиянием на молодого государя и на правительственные дела. Некоторых членов семьи Стрешневых он поспешил удалить со двора, назначив их на воеводские должности в областях.

23 сентября патриарх Иосиф с освященным собором совершил в Успенском храме торжественное помазание елеем и коронование Алексея Михайловича шапкой Мономаха «на Владимирское и на Московское государство и на все государства Российского царства». При сем шапку эту держал царский дед по матери, Лукьян Степанович Стрешнев; а двоюродный дядя, из стольников новопожалованный в бояре, Никита Иванович Романов, после коронования трижды осыпал государя золотыми монетами: в дверях Успенского собора, потом у Михаила Архангела и, наконец, на Золотой лестнице, ведущей от Благовещения в царские покои. Три дня сряду устраивались пиры в Грановитой палате для духовенства, бояр и других придворных чинов; причем во избежание местничества указано всем быть без мест. На второй день в Золотой палате духовные власти, бояре и всяких чинов люди поздравляли государя и подносили ему дары, а именно иконы (от духовных), бархаты, атласы, соболей, серебряные сосуды и хлебы с солью. В эти первые дни сказаны были разные царские милости и пожалования. Между прочим, из стольников и дворян были возведены прямо в бояре (помимо окольничества): князь Яков Куденетович Черкасский, Иван Иванович Салтыков, князья Федор Федорович Куракин и Михаил Михайлович Темкин-Ростовский.

Одним из первых деяний нового царствования было благодушное решение неприятных вопросов о датском принце Вальдемаре и польском самозванце Лубе. 9 августа королевский посол Владислав Стемиковский имел торжественный отпуск в Золотой палате. С ним отпущен был в Польшу и Луба; причем с посла взято обязательство, что самозванец впредь не станет именоваться московским царевичем и будет находиться под крепким присмотром. Ничтожным Лубой окончился ряд самозванцев, выставленных поляками для произведения смуты в Московском государстве. 13 августа в той же Золотой палате происходил отпуск принца Вальдемара и датского посольства. Царь сердечно простился с принцем и щедро одарил его соболями и деньгами. Боярин Василий Петрович Шереметев с полуторатысячным отборным отрядом проводил его до польского рубежа. Однако ни принц Вольдемар, ни отец его Христиан IV, по-видимому, не были довольны такой развязкой дела о сватовстве за царевну Ирину.

По крайней мере, весной следующего года в Москву дошел слух о походе Вальдемара с датским флотом к Архангельску. Против него были приняты некоторые меры. Но слух оказался ложным.

Зато вести, пришедшие с южной украйны, о султанском повелении крымцам напасть на Московское государство, оправдались. Зимой того же 1645 года крымские царевичи, Калга и Нурредин, повоевали курские, орловские и карачевские места. Двинувшиеся против них из украинных городов отряды, под общим начальством тульского воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого, имели бой с татарами в Рыльском уезде; после чего крымцы ушли назад. На следующую весну против них собрана была трехполковая рать, с главным воеводой князем Никитой Ивановичем Одоевским; а летом велено было астраханскому воеводе Семену Романовичу Пожарскому соединиться с ней ратью, с донскими казаками и с известным князем Муцалом Черкасским, чтобы идти под Азов. Этим соединенным силам удалось нанести чувствительное поражение крымцам с царевичем Нурредином на Кагальнике; после чего наши южные украйны на некоторое время успокоились.

Крымские отношения послужили поводом московскому правительству обменяться с польским несколькими посольствами и вступить в переговоры для заключения союза против общего врага. Вместе с тем возобновились с нашей стороны жалобы на умаление царского титула в польских грамотах и на порубежные столкновения. Летом 1646 года приезжал в Москву послом от короля Владислава киевский каштелян Адам Кисель. На приемах он произносил цветистые речи, блистал и риторикой, и историческими познаниями. Но переговоры не привели к заключению наступательного союза против крымцев и ограничились некоторыми неопределенными обещаниями в смысле общей обороны.

В 1647 году восемнадцатилетний царь пожелал вступить в брак. По обычаю, собрали в Москву многих девиц; из них выбрали наиболее красивых и представили государю. Ему особенно приглянулась дочь дворянина Рафа Всеволожского, которую поэтому взяли во дворец и поместили до свадьбы вместе с царскими сестрами. Но тут повторилось то же, что некогда произошло с девицей Хлоповой при Михаиле Феодоровиче. Придворные боярыни, имевшие своих дочерей, конечно, завидовали счастью незнатной девицы и, по словам русского современника, упоили ее отравами так, что она заболела. По другому известию, Всеволожская, узнав о своем выборе, от сильного радостного волнения лишилась чувств; по третьему, невеста уже перед венчанием упала в обморок, потому что дворцовые прислужницы, подкупленные Борисом Морозовым, слишком крепко затянули ей волосы. Как бы то ни было, невесту обвинили в падучей болезни.

Алексей Михайлович был очень опечален расстройством брака с Всеволожской. Тем не менее ее, так же как и Хлопову, вместе с родными сослали в Сибирь, именно в город Тюмень. Потом встречаем Рафа воеводой верхотурским; а после его смерти, в 1653 году, его жену, дочь и всю семью перевели в их дальнюю касимовскую вотчину.

Интрига против Всеволожской, конечно, разыгралась не без участия и себялюбивых расчетов всесильного при дворе боярина Морозова. Эти расчеты вскоре и обнаружились. Он, очевидно, стакнулся со стольником Ильей Даниловичем Милославским, только что воротившимся из своего посольства в Голландию. По словам современника-иностранца (Олеария), Морозов начал выхвалять красоту двух дочерей Милославского и возбудил у царя желание их видеть; сестры были приглашены посетить царевен. Алексей Михайлович выбрал старшую из них, двадцатидвухлетнюю Марью Ильиничну, которую он велел взять к себе в Верх, то есть поместить во дворце, и нарек ее своей невестой. Свадьба состоялась в январе 1648 года. Борис Иванович Морозов занимал место посаженого отца; а посаженой матерью была жена его брата Глеба Ивановича. Установленные при царском дворе свадебные обрядности и церемонии были строго исполнены, но за одним немаловажным исключением. По настоятельному совету своего духовника протоиерея Стефана Вонифатьева, молодой государь отменил обычные на царских свадьбах русские народные забавы и потехи, главным образом скоморошьи, не совсем пристойные песни и пляски, сопровождаемые звуками труб и гудков; вместо них на свадьбе господствовала благочестивая тишина или слышалось стройное пение духовных стихов.

Спустя несколько дней Борис Иванович Морозов женился на Анне Ильиничне, младшей сестре царицы, чем и обнаружил для истории главную цель своей интриги против Всеволожской и своей стачки с Милославским. Таким образом, породнившись с царем, он еще более укрепил свое придворное положение и устранил всякое соперничество со стороны новой царской родни. Зато брак старого боярина с молодой смуглянкой не был счастлив: по замечанию другого современника-иностранца (Коллинса), «вместо детей у них родилась ревность, которая произвела ременную плеть в палец толщиной»[1].

Однако неумеренное и своекорыстное пользование своим всесильным положением вскоре привело Морозова на край гибели.

В истории предыдущего царствования на Земском соборе 1642 года, по азовскому вопросу, мы встретились с жалобами разных сословий Московского государства на свою бедность, на многие тягости, злоупотребления и неправды. Само собой разумеется, что в какие-нибудь три-четыре года общее положение дел мало изменилось, и мы снова встречаемся с теми же жалобами. Между прочим, московские торговые люди указывали тогда на соперничество иноземцев, отнимавших у них торги. Но сия жалоба, очевидно, осталась без последствий. И вот в 1646 году гости, гостиная и суконная сотни, а также черные торговые сотни Москвы и многих других городов подают царю уже обстоятельную челобитную на приезжих торговых иноземцев, англичан, голландцев, брабантцев и гамбургцев, с изложением всех их козней, обманов и всяких убытков, чинимых русским торговцам и царской казне.

А именно.

В прежнее время, при царе Федоре Ивановиче, позволено было от английской компании только двум гостям, третьему писарю ездить с товарами от Архангельска в Москву и торговать беспошлинно; а других иноземцев с товарами не пропускали далее Архангельска, где с ними и торговали московские купцы. После же московского разорения, при царе Михаиле Феодоровиче, англичане, подкупив думного дьяка Третьякова, получили из Посольского приказа грамоту с разрешением ездить из Архангельска в московские города Джону Мерику с товарищами, в числе двадцати трех лиц. Но в действительности они стали приезжать по 60, 70 и более человек; настроили себе в Архангельске, Холмогорах, Вологде, Ярославле, Москве и в иных городах многие дворы, амбары, палаты, каменные погреба; стали жить в Московском государстве постоянно, как у себя дома, и перестали продавать товары русским торговцам или менять у них на русские товары; а начали сами рассылать по городам и уездам своих людей, чтобы закупать русские товары помимо русских торговцев; причем многих бедняков закабаляют себе посредством долгов. Вообще действуют сообща, стачкой; например, если их товар подешевеет, то его держат и не продают до тех пор, пока не поднимется в цене. Пользуясь своей беспошлинной торговлей, англичане отняли у русских и торг с другими иноземцами у Архангельского города; ибо сами продают русские товары голландцам, брабантцам и гамбургцам и тайно возят на их корабли, чем крадут государеву пошлину. Таможенных целовальников они и на корабли свои не пускают к досмотру; в таможнях берут выписи такие, которые не показывают и десятой доли их товаров (конечно, помощью взяток); действуя стачкой между собой и с другими иноземцами, русских купцов так оттерли от торговых промыслов и такие убытки им чинили, что те почти перестали и ездить к Архангельску. Если бы в городах таможенные головы и целовальники досматривали товары у англичан и брали бы с них такие же пошлины, как с русских, то в царскую казну прибывало бы в год тысяч тридцать рублей и более. Хотя жалованная грамота на беспошлинный приезд в Москву дана Мерику с товарищами, которые все названы по именам и которые почти все уже померли, однако право это покупается у их жен и детей совсем другими людьми, под видом их братьев, племянников и приказчиков.

Жалованная грамота дана англичанам по просьбе короля Карла; а они отложились от него и уже четвертый год с ним воюют. Мало того, они привозят под видом своих родственников других иноземцев и другие иноземные товары под именем английских, чтобы с них не шло пошлины; притом стали привозить сукна, камки, атласы и тафты сравнительно с прежними худшего качества, так что в мочке их убывает уже не по два вершка, а по полуаршину и более. Далее, по примеру англичан, голландцы, брабантцы и гамбургцы, с помощью посулов, тоже получили грамоты из Посольского приказа у думных дьяков Петра Третьякова и Ивана Граматина. А есть и такие иноземцы, которые ездят в Московское государство и торгуют без всяких грамот у себя на дворе и в торговых рядах. Между прочим, известный Петр Марселис, в товариществе с другим немцем, откупил ворванье сало у холмогорских и поморских промышленников, которые ходят на море бить зверя; мимо откупщиков эти промышленники не смеют никому продавать сала; а те платят за него полцены и даже четверть цены. От них и промышленники обнищали и пошлины идет в царскую казну не более 200 рублей; а прежде собирали ее по 4, по 5 тысяч и более на год. Живя в Москве, иноземцы по нескольку раз в год посылают через Новгород и Псков в свои земли вести о том, что делается в Московском государстве и какие цены стоят на товары; а потому, приехав к Архангельску, уже заранее сговариваются, как и что покупать или продавать.

В той же челобитной приведен любопытный пример коварства и ехидства иноземцев по отношению к русским. При Михаиле Феодоровиче ярославский купец Антон Лаптев поехал через Ригу в Голландию, в Амстердам, с соболями и другими мехами, чтобы, продав их, накупить всяких заморских товаров. Но немцы и голландцы, сговорясь, не купили у него ни на один рубль. Воротился он на немецком корабле, который привез его к Архангельску. Здесь те же иноземцы купили у него весь товар по хорошей цене. Когда на архангельской ярмарке русские торговцы выговаривали за то иноземцам, те с усмешкой сознавались, что сделали так с намерением, чтобы отбить у русских торговцев охоту ездить к ним за море с товарами; что точно так же они поступили и с персидскими купцами, которые пытались привозить к ним свой шелк-сырец. Еще при Михаиле Феодоровиче послан был в немецкую землю гость Назарий Чистаго с государевым товаром, шелком-сырцом. Немцы точно так же, сговорясь, ничего у него не купили или давали очень дешево, а когда он воротился в Архангельск, тот же шелк те же немцы купили дорогой ценой.

В заключение своего челобитья московские торговые люди просили, чтобы англичанам и другим иноземцам было позволено торговать только у Архангельска, а в Москву и другие города их для торговли не пускать, дабы они не отнимали промыслов у русских людей. Просили также не отдавать иноземцам на откуп ворванье сало. Но с богатыми и ловкими иноземцами уже нелегко было бороться в самой Москве, и тем более, что не только разные подкупленные ими дьяки, но и сам временщик Морозов был на их стороне. Поэтому означенное челобитье осталось пока без последствий, что, конечно, возбудило немалый ропот среди торговых сотен Москвы и других городов. Покровительство иноземцам между прочим выражалось и в судебных делах: так, с них указано брать судебных пошлин вдвое менее, чем с русских.

К ропоту против иноземцев присоединилось и неудовольствие народное на указ о новой прибавочной пошлине на соль; хотя сия пошлина, по словам указа, назначалась на жалованье служилым людям, оборонявшим православных христиан от крымских и ногайских басурман, и хотя заранее приказано после ее полного поступления в казну отменить сбор стрелецких и ямских денег. Вместе с введением этой новой пошлины правительство объявило своей монополией и продажу табаку, самое употребление которого при Михаиле Федоровиче подвергалось преследованию. Тем же указом ведение соляной пошлиной и табачной продажей сосредоточивалось в приказе Большой казны, в котором сидели покровители иноземцев, боярин Б.И. Морозов и бывший гость, а теперь посольский и думный дьяк Назарий Чистаго. На них-то по преимуществу и обратилось народное неудовольствие, как на людей, явно преследующих своекорыстные цели.

После своего брака молодой государь не изменил беспечного образа жизни, занимаясь преимущественно охотой и поездками по монастырям и дворцовым селам и торжественными приемами иноземных посольств, а руководство государственным управлением по-прежнему предоставлял любимцу-воспитателю. Между тем в тесном союзе с сим последним деятельное участие в правительственных делах получил тесть государев И.Д. Милославский, из стольников произведенный в окольничие, а вскоре затем и в бояре. Это, по всем признакам, был человек алчный и ограниченный, спешивший пользоваться своим положением для обогащения как лично себя, так своих жадных родственников и приятелей, которым он доставлял наиболее доходные чиновничьи места. Из них особую ненависть народную своим лихоимством возбудили окольничие Леонтий Степанович Плещеев и Петр Тихонович Траханиотов. Плещеев занимал место судьи в Земском приказе, который ведал, между прочим, городскими сборами мостовыми и поворотными; тут судья этот отличился великим лихоимством и притеснениями московских обывателей. Говорят, он даже прибегал к поклепам: его агенты ложно обвиняли состоятельных людей в убийстве, воровстве и тому подобном. Последних сажали в тюрьму и потом освобождали только за назначенную сумму денег. Траханиотов, состоявший в родстве с Плещеевым, начальствовал в Пушкарском приказе, где наживался от всяких заказов и от мастеровых людей, например удерживая у них половину жалованья и заставляя расписываться в получении полного.

Тщетно обиженные подавали челобитные на чиновников-грабителей и неправедных судей. Жалобы их не доходили до государя. Тогда произошел взрыв накипевшего народного чувства.

21 мая совершался обыкновенно установленный при Василии III крестный ход из Успенского собора в Сретенский монастырь с иконой Владимирской Божией Матери. Но в 1648 году это торжество совпало с Троицыным днем; а царь Алексей Михайлович сей праздник проводил в Троице-Сергиевой лавре. Отправляясь вместе с царицей в лавру, государь поручил ведать Москву двум боярам – князьям Пронским, окольничему князю Ромодановскому и двум думным дьякам, Чистаго и Волошенинову; а празднование Владимирской иконы велел отложить до своего возвращения из Троицкого похода. В Москву воротился он 1 июня, и на другой же день совершился крестный ход в Сретенский монастырь с участием государя. Когда Алексей Михайлович верхом на коне, в сопровождении большой свиты из бояр, дворян и всяких придворных чинов, возвращался во дворец, площади и улицы на его пути были запружены народом. Вдруг толпа посадских протеснилась к самому государю, некоторые схватили за узду его коня и молили выслушать их. Они начали громко жаловаться на земского судью Леонтия Плещеева, особенно на чинимые по его наущению оговоры от воровских людей, и били челом всей землею, чтобы неправедный судья был отрешен и заменен человеком честным и добросовестным. Смущенный таким внезапным и шумным челобитьем, царь просил народ успокоиться, обещал расследовать дело и исполнить его желание. Толпа действительно успокоилась после царских милостивых слов и стала провозглашать многолетие государю, который продолжал свой путь.

Движение готово было затихнуть; но строптивость и неблагоразумие знатных людей подлили масло в потухавший огонь.

Часть бояр и дворян, находившихся в царской свите, вступилась за Плещеева, стала осыпать толпу бранью и рвать в клочки ее челобитные; а некоторые вместе со своими холопами начали бить ее нагайками и давить конями. Народ озлобился, схватил каменья и принялся бросать ими в обидчиков. Тогда последние обратились в бегство и устремились во дворец. Но преследующая их все увеличивающаяся толпа пришла уже в ярость и начала ломиться на царский двор, требуя, чтобы ей выдали Плещеева. Караульные стрельцы едва ее сдержали. На верхнем крыльце появился главный заступник чиновников-грабителей, ненавистный народу боярин Б.И. Морозов, и именем государя стал увещевать толпу; но те закричали, чтобы ей выдали и самого Морозова. Последний поспешил скрыться во внутренние покои. Тогда озлобленная чернь бросилась к стоявшему тут же в Кремле дому Морозова, выломала ворота, разбила двери и принялась сокрушать и грабить все, что попадало под руку. Избив слуг, буяны не тронули жену хозяина, как родную сестру царицы. Но они не пощадили икон, с которых срывали жемчуг и драгоценные камни; часть этих камней и жемчугу истолкли в порошок и бросили в окно, крича «это наша кровь» и не позволяя брать себе. Однако жажда добычи превозмогла: жемчуга вообще набрали здесь столько, что потом продавали его целыми шапками за ничтожную сумму; также дешево продавали награбленных дорогих соболей и лисиц; парчовые ткани разрезали ножами и делили между собой, рубили на куски золотые и серебряные кубки и чаши; между прочим разломали роскошную карету и вынули из нее серебро, которым она и колеса ее были окованы вместо железа. Многие спустились в погреб, разбили бочки с медом и вином, разлили их по земле и до бесчувствия перепились. Но когда хотели разрушить самый дом, царь послал сказать, что этот дом принадлежит ему; тогда толпа оставила его, умертвив дворецкого с двумя его помощниками.

Покончив с домом Морозова, чернь покинула Кремль и разделилась на разные отряды, которые, увеличиваясь новыми толпами, отправились разрушать и грабить дворы Плещеева, Траханиотова, Чистаго и вообще нелюбимых бояр, окольничих, дьяков и некоторых гостей, друживших с боярами и чиновниками, в том числе дворы князей Никиты Ивановича Одоевского и Алексея Михайловича Львова. Сами владельцы этих дворов или находились в Кремле, или скрылись и тем спасли свою жизнь. Так, богатый гость Василий Шорин, обвиненный в дороговизне соли, спрятался в нагруженной телеге и вывезен из города. Злая участь постигла в этот день только одного из наиболее ненавистных чиновников, именно думного дьяка Назария Чистаго. За несколько дней до того, возвращаясь из Кремля домой в Китай-город верхом, он повстречал какую-то бешеную корову; испугавшийся конь сбросил с себя всадника, причем последний так сильно расшибся, что замертво был отнесен домой. Он еще болел и лежал в постели, когда услыхал о народном бунте и разграблении дома Морозова. Предчувствуя беду, Чистаго ползком выбрался из горницы и спрятался в сенях под кучей банных веников, приказав своему слуге сверх их наложить еще свиных окороков. Неверный слуга изменил ему; захватив несколько сот червонцев, он бежал из Москвы; а предварительно указал ворвавшейся толпе на убежище своего господина. Чистаго вытащили за ноги из-под веников и сбросили с лестницы на двор, где толпа заколотила его дубьем и топорами до смерти, приговаривая: «Это тебе, изменник, за соль!» Труп бросили в навозную яму, после чего принялись взламывать сундуки и грабить имущество.

Мятеж быстро принял страшные размеры, и только наступившая ночь прекратила буйство на несколько часов. В царском дворце господствовали ужас и сильная тревога. Ясно было, что чернь, лакнувшая человеческой крови и давшая волю грабительским инстинктам, не остановится и пойдет далее. Опасность увеличилась еще тем обстоятельством, что нельзя было положиться и на самое служилое сословие; так как многие стрельцы и другие военно-служилые люди, казаки, пушкари, затинщики, воротники и прочие, недовольные убавкой им жалованья, пристали к мятежникам и принимали участие в грабеже. (Стрелецкий приказ ведал Б.И. Морозов.) К городской черни присоединились и толпы боярской дворни, особенно тех господ, которые жестоко обращались с ней и плохо ее кормили.

Ближние бояре наскоро приняли какие-то меры для обороны дворца. Кремль наглухо заперли, вооружив всех жильцов и другие придворные чины; а к утру велели собраться и явиться ко дворцу всем наемным немцам с их офицерами. Когда этот немецкий отряд в полном вооружении подошел к Кремлевским воротам, у последних уже стояли вновь собравшиеся густые толпы мятежников; однако они не тронули немцев и пропустили их в Кремль. Между тем как часть бунтующей черни вновь занялась грабежом, эти мятежные толпы громкими криками требовали у царя выдачи Морозова, Плещеева и Траханиотова. По совету с боярами царь решил выслать Плещеева для всенародной казни через палача. Но толпа не стала ждать чтения смертного приговора и соблюдения всех формальностей; она вырвала несчастного из рук палача и притащила на торговую площадь; дубинами раздробили ему голову, а потом топорами разрубили на части труп и бросили в грязь. Но тщетно надеялись этим убийством удовлетворить народную ярость. Покончив с Плещеевым, чернь опять стала вопить, чтобы ей выдали Морозова и Траханиотова.

Для увещания мятежников вышло на Лобное место духовенство, с патриархом Иосифом и с иконой Владимирской Божьей Матери; вместе с духовенством высланы были и многие дворяне, во главе которых находились наиболее популярные бояре царский дядя Никита Иванович Романов и князья Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и Михаил Петрович Пронский. Никита Иванович снял свою боярскую шапку и обратился к народу от имени государя, прося не требовать выдачи Морозова и Траханиотова. Народ, однако, продолжал настаивать на их выдаче. Тогда сам царь, окруженный боярами, вышел к Спасским воротам и просил подождать еще два дня, чтобы обсудить дело; во всяком случае, обещал удалить обоих виновных из Москвы и ни к каким делам их более не назначать. В исполнение своего обещания он приложился к Спасову образу. Как ни была озлоблена толпа, однако уступила просьбам и обещанию государя, затихла и начала расходиться по домам.

Но в Москве было много хищных злоумышленников, которым не понравилось такое скорое прекращение смуты и возможности заниматься грабежом. Вероятно, действовали тут и непримиримые враги Морозова и Траханиотова, пылавшие к ним местью за обиды и жаждавшие их гибели.

В тот же день 3 июня после обеда в пяти разных местах вспыхнул пожар, несомненно от поджогов. Пламя быстро распространилось с несокрушимой силой и охватило часть Белого города, от Петровки и Неглинной до Чертольских ворот, также прилегающее значительное пространство Земляного города за воротами Никитскими, Арбатскими и Чертольскими, включая расположенные здесь стрелецкие слободы и государев Остожный двор. Особенно сильный огонь свирепствовал на большом базаре, где горел главный царский кабак или Кружечный двор (на Красной площади); от него грозила опасность и самому Кремлю; но, если верить одному иноземцу, когда голову и неподалеку лежавшие разрубленные части трупа Плещеева, по совету одного монаха, притащили и бросили в огонь, пожар в этом месте начал утихать. Меж тем чернь более занималась грабежом горевших и соседних домов, чем тушением пожара; значительная часть ее набросилась на винные бочки в помянутом кабаке, выбивала у них дно и, черпая водку шапками, сапогами, рукавицами, напивалась до бесчувствия; причем многие задыхались в дыму. Пожар продолжался весь остаток дня и всю ночь. Он истребил от 10 до 15 тысяч домов; более полутора тысяч людей погибли от огня и дыма. Так как при этом погорели ряды житный, мучной и солодяной, то хлеб тотчас вздорожал к вящему озлоблению погорельцев и вообще бедных людей. А тут еще в народе была пущена молва, будто схваченные и пытанные поджигатели сознались, что Борис Морозов и Петр Траханиотов подкупили их выжечь всю Москву из мести к народу. Само собой разумеется, только что затихший мятеж вспыхнул с новой силой.

Утром 4 июня народ опять скопился у Кремлевских ворот и требовал выдачи обоих сановников. Им отвечали, что оба они бежали. В действительности Траханиотова сам царь поспешил было удалить из Москвы; Морозов также пытался бежать; но по выходе из Кремля попался навстречу извозчикам и ямщикам, которые загородили ему дорогу; он ускользнул от них и успел тайным ходом пробраться назад в Кремль. На сей раз Алексей Михайлович решил пожертвовать Траханиотовым, только бы спасти Морозова. Народу объявили, что посылают погоню за беглецами. И действительно, по Троицкой дороге был послан окольничий князь Семен Романович Пожарский с конными стрельцами; он нагнал Траханиотова около Троице-Сергиева монастыря, на следующий день, то есть 5 июня, привез его связанного обратно в Москву. Палач целый час водил несчастного по базару с деревянной колодой на шее; а затем отрубил ему голову на плахе. Эта казнь несколько успокоила народную злобу; однако чернь не переставала требовать, чтобы и Морозова точно так же разыскали и казнили ибо ее продолжали уверять, что он находится в бегах.

Правительство усердно старалось всеми средствами умиротворить народное возбуждение. Многие нелюбимые чиновники были поспешно устранены и заменены другими, более достойными лицами. Начальником Стрелецкого приказа вместо Бориса Морозова назначен князь Яков Куденетович Черкасский (впрочем, не надолго; его сменил вскоре Илья Данилович Милославский). Стрельцам и другим служилым людям государь велел давать денежное и хлебное жалованье вдвое против прежнего; а державших дворцовую стражу приказал вволю угощать вином и медом. Царский тесть Милославский начал дружески обращаться с торговыми и вообще посадскими людьми. Ежедневно по очереди он приглашал на свой двор по нескольку человек от черных сотен для угощения и любезных разговоров. Многим бедным погорельцам выдано было вспомоществование из царской казны на возобновление их дворов. Патриарх предписал священникам увещевать своих прихожан и приводить их к мирному настроению.

Когда таким образом буря поутихла и почва для примирения была подготовлена, умный и находчивый юноша-государь употребил последнее и самое действенное средство. Устроен был торжественный царский выход из Кремля на так называемое Лобное место, куда собрали всенародное множество. Алексей Михайлович, окруженный боярами, обратился к нему со своим словом. Он высказал прискорбие о тех бедах, которые терпел народ от прежних неправедных судей и правителей; обещал, что теперь наступят лучшие времена, так как отныне он сам уже будет иметь за всем бдительный присмотр. Обещал отменить лишнюю пошлину на соль, отобрать назад разные жалованные грамоты на торговую монополию, возобновить и умножить некоторые прежние льготы и так далее. Когда же народ за все это стал выражать свою благодарность, тогда царь заговорил о Морозове как о своем воспитателе и втором отце, к которому питает любовь и признательность. Поэтому убедительно просил не требовать его головы и повторил данное прежде обещание, что Морозову не только не даст более никакого начальства в приказах или воеводства, но сошлет его в дальний монастырь на пострижение. Красноречивое слово, сопровождаемое слезами, до того подействовало на народ, что, по словам одного иноземца-современника, умиленная толпа начала кричать многолетие государю и изъявлять полную покорность его воле.

Вслед за тем, именно 12 июня, еще до свету Морозов был отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь под прикрытием значительного отряда из боярских детей и стрельцов. До какой степени Алексей Михайлович любил Морозова и заботился о нем, показывают сохранившиеся его грамоты к игумену, строителю и келарю Кирилло-Белозерского монастыря. Такова грамота от 6 августа: в виду обычной под монастырем Успенской ярмарки, то есть большого людского скопления, царь поручает им «оберегать Бориса Ивановича от всякаго дурна» и советует на это время увезти его в какое-либо другое более безопасное место, грозя великой опалой, если ему учинится какое-либо зло. А в конце августа царь пишет, что так как «смутное время утихает», то Борис Иванович пусть едет в свою тверскую вотчину, а игумен и старцы пусть проводят его «с великим бережением». На обеих грамотах имеются собственноручные приписки царя о самом тщательном охранении его «приятеля, воспитателя, вместо отца родного боярина Б.И. Морозова». А в конце октября того же 1648 года мы встречаем Морозова уже в столице: он пирует за царским столом в день крестин новорожденного царевича Дмитрия Алексеевича. Следовательно, обещание сослать его в монастырь на пострижение и не возвращать ко двору не было исполнено, а для соблюдения приличия устроили так, что будто бы сам народ подавал челобитную о его возвращении. Но было, по-видимому, исполнено слово не давать ему никакого начальства. Морозов остался просто близким к царю человеком и не принимал подаваемые на царское имя челобитные; причем своим участием и ходатайствами, как говорят, даже заслужил потом народное расположение.

Вообще московский мятеж 1648 года напоминает такой же народный взрыв, происходивший сотню лет тому назад при юном Иване IV; но, очевидно, превзошел его своей энергией и своими размерами. Он вполне оправдал замечание иноземца-современника (Адама Олеария), что русские, особенно простой народ, живя в угнетении, могут сносить и терпеть многое. «Но если этот гнев переходит меру, тогда возбуждается опасное восстание, которое грозит гибелью, хотя бы не высшему, а ближайшему их начальству. Раз они вышли из терпения и возмутились, нелегко бывает усмирить их; тогда они пренебрегают всеми опасностями и становятся способны на всякое насилие и жестокость».

На сей раз смута не ограничилась одной столицей, а чувствительно отразилась и в некоторых областях. Так, на юго-востоке в городе Козлове (на р. Воронеж) несколько стрельцов, прибывших из Москвы, своими рассказами о столичных грабежах и убийствах легко возмутили местных казаков, стрельцов и черных людей, которые и здесь произвели убийства и грабежи. На северо-востоке произошли мятежи в Двинском краю, именно в городах Сольвычегодске и Устюге. В первом городе мятеж возник по следующему поводу. Приехал сюда из Москвы некто Приклонский для сбора с посадских и уездных пятисот с лишком рублей на жалованье ратным людям, и собирал эти деньги помощью жестокого правежа. Сольвычегодцы сложились и миром поднесли ему 20 рублей, в надежде этим посулом откупиться от дальнейшего правежа. Но вдруг приходят вести о московских событиях и о том, как расправились там с самим Морозовым, главным виновником настоящего сбора. Тогда сольвычегодцы, поджигаемые одним площадным подьячим, потребовали у Приклонского назад свой посул; хотя деньги и были возвращены, однако толпа подняла бунт, грозила своему воеводе, отняла у Приклонского государеву казну и бумаги, избила его и хотела убить; он успел укрыться в соборную церковь. Толпа намеревалась его оттуда взять; но вдова Матрена Строганова не велела своим людям выдавать его, ибо Строгановы были ктиторами сего храма. Ночью Приклонский уплыл в лодке по реке Вычегде. В Великом Устюге, точно так же после известий о московских событиях, посадские и уездные люди потребовали от подьячего Михайлова назад 200 рублей, которые поднесли ему «в почесть»; тот отказался их возвратить. 8 июля, на праздник св. Прокопия Устюжского, в городе собралось много народу из соседних сел. На следующий день толпа, скопившаяся у Земской избы, подняла мятеж, ударила в набат и, под руководством некоего кузнеца Чагина, устремилась на воеводский двор, выломала ворота и разграбила его. Подьячий Михайлов был убит и брошен в реку; сам воевода (Михаил Васильевич Милославский) едва спасся от смерти; разграблены были еще несколько дворов наиболее зажиточных посадских людей. Для усмирения устюжцев из Москвы был прислан князь Иван Ромодановский с отрядом стрельцов. Главные зачинщики мятежа были повешены; однако Чагин успел бежать. Ромодановский и его подьячий Львов своими пытками и розыском вынудили устюжан всем миром собирать деньги им в посул; ненасытность этих следователей заставила подать царю мирскую челобитную. Тогда прибыл другой следователь, который подверг допросу самого Ромодановского и подьячего Львова[2].

Волнения и мятежи 1648 года хотя и затихли, однако вполне не прекратились. Вскоре они возобновились на северо-западе в старых вечевых центрах, Великом Новгороде и Пскове. Но до того времени в Москве совершилось важное законодательное дело: издание Соборного уложения.

Лихоимство, неправосудие и всякие притеснения народу, вызвавшие мятежи и смуты, естественно обратили внимание правительственных лиц на недостатки самого законодательства, которым должны руководствоваться судьи и правители. Старые московские судебники по своей неполноте и отсталости не соответствовали многим новым условиям и потребностям, общественным и государственным. Например, уже одно крепостное право, народившееся после издания судебников, возбуждало множество дел со стороны служилого или помещичьего сословия и требовало более определенных законом порядков; размножившиеся с течением времени приказы, не имея ясно определенных границ своего ведомства, производили большую путаницу в вопросах подсудности; отчего, конечно, страдали низшие классы и увеличивалась известная московская волокита. После судебников жизненные требования и разные случаи вызвали массу всяких дополнительных царских указов и боярских приговоров; но разобраться в этой массе было нелегко, и притом не на все возникавшие вопросы они давали ответы. Находясь под давлением только что совершившегося грозного народного движения, московское правительство поспешило теперь удовлетворить настоятельным нуждам правосудия новым законодательным кодексом; а так как всякое подобное предприятие сопровождалось созывом Великой земской думы или Земского собора, то власти, несомненно, имели в виду, что собрание выборных людей со всего государства для такого великого дела даст поддержку правительству, займет общественное внимание и окажет умиротворяющее действие на взволнованные народные страсти.

По словам официального акта, 16 июля 1648 года на двадцатом году своей жизни государь, по совету с патриархом Иосифом и всем освященным собором, а также с Боярской думой, указал выписать из правил церковных и греческих гражданских законов статьи, подходящие к нашим земским делам, собрать указы и боярские приговоры царя Михаила Феодоровича и его предшественников и сверить их со старыми судебниками, а которых статей недостает, те написать вновь и уложить общим земским советом, «чтобы Московского государства всяких чинов людям, от большего до меньшего, суд и расправа были во всяких делах равные». Для немедленного составления нового уложения и приготовления его к «докладу» тогда же назначена была комиссия из пяти лиц, каковы бояре – князья Никита Иванович Одоевский и Семен Васильевич Прозоровский, окольничий князь Федор Федорович Волконский и два дьяка, Гаврила Леонтьев и Федор Грибоедов. А для рассмотрения и утверждения сего уложения указано выбрать «людей добрых и смышленых», по два человека от стольников, стряпчих, жильцов и дворян московских, также по два человека от дворян и детей боярских в больших городах, а в меньших по одному человеку, в Новгороде по человеку с каждой пятины, далее от гостей троих, от гостиной и суконной сотни по два, а от черных сотен и слобод и от посадов по одному человеку. Сроком для сбора выборных людей в Москве назначено 1 сентября (т. е. в новолетие 7157 года по стилю того времени).

Выбор лиц для составления нового Уложения, по-видимому, был удачен. Князь Н.И. Одоевский «с товарищи» повел дело, порученное ему, умело и скоро, без обычной московской волокиты. К октябрю готовы были уже 12 первых глав Уложенной книги, которые и были представлены в доклад государю и высшим разрядам Земского собора. Этот собор как бы разделился на две палаты: верхнюю и нижнюю. Первую составили Боярская дума вместе с духовными властями или освященным собором, и в этой палате председательствовал сам государь. Вторую палату изображали выборные люди; в ней председательствовал новопожалованный саном боярина князь Юрий Алексеевич Долгорукий, начальник приказа Сыскных дел. Готовые части Уложения после рассмотрения в верхней палате были читаны в нижней, и здесь, по-видимому, также подвергались обсуждению или замечаниям прежде, нежели получали государеву санкцию. К концу января следующего, 1649 года были окончены и рассмотрены собором и остальные 13 глав Уложенной книги. Следовательно, вся эта законодательная работа продлилась почти шесть с половиной месяцев, срок для московских порядков того времени очень недолгий, принимая во внимание размер Уложения, далеко превышавший прежние судебники и вошедшие в него новосочиненные статьи. По своим объемам главы его очень неравномерны; но, вместе взятые, они заключают в себе едва не целую тысячу (967) статей. При недостатке строгой системы в их распределении, статьи эти по своему содержанию все-таки распадаются на несколько групп. Так, первые две главы («О богохульниках и о церковных мятежниках»; «О Государской чести и как его Государское здравие оберегати») направлены к охранению православной церкви и самодержавной власти, то есть представляют, так сказать, государственное право. К ним примыкают следующие семь глав («Подделка актов и монеты»; «Устав о военной службе» и пр.). Главы X–XV заключают в себе статьи судоустройства и судопроизводства. Далее идут статьи, содержащие права вотчинное, поместное, посадское, холопий суд, уголовное право (разбойные и татиные дела и разные убийства); в конце помещены статьи о кормчестве.

Что касается источников, из которых Уложение черпало свое содержание, то любопытно, что едва ли не менее всего оно воспользовалось старыми судебниками, а для своей судебной части более брало готовый материал из указных книг судных приказов (особенно Разбойного). Далее видим некоторые заимствования из греко-римского или собственно византийского права при посредстве Кормчей книги. Но особенно обильным источником для Уложения послужил Литовский статут. Хотя этот статут по происхождению своему может причисляться к памятникам русского права (в основу его, как известно, положена Русская Правда) и, по-видимому, уже ранее находился в пользовании московских приказов; однако, вместе с заимствованиями из византийского права, он внес в Уложение заметно чуждую струю. Полагают, что влияние Византии и статута выразилось, например, жестоким характером уголовной части Уложения, то есть мучительными наказаниями, отсечением членов, сожжением, окапыванием в землю и тому подобное. Самые тяжкие наказания назначались за преступления против православия и царского величества, что, конечно, вполне соответствовало развитию как московского самодержавия, так и государственного значения греко-восточной церкви.

Относительно новосочиненных статей и участия в их составлении выборных людей укажем наиболее крупные примеры.

Выборные московские и городовые дворяне и дети боярские, а также выборные от торговых и посадских подали государю челобитную с исчислением следующих жалоб: бояре и духовные власти захватили окрестности Москвы под свои слободы, загородные дворы и огороды, лишая обывателей выгона для скота и лесу для дров; а монастыри и ямщики эти выгоны и дороги распахали в пашню. При сем патриаршие, владычные, монастырские и боярские «закладчики» (т. е. записавшиеся за ними беглые посадские и крестьяне, ушедшие из дворцовых волостей и от помещиков) во вновь заведенных слободах и в самой Москве и по городам покупили или завели себе лавки, торгуют всякими товарами и промышляют, откупают таможни и кабаки, не платя государевой пошлины и податей со своих промыслов и торговли и не отправляя службы; чем затеснили тяглых людей, которые лишаются промыслов и входят в неоплатные долги; отсюда чинятся смятение, междоусобие и большие ссоры. Царь велел удовлетворить челобитчиков, а именно: помянутые льготные слободы взять на государя, то есть обратить в тяглые; а тех людей, которые были кабальными, из слобод воротить их владельцам, беглых же посадских вернуть в их посады. Этот указ вошел в Уложение (1 статья XIX главы, которая посвящена посадским людям). Одновременно с тем царю была подана на соборе всеми выборными людьми другая челобитная. Она указывала на бывший при Иване IV соборный приговор 1580 года, подтвержденный и при Федоре Ивановиче (но не исполнявшийся), о том, чтобы впредь вотчинные земли «отнюдь» не отдавать в монастыри (или на помин души, или продажей, или залогом). Выборные люди просили отобрать от монастырей все вотчинные земли, доставшиеся им после означенного приговора, и раздать их служилым людям, беспоместным, полупоместным и малопоместным дворянам и детям боярским. Государь указал произвести опись таковым вотчинным землям и проверить крепостные по ним акты в монастырях. Однако духовенство, очевидно, отстояло свои земельные имущества, приобретенные до 1649 года. В Уложение вошла статья о том, что служилые люди могли только выкупать у монастырей свои родовые вотчины; а затем вновь подтверждалось, что впредь церковные власти и монастыри не имеют права покупать вотчинные земли и брать их в заклад или на помин души (42-я статья XVII главы: «О вотчинах»).

Далее, выборные люди били челом государю о том, что духовные лица, монастыри и их крестьяне в виде льготы были пожалованы подсудностью их только приказу Большого дворца; почему другим сословиям трудно было получать удовлетворение с них по своим искам. Царь внял сему челобитью и указал быть особому Монастырскому приказу, который должен был давать суд всяким людям при столкновениях с духовенством, монастырями, их слугами и крестьянами (XIII глава Уложения: «О монастырском приказе»). Наконец, весьма важную уступку сделало правительство выборным людям, собственно служилому или помещичьему сословию, в вопросе о беглых крестьянах. Еще недавно, только за 7 лет назад (в 1641 г.), для розыска и возврата этих крестьян был установлен срок десятилетний. С небольшим год тому назад этот срок продолжен до 15 лет. А в начале собора 1648/49 г. дворяне и дети боярские уже бьют челом об отмене всякого срока. Царь соизволил на их просьбу, и по Соборному уложению велено отдавать беглых крестьян и бобылей их владельцам «без срочных лет», на основании писцовых книг (XI глава: «Суд о крестьянах»). Таким образом, Уложение явилось крупным шагом в развитии крепостного права на Руси.

Когда окончилась работа над Уложением, дьяк прочел его выборным людям, собравшимся в Ответной палате под председательством князя Юрия Алексеевича Долгорукого. После того огромный, составившийся из склеенных листов свиток Уложения был на обороте подписан членами Боярской думы и Освященного собора и выборными от разных чинов людьми, а также скреплен дьяками Леонтьевым и Грибоедовым. (Имеется 315 подписей.) С этого списка государь велел напечатать Уложенную книгу и разослать ее в приказы и по городам, чтобы все дела производились по сему Уложению.

Одно иностранное известие сообщает, что заботы Алексея Михайловича о правосудии, между прочим, выразились поставкой особого ящика перед дворцом в селе Коломенском, любимом летнем его местопребывании. Всякий мог опускать туда свою челобитную; а вечером ящик приносили к государю, который сам разбирал челобитные и принимал решения. Но мы не знаем, долго ли существовал этот ящик и вообще насколько верно такое известие.

В числе мер, направленных к успокоению народного недовольства и брожения умов, видное место занял указ об отмене беспошлинной торговли и других привилегий, дарованных англичанам. То, чего тщетно добивались московские торговые люди в их челобитной 1646 года, спустя три года, под давлением событий, было легко исполнено. Кроме внутренних побуждений, удобным предлогом к тому послужили известия о Великой революции, происходившей в самой Англии и закончившейся смертью короля на эшафоте. 1 июня 1649 года английским купцам в Москве был объявлен царский указ и боярский приговор: тут перечислены их неправды и обманы со ссылкой на упомянутое челобитье; затем повелевалось им выехать из Москвы и других городов; впредь они могли приезжать с товарами только к Архангельску и торговать там с уплатой установленных пошлин. Указ, между прочим, напоминает, что при Михаиле Феодоровиче и его отце патриархе Филарете англичанам пожалованы были льготные грамоты «по прошению» короля Карла. «А ныне, – говорится далее, – великому государю нашему ведомо учинилось, что англичане всею землею учинили большое злое дело, государя своего Карлуса короля убили до смерти, и за такое злое дело в Московском государстве вам быть не довелось»[3].

В числе членов Освященного собора, входившего в состав Великой земской думы 1648–1649 годов, на десятом месте встречаем подпись: «Спаса Новаго монастыря архимандрит Никон руку приложил». Этого Новоспасского архимандрита Никона судьба вскоре выдвинула на передний план и заставила его играть чрезвычайную историческую роль в царствование Алексея Михайловича.

Судя по его жизнеописанию, составленному одним преданным клириком (Шушериным) по образцу житий святых подвижников, детство и юные годы будущего патриарха были исполнены не совсем обыкновенных приключений и превратностей, с прибавлением предсказаний о его будущем величии. Он родился в начале XVII столетия в Нижегородском краю, в крестьянской семье села Вельдеманова (Княгининского уезда), и, по-видимому, происходил из обрусевшей мордвы. Никита – так назван он при крещении – рано лишился матери и много терпел от злобы своей мачехи, которая, выходя замуж за его овдовевшего отца Мину, уже сама была вдовой и имела собственных детей. Отец не раз подвергал побоям вторую жену за ее жестокое обращение с Никитой; но так как он по своим делам подолгу отлучался из дому, то она в это время вымещала свою злобу на пасынке. Не раз от ее козней самая жизнь его в детстве подвергалась опасности; но его спасали провидение и любовь бабушки.

Отец отдал мальчика учиться грамоте. Владея чрезвычайными способностями, Никита скоро научился чтению и письму; но по возвращении в родительский дом стал было забывать грамоту. Тогда, захватив у отца несколько денег, он тайком ушел в нижегородский Печерский монастырь, внес за себя вклад и вступил в число послушников. Тут он оказал большое усердие к церковной службе и чтению Священного Писания. Узнав о месте пребывания Никиты, отец едва упросил его воротиться домой для того, чтобы закрыть глаза ему, то есть отцу, и бабушке. После их кончины родные уговорили Никиту вступить в брак и заняться хозяйством. Вскоре его, как человека грамотного, крестьяне одного соседнего села пригласили быть в их церкви псаломщиком, а потом и священником. Отсюда Никите удалось переместиться в Москву. Но и здесь он пробыл недолго. Беспокойный нрав и жажда аскетических подвигов влекли его в пустыню, к подражанию тем угодникам, жития которых возбуждали его благочестие и настраивали его воображение. Потеряв всех детей, Никита после десятилетнего супружества уговорил жену поступить в один из московских монастырей, а сам ушел на далекий север и поселился в уединенном Анзерском скиту, который состоял из нескольких келий, разбросанных на острове Онежской губы, и отличался строгим монашеским уставом. Здесь он постригся в иноческий сан с именем Никон и, казалось бы, вполне мог удовлетворять своему стремлению к уединенной подвижнической жизни, посвященной молитве и борьбе с плотью, посреди дикой суровой природы севера. Однако и тут недолговременно было его пребывание. Вместе с настоятелем скита он побывал в Москве за сбором денег на сооружение каменной скитской церкви. Но когда настоятель стал отлагать построение и собранные деньги лежали без употребления, Никон предложил отдать их на хранение в Соловецкий монастырь, ссылаясь на опасности от разбойников. Его советы и упреки не понравились настоятелю. Происшедшие отсюда столкновения побудили Никона покинуть Анзерский скит. Он отправился в Кожеезерскую пустынь; причем едва не погиб от морской бури. Его лодку прибило к одному островку (Кию); тут он водрузил крест в память своего спасения и дал обет построить на этом месте церковь или монастырь, если получит к тому возможность.

В Кожеезерской обители (на озере Кожо, Каргопольского уезда) с трудом приняли Никона, так как вместо вклада он мог предложить только две бывшие у него богослужебные книги. Общежительный устав этой обители не пришелся по вкусу новому иеромонаху; он отпросился у игумена и братии на близлежащий островок, где устроил себе особую келью, по образцу Анзерского скита, предавался уединению и питался рыбной ловлей. Когда же в Кожеезерской пустыни скончался игумен, братия на его место выбрала Никона, приобретшего ее уважение своей строгой жизнью и знанием Священного Писания. Снабженный заручным челобитьем братии, Никон поехал в Новгород Великий, где митрополит Афоний поставил его в игумены. В этом сане Никон впервые мог проявить свои властительские наклонности и домостроительные способности, в то же время подавая братии пример трудов, богослужебных и хозяйственных. Но бедный монастырь, расположенный в глухом краю, очевидно, не удовлетворял своего нового игумена, и он пробыл здесь не более трех лет. Его влекло в столицу, где у него уже были некоторые связи и знакомства и где представлялась возможность сделаться известным при самом царском дворе. По каким-то делам или нуждам своего монастыря Никон отправился в Москву. Жизнеописатель не сообщает нам, при каком именно посредстве он получил доступ к нововоцарившемуся Алексею Михайловичу. Начитанный в божественных книгах, обладавший внушительным даром слова, звучным, вкрадчивым голосом и видной наружностью, кожеезерский игумен по всем признакам произвел большое впечатление на юного, благочестивого и книголюбивого государя и очень понравился ему своей душеспасительной беседой. Особую силу и приятность этой беседе придавала способность Никона подкреплять свои слова удачными примерами из священной истории или изречениями из Писания, которыми он обильно украшал свою речь благодаря превосходной памяти. Алексей Михайлович пожелал иметь сего игумена поближе к себе, и, по его соизволению, патриарх Иосиф посвятил Никона в архимандриты московского Новоспасского монастыря, часто посещаемого царем; ибо здесь, как известно, находилась семейная усыпальница бояр Романовых.

На сем новом месте Никон получил возможность широко развернуть свои таланты и свою энергию. Он деятельно занялся благоустроением и украшением своего столичного монастыря; ввел в нем более строгое исполнение монашеских правил и церковного благочиния и выхлопотал утверждение за ним некоторых вотчин. А главное, он сумел возбудить большое к себе расположение в добром чувствительном сердце государя. По царскому приказу он каждую пятницу приезжал к утрене в дворцовый храм; а после нее царь наслаждался его беседой. Пользуясь сим расположением, Никон начал ходатайствовать за несчастных вдов и сирот, вообще за слабых, притесняемых сильными, за обиженных неправедными судьями. Царь благосклонно относился к его ходатайству и даже назначил ему день для представления челобитных, по которым давал милостивые решения. Разумеется, по Москве скоро распространилась слава Новоспасского архимандрита как усердного заступника бедных и сирых, и они стекались к нему отовсюду. В этом сане Никон принимал участие в заседаниях Великой земской думы 1648–1649 годов. Вскоре потом новгородский митрополит Афоний за старостью лет и болезнями покинул свою кафедру и удалился на покой в Спасский Хутынский монастырь. По царскому соизволению, патриарх Иосиф торжественно в Успенском соборе рукоположил на Новгородскую митрополию Никона 9 марта 1649 года. В сем рукоположении вместе с освященным собором сослужил Иосифу пребывавший тогда в Москве иерусалимский патриарх Паисий, который дал новопоставленному митрополиту грамоту на право носить мантию с червлеными источниками.

Заняв место в ряду важнейших иерархов Русской церкви, Никон еще в больших размерах продолжал свои труды благотворения и церковного благоустройства. В Новгородском краю случился голод, и митрополит отвел у себя при архиерейском доме особую странноприимную палату, в которой ежедневно кормили нищих и убогих, а раз в неделю раздавали денежную милостыню из архиерейской казны. Кроме того, митрополит устраивал для сирот и бедных богодельни, на которые испрашивал вспомоществование у государя. Сам посещал темницы; причем не ограничивался подачей милостыни заключенным, но и рассматривал их вины и нередко возвращал свободу неправедно осужденным, так как государь поручил ему надзирать за гражданским управлением и правосудием в его митрополии. Алексей Михайлович успел так привязаться к Никону, что скучал по нему, поддерживал с ним оживленную переписку и требовал, чтобы он каждую зиму приезжал в Москву для доклада о нуждах своей епархии, а главное, для личной с ним беседы и богослужения. В то время для русских иерархов никто более Никона не обладал даром и умением устроять церковное благолепие и благочиние. Митрополит заботился о внешнем украшении церквей, благообразии и приличном одеянии клира, о чинном и благоговейном служении; завел в Новгородской Софии греческое и киевское пение, выбирал хорошие голоса для архиерейского хора и усердно наблюдал за его обучением. Скоро его певчие стали славиться не только в Новгороде, но и в Москве. И когда он приезжал с ними в столицу, то царь в праздники поручал ему отправлять церковную службу в своих придворных храмах. Сравнивая его благолепное служение с существовавшим в столичных церквах нестроением и разногласием в чтении и пении, государь, с благословения своего духовника Стефана Вонифатьева, начал требовать от московского духовенства изменения церковных порядков по образцу новгородскому; но встретил немалое прекословие со стороны патриарха Иосифа, не желавшего вводить никаких перемен.

При таких обстоятельствах застигло Никона народное возмущение на его митрополичьей кафедре.

Хотя мятежные движения 1648 года в Москве и некоторых других городах затихли, однако возбужденное ими брожение все еще продолжалось. В старых вечевых городах, Новгороде и Пскове, это брожение было, очевидно, сильнее, чем где-либо, и при первом же поводе перешло в открытый мятеж. Он начался с Пскова.

Из русских областей, уступленных Швеции по Столбовскому договору, многие православные жители, питая нелюбовь к иноверному правительству, убегали в русские пределы. Вопреки договору и требованиям шведов, московское правительство не выдавало беглецов. Чтобы прекратить возникшие отсюда неудовольствия, решено было выкупить их у правительства королевы Христины; по обоюдному соглашению, Москва обязалась уплатить известную сумму (190 000 руб.), частью деньгами, частью хлебом. Между прочим из царских житниц в Пскове велено было отпустить 11 000 четвертей хлеба. Закупка и сбор этого хлеба поручены были гостю Федору Емельянову. Последний не преминул, ради собственной наживы, злоупотребить данным ему поручением; под предлогом отсылки всего хлеба шведам он стеснил хлебную торговлю в городе, заставляя покупать только у него, и притом по возвышенной цене. Угрожавшая дороговизна не замедлила возбудить псковичей и против шведов, и против московских чиновников; начались сборища и зловещие толки по кабакам. В конце февраля 1650 года на Масленице народ заявил архиепископу Макарию и воеводе Собакину требование, чтобы не отпускать в Швецию хлеба, который был сложен в Псковском кремле. Вдруг приходит известие, что из Москвы едет немец с казной. То был шведский агент Нумменс, который действительно вез с собой 20 000 рублей, уплаченных ему в Москве в счет выкупной суммы. Сопровождаемый московским приставом, он пробирался по загородью на Завеличье к немецкому гостиному двору. Народная толпа бросилась из города, схватила Нумменса, избила его, отняла у него казну, бумаги и заключила его на подворье Снетогорского монастыря, приставив стражу. На том же подворье запечатали и отнятую казну. Потом толпа с оружием, с криками при звоне набата пошла на двор к Федору Емельянову; но он успел скрыться; жена его выдала государеву грамоту об отпуске хлеба. Так как в грамоте был наказ не разглашать о ней никому, то буяны или гилевщики зашумели, что это грамота тайная, неведомая государю. На площадь прискакал воевода окольничий Н.С. Собакин, но тщетно пытался успокоить толпу; потом явился архиепископ Макарий с духовенством и иконой Святой Троицы и уговаривал исполнить государеву грамоту. Толпа кричала, что не позволит немцам вывозить хлеб из кремля до подлинного государева указа. На площади положили один на другой два больших пивоваренных чана, на которых поставили несчастного Нумменса, чтобы его видел весь народ; допрашивали с кнутьями в руках, издевались над ним. Как и в Смутное время, главной опорой псковского мятежа выступили стрелецкие приказы, с которыми соединились казаки, простые или маломочные посадские люди и некоторые приходские священники. Стрельцы и казаки были недовольны убавкой жалованья и предпочтением служилых иноземцев, священники – убавкой руги, а посадские – увеличением тягла, притеснениями от воевод и дьяков и судебными позывами псковичей в Москву. Мятежники выбрали себе в начальники двух стрельцов, Козу и Копытова, третьим – площадного подьячего Томилка Слепого; а затем решили отправить в Москву к государю с изложением своих жалоб и с челобитьем о присылке в Псков для праведного розыска любимого всеми боярина Никиту Ивановича Романова. Разумеется, такое челобитье не было уважено.

Меж тем торговые люди, приезжавшие из Пскова в Новгород, своими рассказами о сборе хлеба и денег для немцев (шведов) и о псковском мятеже и здесь произвели смуту. Когда же в Новгороде начали тоже собирать хлеб на государя и биричи стали кликать на торгах указ, чтобы жители покупали хлеба только для себя в малом количестве, народ заволновался; а приезд датского посланника Краббе со свитой послужил поводом к открытому движению в половине марта месяца. Вообразив, что он везет из Москвы денежную казну (подобно Нумменсу), толпа напала на него, избила и ограбила; потом при звоне набата разграбила дворы некоторых богатых купцов, считавшихся угодниками немцев.

Главным зачинщиком мятежа явился посадский человек Трофим Волков. Рассказывают, что он коварным образом предупредил немецких купцов, будто новгородцы хотят их ограбить и побить как друзей и клевретов ненавистного боярина Морозова. Когда же испуганные иноземцы поспешили со своими товарами уехать из Новгорода и, по-видимому, присоединились к свите помянутого датского посланника, тот же Волков поспешил в Земскую избу с известием, что приятели изменника Морозова немцы отпущены с большой казной и уезжают в свою землю; тогда толпа догнала их, схватила, ограбила и заключила в тюрьму. Сам земский староста Гаврилов стал было во главе мятежников, но затем скрылся. Тогда толпа поставила себе в начальники митрополичьего подьячего Жеглова, посадского Лисицу и еще несколько человек из посадских, стрельцов и подьячих. Как и в Пскове, воевода окольничий князь Федор Андреевич Хилков тщетно пытался увещевать мятежников, а достаточной военной силы у него не было, чтобы смирить их оружием, ибо большинство стрельцов и других военно-служилых людей пристало к мятежу. Но тут на передний план выступил митрополит Никон. 17 марта в день Алексея Божия человека, то есть в именины государя, он за обедней в Софийском соборе торжественно предал проклятию новопоставленных народом начальников, называя их по именам. Но это проклятие только усилило ропот. Спустя два дня, возмущенная одним подьячим, толпа с шумом и при набатном звоне бросилась в Софийский кремль к дому воеводы. Князь Хилков по городской стене ушел в архиерейский дом. Никон скрылся в Крестовой палате и велел запереть двери Софийского дома. Но толпа высадила их бревном и ворвалась в митрополичьи кельи. Никон смело стал уговаривать мятежников; но его избили вместе с несколькими старцами и детьми боярскими, пытавшимися его защитить; потом повели его в Земскую избу. Дорогой, однако, он продолжал их усовещевать и упросил отпустить его в церковь Знамения, где чрез силу отслужил литургию; потом был положен в сани и совсем изнемогший привезен в архиерейский дом; тут соборовался маслом и приготовился к смерти.

Твердость митрополита и побои, нанесенные ему, произвели впечатление. Толпа затихла; а ее коноводы начали размышлять о последствиях своего дела, когда разгневанный царь пришлет войско для их наказания. Думая отклонить беду, они послали в Москву трех посадских, двух стрельцов и одного казака с челобитной, в которой пытались оправдать свои поступки слухом, будто шведские немцы, взяв государеву казну и хлеб, хотят идти на Новгород и Псков. Жаловались при сем на воеводу и митрополита: первый отпускает торговых людей в Швецию со съестными припасами и не велит осматривать у них товары на заставах, своих же голодом морит и не дает им топить избы в холодные дни; а второй самовластно проклинал новгородцев, бил разных людей и чернецов на правеже до смерти, хотел рушить Софийскую соборную церковь (т. е. переделывать), но народ этого ему не дозволил и тому подобное. Государь, конечно, знал уже подробности бунта из отписок воеводы и митрополита; хотя мятежники заняли заставы и старались не пропускать прямых известий в Москву.

Из Москвы сначала прислали одного дворянина с царской грамотой, которая требовала выдачи зачинщиков и коноводов мятежа; эта посылка тоже осталась безуспешна. Затем отправили боярина князя Ивана Никитича Хованского с небольшим отрядом, повелев ему остановиться у Спас-Хутынского монастыря, собирать ратных людей, поставить кругом Новгорода заставы, которые бы никого не пропускали, и посылать к мятежникам с увещаниями. Среди последних возникли несогласия, и лучшие или более зажиточные люди взяли верх. Поэтому новгородцы вскоре смирились и принесли повинную. Тогда Хованский приступил к розыску, а затем к наказанию более виновных. Волкову отрубили голову. Жеглова, Гаврилова, Лисицу и двух их товарищей в Москве также приговорили к смертной казни. Остальных коноводов велели бить кнутом и сослать, а некоторых отдать на поруки. Государь был недоволен медлительным розыском князя Хованского. Но Никон вступился за него и писал, что медлительность происходила не от нерадения; что он, митрополит, сам советовал ему поступать «с большим раз-смотрением» и работать «тихим обычаем», чтобы люди не ожесточились и не стали бы заодно с псковичами.

В Пскове мятеж не только не утихал, а все усиливался: часто звонил набатный колокол и собирал толпы для совещания или для всенародного розыска и расправы. Такому розыску подвергались и архиепископ Макарий, и бывший воевода Собакин (которого не отпустили в Москву), и новоназначенный князь В.П. Львов, и Ф.Ф. Волконский, который был прислан от царя в Псков для розыска о мятеже. Допрашиваемых обыкновенно ставили на опрокинутые чаны, нередко били и грозили смертью, называя их изменниками государю. У воеводы отобрали городовые ключи, порох и свинец.

Тому же князю Хованскому было приказано из Новгорода двинуться на Псков для его усмирения. Но в Москве, очевидно, не имели точных сведений о силах псковских мятежников. Хованский, не доходя верст десять до Пскова, оставил в Любятинском монастыре 700 человек, чтобы обеспечить свой тыл, так как уездное население стояло заодно с городским. Только с 2000 ратных людей подошел он к городу; но тут его встретили пальбой со стен из большого наряда и сделали вылазку. Воевода стал на берегу реки Великой на Снетной горе и укрепился острожками. Неосторожно посланные им в Псков 12 дворян с увещательной грамотой были брошены в тюрьму, старший из них (Бестужев) убит, и только двое отпущены назад. Начались частые вылазки и бои мятежников с государевой ратью. С псковичами заодно встали гдовцы, изборяне и почти все псковские пригороды (за исключением Опочки). В уездах были ограблены помещичьи семьи. Мятежники грозили даже отдаться литовскому королю и просить его о помощи. Московское правительство, вместо энергичных действий, тянуло переговоры и требовало выдачи коноводов; но последние, конечно, разжигали мятеж еще больше. Никон из Новгорода посоветовал отложить это требование. В Москве созвали Земский собор, чтобы обсудить вопрос о псковском бунте. Вслед за тем в августе 1650 года из Москвы прибыло особое посольство с епископом Коломенским Рафаилом во главе и объявило царское всепрощение. Эта мера подействовала умиротворяющим образом. Но, несомненно, успеху ее содействовали слухи о том, что в Москве собирается новая рать против Пскова, под начальством бояр князей Алексея Никитича Трубецкого и Михаила Петровича Пронского, а со шведской границы на него должны были двинуться два полковника-иноземца (Кармикель и Гамильтон) с 4000 пехотных солдат. Волнение в Пскове стало утихать. Тогда лучшие люди воспользовались удобным временем, снова взяли в свои руки ведение земскими делами, начали хватать самых ярых толевщиков, а воевода Львов сажал их в тюрьмы. Товарищи их пытались снова поднять гиль; но толпа только собиралась и толковала. Таким образом, почти все коноводы мятежа были схвачены и отправлены в Новгород для казни. Окончательное замирение Пскова произошло после того, как половина псковских стрельцов была взята на службу в Москву. Псковичи принесли повинную и вновь дали присягу на верность государю.

Когда Московское государство успокоилось от народных движений, набожный Алексей Михайлович с особым усердием занялся церковными делами, все более и более подпадая влиянию Никона, уважение и привязанность к которому со стороны царя возросли после мужественного поведения и претерпенных им страданий в эпоху новгородского мятежа. С тех пор царь часто вызывает в Москву своего нового любимца и советуется с ним обо всех важных делах.

1652 год особенно выдался целым рядом церковных торжеств и событий. В январе государь с патриархом Иосифом и митрополитом Никоном в Саввинском Звенигородском монастыре открывает почивавшие дотоле под спудом мощи святого Саввы Сторожевского и празднует это открытие царской трапезой для бояр и иноков. А в марте, по совету с патриархом и всем Освященным собором (в действительности по совету Никона), Алексей Михайлович решил перенести в усыпальницу московских архипастырей, то есть в Успенский собор, тела патриарха Гермогена из Чудова монастыря, патриарха Иова из Старицкого и митрополита Филиппа из Соловецкого, куда последний был перевезен из Тверского Отроча монастыря в начале царствования Федора Ивановича.

В Старицу за Иовом были отправлены местный, то есть ростовский, митрополит Варлаам с несколькими духовными лицами и боярин М.М. Салтыков с дьяком и со свитой из стольников, стряпчих и дворян. В Соловецкий монастырь послан местный же новгородский митрополит Никон с прилуцким архимандритом, донским игуменом, саввинским келарем и прочими, в сопровождении боярина князя Ивана Никитича Хованского, дьяка Леонтьева, двадцати стольников, стряпчих и дворян и целой сотни стрельцов. Мощи патриарха Иова прибыли уже в первых числах апреля и после торжественной встречи царем, патриархом и народом с обычными обрядами положены в Успенском соборе. Прибытие же Никона с мощами Филиппа замедлилось дальним расстоянием и трудным путем.

Посланничество новгородского митрополита в Соловки вообще было обставлено большой торжественностью. Кроме многочисленной свиты он имел при себе еще необычную, сочиненную на сей случай, церковную грамоту. То было молебное послание Алексея Михайловича, обращенное к лику святителя Филиппа. Очевидно, оно было написано по внушению Никона, в подражание византийскому императору Феодосию II, который при перенесении мощей Иоанна Златоуста в столицу обратился к святому с письменным молением о прощении виновницы его заточения, то есть своей матери императрицы Евдокии. Алексей умолял святителя «разрешить согрешение прадеда нашего царя Ивана» и прийти «к нам с миром во свояси», то есть в царствующий град. Во время сего путешествия впервые встречаем боярскую жалобу на непомерное властолюбие Никона. Ссылаясь на великопостное время, благочестивую цель посольства и считая себя его полным хозяином, согласно с царским о том повелением, он предписывал всем его членам строжайшее соблюдение поста и ежедневное слушание покаянных правил. Боярин князь Хованский – тот самый, который вместе с митрополитом усмирял мятеж в Новгороде и, вероятно, не без его желания, назначенный ему в спутники – жаловался в Москву своим приятелям на такие обременительные требования, и бояре при дворе шептали между собой (но так, чтобы доходило до царя): «никогда еще не было нам подобного бесчестия, государь выдает нас митрополитам». А другой мирской член посольства, Василий Отяев, писал своим друзьям, что митрополит «силой заставляет говеть, но что никого силой не заставит Богу веровать». Алексей Михайлович, все время путешествия ведший усердную переписку с Никоном, сам сообщил ему об этих жалобах и просил его отменить стояние у правил, но при сем не выдавать его, царя, а сделав вид, будто о жалобах узнал от других.

В высшей степени любопытна и типична эта переписка Алексея Михайловича с его новым другом. Никон отправлял царю обстоятельные донесения о своем путешествии. Рекой Онегой посольство вышло в море и поплыло к Соловецкому острову. Но тут 16 мая застигла его буря, во время которой одну лодку разбило и все бывшие в ней утонули; в их числе погиб дьяк Гаврила Леонтьев, один из участников в составлении Соборного уложения. Прибыв в Соловецкий монастырь, митрополит возложил молебное послание в раку Филиппа ему на перси; в течение трех дней шли церковные службы, сопровождаемые постом и всенощным стоянием. После того митрополит всенародно прочел помянутое послание. Соловецкий архимандрит с братией плакали, расставаясь с мощами, и часть их упросили оставить монастырю. Обратное путешествие с драгоценной святыней совершилось благополучно. По донесениям Никона, оно направилось вверх по Онеге до Каргополя; потом волоком перешло на Шексну и 25 июня поплыло по ней; достигло ее впадения в Волгу и 29-го остановилось в дворцовом селе Рыбном (Рыбинск). Тут путешественники узнали, что Волга в то лето чрезвычайно обмелела; поэтому Никон на тех же судах поплыл не вверх по реке на Тверь, а вниз на Ярославль. Отсюда поезд отправился в Москву сухим путем на Ростов, Переславль-Залесский и Троице-Сергиеву лавру, куда прибыл 4 июля.

На донесения митрополита царь отвечал чрезвычайно милостивыми письмами, в которых излагал перед ним свою любящую душу, спрашивал иногда советов и сообщал о некоторых столичных событиях. В этом отношении особенно красноречивым памятником его словоохотливости, живости и впечатлительности служит обширное послание, заключающее любопытные подробности о болезни и кончине патриарха Иосифа (15 апреля 1652 г.), а также о чувствах и ощущениях самого царя, вызванных сей кончиной.

По свидетельству царского послания, патриарх заболел лихорадкой во время помянутой встречи и погребения мощей Иова, приблизительно 6 или 7 апреля. К лихорадке присоединились утин и грыжа. В Вербное воскресенье он через силу исполнил обряд хождения на осляти. В Страстную среду государь, узнав, что патриарх «гораздо болен», перед вечером пошел его навестить. «И дожидался с час его государя, – пишет Алексей Михайлович, – и вывели его едва ко мне, и идет мимо меня благословлять Василия Бутурлина, и Василий молвил ему: „Государь-де стоит“. И он, смотря на меня, спрашивает: „а где-де Государь“. И я ему известил: „перед тобою святителем стою!“ И он, несмотря, молвил: „поди, Государь, к благословению/ да и руку дал мне целовать, да велел себя посадить на лавке, а сел по левую руку у меня, а по правую не сел, и сажал, да не сел»… «И я учал ему говорить: „такое-то, великий святитель, наше житие; вчерась здорово, а ныне мертвы“. И он государь молвил: „Ах-де, Царь Государь! Как человек здоров, так-де мыслит живое, а как-де примет, он-де ни до чего станет/ И я ему свету молвил: ”не гораздо ли, государь, недомогаешь?" И он молвил, как есть сквозь зубы: ”знать-де что врагуша трясет, и губы окинула, чаю-де что покинет, и летось так же была"». Эта выраженная больным надежда на свое выздоровление ввела благодушного Алексея Михайловича в сомнение: он постеснялся напомнить патриарху о духовной и спросил, что он прикажет о своей келейной казне и кого назначит своим душеприказчиком. Царь усердно просит в том прощения у Никона, называя его «великий святитель и равноапостол и богомолец наш преосвященная главо». На следующее утро в Великий четверг, продолжает царь, «допевают у меня заутреню за полчаса до света; только начали первый час говорить, а Иван Кокошилов ко мне в церковь бежит к Евдокеи Христовы мученицы и почал меня звать: патриарх де кончается, и меня прости, великий святитель, и первый час велел без себя допевать, а сам с небольшими людьми побежал к нему, и прибежал к нему, а за мною Резанской (архиепископ Мисаил), я в двери, а он в другие; а у него только протодьякон, да отец духовный, да Иван Кокошилов со мною пришел, да келейник Ферапонт, и тот грех не смыслит перечесть, таков прост и себя не ведает, опричь того ни отнюдь никого нет, а его света поновлял (исповедовал) отец духовный. И мы с архиепископом кликали и трясли за ручки те, чтоб промолвил, отнюдь не говорит, только глядит, а лихорадка та знобит и дрожит весь, зуб о зуб бьет. Да мы с Резанским да сели думать, как причащать ли его топере или нет; а се ждали Казанского (митрополита Корнилия) и прочих властей, и мы велели обедню петь раннюю, чтоб причастить; так Казанский прибежал, да после Вологодский, Чудовской, Спасской, Симоновской, Богоявленский, Мокей протопоп, да почал кликать его и не мог раскликать: а лежал на боку на левом, и переворотили его на спину и подняли голову-то его повыше, а во утробе-то знать как грыжа-то ходит, слово в слово таково во утробе той ворошилось и ворчало, как у батюшка моего перед смертью». Далее царь рассказывает, как умирающего причастили запасными дарами; причем он лежал без памяти, и протодьякон раскрывал ему уста; как после соборования маслом, перед кончиной патриарх стал вдруг пристально и быстро смотреть в потолок, а потом закрывался руками; из чего заключили, что он видит видение. Когда умирающий стал отходить, царь поцеловал его в руку, поклонился в землю и пошел к себе; но предварительно велел запечатать его казну келейную и домовую. Во время службы в дворцовой церкви, пишет он, «прибежал келарь Спасской и сказал мне: „Патриарха де государя не стало“; а в ту пору ударил царь-колокол трикраты, и на нас такой страх и ужас нашел, едва петь стали и то со слезами».

В Великую пятницу почившего патриарха поутру вынесли в церковь Риз Положения. Вечером пришел сюда царь и увидал, что назначенные быть при усопшем игумены и патриаршие дети боярские все разъехались и только один священник читает над гробом псалтырь. Царь велел потом их «смирять» (наказать); а священника спросил, зачем он читает очень громко, «во всю голову кричит, а двери все отворил». Оказалось, что грыжа вдруг зашумела в утробе покойника, и живот вознесло на поларшина из гроба, от чего священник испугался и хотел бежать. «И меня прости, владыко святой, – продолжает царь, – от его речей страх такой нашел, едва с ног не свалился; а се и при мне грыжа-то ходит прытко добре в животе, как есть у живого; да и мне прииде помышление такое от врага: побеги де ты вон, тотчас де тебя вскоча удавит; а нас только я да священник тот, который псалтырь говорит, и я, перекрестясь, да взял за руку его света и стал целовать, а в уме держу то слово: от земли создан, и в землю идет, чего боитися?» Сюда же пришли супруга и сестры Алексея, и хотя они не испугались, однако близко подойти не решились. Далее Алексей Михайлович рассказывает о погребении, которое совершилось в Великую субботу, а в конце своего послания подробно сообщает, как он распорядился оставшейся после Иосифа казной. Почивший патриарх, очевидно, был человек довольно стяжательный. В его собственной или келейной казне осталось 13 400 рублей наличных денег, много всякой серебряной посуды, то есть блюд, кубков, стоп, тарелей и прочего, а также большие запасы камки, бархату, атласу, тафты и прочих подносимых материй. Все это царь под своим надзором велел переписать некоторым боярам и дьякам, причем полторы недели лично все разбирал и приводил в известность. Затем он распорядился таким образом: посуду, которая была взята из домовой (т. е. патриаршей) казны, велел в нее воротить, а купленную на келейные деньги продать по оценке в домовую же казну, в которой наличных денег было 15 000; также велел продать камки, бархаты и прочее. Затем собранная сумма, по личному же царскому усмотрению, была роздана в вознаграждение духовным и мирским лицам, служившим при покойном патриархе, на церковное строение, на его поминовение и сорокоусты, на выкуп должников от правежа, на милостыню многим бедным, которым пришлось по 10 рублей. «Ни по одном патриархе, – замечает Алексей Михайлович, – такой милостыни не бывало, и по Филарете дано человеку по 4 рубля, а иным и меньше». В том же послании царь, между прочим, извещает Никона, что свейская королева велела разыскать Тимошку (Акиндинова), чтобы его выдать, и уже выдали его человека Костьку Конюхова; что престарелого больного князя Алексея Михайловича Львова, по его собственной просьбе, он отставил от начальства в приказе Большого дворца и на его место дворецким назначил боярина Василия Бутурлина. «А слово мое ныне во Дворце добре страшно и делается без замотчания», – с самодовольством прибавляет автор послания. Если вспомним, что это послание принадлежит двадцатитрехлетнему царю, то нельзя не отдать справедливости доброму сердцу, бодрой деятельности и острым умственным способностям молодого государя.

В том же послании Алексей Михайлович, выражая скорбь о неимении пастыря Русской церкви, говорит, что для выбора Богу угодного пастыря ожидают только прибытия Никона; причем прямо намекает на него самого, называя его иносказательно Феогностом. «А сего мужа (т. е. Феогноста) три человека ведают: я, да казанский митрополит, да отец мой духовный, тай не в пример, а сказывают свят муж». Но в Москве не все были довольны намерением царя возвести на патриаршество Никона. Между духовными лицами существовала целая партия, которая хотела видеть патриархом именно государева духовника Стефана Вонифатьева и, по некоторым известиям, подавала о том челобитную царю. Среди этих лиц находились протопопы Иван Неронов, Аввакум, Даниил и Логгин – будущие расколоучители, привыкшие действовать и влиять на церковные дела под покровительством Вонифатьева, при патриархе Иосифе. Хотя Никон находился в дружеских сношениях с сими лицами; но они, конечно, узнали его тяжелый, властолюбивый нрав и его наклонность к нововведениям. Однако Стефан Вонифатьев, убедясь в непреложной воле царя, не замедлил отказаться от собственной кандидатуры в пользу Никона. Последний уже выехал с мощами Филиппа из Троицкой лавры; но в селе Воздвиженском он получил царский приказ, оставив священный поезд, самому поспешить в столицу. А навстречу мощам в то же село прибыли митрополит Казанский Корнилий с духовными лицами и боярин князь Алексей Никитич Трубецкой с несколькими стольниками и дворянами. Они проводили мощи Филиппа до Москвы, куда прибыли 9 июля. За Сретенскими воротами ожидал их царь с народом и со всем Освященным собором, среди которого находился ростовский митрополит Варлаам. Во время сей торжественной встречи престарелый Варлаам внезапно скончался. Мощи Филиппа, принесенные в Успенский собор, спустя неделю были переложены в серебряную раку и поставлены у придела Дмитрия Солунского.

По призывным грамотам царским в столицу съехались митрополиты, епископы, архимандриты, игумены, протоиереи и составили духовный собор для избрания патриарха. Это избрание происходило по составленному заранее «чину». Собор написал 12 мужей, достойных избрания, и представил их имена царю. Алексей Михайлович послал сказать собору, чтобы из этих 12 мужей избрали одного достойнейшего. Согласно с общеизвестным уже желанием государя, собор выбрал Никона. 22 июля члены собора явились в Золотую палату, где казанский митрополит Корнилий доложил государю о сем избрании. Затем духовенство отправилось в Успенский собор, куда прибыл и государь с боярами. После молебствия царь послал некоторых архиереев и бояр на Новгородское подворье за «новоизбранным патриархом». Но тут произошло неожиданное отступление от установленного заранее порядка. Никон, по возвращении в Москву расточавший ласкательства Стефану Вонифатьеву, протопопу Неронову и другим членам их кружка, с очевидной целью устранить всякое противодействие своему избранию, теперь, когда оно совершилось, вдруг стал отказываться от патриаршества. После неоднократного посольства, возвращавшегося с отказом, царь приказал неволей привести избранника в соборный храм, и здесь, у новопоставленных мощей св. Филиппа, всенародно умолял его принять патриарший сан. Никон – очевидно подражавший Борису Годунову – продолжал отказываться, считая себя недостойным сего сана. Наконец, царь и весь собор пали на землю и со слезами молили не отказываться. Тогда Никон, как бы тронутый этими молениями, сам заплакал и изъявил согласие, но небезусловно: стал говорить о неисполнении евангельских заповедей и церковных правил и соглашался быть архипастырем, если присутствующие дадут обещание слушаться его во всем, что касается церковного благоустройства. Царь, бояре и Освященный собор дали клятву на послушание. 25 июля 1652 года в том же Успенском храме митрополит Корнилий с другими архиереями совершил посвящение Никона в сан патриарха. Затем для новопосвященного и духовных властей царь давал торжественный пир в Грановитой палате. Во время стола Никон, по обычаю, вставал и ездил на осляти вокруг Кремля; а его осля водили бояре с князем Алексеем Никитичем Трубецким во главе.

Наступила эпоха безраздельного Никонова влияния на дела государственные и на всю политику его молодого державного друга.

В приведенном выше письме Алексея Михайловича к Никону упомянут некий Тимошка. Это был один из самозванцев, явившихся в конце царствования Михаила Федоровича. Кроме известного шляхтича Лубы, за царевича Ивана Дмитриевича выдавал себя сын какого-то лубенского казака Бергуна, уже умершего. По собранным в Москве сведениям оказалось, что этот так называемый Ивашка Вергуненок был взят в плен татарами и продан в Кафе одному еврею. Тут он тайно, с помощью одной женщины, выжег у себя между плечами какие-то пятна и стал их показывать как знаки его царского происхождения. Узнав о нем, крымский хан велел евреям его беречь и кормить, рассчитывая, конечно, воспользоваться им как орудием против Московского государства. Самозванца отослали потом в Константинополь, где его посадили в Семибашенный замок. Дальнейшая участь его неизвестна.

Гораздо более наделал хлопот Москве другой самозванец, отличившийся многими и разнообразными похождениями. То был Тимофей Акиндинов, родом вологжанин, сын мелкого торговца. С детства он проявил острые способности и хорошо выучился грамоте; потом попал в Москву и получил место подьячего в приказе Новой Четверти, куда стекались доходы от кабаков и кружечных дворов. Тут он втянулся в пьянство и игру и учинил растрату казенных денег. Опасаясь доноса от жены, с которой жил не в ладах, Тимофей отнес своего маленького сына к одному приятелю, а жену ночью запер и поджег свой дом, который вместе с ней сгорел; причем пострадали и соседние дома. Злодей бежал в Польшу. Он склонил к побегу и другого молодого подьячего, Конюхова. Там он стал выдавать себя то за какого-то князя или наместника Великопермского, то за сына царя Василия Шуйского. Очевидно, в Польше ему не повезло, и он бежал оттуда в Молдавию; господарь Василий Лупул отослал его в Константинополь, где его приняли и поместили во дворце у великого визиря. В Москве получили сведения о сем ловком обманщике от греческого духовенства и очень обеспокоились. Московские послы, стольник Телепнев и дьяк Кузовлев, потребовали его выдачи; но ничего не могли добиться, и тем более, что донские казаки в то время сделали морской набег на турецкие берега.

Тимошка меж тем двукратно пытался убежать из Константинополя; оба раза пойманный, он, чтобы избавиться от казни, обещал принять ислам и был обрезан. Ловкий самозванец, однако, успел скрыться из Константинополя. Он побывал в Риме, где принял католичество, чтобы приобрести покровительство папы и иезуитов. Потом был в Венеции и Трансильвании; в 1650 году пробрался в Малую Россию и сумел заинтересовать в своей судьбе гетмана Хмельницкого. Пограничные путивльские воеводы, князь Прозоровский и Чемоданов, по поручению из Москвы, завели сношения с Акиндиновым при посредстве двух путивльских торговых людей и пытались склонить его к возвращению на родину, обнадеживая царским милосердием. Хитрый самозванец отвечал им и делал вид, что не прочь последовать их совету; посылал с неким гречином грамоту и патриарху Иосифу, прося его ходатайствовать за него перед царем; но упорно стоял на том, что он сын (или внук) Василия Ивановича Шуйского и что только по несчастным обстоятельствам некоторое время служил в подьячих. Хмельницкий из Чигирина отправил Тимошку в Лубенский Мгарский монастырь, поручив монахам его беречь и кормить. Московский посол Пушкин в Варшаве выхлопотал у короля Яна Казимира посылку королевского дворянина с грамотой о поимке и выдаче самозванца к киевскому воеводе Адаму Киселю и малороссийскому гетману Хмельницкому. Но эта посылка ни к чему не повела. Хмельницкий, недовольный Москвой за отказ в помощи против поляков, не желал исполнять ее требования; от настояний же московских агентов отделывался разными отговорками, например тем, что без согласия старшины и всего войска не может сего сделать, а что, получив согласие, пришлет самозванца в Москву. Или вдруг отвечал, что ему неизвестно, где находится искомое лицо. Наконец, он как бы согласился и выдал московскому дворянину Протасьеву поимочный лист. Но, по всей вероятности, он же дал возможность вору своевременно бежать из Малороссии. В следующем, 1651 году Акиндинов, вместе со своим спутником Конюховым, очутился в Швеции, где представил королеве Христине какие-то грамоты от седмиградского князя Ракочи, был милостиво принят и одарен. Тут он обратился в лютеранство. В Стокгольме увидали его русские купцы и дали знать московскому гонцу Головину о человеке, называвшем себя князем Иваном Васильевичем Шуйским. По приметам (темно-русый, лицо продолговатое, нижняя губа немного отвисла) догадались, что это Акиндинов. Когда Головин приехал в Москву, отсюда немедля отправили в Стокгольм другого гонца с просьбой о выдаче Тимошки и Конюхова.

Вор успел уже из Стокгольма уехать в Колывань, то есть Ревель. Тут некоторые русские торговые люди добились было от магистрата разрешения на поимку Тимошки, которого и схватили. Но губернатор, граф Эрик Оксеншерна, отобрал его и посадил под стражу в крепости; склоняясь на убеждения Тимошки, он сказал русским, что без особого указа королевы его не отдаст. В то же время Костька Конюхов, остававшийся еще в Стокгольме, был там схвачен московским гонцом; но так же отобран у него и временно посажен в тюрьму, а потом ушел к Тимошке в Ревель. Тогда из Москвы посылаются усиленные просьбы к королеве Христине об отдаче воров, на основании договорных статей о взаимной выдаче изменников и перебежчиков и с приведением всех доказательств, что у Шуйских никакого мужского потомства не осталось и что именующий себя его внуком есть подлинно беглый подьячий и преступник Тимошка Акиндинов. Наконец добились от королевы указа о выдаче обоих воров. Но ревельский губернатор и тут поступил коварно: Тимошке дана была возможность скрыться, и московскому дворянину Челищеву с товарищами выдан один Конюхов; да и того несколько шведских солдат едва не отбили назад, когда его повезли из города.

Убежав из Ливонии (в 1652 г.), Тимошка пробрался в Бельгию, представился герцогу брабантскому Леопольду; потом побыл в Саксонии и, наконец, появился в Голштинском герцогстве. Но тут его схватил один русский гость-иноземец, нарочно отправленный на поиски с царской грамотой к немецким владетельным лицам. По просьбе сего гостя (поддержанной именитым купцом из Любека) Тимошку привезли в столицу герцогства Готторп и посадили под стражу. Из Москвы начали скакать гонцы с убедительными царскими грамотами к шлезвиг-голштинскому герцогу Фридриху: в них снова излагалось дело о самозванце и повторялись настоятельные просьбы о его выдаче. Для очной ставки и улики вора прислан был его товарищ по службе в Новой Четверти, у которого он перед своим бегством выманил женино дорогое жемчужное ожерелье. Тимошка продолжал стоять на своем мнимом происхождении и довольно ловко увертывался от разных улик. Во время десятилетних странствований, при своих острых способностях, он успел выучиться языкам латинскому, итальянскому, турецкому, немецкому, перестал носить бороду, вообще усвоил себе манеры и вид человека, совсем не похожего на русского подьячего. (В Литве, по свидетельству Конюхова, он даже читал звездочетные книги и стал держаться астрологического учения.) Предъявленные ему царские грамоты он смело объявил подложными, потому что не подписаны не только царем, но и никаким боярином. Он рассчитывал, конечно, на незнание русских обычаев в Голштинии. Но здесь оказались сведующие люди (главным образом известный уже нам Адам Олеарий), которые хорошо знали, что подпись царя на грамотах обыкновенно заменяется приложением большой печати. Таким образом, все его хитрости были обнаружены. Однако расчетливый герцог недаром согласился выдать вора; эта выдача стоила Москве больших денег; кроме того, она возвратила герцогу документы 1634 года, относящиеся к персидской торговле.

Тимошка с отчаяния хотел лишить себя жизни и по дороге в морскую пристань Травемюнде бросился было из повозки вниз головой под колесо, но неудачно. Всю дорогу до Москвы за ним строго смотрели и мешали всякой подобной попытке. В Москве, конечно, последовали допросы с жестокими пытками, а также при очных ставках с бывшими товарищами и собственной матерью. Наконец вор повинился. Затем совершилась всенародная казнь посредством четвертования (в конце 1653 г.). При этой казни присутствовал и товарищ его Конюхов, которому за чистосердечное признание и раскаяние дарована была жизнь, но с лишением трех больших пальцев за клятвопреступление. По ходатайству патриарха отрублены были три пальца на левой руке, а не на правой, которыми православный человек изображает крестное знамение. После чего он был сослан в Сибирь[4].

II

Богдан Хмельницкий

Служба и домовитость Богдана. – Столкновение с Чаплинским. – Бегство в Запорожье. – Дипломатия Хмельницкого и приготовления к восстанию. – Тугай-бей и крымская помощь. – Оплошность польских гетманов и переход реестровых. – Победы желтоводская и корсунская. – Распространение восстания по всей Украйне. – Польское бескоролевье. – Князь Еремия Вишневецкий. – Три польских региментария и их поражение под Пилявцами. – Отступление Богдана от Львова и Замостья. – Общее движение народа в ряды войска и умножение реестровых полков. – Разорительность татарской помощи. – Новый король. – Адам Кисель и перемирие. – Народный ропот. – Осада Збаража и Зборовский трактат. – Обоюдное против него неудовольствие. – Негласное подчинение Богдана султану. – Возобновление войны. – Поражение под Берестечком и Белоцерковский договор. – Женитьба Тимофея Хмельницкого и его гибель в Молдавии. – Измена Ислам-Гирея и Жванецкий договор

Прошло почти десять лет со времени поражения на Усть-Старце. Злополучная Украйна изнывала под двойным гнетом, польским и еврейским. Польские замки и шляхетские усадьбы множились и процветали даровым трудом и потом малорусского народа. Но мертвенная тишина, господствовавшая в крае, и наружная покорность сего народа обманули кичливых панов и легкомысленную шляхту. Ненависть к инородным и иноверным угнетателям и страстная жажда освобождения от них росли в народных сердцах. Почва для нового, более страшного, восстания была готова. Недоставало только искры, чтобы произвести огромный, всеразрушающий пожар; недоставало только человека, чтобы поднять весь народ и увлечь его за собой. Наконец такой человек явился в лице нашего старого знакомого, Богдана Хмельницкого.

Как и нередко бывает в истории, личная обида, личные счеты вызвали его на решительные действия, которые послужили началом великих событий; ибо глубоко затронули чреватую почву народных дум и стремлений.

Зиновий или Богдан принадлежал к родовитой казацкой семье и был сыном Чигиринского сотника Михаила Хмельницкого. По некоторым данным, даровитый юноша с успехом обучался в львовских или в киевских школах, так что впоследствии выдавался не только своим умом, но и образованием среди реестровых казаков. Вместе с отцом Богдан участвовал в Цецорской битве, где отец пал, а сын увлечен в татарско-турецкий плен. Два года пробыл он в этом плену, пока успел освободиться (или выкупиться); там он мог близко ознакомиться с татарскими обычаями и языком и даже завести дружественные отношения с некоторыми знатными лицами. Все это весьма пригодилось ему впоследствии. В эпоху предшествующих казацких восстаний он в качестве реестрового верно служил Речи Посполитой против своих сородичей. Некоторое время он занимал должность войскового писаря; а в эпоху замирения является таким же Чигиринским сотником, каким был его отец. От сего последнего он наследовал и довольно значительное поместье, расположенное над рекой Тясмином верстах в пяти от Чигирина. Михаил Хмельницкий заложил здесь слободу Суботово. Он получил это поместье за свои военные заслуги, пользуясь расположением к нему великого коронного гетмана Станислава Конецпольского, старосты Чигиринского. Говорят, что гетман сделал Михаила даже своим подстаростой. Но это гетманское расположение не перешло от отца к сыну. Зато Богдан был не только известен самому королю Владиславу, но и удостоен от него доверия и почета.

Около того времени Венецианская республика, теснимая турками в своей морской торговле и своих средиземных владениях, задумала вооружить против них большую европейскую лигу и обратилась к польской Речи Посполитой. Венецианский посол Тьеполо, поддержанный папским нунцием, усердно возбуждал Владислава IV к заключению союза против турок и крымских татар и указывал ему на возможность привлечь к сему союзу также московского царя, господарей Молдавии и Валахии. Решительная борьба с Оттоманской империей давно уже составляла заветную мечту войнолюбивого польского короля; но что он мог предпринять без согласия сената и сейма? А ни вельможи, ни шляхта решительно не желали обременять себя какими-либо жертвами ради этой трудной борьбы и лишать себя столь дорогого им покоя. Из вельмож король успел, однако, склонить на свою сторону коронного канцлера Оссолинского и коронного гетмана Конецпольского. С Тьеполо заключен был тайный договор, по которому Венеция обязалась платить на военные издержки по 500 000 талеров в течение двух лет; начались военные приготовления и наем жолнеров под предлогом необходимых мер против крымских набегов. Задумали пустить казаков из Днепра в Черное море; на чем особенно настаивал Тьеполо, рассчитывая отвлечь морские силы турок, собиравшихся отнять у венециан остров Крит. Но посреди сих переговоров и приготовлений в марте 1646 года внезапно умер коронный гетман Станислав Конецпольский, спустя две недели после (а злые языки говорили, вследствие) своего брака, в который он на старости лет вступил с юной княжной Любомирской. С ним король лишался главной опоры задуманного предприятия; однако не вдруг от него отказался и продолжал военные приготовления. Кроме венецианской субсидии, на них пошла часть из приданого второй супруги Владислава, французской принцессы Марии Людовики Гонзага, на которой он женился в предыдущем, 1645 году. При посредстве доверенных лиц король вошел в тайные переговоры с некоторыми членами казацкой старшины, главным образом с черкасским полковником Барабашем и Чигиринским сотником Хмельницким, которым вручена была известная сумма денег и письменный привилей на построение большого количества лодок для казацкого черноморского похода.

Меж тем намерения и приготовления короля, разумеется, недолго оставались тайными и возбудили сильную оппозицию среди сенаторов и шляхты. Во главе этой оппозиции явились такие влиятельные вельможи, как литовский канцлер Альбрехт Радзивилл, коронный маршал Лука Опалинский, воевода русский Еремия Вишневецкий, воевода краковский Станислав Любомирский, каштелян краковский Яков Собеский. Польный коронный гетман Николай Потоцкий, теперь преемник Конецпольского, также оказался на стороне оппозиции. Сам канцлер Оссолинский уступил бурным выражениям недовольных, уже обвинявших короля в намерении присвоить себе абсолютную власть с помощью наемных войск. Ввиду такого отпора король не нашел сделать ничего лучшего, как торжественно и письменно отвергнуть свои воинственные замыслы и распустить часть собранных отрядов. А Варшавский сейм, бывший в конце 1646 года, пошел далее и постановил не только полное распущение нанятых отрядов, но и уменьшение самой королевской гвардии, а также удаление от короля всех иностранцев.

При таких-то политических обстоятельствах Богдан Хмельницкий порвал свои связи с Речью Посполитой и выступил во главе нового казацкого восстания. Эта эпоха его жизни в значительной степени сделалась достоянием легенды, и трудно восстановить ее исторические подробности. Поэтому можем проследить ее только в общих, наиболее достоверных чертах.

По всем признакам, Богдан был не только храбрый, расторопный казак, но и домовитый хозяин. Поместье свое Суботово он успел привести в цветущий вид и населил его оброчным людом. Кроме того, он выхлопотал у короля еще соседний степной участок, лежавший за рекой, где устроил пасеки, гумна и завел хутор, по-видимому названный Суботовкой. У него был свой дом и в городе Чигирине. Но пребывал он преимущественно в Суботове. Здесь гостеприимный двор его, наполненный челядью, скотом, хлебом и всякими запасами, представлял образец зажиточного украинского хозяйства. А сам Богдан, будучи уже вдов, имея двух юных сыновей, Тимофея и Юрия, очевидно, пользовался в своей округе почетом и уважением как по своему имущественному положению, так еще более по своему уму, образованию и как человек опытный, бывалый. Реестровая казацкая старшина того времени уже успела настолько выделиться из среды малорусского народа, что заметно старалась примыкать к привилегированному сословию Речи Посполитой, то есть к панско-шляхетскому, которому подражала и в языке, и в образе жизни, и во владельческих отношениях к поспольству или простонародью. Таков был и Хмельницкий, и если честолюбие его далеко не было удовлетворено, то разве потому, что он, несмотря на свои заслуги, все еще не получил ни полковничьего, ни даже подстаростинского уряда, по нерасположению к нему ближайших польских властей. Именно это-то нерасположение и вызвало роковое столкновение.

По смерти коронного гетмана Станислава Конецпольского Чигиринское староство перешло к его сыну Александру, коронному хорунжему. Последний оставил своим управляющим или подстаростой некоего шляхтича, вызванного из Великого княжества Литовского, по имени Даниил Чаплинский. Этот Чаплинский отличался дерзким характером и страстью к наживе, к хищениям, но был человек ловкий и умел угождать старому гетману, а еще более его молодому наследнику. Он был ярый католик, ненавистник православия, и позволял себе издеваться над священниками. Враждебный вообще казачеству, он особенно невзлюбил Хмельницкого, потому ли, что завидовал его имущественному положению и общественному почету, или потому, что между ними возникло соперничество по отношению к девушке-сироте, которая воспитывалась в семье Богдана. Возможно допустить и то и другое. Чигиринский подстароста начал всеми способами притеснять Чигиринского сотника и объявил притязание на его суботовское поместье или, по крайней мере, на известную часть, причем выманил у него коронный привилей на это поместье и не возвратил. Однажды, в отсутствие Хмельницкого, Чаплинский сделал наезд на Суботово, сжег скирды с хлебом и похитил помянутую девушку, которую сделал своей женой. В другой раз он в Чигирине схватил старшего Богданова сына, подростка Тимофея, и велел жестоко высечь его розгами публично на рынке. Потом схватил самого Богдана, несколько дней держал его в заключении и освободил только по просьбе своей жены. Не раз производились покушения и на самую его жизнь. Например, однажды на походе против татар какой-то клеврет подстаросты заехал Хмельницкому в тыл и ударил его по голове саблей, но железная шапка охранила его от смерти, а злодей извинился тем, что принял его за татарина.

Тщетно Хмельницкий обращался с жалобами и к старосте Конецпольскому, и к начальнику реестровых или польскому комиссару Шембергу, и к коронному гетману Потоцкому: никакой управы на Чаплинского он не находил. Наконец, Богдан поехал в Варшаву и обратился к самому королю Владиславу, от которого уже имел известное поручение относительно черноморского похода на турок. Но и король, по своей ничтожной власти, не мог избавить Хмельницкого и вообще казачество от панских обид; говорят, будто бы в своем раздражении против вельмож он указал ему на саблю, напомнив, что казаки сами воины. Впрочем, помянутое поручение, не сохранившееся в тайне, вероятно, еще более побудило некоторых панов принять сторону Чаплинского в его споре с Хмельницким за владение Суботовым. Чаплинский, по-видимому, сумел выставить последнего человеком опасным для поляков и что-то против них замышляющим. Неудивительно поэтому, что коронный гетман Потоцкий и хорунжий Конецпольский приказали Чигиринскому полковнику Кречовскому взять Хмельницкого под стражу. Приязненный сему последнему, полковник упросил потом дать ему некоторую свободу за своей порукой. Богдан ясно видел, что означенные паны не оставят его в покое, пока не доконают; а потому, воспользовавшись этой свободой, решился на отчаянный шаг: уйти в Запорожье и оттуда поднять новое восстание. Чтобы не явиться к запорожцам с пустыми руками, он, прежде нежели покинуть свое гнездо, с помощью хитрости завладел некоторыми королевскими грамотами или привилеями (в том числе грамотой о построении лодок для черноморского похода), хранившимися у черкасского полковника Барабаша. Рассказывают, будто на праздник святого Николы, 6 декабря 1647 года, Богдан зазвал к себе в Чигирин названного сейчас приятеля и кума своего, напоил его и уложил спать; у сонного взял шапку и хустку или платок (по другой версии, ключ от скрыни) и послал гонца в Черкасск к жене полковника с приказанием от имени мужа достать означенные привилеи и вручить посланному. Поутру, прежде нежели Барабаш проснулся, грамоты были уже в руках Богдана. Затем, не теряя времени, он с сыном Тимофеем, с некоторым числом преданных ему реестровых казаков и с несколькими челядинцами поскакал прямо в Запорожье.

Сделав около 200 верст по степным путям, Богдан пристал сначала на острове Буцке или Томаковке. Находившиеся здесь казаки принадлежали к тем, которые несколько лет назад под начальством атамана Линчая возмутились против Барабаша и прочей реестровой старшины за ее излишнее себялюбие и угодливость полякам. В усмирении этого мятежа принимал участие и Хмельницкий. Линчаевцы хотя и не отказали ему в гостеприимстве, но отнеслись к нему подозрительно. Кроме того, на Томаковке стояла залога, или очередная стража от реестрового Корсунского полка. Поэтому Богдан вскоре удалился в самую Сечь, которая тогда расположена была несколько ниже по Днепру на мысу или так называемом Никитином Роге. По обычаю, в зимнее время в Сечи для ее охраны оставалось небольшое число запорожцев, с кошевым атаманом и старшиной, а прочие разошлись по своим степным хуторам и зимовникам. Осторожный, предусмотрительный Богдан не спешил объявлять сечевикам о цели своего прибытия, а ограничился пока таинственными совещаниями с кошевым и старшиной, постепенно посвящая их в свои планы и приобретая их сочувствие.

Бегство Богдана, конечно, не могло не вызвать некоторой тревоги на его родине среди польско-казацкого начальства. Но он искусно постарался, насколько возможно рассеять его опасения и отклонить до поры до времени принятие каких-либо энергических мер. С сей целью, опытный в письменном деле, Богдан отправил целый ряд посланий или «листов» к разным лицам с объяснением своего поведения и своих намерений, а именно к полковнику Барабашу, польскому комиссару Шембергу, коронному гетману Потоцкому и Чигиринскому старосте хорунжему Конецпольскому. В этих листах он с особой горечью останавливается на обидах и грабежах Чаплинского, заставившего его искать спасения в бегстве; причем свои личные обиды связывает с общими притеснениями украинскому народу и православию, с нарушением их прав и вольностей, утвержденных королевскими привилеями. В заключение своих листов он уведомляет о скором отправлении от войска Запорожского к его королевскому величеству и ясновельможным панам-сенаторам особого посольства, которое будет ходатайствовать о новом подтверждении и лучшем исполнении означенных привилеев. О каких-либо угрозах возмездием нет и помину. Напротив, это человек несчастный и гонимый, смиренно взывающий к правосудию. Такая тактика, по всем признакам, в значительной степени достигла своей цели, и даже польские шпионы, проникавшие в самое Запорожье, пока ничего не могли сообщить своим патронам о замыслах Хмельницкого. Впрочем, Богдан еще не мог знать и предвидеть, какой оборот примет его дело и какую поддержку найдет он в русском народе; а потому уже по чувству самосохранения должен был пока иметь вид смирения и преданности Речи Посполитой. Итак, уже с первых шагов он показал, что не будет простым повторением Тарасов, павлюков, остранинов и тому подобных простодушных, бесхитростных политиков, появлявшихся во главе неудачных украинских мятежей. Наученный их примером, он воспользовался наступившим зимним временем, чтобы к весне приготовить и народную почву, и союзников для борьбы с Польшей.

Работая над возбуждением умов в украинском народе при посредстве своих приятелей и запорожских посланцев, Богдан, однако, не полагался на одних украинцев, а в то же время обратился и за внешней помощью туда, куда не раз обращались и его предшественники, но без успеха, именно в Крымскую орду. И тут он принялся за дело опытной и умелой рукой; причем воспользовался своим личным знанием орды, ее обычаев и порядков, а также приобретенными в ней когда-то знакомствами и вообще современными политическими обстоятельствами. Но не вдруг наладилось дело и с этой стороны. На ханском престоле сидел тогда Ислам-Гирей (1644–1654), один из наиболее замечательных крымских ханов. Когда-то находившийся в польском плену, он имел возможность ближе знать положение Речи Посполитой и отношения к ней казачества. Ислам-Гирей, хотя и питал неудовольствие против короля Владислава, не хотевшего платить ему обычных поминков, хотя и был осведомлен Хмельницким о бывшем намерении короля послать казаков против татар и турок, однако в начале переговоров он не придал большого значения замыслам и просьбам дотоле малоизвестного Чигиринского сотника; притом он не мог предпринять войну с Польшей, не получив предварительного согласия турецкого султана; а Польша находилась тогда в мире с Портою. Одно время Богдан считал свое положение настолько трудным, что думал оставить Запорожье и с близкими людьми искать убежища среди донских казаков. Но любовь к родине и начавшийся приток подобных ему беглецов из Украйны на Запорожье удержали его и заставили прежде, нежели бежать на Дон, попытать счастья в открытом военном предприятии.

Для разобщения Украйны с Запорожьем, как мы знаем, при начале порогов была построена крепость Кодак и занята польским гарнизоном; а за порогами, для непосредственного наблюдения за сечевиками, реестровые полки по очереди держали стражу. На ту пору, как сказано выше, эта стража была выставлена корсунским полком; она находилась на крупном днепровском острове Буцке или Томаковке, лежавшем верст на восемнадцать выше Никитина Рога, где тогда располагалась Сечь. Около Хмельницкого успело собраться до пяти сот украинских беглецов или гультяев, готовых идти за ним всюду, куда он поведет. В конце января или начале февраля 1648 года Богдан, конечно, не без соглашения с запорожской старшиной и, вероятно, не без помощи с ее стороны людьми и оружием, со своими отчаянными гультяями внезапно напал на корсунцев, прогнал их с Томаковки и стал здесь укрепленным лагерем. Этот первый решительный и открытый удар отозвался далеким эхом на Украйне: с одной стороны, он возбудил волнение и смелые ожидания в сердцах угнетенного малорусского народа, а с другой – вызвал большую тревогу среди польских насельников, панов и шляхты, в особенности когда сделалось известно, что многочисленные посланцы из Запорожья от Хмельницкого рассеялись по украинским селам, чтобы возбуждать народ к мятежу и вербовать новых охотников под знамена Богдана. Побуждаемый усиленными просьбами встревоженных украинских панов и державцев, коронный гетман Николай Потоцкий собрал свое кварцяное войско и принял довольно внушительные меры предосторожности. Так, он издал суровый универсал, воспрещавший всякие сношения с Хмельницким и грозивший смертью оставшимся дома женам и детям и лишением имущества тем молодцам, которые вздумают бежать к Хмельницкому; для перехватывания таких беглецов расставлена была стража по дорогам, ведущим в Запорожье; паны-землевладельцы получили приглашение вооружить только надежные замки, а из ненадежных, напротив, вывести пушки и снаряды, далее усилить и держать в готовности надворные хоругви, чтобы присоединить их к коронному войску, а у своих холопов отобрать оружие. В силу этого распоряжения в обширных имениях одного только князя Еремии Вишневецкого было отобрано несколько тысяч самопалов. Однако можно полагать, что еще большее количество холопам удалось припрятать. Эти меры, во всяком случае, указывают, что полякам приходилось теперь иметь дело уже не с прежней мирной и почти безоружной русской деревней, а с народом, жаждавшим освобождения и навыкшим к употреблению огнестрельного оружия. Означенные меры на первое время подействовали. Украинские крестьяне продолжали сохранять наружное спокойствие и смирение перед панами, и пока только немногие головорезы, люди бездомные или которым нечего было терять, продолжали уходить на Запорожье.

Дружина Хмельницкого в то время, по-видимому, насчитывала более полутора тысяч человек, а потому он усердно занимался возведением укреплений вокруг своего лагеря на Томаковке, углубляя рвы и набивая частоколы; копил съестные припасы и устроил даже пороховой завод. Гетман Потоцкий не ограничился принятием мер на Украйне: не отвечавший прежде на скорбные послания Хмельницкого, он теперь сам обратился к Богдану и не один раз посылал к нему, предлагая спокойно воротиться на родину и обещая полное помилование. Богдан ничего не отвечал и даже задержал посланцев. Потоцкий отправил для переговоров ротмистра Хмелецкого: последний давал свое честное слово, что и волос не упадет с головы Богдана, если он покинет мятеж. Но Хмельницкий хорошо знал, чего стоит польское слово, и на сей раз отпустил посланцев, предъявляя чрез них свои условия примирения, которым, впрочем, он придавал вид челобития. Во-первых, чтобы гетман с коронным войском вышел из Украйны; во-вторых, удалил бы польских полковников с их товарищами из казацких полков; в-третьих, чтобы казакам были возвращены их права и вольности. Этот ответ заставляет догадываться, что Хмельницкий, задерживая прежних посланцев, старался выиграть время, а что теперь, при более благоприятных обстоятельствах, он заговорил более решительным тоном. Дело в том, что в это время, именно в половине марта, к нему уже подошла татарская помощь.

Первый успех Хмельницкого, то есть изгнание реестровой залоги и захват острова Томаковки, не замедлил отозваться в Крыму. Хан сделался доступнее его посланцам, а переговоры о помощи оживились. (По некоторым не совсем достоверным известиям, Богдан будто бы в это время сам успел съездить в Крым и лично поладить с ханом.) По всей вероятности, и со стороны Константинополя не последовало запрещения, когда там узнали о стараниях короля Владислава и некоторых вельмож вооружить казацкие чайки и бросить их на турецкие берега. Впрочем, около того времени на султанском престоле явился семилетний Магомет IV, и его малолетством искусно воспользовался Ислам-Гирей, и без того державшийся по отношению к Порте более самостоятельной политики, чем его предшественники. Этот хан был в особенности склонен к набегам на соседние земли для доставления добычи своим татарам, среди которых поэтому пользовался любовью и преданностью. Хмельницкий ловко затронул сию слабую струну. Он подстрекнул татар обещанием отдавать им весь будущий польский полон. Переговоры закончились тем, что Хмельницкий отправил к хану заложником своего юного сына Тимофея и присягнул на верность союзу с ордой (а может быть, и некоторому ей подчинению). Ислам-Гирей, однако, выжидал событий, и пока не трогался сам со своей ордой, а к весне двинул на помощь Хмельницкому его старого приятеля ближайшего к Запорожью перекопского мурзу Тугай-бея с 4000 ногаев. Часть этих татар Богдан поспешил переправить на правый берег Днепра, где они не замедлили схватить или прогнать польские сторожи и тем открыть пути для украинских беглецов в Запорожье.

Кошевой атаман в то же время, по соглашению с Хмельницким, стянул в Сечь запорожцев из их зимовников с берегов Днепра, Буга, Самары, Конки и прочих. Собралось войско конное и пешее, числом тысяч до десяти. Когда сюда же прибыл и Богдан с несколькими послами из орды Тугай-бея, то выстрелами из пушек с вечера было возвещено, чтобы на следующий день войско собралось на раду. 19 апреля рано поутру снова раздались пушечные выстрелы, затем ударили в котлы; народу собралось столько, что все не могли поместиться на сечевом майдане; а потому вышли за валы крепости на соседнее поле и там открыли раду. Тут старшина, объявив войску о начале войны с поляками за причиненные ими обиды и притеснения, сообщила о действиях и планах Хмельницкого и заключенном им союзе с Крымом. Вероятно, тут же Хмельницкий предъявил казакам похищенные им королевские привилеи, которых паны не хотели исполнять и даже скрывали их. Крайне возбужденная всеми этими известиями и заранее к тому подготовленная рада единодушно выкрикнула избрание Хмельницкого старшим всего войска Запорожского. Кошевой тотчас послал войскового писаря с несколькими куренными атаманами и знатным товариществом в войсковую скарбницу за гетманскими клейнотами. Принесли златописаную хоругвь, бунчук с позолоченной галкой, серебряную булаву, серебряную войсковую печать и медные котлы с довбошем и вручили их Хмельницкому. Закончив раду, старшина и часть казачества пошли в сечевую церковь, отслушали литургию и благодарственный молебен. Потом произведена пальба из пушек и мушкетов; после чего казаки разошлись по куреням на обед, а Хмельницкий со своей свитой обедал у кошевого. Отдохнув после обеда, он и старшина собрались на совет к кошевому и тут порешили одной части войска выступить с Богданом в поход на Украйну, а другой разойтись опять по своим рыбным и звериным промыслам, но быть наготове, чтобы выступить по первому требованию. Старшина рассчитывала, что как скоро Богдан прибудет на Украйну, то к нему пристанут городовые казаки и войско его весьма умножится[5].

Этот расчет хорошо понимали польские предводители, и коронный гетман, в конце марта считавший, что у Хмельницкого было до 3000, писал королю: «Сохрани Бог, чтобы он вошел с ними в Украйну; тогда бы эти три тысячи быстро возросли до 100 000, и что бы мы стали делать с бунтовщиками?» Согласно с сим опасением, он ждал только весны, чтобы двинуться из Украйны в Запорожье и там подавить восстание в самом его зародыше; а между прочим, для отвлечения Запорожья советовал осуществить старую идею: дозволить им морские набеги. Но такие советы теперь уже запоздали. Сам Потоцкий стоял со своим полком в Черкасах, а польный гетман Калиновский со своим – в Корсуни. Остальное коронное войско располагалось в Каневе, Богуславе и других ближних местах Правобережной Украйны.

Но между польскими предводителями и панами не было согласия уже в самом плане действия.

Знакомый нам западнорусский православный вельможа Адам Кисель, воевода Брацлавский, советовал Потоцкому не ходить за пороги, чтобы разыскивать там бунтовщика, а лучше приласкать всех казаков и ублажить их разными послаблениями и льготами; советовал не раздроблять малочисленное коронное войско на отряды, снестись с Крымом и Очаковом и тому подобное. В том же смысле он писал и королю. Владислав IV пребывал тогда в Вильне и отсюда следил за началом казацкого движения, получая разнообразные донесения. Коронный гетман сообщил свой план идти на Хмельницкого двумя отделами: один степью, а другой Днепром. По зрелом размышлении, король согласился с мнением Киселя и послал приказ не делить войско и пока подождать с походом. Но было поздно: упрямый и самонадеянный Потоцкий уже двинул вперед оба отряда.

Благодаря татарским караулам прекратились донесения польских шпионов о том, что делалось в Запорожье, и Потоцкий не знал ни о встречном движении Хмельницкого, ни о соединении его с Тугай-беем. Предприятию Богдана помогли не только его личный ум и опытность при благоприятных политических обстоятельствах; но, несомненно, на его стороне в эту эпоху оказалась и значительная доля слепого счастья. Главный неприятельский вождь, то есть коронный гетман, как будто бы задался мыслью всеми зависящими от себя средствами облегчить Хмельницкому успех и победу. Так хорошо он распорядился находившимися в его руках военными силами! Около обоих гетманов собрались прекрасно вооруженные кварцяные полки, надворные панские хоругви и реестровое казачество – всего не менее 15 000 по тому времени отборного войска, которое в искусных руках могло бы раздавить каких-нибудь четыре тысячи Богдановых гультяев и запорожцев, хотя бы и подкрепленных таким же количеством ногаев. Но, с пренебрежением относясь к силам противника и не слушая возражений своего товарища Калиновского, Потоцкий думал предпринять простую военную прогулку и, ради удобств похода, принялся дробить свое войско. Он отделил шесть тысяч и послал их вперед, вручив предводительство сыну своему Стефану, конечно предоставляя ему случай отличиться и заранее заслужить гетманскую булаву, а в товарищи ему дал казацкого комиссара Шемберга. Большинство этого передового отряда как бы нарочно составлено было из реестровых казацких полков; хотя при сем их вновь привели к присяге на верность Речи Посполитой, но было большим легкомыслием доверять им первую встречу с возмутившимися их сородичами. Мало того, и самый передовой отряд подразделен на две части: около 4000 реестровых казаков с некоторым количеством наемных немцев посажены на байдаки или речные суда и Днепром из Черкас отправлены под Кодак с малыми пушками и с запасами боевых и съестных припасов; а другая часть, до 2000 гусарской и драгунской конницы, с молодым Потоцким пошла степной дорогой также к Кодаку, под которым эти две части должны были соединиться. Сия вторая часть должна была следовать невдалеке от днепровского берега и постоянно сохранять связь с речной флотилией. Но эта связь скоро утратилась: конница двигалась не спеша, с роздыхами; а флотилия, уносимая течением, ушла далеко вперед.

Те же татарские разъезды, которые прекратили полякам вести с Запорожья, наоборот, помогали Богдану от перехваченных и пытаных шпионов вовремя узнать о походе гетманов и разделении их войска на отряды. Он оставил пока в стороне крепость Кодак с ее четырехсотенным гарнизоном и также двигался по правобережью Днепра навстречу Стефану Потоцкому. Само собой разумеется, он не замедлил воспользоваться обособленной флотилией реестровых и выслал расторопных людей, которые вошли с ними в сношения, и горячо убеждали их встать заодно на защиту своего угнетенного народа и своих попранных казацких прав против угнетателей. Реестровыми полками в то время, как известно, начальствовали нелюбимые полковники из поляков или столь же нелюбимые украинцы, державшие сторону ляхов, каковы Барабаш, бывший в этой флотилии за старшего, и Ильяш, отправлявший здесь должность войскового есаула. По странной неосторожности Потоцкого, в числе старшины находился и Кречовский, лишенный Чигиринского полка после бегства Хмельницкого и, разумеется, легко склонившийся теперь на его сторону. Убеждения, в особенности вид татарской орды, пришедшей на помощь, подействовали. Реестровые возмутились и перебили наемных немцев и своих начальников, в том числе Барабаша и Ильяша. После того с помощью своих судов они переправили на правый берег остальных татар Тугай-бея; а сии последние с помощью своих коней помогли им немедля присоединиться к лагерю Хмельницкого; туда же доставлены были с судов пушки, съестные и боевые припасы.

Таким образом, когда Стефан Потоцкий столкнулся с Хмельницким, он со своими 2000 очутился против 10 или 12 тысяч неприятелей. Но и сим не ограничилась перемена в числах. Бывшие в сухопутном отряде реестровые казаки и драгуны, набранные из украинцев, не замедлили перейти к Хмельницкому. С Потоцким остались только польские хоругви, заключавшие менее одной тысячи человек. Встреча произошла на болотистых берегах Желтых вод, левого притока Ингульца. Несмотря на малочисленность своей дружины, молодой Потоцкий и его товарищи не потеряли мужества; они окружили себя табором из возов, быстро возвели шанцы или окопы, выставили на них пушки и предприняли отчаянную оборону в надежде на выручку со стороны главного войска, куда отправили гонца с известием. Но гонец этот, перехваченный татарскими наездниками, был издали показан полякам, для того чтобы они оставили всякую надежду на помощь. Несколько дней они храбро защищались; недостаток съестных и боевых припасов заставил их склониться на переговоры. Хмельницкий предварительно потребовал выдачи пушек и заложников; Потоцкий согласился тем легче, что без пороху пушки были уже бесполезны. Переговоры, однако, кончились ничем, и сражение возобновилось. Сильно теснимые поляки вздумали начать отступление и табором двинулись через балку Княжие Байраки; но тут попали в самую неудобную местность, были окружены казаками и татарами и после отчаянной обороны частью истреблены, частью забраны в плен. В числе последних находились: сам Стефан Потоцкий, который вскоре умер от ран, комиссар казацкий Шемберг, Ян Сапега, гусарский полковник знаменитый впоследствии Стефан Чарнецкий, не менее известный потом Ян Выговский и некоторые другие представители польского и западнорусского рыцарства. Погром этот совершился приблизительно 5 мая.

Когда горсть польских жолнеров гибла в неравном бою, гетманы с главным войском беспечно стояли недалеко от Чигирина и значительную часть времени проводили в попойках и банкетах; их огромный обоз изобиловал бочками с медом и вином. Соединившиеся с ними украинские паны щеголяли друг перед другом не только роскошью своего оружия и сбруи, но также обилием всяких запасов, дорогой посуды и множеством тунеядной прислуги. Льстецы-прихлебатели старались острить насчет жалких гультяев, которых-де, по всей вероятности, передовой отряд уже разгромил и, обремененный добычей, теперь тешится ловами в степях, не спеша с посылкой известий. Однако это довольно продолжительное отсутствие известий от сына начинало беспокоить старого Потоцкого. Ходили уже какие-то тревожные слухи; но им пока не верили. Вдруг к нему прискакал гонец от Гродзицкого, коменданта Кодацкой крепости, с письмом, уведомлявшим о соединении татар с казаками, об измене речного отдела и переходе реестровых на сторону Хмельницкого; в заключение он, конечно, просил подкрепления своему гарнизону. Эти вести как громом поразили гетмана; от обычной своей надменности и самоуверенности он тотчас перешел к малодушному отчаянию за судьбу сына. Но вместо того, чтобы спешить к нему на помощь, пока еще было время и еще держалась горсть храбрых, он начал писать к королю через канцлера Оссолинского, изображая отчизну в крайней опасности от соединения орды с казачеством и умоляя спешить с посполитым рушением; иначе погибла Речь Посполитая! А затем он двинулся в обратный поход к Черкасам, и только тут настигли его немногие беглецы, спасшиеся от желтоводского погрома. Гетманы поспешно отступили далее, к середине польских владений, и в раздумье остановились на берегах Роси, около города Корсунь. Здесь они окопались, имея до 7000 хорошего войска, и ожидали на помощь к себе князя Еремию Вишневецкого с его шеститысячным отрядом.

Хмельницкий и Тугай-бей оставались три дня на месте своей желтоводской победы, приготовляясь к дальнейшему походу и устраивая свою рать, которая значительно увеличилась вновь прибывшими татарами и украинскими повстанцами. Затем они поспешили следом за отступавшими гетманами и в половине мая явились перед Корсунью. Первые нападения на укрепленный польский лагерь были встречены частой пушечной пальбой, от которой нападавшие понесли значительные потери. Польские наездники захватили в плен несколько татар и одного казака. Гетман велел их допросить под пыткой о числе неприятелей. Казак уверял, что одних украинцев пришло 15 000, а татар идут все новые и новые десятки тысяч. Легковерный и легкомысленный Потоцкий пришел в ужас при мысли, что неприятель окружит его со всех сторон, подвергнет осаде и доведет до голода; а тут еще кто-то уведомил его, что казаки хотят спустить Рось и отнять воду у поляков, для чего уже начали работы. Гетман совсем потерял голову и решил покинуть свои окопы. Напрасно товарищ его Калиновский настаивал, чтобы на следующий день дать решительную битву. Потоцкий ни за что не соглашался на такой рискованный шаг, и тем более, что следующий день приходился на понедельник. На возражения Калиновского он крикнул: «Я здесь плебан, и в моем приходе викарий должен передо мной молчать!» Войску приказано оставить тяжелые возы, а взять только легкие для табора, по известному количеству на каждую хоругвь. Во вторник ранним утром войско выступило из лагеря и двинулось в поход к Богуславу табором, устроенным в 8 отрядов с пушками, пехотой и драгунами в передних и задних рядах и с панцирной или гусарской конницей по бокам. Но двигалось оно вообще тяжело и нестройно, плохо предводительствуемое. Великий коронный гетман, страдавший подагрой, по обыкновению, ехал полупьяный в карете; а польного гетмана мало слушались; притом он не владел хорошим зрением и был близорук. На Богуслав вели две дороги, одна полями, прямая и открытая, другая лесами и холмами, окольная. И тут Потоцкий сделал самый неудачный выбор: он велел идти последней дорогой, как более защищенной от неприятелей. Среди коронного войска оставалось еще некоторое количество реестровых казаков, которым гетман продолжал доверять, несмотря на события, и даже из них были выбраны проводники для сей окольной дороги. Эти казаки уже накануне дали знать Хмельницкому о предстоящем на завтра походе и его направлении. А он не замедлил принять свои меры. Часть казацкого и татарского войска скрытно в ту же ночь поспешила занять некоторые места по сей дороге, устроить там засады, засеки, накопать рвы и насыпать валы. Казаки обратили особое внимание на так называемую Крутую Балку, которую перекопали поперек глубоким рвом с шанцами.

Как только табор вступил в лесную местность, с обеих сторон ударили на него казаки и татары, осыпая пулями и стрелами. Несколько сот остававшихся у поляков реестровых казаков и украинских драгун воспользовались первым замешательством, чтобы перейти в ряды нападающих.

Табор кое-как еще двигался и оборонялся, пока не подошел к Крутой Балке. Тут он не мог преодолеть широкого и глубокого рва. Спустившиеся в долину передние возы остановились, а задние с горы продолжали быстро на них надвигать. Произошла страшная сумятица. Казаки и татары со всех сторон принялись штурмовать этот табор и, наконец, совершенно его разорвали и разгромили. Истребление поляков было облегчено тем же сумасбродным гетманом, который строго приказал рыцарству сойти с коней и обороняться в необычном для него пешем строю. Спаслись только те, которые не послушали сего приказа, да некоторое число служителей, которые вели господских коней и воспользовались ими для бегства. Весь табор и множество пленных сделались добычей победителей. В числе последних оказались оба гетмана; из наиболее видных панов их участь разделили: каштелян черниговский Ян Одживольский, начальник артиллерии Денгоф, молодой Сенявский, Хмелецкий и так далее. По заранее сделанному условию, казаки довольствовались добычей из дорогой утвари, оружия, сбруи, всяких уборов и запасов; коней и вообще скот делили пополам с татарами; а ясырь или пленники все отданы в руки татарам и уведены невольниками в Крым, где состоятельные должны были ждать выкупу в точно определенной для каждого сумме. Корсунский погром последовал спустя около 10 дней после желтоводского.

Произошло то, чего так боялись польские гетманы и украинские паны: восстание стало быстро распространяться по У крайне. Два поражения лучшего польского войска, желтоводское и корсунское, и плен обоих гетманов произвели ошеломляющее впечатление. Когда украинский народ воочию убедился, что враг совсем не так могуществен, как до того времени казалось, тогда глубоко затаенная в народных сердцах жажда мести и свободы воспрянула с необычайной силой и скоро полилась через край; повсюду началась жестокая кровавая расправа восставшей украинской черни со шляхтой и жидовством, которые не успевали спасаться в хорошо укрепленные города и замки. В лагерь Хмельницкого стали со всех сторон стекаться убегавшие от панов холопы и записываться в казаки. Богдан, передвинувший свой обоз от Корсуня вверх по Роси, в Белую Церковь, очутился во главе многочисленного войска, которое он принялся устраивать и вооружать с помощью отбитых у поляков оружия, пушек и снарядов. Приняв титул гетмана Войска Запорожского, он, кроме бывших шести полков реестровых, стал уряжать новые полки; назначал собственной властью полковников, есаулов и сотников. Отсюда же он рассылал по Украине своих посланцев и универсалы, призывавшие русский народ соединиться и единодушно подняться против своих угнетателей, поляков и жидов, но не против короля, который будто бы сам благоприятствует казакам.

Новый казацкий гетман, очевидно, был застигнут врасплох неожиданной удачей и пока неясно сознавал свои дальнейшие цели; притом, как человек опытный и пожилой, не доверял постоянству счастья, еще менее постоянству своих хищных союзников татар и опасался вызвать на борьбу с собой все силы и средства Речи Посполитой, с которыми был знаком довольно хорошо. Поэтому неудивительными являются его дальнейшие дипломатические попытки ослабить впечатление событий в глазах польского короля и польской знати и предупредить общее против себя ополчение или «посполитое рушене». Из Белой Церкви он написал королю Владиславу почтительное послание, в котором объяснял свои действия все теми же причинами и обстоятельствами, то есть нетерпимыми притеснениями от польских панов и урядников, смиренно испрашивал у короля прощения, обещал впредь верно служить ему и умолял возвратить Войску Запорожскому его старые права и привилеи. Отсюда можно заключить, что он еще не думал порывать связь Украины с Речью Посполитой. Но это послание уже не застало короля в живых. Неукротимая сеймовая оппозиция, неудачи и огорчения последних лет очень вредно отозвались на здоровье Владислава, еще не достигшего старости. Особенно угнетающим образом подействовала на него потеря семилетнего нежно любимого сына Сигизмунда, в котором он видел своего преемника. Начало украинского мятежа, поднятого Хмельницким, немало встревожило короля. Из Вильны он, полубольной, поехал со своим двором в Варшаву; но дорогой усилившаяся болезнь задержала его в местечке Меречи, где он и скончался 10 мая, следовательно не дожив до корсунского поражения; не знаем, успел ли он получить известие о желтоводском погроме. Эта неожиданная кончина такого короля, каким был Владислав, являлась новым и едва ли не самым счастливым для Хмельницкого обстоятельством. В Польше наступила эпоха бескоролевья со всеми ее беспокойствами и неурядицами; государство в это время было наименее способно к энергичному подавлению украинского восстания.

Не ограничиваясь посланием к королю, плодовитый на письма Хмельницкий в то же время обратился с подобными примирительными посланиями к князю Доминику Заславскому, к князю Еремин Вишневецкому и некоторым другим панам. Суровее всех отнесся к его посланцам князь Вишневецкий. Он собирался идти на помощь гетманам, когда узнал об их поражении под Корсунем. Вместо всякого ответа Хмельницкому князь велел казнить его посланцев; а вслед за тем, видя свои огромные левобережные владения охваченными мятежом, покинул свою резиденцию Лубны с 6000 собственного хорошо вооруженного войска, направился в Киевское Полесье и под Любечем переправился на правую сторону Днепра. В Киевщине и на Волыни у него также были обширные владения, и тут он начал энергичную борьбу с украинским народом, призывая под свои знамена польскую шляхту, изгнанную из ее украинских поместий. Жестокостями своими он превзошел восставших, без пощады истребляя огнем и мечом все попадавшие в его руки селения и жителей. Хмельницкий, отправляя в разные стороны отряды для поддержки украинцев, выслал против Вишневецкого одного из наиболее предприимчивых полковников своих, Максима Кривоноса, и некоторое время эти два противника боролись с переменным счастьем, соперничая друг с другом в разорении городов и замков Подолии и Волыни. В иных местах тех же областей, а также в Киевщине, Полесье и Литве действовали более или менее удачно полковники Кречовский, Ганжа, Сангирей, Остап, Голота и другие. Многие города и замки перешли в руки казаков, благодаря содействию православной части их населения. В эту эпоху и пресловутая крепость Кодак попала в руки казаков; для добывания его послан был Нежинский полк.

Отправленные Хмельницким посланцы с письмом к королю и изложением казацких жалоб, за кончиной сего последнего, должны были представить это письмо и жалобы сенату или панам-раде, во главе которых во время бескоролевья обыкновенно находился примас, то есть архиепископ Гнездинский, имевший на это время значение королевского наместника. На ту пору примасом был престарелый Матвей Лубенский. Сенаторы, собравшиеся в Варшаве на сейм конвокацийный, не спешили ответом и, желая выиграть время до избрания нового короля, вступили в переговоры с Хмельницким; для чего назначили особую комиссию с известным Адамом Киселем во главе. Снаряжаясь в казачий лагерь, Кисель немедленно вступил в переговоры с Богданом, отправил к нему свои велеречивые послания и убеждал его воротиться с повинной в лоно их общей матери отчизны, то есть Речи Посполитой. Хмельницкий не уступал ему в искусстве писать смиренные, ласковые, но бессодержательные послания. Условились, однако, во время переговоров соблюдать род перемирия, но оно не осуществилось. Князь Еремия Вишневецкий не обращал на него никакого внимания и продолжал военные действия; отряд его войска в глазах Киселя напал на Острог, занятый казаками. Вишневецкий по-прежнему свирепствует, вешает, сажает на кол украинцев. Кривонос берет город Бар; другие казацкие отряды захватывают Луцк, Клевань, Олыку и прочие. Казаки и поспольство, в свою очередь, свирепствуют против шляхты, причем шляхтянок берут себе в жены, и в особенности беспощадно вырезывают жидов. Чтобы спасти жизнь, многие жиды принимали христианство, но большей частью притворно, и, бежав в Польшу, там возвращались к вере отцов. Летописцы говорят, будто в это время вообще в Украине не осталось ни одного жида. Точно так же и шляхта, покидая свои имения, бросилась спасаться с женами и детьми вглубь Польши; а те, кои попадали в руки восставших холопов, беспощадно подвергались избиению.

Между тем сенат принимал кое-какие меры дипломатические и военные. Он принялся писать ноты в Крым, Константинополь, господарям Волошскому и Молдавскому, пограничным московским воеводам, склоняя всех к миру или помощи Речи Посполитой и обвиняя во всем изменника и мятежника Хмельницкого. В то же время было предписано панам с их вооруженными отрядами собираться в Глинянах, недалеко от Львова. Так как оба гетмана были в плену, то предстояло назначить им преемников или заместителей. Общий голос шляхты указывал, прежде всего, на воеводу русского, князя Еремию Вишневецкого; но своим надменным, жестким и сварливым характером он нажил себе многих противников среди знатных панов; в их числе был коронный канцлер Оссолинский. Сенат прибег к необычайной мере: вместо двух гетманов он назначил войску трех начальников или региментарей; а именно: воеводу сандомирского князя Доминика Заславского, коронного подчашего Остророга и коронного хорунжего Александра Конец-польского. Этот неудачный триумвират сделался предметом насмешек и острот. Казаки дали его членам такие прозвания: князя Заславского назвали «периной» за его ласковый, мягкий нрав и богатство, Остророга – «латиной» за уменье много говорить по-латыни, а Конецпольского – «детиной» по причине его молодости и отсутствия талантов. Вишневецкий назначен был только одним из военных комиссаров, приданных в помощь трем региминтарям. Гордый воевода не вдруг примирился с такими назначениями и некоторое время со своим войском держался особо. К нему примкнула и часть панов со своими надворными хоругвями и поветовым ополчением; другая часть соединилась с региминтарями. Оба войска наконец сошлись вместе, и тогда образовалась сила в 30–40 тысяч одних хорошо устроенных жолнеров, не считая большого количества вооруженной обозовой челяди. Польские паны собрались на эту войну с большой пышностью: они являлись в дорогих нарядах и богатом вооружении, со множеством слуг и возов, обильно нагруженных съестными и питейными припасами и столовой утварью. В лагере у них происходили пиры и попойки; самоуверенность и беспечность их сильно возросли при виде столь многочисленного собравшегося войска.

Хмельницкого упрекают в том, что он потерял много времени в Белой Церкви, не воспользовался своими победами и после Корсуня не поспешил вглубь почти беззащитной тогда Польши, чтобы там решительным ударом закончить войну. Но едва ли такое обвинение вполне основательно. Казацкому вождю предстояло организовать войско и уладить всякие внутренние и внешние дела на Украине; а победоносное его шествие могли замедлить встречные большие крепости. Притом обращения поляков в Крым и Константинополь не остались бесплодными. Султан пока колебался принять сторону мятежника и сдерживал хана от дальнейшей помощи Хмельницкому. Московское правительство хотя и сочувственно относилось к его восстанию, но косо смотрело на его союз с басурманами. Впрочем, оно не давало и помощи против крымцев, которую поляки требовали на основании последнего договора, заключенного А. Киселем, а выставило только наблюдательное войско близ границы. Искусные переговоры Хмельницкого с Константинополем и Бахчисараем, однако, мало-помалу привели к тому, что хан, получив согласие султана, снова двинул орду на помощь казакам, и на сей раз в гораздо большем числе. В ожидании этой помощи Хмельницкий снова выступил в поход, направился к Константинову и взял этот город. Но, узнав о близости неприятельского войска и не имея еще под рукой татар, он отступил и стал обозом под Пилявцами. Поляки отобрали назад Константинов и здесь расположились укрепительным лагерем. Среди военачальников пошли частые совещания и споры о том, оставаться ли на сем удобном для обороны месте или наступать далее. Более осторожные, в том числе и Вишневецкий, советовали остаться и не идти к пилявцам, в местность очень пересеченную и болотистую, лежащую у верховьев Случи. Но противники их превозмогли, и решено было наступать далее. Польское многоначалье и неспособный триумвират немало благоприятствовали делу Хмельницкого.

Под Пилявцами польское войско стало обозом недалеко от казацкого в тесном и неудобном месте. Начались ежедневные стычки и отдельные нападения; региментари, зная, что орда еще не пришла, все собирались ударить всеми силами на укрепленный казацкий лагерь и небольшую пилявецкую крепость, которую они презрительно называли «курником», но все как-то медлили; а Хмельницкий также уклонялся от решительного сражения в ожидании орды. Со свойственной ему находчивостью он прибег к хитрости. 21 сентября (нов. стиля), в понедельник, по заходе солнца к нему подошел пока трехтысячный передовой татарский отряд; а хан должен был явиться еще дня через три. Хмельницкий встретил отряд с пушечной пальбой и большим шумом, продолжавшимися целую ночь, как будто прибыл сам хан с ордой; что поселило уже тревогу в польском стане. На следующий день против поляков высыпали многочисленные толпы татар с криком «Аллах! Аллах!». Завязавшиеся отдельные стычки скоро, благодаря подкреплениям с той и другой стороны, превратились в большое сражение; оно было неудачно для поляков, вожди которых явно оробели и плохо поддерживали друг друга. Они были так мало осведомлены, что приняли за ордынцев переодетую в татарские лохмотья казацкую голоту, которая вместе с татарами призывала на помощь Аллаха. А казацкие полки Хмельницкий поощрял своим обычным кликом: «За веру, молодцы, за веру!» Сбитые с поля и убедясь в невыгоде своего местоположения, поляки упали духом. Региментари, комиссары и главные полковники по окончании боя, не сходя с коней, учинили военную раду. Решено отступать табором к Константинову, чтобы занять более удобное положение, и дано приказание в ночь изготовить табор, то есть установить воза в известном порядке. Но некоторые знатные паны, с самим князем Домиником во главе, дрожавшие за свой дорогой скарб, потихоньку под покровом ночи отправили его вперед, а за ним последовали и сами. Уже одно передвижение возов для табора в ночной темноте произвело немалый беспорядок; а когда распространилась весть, что начальники утекают и покидают войско на жертву татарской орде, им овладела страшная паника; послышался лозунг «спасайся, кто может!». Целые хоругви бросались на коней и предавались отчаянной скачке. Самые храбрые, в том числе Еремия Вишневецкий, были увлечены общим потоком и позорно бежали, чтобы не попасть в татарский плен.

Поутру в середу 23 сентября казаки нашли польский лагерь опустевшим и сначала не верили своим глазам, опасаясь засады. Убедясь в действительности, они усердно принялись выгружать наполненные всяким добром польские возы. Никогда ни прежде, ни после не доставалась им так легко и такая огромная добыча. Одних возов, окованных железом, именуемых «скарбники», оказалось несколько тысяч. В лагере нашли и гетманскую булаву, позолоченную и украшенную дорогими камнями. После Корсуня и Пилявиц казаки ходили в богатых польских уборах; а золотых, серебряных вещей и посуды они набрали столько, что за дешевую цену продавали их киевским и другим ближним купцам целые вороха. Любостяжательный Хмельницкий, конечно, взял себе львиную долю из сей добычи. После Желтых вод и Корсуня, заняв снова свое суботовское поместье и Чигиринский двор, он теперь отправил туда, как говорят, несколько бочек, наполненных серебром, часть которых велел закопать в потаенных местах. Но еще важнее богатства было то высокое значение, которое троекратный победитель поляков получил теперь в глазах не только своего народа, но и всех соседей. Когда на третий день после бегства поляков под Пилявцы прибыла орда с калгой-султаном и Тугай-беем, казалось, что Польше было не под силу более бороться с могущественным казацким гетманом. У нее не было готового войска, и дорога в самое сердце ее, то есть в Варшаву, была открыта. Хмельницкий вместе с татарами действительно двинулся в ту сторону; но по дороге к столице надлежало овладеть двумя крепкими пунктами, Львовом и Замостьем.

Один из самых богатых торговых городов Речи Посполитой, Львов в то же время был хорошо укреплен, снабжен достаточным количеством пушек и снарядов; а гарнизон его подкрепился частью польских беглецов из-под Пилявиц. Но тщетно львовские городские власти умоляли Еремию Вишневецкого принять у них начальство; собравшаяся около него шляхта даже провозглашала его великим коронным гетманом. Он помог только устроить оборону и затем уехал; а предводительство здесь вручено было искусному в военном деле Христофору Гродзицкому. Население Львова, состоявшее из католиков, униатов, армян, жидов и православных русинов, вооружилось, собрало большие денежные суммы на военные издержки и довольно единодушно решило защищаться до последней крайности. Сами православные принуждены были скрывать свое сочувствие делу казаков и помогать обороне ввиду решительного преобладания и одушевления католиков. Скоро показались полчища татарские и казацкие; они ворвались в предместья и начали осаду города и верхнего замка. Но граждане мужественно защищались, и осада затянулась. Простояв здесь более трех недель, Хмельницкий, по-видимому щадивший город и уклонявшийся от решительного приступа, согласился взять большой окуп (700 000 польских злотых) и, поделив его с татарами, 24 октября снял свой лагерь. Калга-султан, обремененный добычей и пленниками, двинулся к Каменцу; а Хмельницкий с Тугай-беем пошел на крепость Замостье, которую и осадил своими главными силами; меж тем отдельные загоны татарские и казацкие рассеялись по соседним краям Польши, везде распространяя ужас и опустошение.

Нашествие казацких и татарских полчищ, а также слухи о враждебном настроении Москвы, вообще крайняя опасность, в которой очутилась тогда Речь Посполитая, заставили наконец поляков поспешить избранием короля. Главными претендентами явились два брата Владислава IV: Ян Казимир и Карл Фердинанд. Оба они находились в духовном звании: Казимир во время своих заграничных скитаний вступил в Орден иезуитов и потом получил от папы сан кардинала, по смерти же старшего брата принял номинально титул короля Шведского; а Карл имел сан епископа (Вроцлавского, потом Плоцкого). Младший брат щедро тратил свои богатства на угощение шляхты и на подкупы, чтобы добиться короны. Сторону его держали и некоторые знатные паны, например воевода русский Еремия Вишневецкий, его приятель воевода киевский Тышкевич, коронный подканцлер Лещинский и прочие. Но партия Яна Казимира была многочисленнее и сильнее. Во главе ее стоял коронный канцлер Оссолинский, к ней принадлежал и воевода брац-лавский Адам Кисель; ее усердно поддерживала своим влиянием вдовствующая королева Мария Гонзага вместе с французским послом, который уже составил план ее будущего брака с Казимиром. Наконец, за последнего объявило себя казачество, и Хмельницкий в своих посланиях к панам-раде прямо требовал, чтобы Ян Казимир был избран королем, а Еремия Вишневецкий отнюдь не был бы утвержден коронным гетманом, и только в том случае обещал прекратить войну. После многих споров и отсрочек сенаторы убедили королевича Карла отказаться от своей кандидатуры, и 17 ноября нового стиля, избирательный варшавский сейм довольно единодушно остановился на выборе Яна Казимира. Спустя три дня он присягнул на обычных pacta conventa. Эти ограничительные для короля условия, впрочем, на сей раз дополнились еще некоторыми: например, королевская гвардия не могла быть составлена из иноземцев и должна приносить присягу на имя Речи Посполитой.

Благодаря мужественной обороне гарнизона, предводимого Бейером, осада Замостья также затянулась. Но Вейер настоятельно требовал помощи и уведомлял сенаторов о своем тяжелом положении. Поэтому, когда выбор Яна Казимира был обеспечен, новый король, не дожидаясь окончания всех формальностей, поспешил воспользоваться заявлением преданности к себе со стороны Хмельницкого и отправил знакомого ему волынского шляхтича Смяровского под Замостье с письмом, в котором приказывал немедленно снять осаду и воротиться в Украину, где и ожидать комиссаров для переговоров об условиях мира. Хмельницкий с почетом принял королевского посланца и выразил готовность исполнить королевскую волю. Некоторые полковники, с Кривоносом во главе, и обозный Чернота возражали против отступления; но хитрый посланец постарался возбудить в Хмельницком подозрение в чистоте намерений самого Кривоноса и его сторонников. Вероятно, наступившая зима, трудности осады и большие потери в людях также повлияли на решение гетмана, который или не знал, или не хотел обратить внимания на то, что крепость уже была в крайнем положении вследствие начинавшегося голода. Хмельницкий вручил Смяровскому ответ королю с выражением своей преданности и покорности; а 24 ноября он отступил от Замостья, взяв с замойских мещан небольшой окуп для татар Тугай-бея. Последний пошел в степи, а казацкий обоз и пушки потянулись на Украину. Очевидно, казацкий гетман все еще колебался в своих конечных целях, не находил точки опоры для обособления Малороссии и потому медлил полным разрывом с Речью Посполитой, ожидая чего-то от новоизбранного короля. В действительности вместе с прекращением польского бескоролевья прекращались и наиболее благоприятные условия для освобождения Украины. Отступление от Львова и Замостья является до некоторой степени поворотным пунктом от непрерывного ряда успехов к долгой, истребительной и запутанной борьбе двух народностей и двух культур: русской и польской.

Вся Украина на левой стороне Днепра, а по Случ и Южный Буг на правой в это время не только была очищена от польских панов и жидовства, но и все крепкие города и замки на этом пространстве были заняты казаками; нигде не развевалось польское знамя. Естественно, русский народ радовался, что он навсегда освободился от польско-жидовского ига, а потому везде с торжеством встречал и провожал виновника своего освобождения; священники принимали его с образами и молебнами; бурсаки (особенно в Киеве) произносили ему риторичные панегирики; причем называли его Роксоланским Моисеем, сравнивая с Макавеями и тому подобное; простой народ шумно и радостно приветствовал его. А сам гетман шествовал через города и местечки на богато убранном коне, окруженный полковниками и сотниками, щеголявшими роскошной одеждой и сбруей; за ним несли отбитые польские знамена и булавы и везли пленных шляхтянок, которых знатные и даже простые казаки большей частью разбирали себе в жены. Не дешево обошлись народу это пока кажущееся освобождение и эти трофеи. Огонь и меч произвели уже немалое опустошение в стране; уже много населения погибло от меча и плена, и главным образом не от неприятелей поляков, а от союзников татар. Эти хищники, столь жадные до ясыря, не ограничивались пленом поляков, на который имели право по условию; а нередко захватывали в неволю и коренное русское поспольство. Особенно забирали они тех молодых ремесленников, которые следовали шляхетской моде и подбривали себе кругом голову, отпуская наверху чуприну на польский образец; татары делали вид, что принимают их за поляков.

Как бы то ни было, Богдан воротился на Украину почти полным хозяином страны. Он заехал в Киев и поклонился киевским святыням, а потом отправился к себе в Чигирин, в котором основал теперь гетманскую резиденцию. Только Переяслав делил иногда эту честь с Чигирином. Если верить некоторым известиям, первым делом Хмельницкого по возвращении на Украину было обвенчаться со своей старой привязанностью и кумой, то есть женой спасшегося бегством подстаросты Чаплинского, на что он будто бы получил разрешение от одного греческого иерарха, остановившегося в Киеве проездом в Москву. Затем он продолжал начатую после Корсуня организацию казацкого войска, которое все увеличивалось в объеме; так как к нему приписывались не только масса поспольства и крестьян, но и многие горожане; а в городах с Магдебургским правом даже бургомистры и райцы покидали свои уряды, брили бороду и приставали к войску. По словам летописца, в каждом селе трудно было найти кого-либо, который или бы сам не пошел, или сына, или слугу-паробка не послал в войско; а в ином дворе уходили все, оставив только одного человека для присмотра за хозяйством. Кроме присущей малорусскому народу воинственности, кроме стремления упрочить за собой освобождение от панской неволи или от крепостного права, тут действовала и приманка огромной добычи, которой казаки обогатились в польских обозах после одержанных побед, а также в польских и жидовских хозяйствах, подвергшихся разграблению. Вместе с приливом людей расширялась и самая войсковая территория. Войско уже не могло ограничиться прежними шестью местными полками Киевского воеводства; иной полк имел бы больше 20 000 казаков, а сотня более 1000. Теперь на обеих сторонах Днепра постепенно образовывались новые полки, получавшие название по своим главным городам. Собственно на Правобережной Украине прибавилось пять или шесть полков, каковы: Уманский, Лисянский, Паволоцкий, Кальницкий и Киевский, да еще в Полесье Озручский. Главным же образом они размножились на Левобережной Украине, на которой до Хмельницкого был только один полный, Переяславский; теперь образовались там полки: Нежинский, Черниговский, Прилуцкий, Миргородский, Полтавский, Ирклеевский, Ичанский и Зеньковский. Всего, таким образом, в эту эпоху явилось до 20 или более реестровых полков. Каждый из них надобно было устроить полковой старшиной, распределить сотнями по известным местечкам и селам, снабдить по возможности вооружением и боевыми припасами и так далее. Чигиринский полк гетман оставил за собой, Переяславский дал Лободе, Черкасский Воронченке, Каневский Кутаку, в остальные назначил Нечая, Гирю, Мороза, Остапа, Бурлая и других.

Наряду с внутренним устройством Украины и казачества Богдан в это время усердно занимался и внешними сношениями. Его успешная борьба с Польшей привлекала на него общее внимание, и в его Чигиринскую резиденцию съехались послы почти от всех соседних держав и владетелей с поздравлениями, подарками и разными тайными предложениями кто дружбы, кто союза против поляков. Были послы от крымского хана, потом от господарей Молдавии и Валахии, от князя Семиградского Юрия Ракочи (бывшего претендента на польский трон) и, наконец, от царя Алексея Михайловича. Хмельницкий довольно искусно изворачивался среди их разнообразных интересов и предложений и сочинял им ответные грамоты.

Ян Казимир, насколько позволяли ему власть и средства, начал готовить войско для подавления украинского восстания. Вопреки желанию большинства шляхты, он не утвердил Вишневецкого в гетманском достоинстве, ибо против него продолжала действовать часть сенаторов, с канцлером Оссолинским во главе; да и сам новый король не благоволил к нему, как бывшему противнику своей кандидатуры; вероятно, не остались без внимания и настойчивые требования Хмельницкого, чтобы Вишневецкому не давали гетманскую бумагу. В ожидании, пока освободятся из татарского илена Потоцкий и Калиновский, Ян Казимир взял в собственные руки руководство военными делами. А между тем в январе наступившего 1649 года к Хмельницкому отправлена была для переговоров обещанная комиссия, во главе которой вновь поставлен известный Адам Кисель. Когда комиссия со своей свитой переправилась под Звяглем (Новгород-Волынский) через реку Случ и вступила в пределы Киевского воеводства, то есть Украины, то она была встречена одним казацким полковником (Донцом), назначенным для ее сопровождения; но по дороге в Переяслав население принимало ее враждебно и отказывало доставлять ей продовольствие; народ не желал никаких переговоров с ляхами и считал поконченными всякие с ними отношения. В Переяславе хотя гетман сам вместе со старшиной встретил комиссию, с военной музыкой и пушечной пальбой (9 февраля), однако Адам Кисель тотчас убедился, что это был уже не прежний Хмельницкий с его уверениями в преданности королю и Речи Посполитой; теперь тон Богдана и его окружавших был гораздо выше и решительнее. Уже при церемонии вручения ему от имени короля гетманских знаков, именно булавы и знамени, один подпивший полковник прервал риторичное слово Киселя и выбранил панов. Сам Богдан с явным равнодушием отнесся к сим знакам. Последовавшие затем переговоры и совещания не привели к уступкам с его стороны, несмотря на все медоточивые речи и убеждения Киселя. Хмельницкий по обыкновению своему часто напивался и тогда грубо обращался с комиссарами, требовал выдачи своего врага Чаплинского и грозил ляхам всякими бедствиями; грозил истребить дуков и князей и сделать короля «вольным», чтобы он мог одинаково рубить головы провинившимся и князю, и казаку; а себя самого называл иногда «единовластителем» и даже «самодержцем» русским; говорил, что прежде он воевал за собственную обиду, а теперь будет сражаться за православную веру. Полковники хвастались казацкими победами, прямо насмехались над ляхами и говорили, что они уже не прежние, не Жолкевские, Ходкевичи и Конецпольские, а Тхоржевские (трусы) и Зайончковские (зайцы). Напрасно также комиссары хлопотали об освобождении пленных поляков, особенно взятых в Кодаке, Константинове и Баре.

Наконец комиссия едва добилась согласия заключить перемирие до Троицына дня и уехала, увозя с собой некоторые предварительные условия мира, предложенные гетманом, а именно: чтобы в Киеве или на Украине самого названия унии не было, также чтобы не было иезуитов и жидов, чтобы киевский митрополит заседал в сенате, а воевода и каштелян были бы из православных, чтобы гетман казацкий подчинен был прямо королю, чтобы Вишневецкий не был коронным гетманом и так далее. Определение казацкого реестра и других условий мира Хмельницкий отлагал до весны, до общего собрания полковников и всей старшины и до будущей комиссии, имеющей прибыть на реку Росаву. Главной причиной его неуступчивости, по-видимому, было не столько присутствие тогда в Переяславе иноземных послов и надежда на помощь соседей, сколько неудовольствие народа или, собственно, черни, которая явно роптала на эти переговоры и бранила гетмана, опасаясь, чтобы он ее снова не отдал в крепостное состояние польским панам. Хмельницкий иногда высказывал комиссарам, что с сей стороны самой его жизни грозит опасность и что без согласия войсковой рады он не может ничего сделать. Как ни было неудачно и на сей раз посольство Адама Киселя с комиссией и как ни порицали многие вельможи сего православного русина, обвиняя его чуть ли не в измене Речи Посполитой и в тайных соглашениях со своим единоплеменником и единоверцем Хмельницким (которого некоторые интеллигентные поляки называли Запорожским Макиавелем); однако король оценил направленные к умиротворению труды престарелого и уже одолеваемого болезнями воеводы Брацлавского: в то время умер воевода киевский Януш Тышкевич, и Ян Казимир дал Киевское воеводство Киселю, повысив его тем в сенаторском ранге, к еще большему неудовольствию его товарищей панов-рады[6].

Как и следовало ожидать, заключенное Киселем перемирие не повело к миру: та и другая сторона готовилась к решительной борьбе и ожидала весны, чтобы возобновить войну. Ожесточение казаков, между прочим, выразилось и в убиении помянутого шляхтича Смяровского, при конце перемирия вновь посланного к Хмельницкому с письмом от короля. Заподозрив в нем шпиона, казаки его утопили. Поляки первые открыли военные действия. Оставив за собой главное командование, Ян Казимир взял себе в помощники трех региментарей: Фирлея, Лянцкоронского и уже известного нам Остророга. Коронное войско двинулось двумя колоннами: одна с Фирлеем на Заславль, другая с Лянцкоронским и Остророгом на Константинов и Межибож: князья Вишневецкий, Корецкий и некоторые другие паны со своими полками также ударили на условленную (демаркационную) линию Случ – Южный Буг и потеснили стоявшие вдоль нее казацкие отряды. Поляки выиграли несколько отдельных стычек и отобрали или сожгли несколько замков; а по линии Припяти удачно воевали против казаков отряды литовского гетмана Януша Радзивилла. Но недолго продолжался этот перевес на стороне поляков. К ним пришла весть, что Хмельницкий приближается с огромным будто бы 200-тысячным казацким войском и что вместе с ним идет сам хан Ислам-Гирей во главе 100 000 татар крымских, ногайских, перекопских и буджацких. (Цифры по крайней мере втрое увеличенные.) Польские региментари соединили свои силы и отступили к Збаражу; по их усильным просьбам, к ним примкнул и Вишневецкий, забыв свои личные обиды ради общего дела. Польское войско, в числе 15 000—20 000, стало обозом около Збаражского замка и окопалось. В первых числах июня подошли сюда Хмельницкий и хан. Первые попытки взять окопы штурмом были отбиты. Тогда казаки и татары со всех сторон обступили польский лагерь. Душой обороны явился все тот же малый ростом, но великий мужеством и неукротимый Вишневецкий. Когда окопы оказались слишком обширными, он не раз заставлял сокращать их или обносить лагерь новыми, еще более высокими валами. Хмельницкий близко окружил их своими шанцами, с которых громил неприятелей ядрами и картечью из нескольких десятков орудий. Осажденные укрывались от них, а также и от казацких пуль и татарских стрел, в норах и только в случаях штурма высыпали наверх. Около двух месяцев длилась эта отчаянная оборона. В польском лагере все продовольственные запасы были съедены; теперь ели кошек, собак, мышей и всякую падаль (коней еще в начале осады выпустили из обоза по недостатку корма), воду пили зараженную трупами; отчего свирепствовали болезни. Половина польского войска уже вымерла или пала в сражениях. Не раз поляки в отчаянии хотели покинуть лагерь и запереться в замке; но Вишневецкий всегда и энергично тому противился. Наконец, одному шляхтичу, переодетому русским крестьянином, удалось переплыть пруд и ползком по траве пробраться сквозь казацкие и татарские станы, потом дойти до короля и принести ему известие о крайнем положении войска в Збараже.

Ян Казимир, лично предводивший частью кварцяного войска и вяло собиравшегося посполитого рушеня, медленно двигался от Варшавы на Люблин и Замостье. Он остановился у Топорова, не зная о положении дел под Збаражем, когда к нему пришел вестник. Имея у себя 20 000—25 000 войска, король решил идти на помощь. Но оказалось, что разведочная часть у Хмельницкого была лучше устроена, и он от своих лазутчиков тотчас узнал о сем решении. Оставив под Збаражем часть своих сил, Богдан вместе с ханом тайком вышел из обоза и поспешил навстречу королю. Эта встреча произошла под Зборовом, в пяти милях от Збаража, 15 августа нового стиля. Окруженное со всех сторон казацкими и татарскими полчищами, королевское войско подверглось паническому ужасу, и едва не повторился пилявицкий погром. Но тут Ян Казимир показал много личного мужества и энергии; всюду бросаясь со шпагой в руке и с ободряющим словом, он успел восстановить порядок и сомкнуть колеблющийся табор; нападающим дан был отпор, и наступившая ночь прекратила сражение. Но положение поляков было отчаянное: долго выдерживать осаду в своем подвижном таборе они не могли бы уже по неимению запасов продовольствия. На военном совете возобладало предложение канцлера Оссолинского приготовиться к отчаянной обороне, но вместе с тем немедленно вступить в переговоры с ханом. К нему от имени короля было отправлено с татарским пленником письмо, в котором Ян Казимир с достоинством напоминал оказанную когда-то Владиславом IV услугу Ислам-Гирею (отпуск из плена); удивлялся его несправедливому нападению и предлагал возобновить приязненные отношения. Поутру сражение возобновилось; храбрая оборона поляков грозила затянуть здесь дело подобно тому, как было под Збаражем, что особенно не нравилось татарам. Хан послал королю благосклонный ответ на его письмо; тогда завязались мирные переговоры, к которым принужден был приступить и Хмельницкий.

А на следующий день уже состоялся двойной договор поляков с ордой и казаками. Сущность первого вращалась около дани, которою Польша вновь обязалась в отношении орды с уплатой и за прежние неуплаченные годы. С казаками, как бы по ходатайству хана, заключен мир, и притом на основании помянутых выше условий, которые были вручены Хмельницким комиссии Адама Киселя. А именно: 1. Запорожскому Войску возвращают все его права и привилегии. 2. Число реестрового войска определяется в 40 000, и в это число гетман принимает людей из имений равно королевских и шляхетских; а те, которые останутся вне реестра, должны воротиться в подданство или королевских замков, или своих панов шляхты. 3. Чигиринское староство состоит при булаве запорожского гетмана. 4. Всем участникам замятии полное прощение (амнистия). 5. Жиды не могут быть ни державцами, ни арендаторами, ни даже обывателями на Украине, где есть казацкие полки. 6. То же самое и иезуиты. 7. Относительно унии, церковных прав и имуществ будет постановлено на ближайшем сейме согласно с прежними привилеями, с желанием духовенства и киевского митрополита, которому предоставляется место в сенате. 8. Всякие достоинства и уряды в воеводствах Киевском, Брацлавском и Черниговском будут раздаваться только шляхте греческого исповедания. Наконец, 9. Казакам вольно курить горилку, варить пиво и мед и продавать, только не в розницу.

Заключение мира возвещено было войскам обеих сторон при звуках труб, котлов и пушечной пальбе. Хан обменялся подарками с королем; а Хмельницкий, получив в залог коронного маршалка Любомирского, лично приехал в польский лагерь и имел свидание с королем. При сем, по словам летописцев, этот Запорожский Макиавель упал в ноги королю, проливал слезы и уверял в своей преданности.

Успехи Хмельницкого на Украине (и на Волыни) сопровождались неудачами в другом, впрочем менее важном, театре войны, в Великом княжестве Литовском, где поляками предводительствовал польный литовский гетман Януш Радзивилл. Тут действовали казацкие вожди Гладкий, Голота, Подобойло и Кречовский. Сначала они имели успех; но потом потерпели ряд неудач, закончившихся поражением под Лоевом на Днепре, где пал и сам Кречовский.

Как ни обрадованы были поляки заключением мира, который избавил от явной гибели два их войска, под Збаражем и Зборовом, однако некоторые условия этого мира произвели на них весьма неприятное впечатление, и заранее можно было предвидеть, что они их не исполнят. Канцлер Оссолинский подвергся жестоким нареканиям и даже обвинению в измене за Зборовский договор. С другой стороны, хотя Хмельницкий с казаками возвращались победителями, однако среди украинского народа также высказывалось неудовольствие на возобновление подданства Речи Посполитой, а главным образом, конечно, на предстоявшее возвращение внереестрового казачества в панскую неволю; неопределенность и необеспеченность условий относительно унии и вообще церковных дел также ничего хорошего не обещали в близком будущем. Поэтому обе стороны вскоре по заключении мира стали нарушать его условия. Король снова отправил на Украину комиссию, с Адамом Киселем во главе, для переговоров с казацким гетманом об устройстве дел согласно со Зборовским договором. В качестве киевского воеводы Кисель водворился в киевском замке и был весьма дружески принят здесь Хмельницким. Началось составление реестра. Около 40 000 было зачислено гетманом в списки 15 или 16 полков. Но целая сотня тысяч казаков, если не более, оставшаяся вне реестра и долженствовавшая возвратиться в сословие посполитых, то есть крестьян, подняла великий шум на казацкой раде. Во главе недовольных стал удалой брацлавский полковник Данило Нечай (которого брат Иван был женат на дочери Хмельницкого Елене); они прямо укоряли Хмельницкого в измене народу и грозили выбрать другого гетмана.

Тогда Богдан принял в полки еще 40 000 под названием казаков «охочих» или «компанейных». Но эта мера далеко не удовлетворила народ, который никак не хотел примириться с той статьей договора, на основании которой многие польские паны и шляхта начали быстро возвращаться в свои украинские имения и требовать повиновения от бывших своих крестьян. Но трудно было восстановить крепостные отношения. В некоторых местах крестьяне сами назначали себе уплату небольшого оброка своему пану и отказывались от всякого дальнейшего подчинения. В других они прямо грозили смертью возвращавшимся панам и нередко приводили в исполнение свою угрозу, чем многих заставили вновь бежать из Украины в Польшу. В-третьих, паны, вопреки договору, успевали окружить себя вооруженными отрядами и принимались жестокими казнями смирять непокорных. Сам Богдан, по требованию поляков, не ограничился универсалами о послушании крестьян помещикам, но вначале пытался также прибегать к строгим мерам и даже к казням. Однако распространившиеся волнения, мятежи и бегство украинцев за московский рубеж скоро принудили его отказаться от подобных мер.

Вообще в этом случае ясно обнаружилось влияние польского общественного склада на казацком гетмане. Очевидно, он так проникнут был польскими шляхетскими понятиями, что и на Украине думал поддержать разделение народа на привилегированное сословие и крепостное состояние, приравнивая наделенное поместьями реестровое казачество к польской шляхте. Большинство казацкой старшины, конечно, сочувствовало подобным стремлениям; но массе простого народа они были ненавистны; польская шляхта также не хотела признавать казачество за равное себе сословие.

Неслыханная и постоянная удача оказала заметное влияние на характер и дальнейшие замыслы Богдана. В силу договора признанный пожизненным гетманом Запорожского войска, он, естественно, мечтал уже об особом, хотя бы и вассальном, княжестве, завел при себе род гвардии или телохранителей из нескольких тысяч казаков и наемных татар и даже начал обнаруживать династические планы. Образцы подобного рода вассальных владетелей были у него перед глазами. Это господари Валахии и Молдавии и воевода Трансильвании – все трое бывшие в то время данниками турецкого султана. Не надеясь добиться такого положения от Речи Посполитой и предвидя скорое возобновление борьбы с нею, Хмельницкий, естественно, обратил свои искания в сторону Константинополя, и тем более, что от последнего зависела также татарская помощь, без которой гетман еще не мог обойтись в предстоявшей новой войне с поляками; притом его собственная власть на Украине далеко не была упрочена и сильно ограничивалась как выборной старшиной, так и общей казацкой радой.

В следующем, 1650 году мы видим деятельные сношения Богдана с Константинополем и Бахчисараем. Источники выражаются коротко и глухо, говоря о том, что Хмельницкий поступил под покровительство турецкого султана, которому отдавал Подолию по Днестр до Каменец-Подольского. Но дело в том, что свое подчинение султану он по возможности скрывал от народа и от соседей. Султан прислал гетману бунчук, булаву, саблю и почетный кафтан; приказал крымскому хану и силистрийскому паше подавать ему помощь против поляков. В это время Богдан вознамерился породниться с молдавским господарем Василием Лупулом. В 1649 году по просьбе Лупула, теснимого своим соперником (Матвеем Басарабой), гетман посылал ему на помощь отряд со своим старшим сыном Тимофеем; поход окончился удачно. Но тут Тимофей страстно полюбил дочь Лупула красавицу Роксанду и просил ее руки. Старшая ее сестра Елена, как известно, была женой Януша Радзивилла, теперь польного литовского гетмана. Роксанда пребывала некоторое время заложницей в Константинополе, и по сему поводу существовали о ней недобрые слухи. Однако на ее руку явилось несколько претендентов между польскими магнатами; в их числе один из Потоцких и один из Вишневецких. Трудно было хотя и храброму, но малообразованному, застенчивому и неловкому Тимоше в глазах красавицы одержать верх над такими соперниками. Ему отказали. Отказ этот обидел возгордившегося гетмана, надеявшегося сим браком придать блеска своей фамилии. Около того времени произошло кровавое столкновение молдаван с буджакскими татарами, в котором последние потерпели поражение. С разрешения султана хан отправил в Молдавию войско, к которому Богдан присоединил отряд казаков. Молдавия подверглась такому разорению, что Лупул, тщетно ожидавший помощи от поляков, попросил пощады, заплатил татарам большой окуп, а Хмельницкому дал согласие на скорый брак своей дочери с его сыном. Последовавшие затем события несколько отдалили заключение сего брака.

Поляки со своей стороны готовились к новой борьбе с казачеством и не исполнили некоторых условий договора. Так, когда Сильвестр Косов приехал в Варшаву, католические епископы решительно воспротивились его присутствию в сенате, и он со стыдом должен был уехать. Об уничтожении унии поляки не хотели и слышать. Зборовский договор, очевидно, только подлил масла в огонь. Посполитому рушеню, собиравшемуся в самых важных случаях, теперь почти никто не противился на сейме в декабре

1650 года; тот же сейм назначил средства на военные издержки. Возбуждаемые своим духовенством, поляки заметно одушевились и готовились к новой войне как к крестовому походу. Папа прислал королю освященный меч, хоругвь и титул защитника веры. Меж тем среди украинского народа, наоборот, первоначальное одушевление ослабело отчасти вследствие начинавшегося утомления борьбой, которая становилась бесконечной, отчасти вследствие разочарования своим вождем, который все еще не решался порвать всякие связи с Польшей и навсегда покончить с польским крепостным правом на Украине. Сам Богдан, по всем признакам, не столько рассчитывал на 80 000 казаков, сколько надеялся на своего союзника Ислам-Гирея с его стотысячной ордой. Весной 1651 года Хмельницкий лишился второй, любимой им, жены; после того еще более стал предаваться пагубному пристрастию к горилке. Впрочем, вскоре он вступил в третий брак, а именно с сестрой нежинского полковника Ивана Золоторенка.

Военные действия возобновились еще зимой, именно в феврале 1651 года. Во главе польского кварцяного войска снова стали коронный гетман Николай Потоцкий и польный Мартин Калиновский, которые успели высвободиться из татарского плена. Узнав, вероятно, о подданстве Хмельницкого Турции и замыслах последней на Каменец-Подольский, король двинул сюда Потоцкого. Калиновский расположил отряды около Бара. Польские жолнеры снова начали свирепствовать над русским населением. Собираясь с главными силами и ожидая орду, Хмельницкий пока выслал вперед брацлавского полковника Нечая, который стал под Красным. Тут Калиновский нечаянно напал на беспечных и упившихся казаков и поразил их, причем пал Нечай. Опустошив огнем и мечом несколько подольских городов, каковы Мурахва и Шаргород, Калиновский пошел на Винницу, лежащую на Южном Буге. Этот город занял полковник Богун, известный своей храбростью и находчивостью. Он устроил полякам засаду, подрубив лед на реке и покрыв его соломой, поляки наскакали на засаду, и много их тут потонуло. Много неприятелей было истреблено ударившими на них казаками. Калиновский потерял весь свой обоз и ушел в Бар.

Весной 1651 года сам король выступил в поход, собирая вокруг себя посполитое рушене. Воевода семиградский Ракочи, по условию со своим союзником Хмельницким, предполагал напасть на Краков; чтобы облегчить ему это нападение, агенты казацкого гетмана взбунтовали татранских горцев-крестьян против панской власти. Но это движение скоро было подавлено; а предводитель крестьян некий Наперский был взят в плен надворным отрядом краковского епископа и посажен на кол.

Ян Казимир, соединив под своим начальством и кварцяное войско, и посполитое рушене, в половине июня стал обозом на болотистых берегах Стыря под Берестечком. Говорят, силы его простирались до 100 000 – число, давно уже не слыханное в летописях Польши. Сюда же придвинулись гетман Хмельницкий и хан Ислам-Гирей со своими полчищами; соединенные их ополчения числом своим, по-видимому, превышали польское войско. Два дня с той и другой стороны выходили из обоза части войск и сражались с переменным счастьем, взаимно испытывая силы противников. Как и под Зборовом, король обнаружил много личной храбрости и распорядительности. Вечером второго дня на военном совете решено было произвести общий и дружный удар. На следующее утро король вывел в поле все войско, и завязался бой по всей линии. После полудня Еремия Вишневецкий, предводительствуя одним крылом, стремительным движением вперед отрезал казаков от татар и тем обеспечил победу полякам; их артиллерия довершила ее. Какой-то панический страх напал на крымцев, непривычных к правильному, упорному бою: хан, смотревший на битву с возвышенного места, первый бросился бежать, а за ним побежала и вся орда. Казаки, однако, продолжали храбро биться с неприятелем. Но тут произошло что-то непонятное с их вождем. Вместо того чтобы еще крепче сплотить и одушевить свои полки, он покинул их и, сопровождаемый писарем Выговским и сыном Тимофеем, поскакал вслед за ханом, догнал его и уговаривал воротиться, упрекая в измене. Хан оправдывался тем, будто, видя бегство своих татар, поскакал им на отсечь. Части орды он приказал вернуться на помощь казакам; но и эта часть, не дошедшая до Берестечка, опять повернула назад в степи. Хмельницкий также не вернулся в свой обоз, а, расставшись с ханом, поехал на Украину. Очевидно, он поддался чувству робости и самосохранения, не доверял собственному войску и боялся попасть в плен к полякам. Меж тем казаки воспользовались наступившей ночью, чтобы возвести сильные окопы. Все попытки неприятелей взять их штурмом были отбиты. Еще несколько дней казаки мужественно оборонялись; но отсутствие гетмана неизбежно повело за собой внутренние раздоры: хотели поставить себе нового гетмана; сначала выбрали полковника Джаджалы; потом отставили его и выбрали полковника Гладкого; но и его мало слушались. Пытались вступить в переговоры с поляками; но те требовали прежде всего выдачи пушек, знамен и боевых запасов. Особенно выступило наружу разъединение реестровых с по-казачившейся чернью. Дело кончилось тем, что в одну ночь Богун с реестровой конницей ушел тайком из обоза и прорвался сквозь неприятелей. Пешая чернь, видя себя покинутой на жертву полякам, частью успела разбежаться в разные стороны, частью была истреблена врагом, а частью перетонула в соседних трясинах и болотах. Весь обоз с пушками и запасами достался неприятелям.

Поляки, однако, не могли воспользоваться вполне этой победой для устройства своих дел на Украине. Во-первых, собранная шляхта, непривычная к военным трудам, скоро соскучилась по своим семьям и хозяйствам; считая свою задачу оконченной, она стала требовать распущения посполитого рушеня и отказалась идти далее. На убеждения короля она отвечала тем, что начала самовольно расходиться и спешить к поспевшей дома жатве. Тогда Ян Казимир и сам уехал в Варшаву, предоставив гетманам дальнейшее ведение войны почти с одним кварцяным войском. Литовский гетман Радзивилл в то же время удачно действовал на левой стороне Днепра. Он под Лоевом напал внезапно на беспечно стоявших и бражничавших казаков с черниговским полковником Небабой и поразил их. Небаба пал. Радзивилл переправился через Днепр и беспрепятственно занял Киев. В ту же сторону на соединение с ним двинулись коронные гетманы. На этом походе поляки понесли большую потерю в лице князя Еремии Вишневецкого, умершего 10 августа в Паволочи от какого-то воспаления еще в полном цвете лет и мужества.

Окруженный горстью казаков, Хмельницкий меж тем, проходя по разным городам и замкам, забирал из них части гарнизона; приказал спешить к нему и тем отрядам, которые не поспели под Берестечко; ускакавшие отсюда реестровые полки и многие холопы, спасшиеся бегством, также соединились с ним; пришли и некоторые татарские мурзы. Таким образом, казацкий гетман вскоре снова увидал себя во главе значительного войска и расположился укрепленным обозом под Белой Церковью. Коронные гетманы, соединясь с Радзивиллом, напали на этот обоз, но встретили порядочный отпор. Тогда возобновились мирные переговоры при посредничестве комиссии все того же Адама Киселя. Наконец, 18 сентября гетман Потоцкий взял на свою ответственность заключить с Хмельницким так называемый Белоцерковский договор на следующих главных условиях. Число реестровых казаков уменьшается до 20 000, а испомещение их ограничивается одним Киевским воеводством, и притом только королевскими именьями. Только в сем воеводстве польские жолнеры не имеют постоя. Не одни паны и шляхта, но и жиды также возвращаются на Украину. Гетман Запорожский должен помирить Польшу с татарами, а в случае неудачи разорвать с ними союз и по требованию Речи Посполитой начать с ними войну. Он подчинялся коронному гетману и не мог непосредственно сноситься с иностранными державами. Греческая религия утверждалась в своих правах и имуществах. Договор сей должен быть подтвержден королевской присягой и сеймом. Само собой разумеется, что народ украинский с негодованием встретил уменьшение реестровых, новое согласие своего гетмана на возобновление панщины, на возвращение шляхты и жидов. Местами поднимались открытые бунты, которые Хмельницкому приходилось усмирять то силой, то уговорами и обещаниями не приводить в исполнение означенные статьи. Особенно большое волнение произвело появление буйных жолнеров, надменной шляхты и хищных жидов на Заднепровской Украине, менее привычной к этим бедствиям. Тогда усилилось движение народа за московский рубеж, где вследствие того возникли населенные украинцами города Сумы, Ахтырка, Лебедин, Харьков и многие слободы, доходившие до верхнего Донца и его притоков (Слободская Украйна). Хмельницкий жаждал случая отомстить за Берестечко и поправить свое пошатнувшееся положение. Этот случай скоро представился.

Варшавский сейм 1652 года получил особую известность в польской истории: унитский посол шляхтич Сиционьский прислал письменную против него протестацию и скрылся из Варшавы, чем сорвал самый сейм. Это было первое проявление так называемого liberum veto. Сейм разошелся, не окончив своей сессии и, между прочим, не подтвердив Белоцерковского договора. Говорят, Сиционьский тут был только орудием в руках недовольного королем вельможи, именно литовского гетмана Януша Радзивилла. Кроме него, в то время во главе оппозиции королю выступили и некоторые другие магнаты, например познанский воевода Кристоф Опа-линский и Радзеевский. По смерти Оссолинского подканцлер коронный Лещинский сделался канцлером, а подканцлерскую печать получил Радзеевский. Последний был женат на богатой вдове Казаковского; но когда рассорился с ней, то был изгнан ее братьями из ее варшавского дома; в свою очередь, он ночью с вооруженной толпой и пушками напал на этот дом и овладел им силой. За такое самоуправство в самой королевской резиденции маршалковский суд приговорил его к инфамии и банниции[1]. Гордый и мстительный вельможа бежал за границу и нашел убежище в Стокгольме, откуда начал сноситься с врагами Речи Посполитой, в том числе и с Хмельницким. Последний, конечно, хорошо знал о происходивших в Польше внутренних неладах, отзывавшихся и военными неурядицами. Он счел удобным момент для совершения брака своего сына с дочерью молдавского господаря, который пытался уклониться от него и искал помощи у поляков. И действительно, Калиновский, по смерти Потоцкого получивший главное начальство, с кварцяным войском расположился под Батогом на Южном Буге, чтобы загородить дорогу Тимофею Хмельницкому с казаками в Молдавию. Тут в мае того же года Хмельницкие, отец и сын, кроме казаков имея у себя и татарское войско, почти внезапно напали на поляков и поразили их наголову; сам Калиновский погиб в битве. После того Богдан занялся осадой обещанного туркам Каменца (но без успеха); а Тимофей с частью войска отправился в Яссы; испуганные молдавские бояре заставили Лупула не противиться более и выдать свою дочь за молодого Хмельницкого (в августе). На этой свадьбе долговязый Тимош, с лицом испорченным оспой, остался верен своей неловкости и молчаливости; но за него расточал любезности хитрый его ментор Выговский. Однако после свадьбы перед отъездом к отцу на Украину молодой гетманич сумел намекнуть тестю, что не прочь занять его место на молдавском господарстве, а ему посоветовал хлопотать о мултянском или валашском.

Меж тем возобновившаяся под Батогом война казаков с поляками продолжалась. Отправленный на Украину, коронный обозный Стефан Чарнецкий взял несколько городов и замков, истребляя все огнем и мечом. Высланный против него Богун заперся в крепости Монастырище, где храбро оборонялся. Сам Чарнецкий был ранен в лицо пулей из мушкета. Богун повторил не раз испытанное средство: одел несколько сот казаков по-татарски и велел им, зашедши с поля с криком «Аллах!», ударить на поляков. Маневр удался: поляки отступили. Но в это время к союзу с Польшей против казаков пристали седмиградский князь Ракочи и валашский господарь Радул, которых возбудили происки Лупула в Константинополе относительно валашского господарства. Изменивший ему его собственный логофет, прозванием Георгица, вошел с ним в заговор, чтобы свергнуть Лупула и самому занять его место. Благодаря подкупам, этому триумвирату удалось в глазах султана очернить и Хмельницкого, и его молдавского свата. Соединенные силы валахов и угров (трансильванских) напали на Молдавию, а Георгица произвел мятеж в Яссах. Лупул бежал, и логофет действительно занял его престол. Хмельницкий вступился за свата и отправил сына ему на помощь с 12 000 казаков. Тимош разбил неприятелей и восстановил тестя. Но пылкий юноша не ограничился тем, а пошел в самую Валахию. Здесь счастье ему изменило: он потерпел поражение. Георгица опять занял Яссы, а Лупул бежал, и жена его Домна удалилась в крепость Сочаву с господарскими сокровищами. Сюда же пришел Тимош с отрядом казаков и геройски оборонял крепость от соединенных сил валахов, молдаван, угров и поляков. Уже чувствовался во всем недостаток; но казаки продолжали окапываться и ждали подмоги от гетмана Хмельницкого; господарыня Домна своей смелостью и твердостью поддерживала их бодрость и мужество. Вдруг неприятельское ядро раздробило ногу Тимофея, и спустя несколько дней он умер от антонова огня. Тогда крепость сдалась, причем казаки выговорили себе свободное отступление на родину с телом своего павшего вождя. Это событие произошло в конце сентября или начале октября 1653 года. Весть о нем распространила скорбь на Украине. Старый гетман потерял свою главную опору; его тяжкое горе смягчалось только мыслью, что сын его умер настоящим казаком или героем. Тимофей был погребен в родном Суботове.

Еще до гибели сына Хмельницкий выступил ему на помощь и призвал снова хана Ислам-Гирея, который получил из Стамбула приказ помогать казакам. Ян Казимир поспешил с войском загородить им дорогу в Молдавию. Он двинулся к Каменцу; немного не дошедши до него, расположился у местечка Жванца и поджидал на помощь себе союзных молдаван и угров. Тут король был почти окружен казаками и татарами; скоро голод и холод начали свирепствовать в польском лагере, и многие стали уходить из него тайком. Тщетно Хмельницкий убеждал хана всеми силами ударить на поляков. Хан еще прежде был недоволен им за уклонение от войны с Москвой; а теперь, по всей вероятности, до него дошли вести о переговорах гетмана с царем относительно подданства – переговорах, уже приходивших к благополучному концу. Естественно, Ислам-Гирей не имел никакой охоты способствовать усилению Москвы на счет Польши. Некоторые подкупленные мурзы действовали в пользу поляков. Поэтому хан легко согласился войти в переговоры с королем. Они велись с польской стороны канцлером (Лещинским), а с крымской главным советником хана и его правой рукой, ловким и умным Сефер-казы-агой.

В половине декабря 1653 года между ордой и Польшей состоялся так называемый Жванецкий договор: король обязался вносить хану дань с уплатой и за прежние годы; а хан обещал не помогать более казакам; хотя для виду и просил оставить за ними зборовские статьи. Хмельницкий не был приглашен к участию в договоре. Затем все три войска отправились каждое в свою сторону. Таким образом, коварный хан, после Зборова и Берестечка, в третий раз спас польского короля и обманул надежды Хмельницкого. Прежде чем покинуть Юго-Западную Русь, татарская орда, не получив условленной дани, распустила свои загоны по Волыни, Полесью и Украйне, разграбила многие города и села и захватила большой полон.

Теперь яснее, чем когда-либо, обнаружилось безвыходное положение Малой России: негласное подчинение турецкому султану не обеспечивало татарской помощи, а без нее казачество не могло успешно бороться с Польшей. Но именно в это время уже совершилось то, к чему давно были направлены народные упования, о чем долго велись тайные и явные переговоры: это торжественное подданство Украйны единоплеменному и единоверному московскому государю[7].

III

Подданство Малороссии Москве

Отношения Малой России к Великой. – Посольства Хмельницкого в Москву, просьбы о подданстве и ответные присылки из Москвы. – Временное охлаждение. – Усиленные просьбы после Берестечка. – Участие Выговского. – Содействие Никона. – Соборный приговор о принятии подданства. – Поведение высшего малороссийского духовенства. – Торжественное посольство боярина Бутурлина на Украйну. – Переяславская рада 8 января 1654 года и присяга на подданство. – Отклоненное послом требование взаимной присяги. – Награды Бутурлину и его товарищам. – Вопрос о войсковых правах и о жалованье. – Гетманское посольство в Москве. – Подтверждение городских привилеев Переяслава и Киева. – Столкновение царских воевод с митрополитом Сильвестром. – Польская попытка склонить к измене полк Богуна. – Украйна по запискам Павла Алеппского. – Умань. – Обилие детей. – Следы польской культуры на Украйне. – Свидание патриарха Макария с Хмельницким в Богу славе. – Киево-Печерский монастырь. – Верхний Киев и Подол. – Прилуки. – Путивль и московские обычаи

Мысли о московском подданстве, как сказано, давно уже бродили в умах православного западнорусского народа, терпевшего от полыцизны, латинства и еврейства угнетение в своих самых насущных интересах и правах церковных, политических и экономических. Но сложившееся в течение веков различие культуры и общественного склада западнорусского от восточнорусского или собственно сравнительная культурная отсталость Московской Руси много мешали более сильному проявлению означенных мыслей. Все имущие и руководящие слои населения, подвергшиеся влиянию польской и отчасти западноевропейской культуры и привыкшие к политическим вольностям, естественно, смотрели свысока на грубую, по их понятиям, Москву и с некоторым страхом взирали на ее несокрушимый самодержавный строй и железную общественную дисциплину. Только неполноправные классы и простой народ, находившийся в угнетении, не разделяли этого страха и при случае обнаруживали явное тяготение к своей восточной соседке. Это тяготение или симпатии к единоверной Москве не раз проявлялись во время военных столкновений ее с Польшей. Когда же начались казацкие восстания и обнаружились невозможность бороться одними собственными силами, а потом и ненадежность всяких других союзников, в особенности страшная разорительность татарской или басурманской помощи, тогда упования народа и самого казачества все сильнее и сильнее стали сосредоточиваться на царе Московском. Но прежде, нежели та и другая сторона пришли к полному обоюдному соглашению, вопрос этот прошел разные стадии.

Когда началось восстание Хмельницкого, на украинско-московском рубеже, как и на всем польско-московском пограничье, происходили обычные в те времена столкновения по разным поводам. Во-первых, из Украйны шел тайный или контрабандный привоз вина и запретного табаку, причем иногда происходили кровавые драки с московскими сторожевыми людьми. Воровские люди нередко прокрадывались из Украйны за наш рубеж, производили грабежи и опять уходили; за ними посылалась погоня, иногда успешная, иногда нет. Особенно озлобились черкасы (т. е. малороссийские казаки) за свои любимые пасеки, когда многие из них по новым межевым граням заключенного А. Киселем договора отошли к Москве, и пасечники эти выстрелами из пищалей встречали московских объездчиков. Вообще с весны 1648 года беспокойное состояние Украйны выразилось и в заметном усилении разбоев черкас на соседних московских землях, судя по отпискам наших пограничных воевод, трубчевских, севских, путивльских, белгородских, хотмыжских, чугуевских и прочих. Черкасы усердно поддерживали свою славу хищников и грабителей, приобретенную ими в Московском государстве в Смутное время. Так, в июне этого года белгородский воевода, донося об их разбойничьих нападениях, жалуется на своих станичников, то есть сторожевых детей боярских, стрельцов и казаков, которые «живут оплошно и небрежно». И заключает свою отписку словами: «А от черкас, государь, стало воровство большое, и о том писал к тебе государь я, холоп твой, преж сего». В то же время и от тех же воевод идут в Москву частые отписки с известиями и слухами о начавшихся громких событиях, то есть о войне Хмельницкого с поляками. Известия эти добывались разными способами; для того служили посылаемые за рубеж лазутчики, конечно снабженные благовидными предлогами: торговые люди, обоюдно ездившие в соседнее государство, и притом на обеих сторонах, русские; многие выходцы и беглецы из Украйны, уходившие от польских и еврейских притеснений, между прочим, православные монахи, которых монастыри подвергались разорению и всяким насилиям, или просто малороссийские старцы, приходившие в Москву за милостыней; а с московской стороны монахи, ходившие на богомолье в Киев. Все эти лица или подвергались опросу пограничных воевод и дьяков, или опрашивались на Москве в Посольском приказе, а чаще и там и здесь. Немало помогали в деле известий и негласных сношений с Юго-Западной Россией и греческие духовные особы, которые обыкновенно через Киев и Украйну приезжали в Москву также за милостыней. Приезжая в Западную и Восточную Россию, греки вообще сочувственно относились к борьбе казаков с католической Польшей, поощряли и благословляли их на эту борьбу. В числе их видим высшие духовные лица, например известного уже нам иерусалимского патриарха Паисия, коринфского митрополита Иоасафа, назаретского митрополита Гавриила и других. Те же греки нередко служили посредниками в переговорах Богдана Хмельницкого с московским правительством о подданстве Украйны.

Но между тем как заезжее греческое духовенство, а также западнорусские священники и монахи жаждали сего подданства и видели в нем единственный якорь спасения для западнорусского православия, высшее малороссийское духовенство иначе относилось к воссоединению с Восточной Россией и совсем не обнаруживало стремления к скорейшему его осуществлению, согласно со своими польско-шляхетскими симпатиями. Услуги высшего киевского духовенства за все это время ограничивались удовлетворением последовавшей в 1649 году просьбы из Москвы: прислать несколько ученых старцев, которые бы хорошо знали языки эллинский и славянский, чтобы помочь делу исправления церковных книг. Для сего дела отправлены были старцы Киевобратского монастыря Епифаний Славенецкий, Арсений Сатановский и Дамаскин Птицкий. За удовлетворение своей просьбы царь послал щедрую милостыню в их монастырь игумену Гизелю, а также и самому митрополиту Сильвестру Коссову.

В начале восстания Хмельницкого само польское правительство извещало Москву о событиях на У крайне и союзе казаков с татарами; причем на основании недавно заключенного договора напоминало обоюдное обязательство двинуть войско на помощь соседу в случае нашествия крымцев. Москва не отвечала отказом, но и не спешила действовать. Вообще поляков сильно тревожила мысль о том, как отнесется царь к событиям, особенно в трудное для них время наступившего бескоролевья и после первых побед Хмельницкого. Опасаясь московского вмешательства в пользу казаков, поляки прибегли к такому хитрому приему. Вдруг от севского воеводы в Москве получается основанное на некоторых польских источниках донесение, будто бы паны-рада не хотят выбирать Яна Казимира, так как Посполитая Речь хочет быть под рукой царя Московского, и будто бы этого особенно желают в Белой Руси, Киеве, Чернигове и Новгороде-Северском. Такое донесение должно было задеть молодого царя за чувствительную струну и обезоружить его, по крайней мере, на время бескоролевья. Любопытно, что и сам Богдан Хмельницкий отчасти поддерживал сию заманчивую идею. Он воспользовался посланцем московских воевод к Адаму Киселю, задержал его и отправил с ним на царское имя почтительное письмо, от 8 июня 1648 года, с известием об одержанных им победах, желтоводской и корсунской, и с выражением своего горячего желания, чтобы в его земле был самодержавным государем Алексей Михайлович; для чего предлагал немедленно «наступать на государство», изъявлял готовность служить царю всем своим войском и советовал не откладывать сего наступления. Тут еще нет речи о подданстве Малороссии собственно московскому царю, а только о желании иметь его государем в самой Речи Посполитой, главное же получить от него помощь не только людьми, но и денежным жалованьем. Свое предложение идти вместе воевать ляхов Богдан и потом не раз посылал московским пограничным воеводам, а по поводу (неверных) слухов о предстоявшем будто бы соединении московских войск с польскими упрекает Москву в измене православию и грозит Божьим судом.

Непосредственные сношения Хмельницкого с царем Алексеем Михайловичем начались благодаря воздействию помянутого иерусалимского патриарха Паисия, который в бытность свою в Киеве в конце 1648 года очень подружился со знаменитым казацким гетманом. Патриарх с прискорбием смотрел на его союз с басурманской ордой, убеждал прибегнуть к православному царю Московскому и предлагал свое посредничество; гетман тогда, после Пилявиц, по возвращении из-под Львова и Замостья, находился наверху своей силы и славы и потому сначала не особенно склонялся на убеждения патриарха. Но скоро он увидел, что надежды, почему-то возлагаемые им на благосклонные отношения новоизбранного короля Яна Казимира к казачеству, нисколько не оправдываются; что, напротив, польское правительство с новым королем во главе принялось за деятельные приготовления к подавлению казацкого восстания, для чего и пользуется заключенным перемирием. Тогда только Богдан согласился на предложение Паисия и отправил с ним в Москву полковника Мужиловского с несколькими казаками, как бы в качестве почетного провожатого, а в самом деле как своего посла к царю с просьбой о покровительстве и подданстве, что должно было оставаться тайной для поляков. В Москве полковника расспросили в Посольском приказе о цели его приезда и о том, что делается у казаков с поляками. Мужиловский рассказал о последних событиях на У крайне, а относительно своего приезда хотел непременно объявить только самому царю. 4 февраля 1649 года царь с обычными церемониями принял гетманского посла в присутствии Паисия. Полковник положил к ногам государя письмо, в котором кратко излагалась история последнего восстания и польских неправд, а в заключение приводилось челобитье о царской помощи главным образом для защиты православной христианской веры. Челобитье изложено было в неопределенных выражениях и разногласило со словами Паисия, который говорил, что гетман желает поступить под державу московского государя. Мужиловского задержали, а к гетману послали особого гонца за разъяснениями. Богдан отвечал, что казаки желают иметь его царское величество над собой государем православным, и вновь просил ратных людей на помощь. Тогда Мужиловскому назначенные для переговоров боярин Пушкин и думный дьяк Волошенинов объявили, что с поляками у нас заключен вечный мир и потому послать ратных людей нельзя. Вместе с тем они посоветовали казакам послать к панам-раде и уговаривать их выбрать своим королем русского государя, а если король уже выбран, то просить у них согласия на поступление запорожского войска в царское подданство. Очевидно, в Москве еще не пришли ни к какому положительному решению относительно вмешательства в дела Малороссии и выжидали, что скажут дальнейшие события, потому и давали подобные невозможные для исполнения советы. В заключение московское правительство изъявило готовность посредничать между поляками и казаками и в половине марта отпустило гетманского посла, наградив его со свитой государевым жалованьем, т. е. деньгами, сукнами, соболями и пр. Вместе с тем отправлен был первый непосредственный царский посланец к Хмельницкому Григорий Унковский, сопровождаемый подьячим Домашневым, с государевой грамотой и с подарками для гетмана и некоторых членов казацкой старшины.

Когда Унковский подъезжал к Чигирину, ему выслана была почетная встреча с Тимофеем Хмельницким во главе. Гетман прислал с извинениями, что по болезни сам не участвовал в этой встрече. Принимая потом посланца, он приложился к печати на грамоте. В ней повторялись помянутые выше советы. Гетман отвечал, что король уже избран и коронован и что государю следует теперь наступать на Литву. В происходивших затем переговорах Хмельницкий обнаружил школьные исторические сведения, рассуждая о прежнем единении православной Руси еще при Владимире Святом; он настойчиво приглашал к общей войне с поляками и к отобранию у них Смоленска и других потерянных городов; говорил о своем союзнике крымском хане, который по окончании войны с поляками надеется, в свою очередь, с помощью казаков освободиться от турецкого ига. Не преминул гетман похвалиться тем, что на предложение хана идти вместе воевать Московское государство он не только отказал, но и пригрозил соединиться с московским войском против крымцев, если они пойдут на государевы украйны. Посланец со своей стороны указал на отказ государя полякам, просившим о помощи на основании мирного договора, и на то, что государь, узнав об истреблении посевов саранчой на У крайне, позволил ее торговым людям свободно приезжать в свои города для покупки хлеба и соли, а теперь дозволил им привозить в порубежные города свои товары беспошлинно. Жаловался московский посланец на черкас, которые нападают на порубежное население, производят грабежи и всякие насилия, чего при поляках не было. Гетман приказал писарю Выговскому послать грамоты порубежным начальникам, чтобы таких людей наказывали без всякой пощады. В последних числах апреля гетман отпустил Унковского с подарками и ответной грамотой. Сей последний во время своего Чигиринского пребывания успел собрать от разных людей всякие сведения (не всегда, впрочем, точные) о политических делах Украйны, Польши, Литвы и других соседей, для чего щедро раздавал соболей, отпущенных ему из царской казны. Из своих расспросов он убедился, что малорусский народ действительно желает поступить в царское подданство, но такое дело пока оставлял на волю гетмана, который, как сказано выше, именно в это время пользовался наибольшим народным расположением.

Раз завязавшиеся переговоры гетмана с Москвой продолжались. Вместе с Унковским он отправил второго своего посла к государю, именно черниговского полковника Федора Вешняка, который повез грамоту гетмана с новой просьбой о помощи ратными людьми и принятии его в подданство с Войском Запорожским. Гетман в подарок царю послал коня и лук. Вешняк был принят царем 5 июня, а 13-го он имел уже отпускную аудиенцию. Ему выдали почти такое же царское жалованье, как его предшественнику Мужиловскому, и вручили грамоту, в которой царь похвалил усердие к нему гетмана, но о посылке ратных людей отвечал то же, что и прежде, то есть заключенное с королем Владиславом «вечное докончание нарушить немочію»; но без нарушения сего докончания, то есть с согласия королевского величества, государь готов гетмана и все Войско Запорожское «принять под свою высокую руку». Было в том же 1649 году и еще столь же неуспешное от гетмана к царю посольство, с которым ездил полковник Иван Искра; а из Москвы в конце этого года ездили в Чигирин гр. Неронов и подьячий Богданов с царской грамотой и соболями в подарок. Московское правительство, обеспокоенное известием о намерении крымцев напасть на его украйны, вновь хлопотало, чтобы гетман их не допускал до того. Гетман обещал, а со своей стороны просил впредь удерживать донских казаков от нападения на союзный ему Крым.

В это время переговоры Хмельницкого с Москвой приняли не особенно дружественный характер. Новые победы над поляками и Зборовский договор даже произвели некоторое охлаждение. Гетман повысил тон в своих сношениях с пограничными воеводами: они жаловались ему, что порубежные казацкие атаманы в письмах своих не соблюдают полного царского титула, что казаки насильно межи и грани портят, пашут, сеют и пасеки ставят на государевых землях; а гетман в ответ бранил воеводских посланцев и грозил воевать самое Москву за то, что она не помогла ему против поляков. «Вы-де за дубье да за пасеки говорите, а я-де и города московские и Москву сломаю!» Так грозил Богдан, по уведомлению воеводских отписков. Мало того, говорил и такие непригожие слова: «Кто-де на Москве сидит, и тот-де от меня не отсидится». Очевидно, подобные угрозы произносились не в трезвом виде, и только словесно, а в письмах к воеводам соблюдалась возможная вежливость. Не оправдались пока и сообщаемые воеводами вести о намерении татар напасть на московские украйны, причем Хмельницкий указывал, и, кажется, справедливо, на свою заслугу, что именно он удерживал басурман от сих нападений, о чем не раз просило его московское правительство. Неудовольствие его на Москву, как указано выше, особенно обнаружилось в следующем, 1650-м и отчасти 1651 году, когда он не исполнил настоятельных домогательств о выдаче Тимошки Анкудинова и дал ему возможность ускользнуть из Малороссии.

Меж тем сношения Варшавы с Москвой продолжали носить дружественный характер. Для поляков, конечно, было чрезвычайно важно устранить вмешательство Москвы на украинские дела, а потому они явно перед ней заискивали и всячески старались помешать ее соглашению с мятежным казацким гетманом. Со своей стороны московское правительство с самого начала восстания держалось нейтралитета и предлагало только свое посредничество для восстановления мира с мятежниками. Молодому царю, по-видимому, очень понравился искусно пущенный поляками слух о возможности избрания его в короли; о чем были речи еще при заключении Поляновского договора. В Москве немало и серьезно носились с этим коварным слухом. Так, при отправлении в Варшаву гонцом дьяка Кунакова в декабре 1648 года ему дан был наказ, в котором, между прочим, прямо предписывалось напомнить панам-раде о помянутых речах и подать им надежду на согласие государя. Когда же выбран был Ян Казимир, то новый король и паны-рада продолжали меняться с Москвой гонцами и посольствами и писать царю льстивые послания, где благодарили его за мирное расположение. Любопытно, что помянутый дьяк Кунаков после долгого пребывания в Варшаве, возвратясь в Москву, не только подал обстоятельные донесения о польских и малороссийских делах, но и привез с собой шесть печатных книг или, как он выражается, «тетрадей», которые относились к современным событиям и могли интересовать наше правительство. Подобные же книги вообще московские гонцы и послы обыкновенно приобретали в Польше; а в Москве потом тщательно в них разыскивали и переводили то, что касалось их обоюдных отношений, и особенно всякие неблагоприятные о нас отзывы или известия. Находясь в стесненном положении по случаю восстания Хмельницкого и его союза с татарами, поляки, естественно, по наружности оказывали московскому правительству дружелюбие. Но в Москву доходили известия и о другой стороне медали. Продолжавшееся мирное настроение и невмешательство молодого царя уже начинало объясняться поляками как признак нашей слабости и робости. Так, по донесению дьяка Кулакова, в октябре 1649 года возвратившиеся из Москвы литовские послы в Смоленске вели такие речи, после которых шляхта, собранная здесь в осаду ввиду грозившей от москвитян опасности, теперь стала разъезжаться в свои маетности и предаваться обычным банкетам; причем похвалялась: «Мы-де боялись Москвы, а Москва-де нас больше того боится».

Собиравшееся посполитое рушенье, поражение казаков под Берестечком и Белоцерковский договор произвели новый переворот в отношениях гетмана к соседям. Союз с татарами оказался не только дорог, но и не надежен; номинальное подданство турецкому султану не принесло действительной помощи и не ограждало Украйны от польских притязаний. Поэтому вновь завязывались сношения с Москвой, просьбы и переговоры о подданстве. Они велись отчасти особыми посланцами, отчасти посредством все тех же приезжавших в Россию за милостыней греческих духовных лиц, каковы помянутые выше митрополиты, назаретский Гавриил и коринфский Иоасаф, и разные старцы. (А иерусалимского патриарха Паисия турки утопили.) Теперь в этих сношениях деятельное участие стал принимать самый доверенный человек гетмана, войсковой писарь Иван Выговский, который и отправлял в Москву грамоты не только от гетмана, но и лично от себя. Гетман и Выговский писали смиренные и заискивающие «листы» не только к самому царю, но и к его приближенным, каковы бояре Борис Иванович Морозов, постельничий Федор Михайлович Ртищев, духовник царский благовещенский протопоп Стефан и думный дьяк Михаил Волошенинов. Московское правительство со своей стороны тщательно собирало все сведения о событиях в Польше и на У крайне, особенно после Берестечка, ради которого нарочно посылало подьячих гонцами к гетману. Хитрый Выговский при сем даже пытался играть роль усердного московского доброхота, который не только хлопотал о принятии Украйны под высокую царскую руку, но будто бы тайком от гетмана сообщал гонцам обо всех делах и сношениях; передавал им копии с писем, полученных гетманом от соседних владетелей, и пугал намерением польского короля и крымского хана соединенными силами напасть на Московское государство, от какового нападения удерживает их только гетман Хмельницкий. Выговскому за усердие посылали из Москвы щедрые подарки и оказывали большое доверие.

В сентябре 1651 года видим в Москве гетманским посланцем одного из полковников, Семена Савича, а в марте следующего 1652 года Ивана Искру; последний, между прочим, просил позволения казакам от польского утеснения переселяться в царские порубежные города. На это ему отвечали в Посольском приказе, что для сего есть в Московском государстве «пространные, изобильные земли» по рекам Дону и Медведице; а если селить в порубежных городах, то будет оттого ссора с польскими и литовскими людьми. В конце того же 1652 года и в начале 1653-го посланники от Войска Запорожского, войсковой судья Самуил Богданович с товарищи, уже ведут в Москве переговоры о желании Малой Руси быть под высокой рукой царя. Для переговоров с ними государь назначил боярина и оружейничего Григория Гавриловича Пушкина и дьяков, думного Михаила Волошенинова и посольского Алмаза Иванова. Боярин и дьяки подробно расспрашивали посланников о положении дел; а в заключение спросили, как они разумеют слова: «быть под высокою рукою царскою». Таким образом, практичная Москва не хотела ограничиться этой неопределенной фразой, а прямо поставила вопрос об условиях. Гетманские посланники затруднились определенным ответом и отозвались, что «о том они не ведают, и от гетмана с ними о том ничего не сказано, а ведает то гетман». Посольство хотя также уехало ни с чем; однако обоюдные переговоры, очевидно, оживились и участились.

1653 год особенно отмечен частым обменом посланников между Москвой и Чигирином. В апреле видим в Москве гетманскими посланниками Бырляя и Мужиловского, которые, между прочим, тщетно просили о пропуске их в Швецию к королеве Христине. А в числе московских посланцев к гетману в этом году встречаем стрелецкого голову дворянина Артамона Матвеева и стольника Ладыжинского. Матвееву писарь Выговский, якобы тайно от гетмана, вручил писанные к Хмельницкому листы от турецкого султана, крымского хана, силистрийского паши и литовского гетмана Радзивилла, а Ладыжинскому – письмо гетмана Потоцкого. Листы эти списаны и переведены в Москве; в августе обратно отправлены с новым посланцем, подьячим Иваном Фоминым, и вручены Выговскому вместе с соболями, которые пожалованы ему царем за его радение. Тому же Фомину Выговский, опять якобы тайно, передал и новополученные подобные же листы. Сам гетман, как оказалось, на ту пору «гулял по пасекам»; воротясь с этих прогулок, он принял посланца с большим почетом в своей слободе Суботове 17 августа. К этому времени уже выработались следующие обычаи при приеме царских посланников гетманом. Поданную ему царскую грамоту, прежде чем распечатать, он поцеловал в печать; прочитав ее, опять поцеловал, «поклонился в землю средь светлицы на государской милости» и отдал грамоту писарю Выговскому. После того Фомин от имени государя спросил о здоровье гетмана, полковников и все Войско Запорожское. Гетман и находившаяся при нем старшина низко поклонились, благодарили и повторили, что рады служить великому государю и во всем ему добра хотеть. Тут подьячий вручил гетману сорок соболей в 80 рублей да две пары добрых по 10 рублей пара, а Выговскому пару соболей также в 10 рублей (кроме сорока соболей в 70 рублей и двух пар по 10 рублей, которые вручил ему тайно от гетмана). Затем гетман перешел в другую светлицу, где заперся вместе с Фоминым и Выговским, и втроем они совещались. Гетман указывал на свое трудное положение: вновь на него наступают. Он вновь просит великого государя принять под свою высокую руку «в вечное холопство» и помочь ратными людьми. Богдан напомнил, что стольник Ладыжинский, с которым они тоже совещались втроем, уже передавал им согласие на то великого государя. Фомин спросил, что известно им о великих и полномочных послах, князе Борисе Александровиче Репнине-Оболенском с товарищи, которых его царское величество отправил к королю по делам Украйны. Хмельницкий и Выговский отвечали, что великие послы находятся под Львовом и вступили в переговоры с королем и панами-радой; но те их задерживают в ожидании, чем решится война с казаками. Гетман, между прочим, рассказал подьячему о недавнем походе сына своего Тимофея под Сочаву на выручку его тещи. Окончив совещание, Богдан позвал Фомина к себе на обед; тут он торжественно провозгласил царскую здравицу. На следующий день гетман вручил Фомину грамоту, написанную Выговским и запечатанную войсковой печатью, все с той же просьбой к царю. А на третий день, то есть 19 августа, Фомин был отпущен. Сам гетман приехал к нему на двор со своей свитой. На сей раз он был порядком выпивши; говорил, что идет в поход на поляков; что у него своего казацкого войска будто бы со 100 000, опричь татар, и со слезами повторял свое челобитье государю о принятии в вечное холопство и скорой помощи, хвастливо обещая уговорить к поступлению в такое же холопство своих друзей, крымского хана и мурз. А незадолго перед тем он через пограничных воевод давал знать в Москву, что если царь не внемлет его просьбам, то ему и Войску Запорожскому ничего более не остается, как отдаться в подданство турецкому султану.

Выше мы сказали, что гетман и войсковой писарь обращались с просьбами о ходатайстве за Украйну к разным лицам, приближенным к царю. Но такие просьбы как-то мало имели действия, или эти лица не оказывали усердия в своем ходатайстве. Когда же среди приближенных самое высокое и влиятельное положение занял патриарх Никон, Хмельницкий и Выговский не замедлили устремить свои домогательства именно на патриарха. Так, мы знаем, что они писали ему с Бырляем и Мужиловским, умоляя его стать за них ходатаем перед его царским величеством за Войско Запорожское и за православную Русскую церковь, угнетенную латынами. Никон, очевидно, был взят за чувствительные струны. С Артамоном Матвеевым он отвечал, что не перестает ходатайствовать. И гетман, и Выговский, искусившиеся в сочинении умильных посланий, продолжали «низко и смиренно до лица земли бить челом Божиею милостию великому святителю, святейшему Никону, патриарху царствующего града Москвы и всея великия России, господину и пастырю, его великому святительству», умоляя его быть «неусыпным ходатаем» у «пресветлого царского величества», «да подаст руку помощи на врагов» «прескорейшею ратию своею великою государскою» и «да пребудет (Войско Запорожское) под крепкою его великого государства рукою и покровом», и тому подобное. Именно с такого рода мольбами явился в Москву гетманский посланник Герасим Яцкович с товарищами в августе того же года, то есть в то самое время, когда в Чигирине пребывал Иван Фомин. Царь принял их милостиво. Никон на сей раз ограничился приемом у себя и благословением посланцев гетмана и, хотя никакой собственной грамоты им не вручал, по всем признакам не без его влияния царь наконец решился покончить с полько-казацким вопросом и принять Малую Русь под свою высокую руку.

Согласно со своими традициями все делать не торопясь и осторожно, долго Москва не решалась удовлетворить просьбам гетмана и войсковой старшины; она все наблюдала и присматривалась к событиям и ждала, как выяснятся обстоятельства. Наконец наступил момент, пропустить который и терять время на дальнейшее ожидание было бы большой и непоправимой ошибкой. Если Хмельницкий и Войско Запорожское оказались почти в безвыходном положении, то и Москве грозила явная опасность не только упустить благоприятное время для воссоединения Малой России с Великой и затем с помощью первой воротить Смоленск и другие русские города, оторванные Сигизмундом III и Владиславом IV, но и быть готовой на новые потери. Ибо, подчинив себе вновь казаков, поляки не стали бы удерживать крымцев от нашествия на Московское государство, но, по всей вероятности, обрушились бы на него вместе с ними и с казаками; к чему уже давно подговаривал их Ислам-Гирей. Все это было, конечно, обсуждено и взвешено в совете молодого государя вместе с ближними людьми и патриархом.

В начале сентября на отпуске гетманским посланцам было объявлено, что государь отправляет в Чигирин ближнего стольника Матвея Стрешнева и дьяка Мартемьяна Бредихина со своим «государским жалованьем» (с соболями для гетмана и старшины на 2352 рублей). В грамоте, которую эти послы должны были вручить Богдану, было написано: «И о чем они тебе говорить учнут, и тебе бы в том им верить и к нам великому государю отпустить их не задержав». Они везли с собой согласие на просьбу Хмельницкого о принятии его под высокую государеву руку (если посольство князя Репнина в Польшу окажется безуспешно). Но им пришлось довольно долго ожидать в Чигирине гетмана, который находился тогда в походе против поляков. Тщетно посланники требовали, чтобы их проводили к нему в войско. Гетман все еще сохранял тайну своих переговоров с Москвой и особенно не хотел их обнаружить перед своим союзником Ислам-Гиреем. Только по заключении Жванецкого договора и по возвращении гетмана в Чигирин, уже в конце декабря, Стрешнев и Мартемьянов вручили ему царскую грамоту и подарки; после чего были отпущены[8].

В Москве царское решение о принятии Малороссии в подданство прежде всего постарались закрепить соборным приговором.

Еще в начале 1651 года был созываем Земский собор, на обсуждение которого предлагался малороссийский вопрос вместе с польскими неправдами, каковы: несоблюдение царского титула, издание книг, заключавших бесчестия и укоризны московским чинам и самому государю, подговоры крымского хана сообща воевать Московское государство и тому подобное. Но тогда Великая Земская дума высказалась за принятие Малой России и за войну с поляками условно: если они не исправятся, то есть не дадут удовлетворения. Очевидно, малороссийский вопрос еще недостаточно назрел в глазах московского правительства; оно выжидало, что покажут дальнейшие обстоятельства, продолжая сохранять мирный договор с Польшей, и в своих дипломатических сношениях с ней пока ограничивалось жалобами на рушение статей «вечного докончания», главным образом на несоблюдение полного царского титула, а также на бесчестие, наносимое изданием книг, исполненных хулы на царя и на все Московское государство. Наше правительство уже требовало не более не менее как смертной казни виновных в том лиц, согласно с сеймовой конституцией (постановлением) 1638 года. Такое требование предъявили в 1650 году московские послы боярин и оружейничий Григорий Гаврилович Пушкин с товарищи, а в 1651 году посланники Афанасий Прончищев и дьяк Алмаз Иванов. Король и паны-рада на подобное требование отвечали разными отговорками, называли его «малым делом» и присылали посольства с пустыми оправданиями, причем сваливали вину на лиц незначительных и неизвестно где пребывавших. С подобным ответом являлись, например, в Москву в июле 1652 года польские посланники королевский дворянин Пенцеславский и королевский секретарь Унеховский. В следующем, 1653 году, когда происходила последняя отчаянная борьба казаков с поляками и когда со стороны Хмельницкого сделались особенно настойчивы просьбы царю о принятии Малой России в его подданство, в Москве сочли возможным вмешаться в эту борьбу, но начали с вмешательства дипломатического.

В апреле государь отправил в Польшу великих и полномочных послов бояр-князей Бориса Александровича Репнина-Оболенского и Федора Федоровича Волконского с посольским дьяком Алмазом Ивановым и большой свитой. Это посольство предъявило те же требования о наказании виновных в «прописках» царского титула или в умалении «государской чести»; кроме того, жаловались на грабежи польских и литовских людей в порубежных городах и на вывоз крестьян из боярских и дворянских вотчин и поместий, на коварные ссылки с крымским ханом и пропуск его посла в Швецию все с тем же умыслом, то есть сообща воевать Московское государство. Но все сии польские неисправления московские послы именем государя предлагали предать забвению, если Речь Посполитая прекратит гонение на православную веру, возвратит церкви, отобранные на унию, покончит междоусобную войну с казаками и утвердит с ними мир по Зборовскому договору. На эти представления паны-рада не дали никакого удовлетворительного ответа, а над требованием смертной казни для лиц, виновных в прописках титула, прямо смеялись; против же казаков польские войска выступили в поход еще во время пребывания у них нашего посольства. Последнее уехало ни с чем, хотя и заявило, что его царское величество польские неисправления больше терпеть не будет, а «за православную веру и свою государскую честь стояти будет, сколько милосердный Бог помочи подаст». Только в конце сентября князь Репнин-Оболенский с товарищи воротился в Москву. Здесь своевременно получали известия о неудачном ходе переговоров и, конечно, заранее рассчитывали на эту неудачу, а потому уже приняли соответственные решения и готовились к вооруженной борьбе. Решения эти, как мы сказали, молодой царь и Боярская дума сочли нужным подкрепить торжественным всенародным согласием. С сей целью заранее был созван в Москве обычный Земский собор из духовенства, бояр, дворян, торговых и всяких чинов людей.

Собор начал свои заседания в июне месяце и не спеша обсуждал важный малороссийский вопрос. Закончился он 1 октября, в праздник Покрова Пресвятыя Богородицы. Царь с боярами слушал обедню в храме сего праздника (более известном под именем Василия Блаженного); а затем с крестным ходом прибыл в Грановитую палату, где собрались духовные и выборные земские люди вместе с освященным собором, имевшим во главе патриарха Никона. В начале заседания прочтено было (думным дьяком) изложение помянутых выше польских неправд и казацких домогательств перед царем; причем сообщалось о прибытии нового гетманского посланца Лаврина Капуты с извещением о возобновившейся войне с поляками и с просьбой о помощи, хотя небольшим числом ратных людей.

На соборе малороссийский вопрос ставился на почву по преимуществу религиозную; на передний план выдвигалось спасение западнорусской православной церкви от польского гонения и от вводимой поляками унии. Указывалось на то, что король Ян Казимир при своем избрании присягал на свободе «разнствующих» христианских вероисповеданий и заранее разрешал подданных своих от верности и себе от послушания, если он не сдержит сей присяги и начнет теснить кого за веру; а так как он присяги своей не сдержал, то православные люди сделались вольными и могут теперь вступить в подданство иному государю. Чины Земского собора подавали свои голоса по обычному порядку. Ответы их, конечно, уже сложились заранее и теперь облекались только в торжественную форму. Мнение освященного собора было уже известно. Вслед за тем и бояре в своем ответе упирали главным образом на гонимое православие, а также на опасение, чтобы Запорожское Войско по нужде не поддалось «бусурманским» государям, турецкому султану или крымскому хану; поэтому, заключали они, следует «принять под высокую государскую руку гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами и землями». За боярами повторили то же самое придворные чины, дворяне и дети боярские, стрелецкие головы, гости, торговые и черные сотни и тяглые люди дворцовых слобод. Служилые люди, по обычаю, выразили готовность за государскую честь биться с литовским королем, не щадя своих голов, а торговые люди обязались чинить для войны «вспоможенье» (денежное) и также «помирать головами» за государя. Вслед за приговором собора в тот же день объявлено, очевидно, заранее приготовленное, посольство боярина Василия Васильевича Бутурлина, стольника Алферьева и думного дьяка Лариона Лопухина, которое должно было ехать в Киев и на Украйну, чтобы привести к присяге на подданство гетмана все Войско Запорожское, мещан «и всяких жилецких людей».

Хотя переговоры о соединении Украйны с Великой Россией велись преимущественно на религиозной основе, а московское правительство в особенности выдвигало на передний план спасение православия в Малой Руси, однако любопытным является то обстоятельство, что высшее малороссийское духовенство совсем почти не участвовало в сих переговорах и – как мы уже указывали – не изъявляло никакого желания променять польское подданство на московское. Монахи же и священники, наоборот, явно стремились к такой перемене и даже в значительном числе уходили в Московское государство.

Дело в том, что митрополит, епископы и настоятели важнейших монастырей большей частью происходили из той русской шляхты, которая хотя и сохраняла еще православие, но уже подверглась значительному ополячению в своем языке, обычаях, убеждениях и чувствах, весьма несочувственно относилась к самодержавному московскому строю и свысока смотрела на московских людей, считая их значительно низшими себя по культуре и чуть ли не варварами. Наглядным примером тому, кроме известного Адама Киселя, служит православный малорусский шляхтич Иоахим Ерлич, который в своих записках враждебно относится к восстанию Хмельницкого и ко всякому неприятелю Речи Посполитой. Киевская иерархия именно в это время была шляхетского происхождения и вышла из школы Петра Могилы, который, как известно, состоял в родственных и дружеских отношениях с польской аристократией, и если обращался в Москву, то ради только вспоможения на школы и храмы. Преемник его на митрополии Сильвестр Коссов, родом белорусский шляхтич, точно так же охотно пользовался милостыней из Москвы и по ее требованию посылал киевских ученых; но он более дорожил связанными с его кафедрой маетностями и привилегиями, был доволен улучшившимся во времена Хмельницкого положением высшего православного духовенства и не выражал никакого желания воссоединить малороссийскую паству с великорусской. Ему нисколько не улыбалась мысль променять свою номинальную зависимость от константинопольского патриарха, то есть почти полную самостоятельность, на действительное подчинение суровому московскому патриарху. Кроме того, с отпадением Украйны от Польши православная паства делилась на две части; ибо Белоруссия и Волынь оставались за поляками; следовательно, киевский митрополит мог лишиться и власти, и доходов в этой другой части своей митрополии. Поэтому он не только не обиделся отказом сенаторов принять его в свою среду, вопреки Зборовскому договору, но и после того продолжал являться посредником между Хмельницким и польским правительством и хлопотал об их примирении. В том же духе действовали преемник Петра Могилы на Киево-Печерской архимандрии Иосиф Тризна и отчасти киевобратский архимандрит Иннокентий Гизель. Московское правительство, конечно, обратило внимание на их постоянное неучастие в челобитье гетмана о подданстве и выражало свое недоумение; но Хмельницкий уверял в их тайном с ним согласии, а молчание оправдывалось страхом перед мщением поляков в случае, если его челобитье не увенчается успехом. Когда же оно увенчалось, тогда и обнаружились истинные отношения малорусских иерархов к делу воссоединения.

9 октября 1653 года, после богослужения в Успенском соборе и целования царской руки, из Москвы выехали на Украйну названные выше великие и полномочные послы. При сем боярин Бутурлин наименован был наместником Тверским, а окольничий Алферьев наместником Муромским. Их сопровождала большая свита: кроме духовенства, она заключала до 50 человек стольников, стряпчих, жильцов, дворян, подьячих и переводчиков и 200 стрельцов приказа (полку) Артамона Матвеева. При стрельцах находился и сам их голова, то есть Матвеев.

Послы снабжены были соответственными грамотами и подробными наказами, а для раздачи гетману, всей старшине Запорожского Войска и высшему духовенству они везли с собой богатую соболиную казну. Дорогой их нагнал гонец с приказом: в Путивле подождать назначенные для гетмана булаву, знамя, ферязь и шапку горлатную. Прибыв в Путивль 1 ноября, послы, согласно наказу, послали в Чигирин подьячего проведать, где находится гетман. Последний, как известно, находился в Жванецком походе, и великим послам, подобно Стрешневу и Бредихину, довольно долго пришлось ожидать его возвращения. Послы, впрочем, не теряли времени даром, а всеми способами усердно собирали вести о положении дел на Украйне, о действиях гетмана, о поляках, крымцах и тому подобное; пересылались также со Стрешневым и обо всем отправляли донесения в Москву. Между прочим, донесли, что в Миргород пришло распоряжение от Хмельницкого строить большой дом для его жены, для чего до 500 подвод свозят из разных городов разобранные панские хоромы; а другой двор там же строят для писаря Выговского.

3 декабря в Путивль приехал из обоза под Жванцем кальницкий полковник Федоренко с казацкой свитой, привез листы от гетмана послам и предложил проводить их в Переяслав, туда приглашал гетман, а не в Чигирин, потому что этот город мал и скуден хлебом и кормом, по причине саранчи и засухи. Послы отпустили Федоренко назад, а сами оставались в Путивле, все еще ожидая из Москвы гетманских регалий и дальнейших распоряжений. Получив все это, только 20 ноября посольство двинулось из Путивля за рубеж. Тут с первого казацкого городка Корыбутова начались торжественные встречи, по гетманскому распоряжению. За десять верст от городка посольство встретил сын Федоренко с сотней казаков под знаменем и говорил приветствие. В Николаевском храме городка служили ехавшие с послами московские духовные лица; причем благовещенский дьякон Алексей «кликал многолетье» государю, государыне и благоверным царевнам; на правом клиросе «пели многолетие» священники и дьяконы монастырей Чудова и Саввы Сторожевского, а на левом местный священник с причетниками. Собравшееся в церковь население молилось и плакало от радости, «что Господь Бог велел им быть под государевою рукою». Затем подобные встречи и молебствия происходили и далее. В Красном навстречу, кроме казаков со знаменем, вышли также священники в ризах со крестами, иконами и святой водой при колокольном звоне и пушечной пальбе. Далее следовали городок Ивоница, полковой город Прилуки (где встречал полковник Воронченко), местечки Галица, Быково, Барышевка и прочие. Во время своего торжественного шествия послы постоянно обменивались гонцами и грамотами с Хмельницким и Выговским.

31 декабря посольство достигло Переяслава. За пять верст его встретил переяславский полковник Павел Тетеря с сотниками, атаманами и 600 казаками при звуках труб и литавр. Сошед с коня, полковник обратился к боярину Бутурлину и другим послам с приветствием, которое указывало на его знакомство с риторикой и начиналось словами: «Благоверный благовернаго и благочестивый благочестиваго государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Руси самодержца и многих государств государя и обладателя, его государскаго величия великий боярине и прочие господне! С радостию ваше благополучное приемлем пришествие» и так далее. У городовых ворот ожидало население с женами и детьми и городское духовенство со крестами и образами. Когда послы и их свита приложились к образам и окропились святой водой, протопоп Григорий также говорил им приветственное слово, которое закончил так: «Радующежеся внийдите в богоспасаемый град сей, советуйте мирная, благая и полезная всему христианству, яко да вашим благоустроением под его царского пресветлого величества тихо осеняющими крилы почиет и наше Малыя России православие». Отсюда посольство вместе с крестным ходом пешее двинулось в соборный Успенский храм, куда внесли и московский образ Спаса, отпущенный царем на Украйну с послами. В соборе совершено молебствие о здравии царя, царицы и царевен. Из собора послы при пушечной пальбе в сопровождении казачества отправились на отведенное им подворье.

Гетман в то время пребывал в Чигирине и пока не ехал в Переяслав по причине трудной переправы через Днепр, по которому шли ледяные икры, и река еще не стала. 6 января в день Крещенья от Переяслава был крестный ход на реку Трубеж, на Иордан; вместе с переяславским духовенством тут служили и московские, именно: архимандрит казанского Преображенского монастыря Прохор, рождественский протопоп Андреян, Саввы Старожевского поп Иона и дьяконы. Перед вечером в этот день прибыл гетман, а на следующий день и писарь Выговский. По призыву гетмана в Переяслав съехались многие полковники и сотники. Вечером 7-го числа Хмельницкий приехал на посольское подворье с Выговским и полковником Тетерей. Боярин Бутурлин с товарищи сообщил ему милостивое государево решение или указ на его челобитье (о подданстве) и условился с ним, чтобы на завтра гетман объявил указ о съезжем дворе и затем совершилась бы присяга на верность государю.

Так и было все исполнено.

Поутру 8 января сначала происходила у гетмана тайная рада из полковников и всей войсковой наличной старшины, которая тут подтвердила свое согласие на московское подданство. Затем долгое время на городской площади били в барабан, пока во множестве собрались казаки и прочие жители Переяслава на всенародную раду. Раздвинули толпу, устроили просторный круг для войска и старшины. Посреди круга стоял гетман под бунчуком, а около него судьи, есаулы, писарь и полковники. Войсковой есаул велел всем молчать. Когда водворилась тишина, гетман обратился к народу с речью.

«Панове полковники, ясаулы, сотники и все Войско Запорожское и вси православные христиане! – начал он. – Ведомо вам всем, как нас Бог освободил из рук врагов, гонящих церковь Божию и озлобляющих все христианство нашего православия восточнаго, что уже шесть лет живем без государя в нашей земле в беспрестанных бранях и кровопролитиях с гонители и враги нашими, хотящими искоренить церковь Божию, дабы имя русское не помянулось в земле нашей; что уже вельми нам всем докупило, и видим, что нельзя нам жити более без царя. Для того ныне собрали есми раду явную всему народу, чтоб есте себе с нами обрали государя из четырех которого вы хощете». Затем последовало указание на турецкого султана, крымского хана, польского короля и московского царя. Первые два басурмане и враги христиан; третий действует заодно с польскими панами, которые жестоко утесняют православный русский народ. Остается единоверный благочестивый царь восточный. «Кроме его высокие царские руки, – закончил гетман, – благотишайшего пристанища не обрящем, а будем кто с нами не согласует, теперь куды хочет вольная дорога».

На эту речь весь народ возопил: «Волим под царя восточнаго, православнаго!»

Полковник Тетеря, обходя круг, на все стороны спрашивал: «Все ли так соизволяете?»

«Веи», – единодушно отозвался народ.

«Буди тако, – молвил гетман. – Да Господь Бог нас укрепит под его царскою крепкою рукою».

«Боже, утверди, Боже, укрепи, чтоб есми вовеки вси едино были!» – повторял народ.

Хмельницкий со старшиной отправился на съезжий двор, где его ожидал боярин Бутурлин с товарищи. Боярин объявил о государевой грамоте к гетману и всему Войску Запорожскому и вручил ему эту грамоту. Гетман поцеловал ее, распечатал и, отдав писарю Выговскому, велел читать вслух. После прочтения гетман и полковники выразили свою радость и свою готовность служить, прямить и головы складывать за государя. Спросив их царским именем о здоровье, Бутурлин обратился к гетману с речью, в которой изложил вкратце о постоянно возобновлявшемся челобитье его царскому величеству принять Запорожское Войско под его высокую руку, о тщетных попытках царя помирить казаков с поляками и удержать сих последних от гонения на православную веру, о совершившемся согласии царя на челобитье. Закончил боярин призывом к верной службе государю и обещанием царской милости войску и обороны от врагов.

Со съезжего двора гетман и царские послы поехали в карете к соборному Успенскому храму. Здесь уже ожидали их московские духовные лица с архимандритом Прохором и местное духовенство с протопопом Григорием, которое встретило их на паперти со крестами и кадилами. В церкви духовенство, облачась в ризы, хотело начать чтение присяги по чиновной книге, присланной из Москвы. Но тут возникло некоторое затруднение или, точнее, произошло первое столкновение самодержавного московского строя с польскими понятиями и обычаями, которым не осталась чужда и Малорусская Украйна.

Хмельницкий вдруг изъявил желание, чтобы московские послы именем своего государя учинили присягу не нарушать вольностей Войска Запорожского, соблюдать все его состояния с их земельными имуществами и не выдавать его польскому королю. Боярин Бутурлин с товарищи ответили, что в Московском государстве подданные чинят присягу своему государю, а не наоборот, а затем обнадеживали, что царь пожалует гетмана и Войско Запорожское, вольностей у них не отнимет и какими маетностями кто владел, тем велит владеть по-прежнему.

Гетман сказал, что он поговорит о том с полковниками, и пошел на двор к Павлу Тетере. Там происходило совещание, а послы и духовенство стояли в церкви и ждали. Старшина прислала Тетерю и еще миргородского полковника Сахновича, которые повторили ту же просьбу; а Бутурлин повторил тот же свой ответ, говоря: «Николи того не повелось, чтобы подданным давать присягу за своего государя, а дают присягу подданные государю». Полковники указали на польских королей, которые присягают своим подданным. Послы возразили, что «того в образец ставить непристойно, потому что те короли неверные и не самодержцы», и убеждали полковников «таких непристойных речей не говорить». Полковники попробовали сослаться на казаков, которые будто бы требуют присяги. Бутурлин напомнил, что великий государь принял их под свою высокую руку по их же челобитью ради православной веры и советовал таких людей от непристойных слов унимать. Московский боярин-дипломат при сем искусно заметил, что государь, вероятно, пожалует Войско Запорожское еще большими милостями и льготами, чем сами польские короли. Полковники ушли; вскоре гетман и вся старшина воротились и объявили, что они во всем полагаются на милость государя и «веру (присягу), по евангельской заповеди, великому государю вседушно учинить готовы».

После того архимандрит Прохор привел к присяге гетмана и старшину по чиновной книге. По окончании ее благовещенский дьякон Алексей (вероятно, обладавший хорошим голосом) кликал государю многолетие. Многие из предстоявшего народа проливали слезы радости. Гетман с послами поехал в карете на съезжий двор, куда полковники и прочие люди пошли пешком. Там гетману вручили от царя знамя, булаву, ферязь, шапку и соболи; вручение каждой из этих вещей боярин Бутурлин, согласно своему наказу, сопровождал соответственным словом. Например, отдавая шапку, он говорил: «Главе твоей, от Бога высоким умом вразумленной и промысл благоугодный о православия защищении смышляющей, сию шапку пресветлое царское величество в покрытие дарует, да Бог, здраву главу твою соблюдая, всяцем разумом ко благу воинства преславного строению вразумляет» и так далее. За гетманом роздано было «государево жалованье» (соболи и другие подарки) Выговскому, полковникам, есаулам и обозничему. Хмельницкий со старшиной возвращался к себе на двор пеший в пожалованных ему ферязи и шапке с булавою в руке, а перед ним несли развернутое знамя.

На следующий день архимандрит с освященным собором в том же храме приводили к присяге сотников, полковых есаулов и писарей, простых казаков и мещан. Затем послы вытребовали от гетмана роспись городам и местам, которыми владеет Войско Запорожское, для того чтобы в большие города ехать самим для отобрания присяги, а в иные послать стольников и дворян. В происходивших затем беседах гетмана с послами он высказывал пожелания, которые просил довести до государя. А именно: во-первых, чтобы всякий оставался в своем чину, шляхтич шляхтичем, казак казаком, а мещанин мещанином, а по смерти его маетность не отнимать у жены и детей, как то делали поляки, которые эти маетности отбирали на себя; во-вторых, учинить Войско Запорожское в 60 000 человек, да хотя бы и больше того, тем лучше, потому что «жалованья они у царского величества на тех казаков не просят». Послы обнадежили гетмана царским согласием на эти пожелания. Все же имения королевские, панские, католических церквей и монастырей условлено было отобрать на государя.

Писарь Выговский продолжал усердствовать; уверял, что и в литовских городах, узнав о совершившемся в Малой России, многие поспешат также перейти под высокую царскую руку, и вызвался написать о том в Могилев к знакомому ему православному шляхтичу, а последний с могилевцами будет писать в другие города. Однахо это усердие не помешало ему 12 января вместе с полковниками прийти к послам и просить у них по образцу польскому письменного обязательства в том, что вольности, права и маетности казацкие не будут нарушены. Это будто бы нужно было полковникам, приехав в свои полки, показать людям, а иначе в городах будет сомнение, когда стольники и дворяне начнут отбирать присягу. Послы, конечно, отклонили и эту просьбу, назвав ее «делом нестаточным». Местные православные шляхтичи также явились к послам с просьбой оставить за ними разные уряды, которые они сами себе понаписали. Эта просьба также была устранена и названа «непристойною». Гетман простился с послами и уехал в Чигирин.

Сеунщиком, то есть вестником, к государю с отписками послов отправился стрелецкий голова Артамон Матвеев.

Послы разослали стольников, стряпчих и дворян в города всех 17 малороссийских полков для отобрания присяги; а сами 14-го числа отправились в Киев, куда и прибыли через два дня. За десять верст от города еще до переправы через Днепр послов встречали киевские сотники со знаменами и более тысячи казаков. А не доезжая городского валу версты полторы от Золотых ворот, они были встречены киевскими игумнами и настоятелями, выехавшими в возках и санях с митрополитом Сильвестром, черниговским епископом Зосимой и печерским архимандритом Иосифом во главе. Митрополит, как известно, совсем не радовался перемене польского подданства на московское, но должен был скрывать свои чувства. Вышед из возка, он сказал приветственное слово: в его лице, говорил Сильвестр, приветствуют послов Владимир Святой, Андрей Первозванный, Антоний, Феодосий и печерские подвижники. Затем поехали в Софийский собор, у которого их встретили все соборные, монастырские и приходские священники в ризах, со крестами, образами, хоругвями и святой водой. В соборе митрополит отслужил молебен о здравии царя и его семейства, а архидиакон провозглашал им многолетие. После чего боярин В.В. Бутурлин обратился со словом к митрополиту. Упомянув о прошлых неоднократных челобитьях государю гетмана и всего Войска Запорожского, относительно принятия их под государеву высокую руку он сказал, что митрополит никогда в этих челобитьях не участвовал и «царской милости себе не поискал»; а потому боярин просил, «чтобы митрополит им объявил, для какие меры великому государю он не бил челом и не писывал?». Сильвестр отозвался неведением о сих челобитных. Бутурлин именем государя спросил митрополита, епископа, архимандритов и весь освященный собор «о спасенном пребывании», то есть о здоровье; духовные власти благодарили за эту государеву милость.

На другой день послы приводили к присяге киевских казаков и мещан. Но тщетно посылали они стольников и подьячих с требованием к присяге митрополичьих и печерских служилых шляхтичей, дворовых и мещан. Сильвестр Коссов и Иосиф Тризна отговаривались тем, что то люди вольные, служат по найму, никаких маетностей за ними нет, а потому присягать им не нужно. Целых два дня эти духовные власти упорствовали; но настойчивость московских послов взяла верх; требуемые люди были присланы и приведены к присяге. Чтобы на всякий случай сохранить за собой расположение польского правительства, митрополит завел с ним тайные сношения и указывал на то, что должен был покориться силе.

Покончив с присягой в Киеве, послы отправились в Нежин. Здесь, за 5 верст от города, встречали их полковник Золотаренко и протопоп Максим; последний говорил приветствие, потом в Троицком соборе служил молебен; а на следующий день, 24 января, происходила присяга. То же повторилось в Чернигове, где молебен служил в Спасском соборе его протопоп Григорий. Отправив князя Данила Несвицкого приводить к присяге города и местечки Черниговского полка, В.В. Бутурлин с товарищи 30 января приехал опять в Нежин и здесь ожидал государева указа о своем возвращении в Москву. Он продолжал тщательно собирать отовсюду вести о том, что делалось на Украйне, в Польше, и обо всем посылать донесение государю; переписывался с гетманом, а также с князем Федором Семеновичем Куракиным, который был назначен воеводой в Киев, и вместе с товарищами своими в Путивле поджидал прихода ратных людей.

В ночь на 1 февраля в Нежин приехал Артамон Матвеев с царской грамотой, которая приказывала Бутурлину с товарищи ехать в Москву. Того же числа они отправились. Их ожидал самый милостивый прием за успешное исполнение «государева дела». В Калугу послан им навстречу стольник А.И. Головин, чтобы от имени государя спросить о здоровье и сказать похвальное слово. Особенная похвала воздавалась им за то, что они с достоинством и твердостью отклонили настояние гетмана и старшины о присяге на соблюдение казацких вольностей. Награждены они были щедрою рукой. Боярин В.В. Бутурлин получил дворчество «с путем», золотную атласную шубу на соболях, золоченый серебряный кубок с кровлею, четыре сорока соболей и 150 рублей придачи к его окладу, который был в 450 рублей. (А в путь ему назначена половина доходов с некоторых ярославских рыбных слобод и кружечных дворов и судных пошлин, другая половина шла на государя.) Окольничему Ивану Васильевичу Алферьеву пожалованы такая же шуба, два сорока соболей и 70 рублей денежной придачи к окладу (к 300 р.); а думному дьяку Иллариону Дмитриевичу Лопухину – шуба, кубок, два сорока соболей и некоторая прибавка к окладу (к 250 р.). «Соболи все по 100 руб. сорок», то есть сравнительно высокой цены. Награды эти объявил им думный дьяк Алмаз Иванов за царским столом на Святой неделе, в конце марта. С таким торжественным объявлением очевидно медлили, пока были приведены к концу щекотливые переговоры с гетманским посольством о правах малороссийского народа.

Меж тем 5 февраля царица Марья Ильинична родила сына и наследника Алексея. Это событие тотчас послужило средством соединить в общей радости и Великую, и Малую Русь. В последнюю был отправлен стольник Палтов с известительными грамотами и с милостивым царским словом, именно в Чигирин и в Киев. Гетман отвечал поздравительным посланием, низшее и высшее киевское духовенство, то есть митрополит и печерский архимандрит, совершили благодарственные молебствия с возглашением обычного многолетия царю, царице, новорожденному царевичу и царевнам[9].

Гетман и войсковая старшина не замедлили на первый план выдвинуть вопрос о правах малороссийского народа, затронутый во время переяславской присяги и отклоненный московскими послами. Когда эти послы воротились из Малороссии, Войско Запорожское решило и со своей стороны отправить посольство, чтобы бить челом о своих нуждах и правах. Сначала в Москве выражали желание, чтобы сам гетман приехал «видеть пресветлые царские очи». Но Хмельницкий уклонился от личной поездки к царю, под предлогом тревожного состояния Украйны, ее небезопасности от татар и ляхов. Затем ожидали, что главой посольства явится войсковой писарь, то есть Иван Евстафьевич Выговский. Но и он также уклонился; вместо него старшим послом отправился войсковой судья Самойло Богданов; а вторым послом поехал переяславский полковник Павел Тетеря. В числе их товарищей находились пасынок гетмана Кондратий и сын судьи Богданова Иван. Посольская свита заключала в себе более 50 человек; она была еще многочисленнее; но путивльский воевода, окольничий Степан Гаврилович Пушкин, не пропустил целых 70 человек казаков и поворотил их назад (за что потом получил выговор от государя и отмену своего распоряжения). В Москве посланникам оказаны были торжественная встреча и ласковый прием. Их поместили в старом денежном дворе, предварительно починив его «кровли, заборы, ворота и навесы» и произведя его очистку. Первый царский прием состоялся 13 марта в столовой избе. Для переговоров с ними царь назначил особую комиссию из бояр, князя Алексея Николаевича Трубецкого, В.В. Бутурлина, окольничего Головина и думного дьяка Алмаза Иванова. Посольство привезло с собой и представило московскому правительству списки с разных привилеев войску и жалованных грамот гетману от королей Сигизмунда III, Владислава IV и Яна Казимира; самое важное место между привезенными документами занимал Зборовский договор. Посланники подали челобитную, которая заключала более 20 просительных статей о правах и вольностях Войска Запорожского; каковы: право свободно выбирать гетмана, полковников и иную старшину; судиться по своим казацким обычаям; иметь в городах урядников из своих же людей, которые бы собирали доходы на государя; учинить реестровое войско в 60 000 человек, которому давать государево жалованье, также давать жалованье на пушки, порох и свинец; гетману на булаву предоставить Чигиринское староство, оставить за ним право принимать послов из соседних стран, утвердить грамотами за казаками и шляхтой их маетности в наследственном владении, а также за монастырями и церквами и так далее.

Почти на все эти статьи «государь указал и бояре приговорили быть так по их челобитью». Затруднение возбудили только статьи о жалованье войску и о приеме гетманом иностранных послов. Казацким посланникам напомнили о том, как гетман в присутствии старшины заявлял боярину Бутурлину с товарищи, что, как бы ни было велико Запорожское Войско, «государю в том убытка не будет, потому что они жалованья у государя просить не учнут»; теперь же государь собрал многие рати для обороны Украйны и христианской веры, а эти рати требуют больших расходов; что же касается доходов с городов и местечек Малой России, то царь пошлет своих дворян переписать эти доходы и, смотря по тому, будет указ о жалованье. Но посланники настаивали и просили, кроме приличного жалованья старшине, положить на каждого рядового казака по 30 польских злотых, если же невозможно, то хотя половину того; а иначе они не знают, как воротиться домой с отказом и показаться войску, которое может от того замутиться. При сем они постоянно ссылались на жалованье, назначавшееся Запорожскому Войску Речью Посполитой (которое она легко обещала, но почти никогда не уплачивала). Расчетливое московское правительство при всем своем желании ласкать и ублаготворять новых своих подданных не хотело слишком обременять коренную часть своего государства расходами на его окраины. А потому, в конце концов, оно согласилось на уплату жалованья, но из малороссийских же доходов и, смотря по этим доходам, когда они будут приведены в известность. А пока царь жалует войску по четверти угорского золотого на человека. Относительно просьбы гетмана оставить за ним право принимать иностранных послов, по указу государя и боярскому приговору дозволено ему принимать и отпускать тех послов, которые будут приходить для «добрых дел», и о них доносить государю; а которые придут с противными, то есть неприязненными, предложениями, тех задерживать и без государева указу не отпускать. Но с турецким султаном и польским королем, во всяком случае, без царского разрешения гетман не может ссылаться.

Подтверждая общевойсковые права и вольности, московское правительство в это время принуждено было удовлетворять многие личные ходатайства о разных пожалованиях и милостях, с которыми обратились в Москву особенно члены войсковой старшины, начиная с гетмана. Кроме соединенного с гетманской булавой, то есть пожизненного, владения Чигиринским староством, Хмельницкий через своих посланных выпросил как подтверждение королевских привилеев на потомственное владение Суботовским имением, так и еще некоторыми местечками и слободами (Медведовка, Борки, Жаботин, Каменка, Новосельцы). Но этими имениями он не ограничился, а исходатайствовал еще себе у государя в вечное потомственное владение город Гадяч со всеми принадлежавшими к нему угодьями. Вообще Хмельницкий широко воспользовался обстоятельствами, чтобы удовлетворить своему любостяжанию. Сами посланники гетмана также не преминули исходатайствовать себе пожалование вотчин; а именно Богданов местечко Старый Имглеев, а Тетеря местечко Смелую, со всеми их землями и живущими на них «подданными», да еще с правом курить вино и держать всякие питья. Мало того, они выпросили себе и своему потомству право отправлять царскую службу или в Войске Запорожском, или в судах градских и земских, наравне с «земянами и шляхтою Киевского воеводства»; другими словами, они из сословия казацкого перечислялись в сословие шляхетское. Это стремление всех казацких старшин и урядников приобрести себе потомственное шляхетское достоинство, слиться с местными шляхетскими родами (православными и потому неизгнанными) в один высший землевладельческий и крестьяновладельческий слой на У крайне, по образцу польскому, является господствующей чертой того времени.

Малороссийскому посольству во время его пребывания в Москве царь оказывал милостивое внимание, снисходил к его просьбам и приказывал отпускать ему обильный корм; патриарх Никон также не однажды принимал их и угощал. 15 марта, в среду на шестой неделе Великого поста, был царский смотр на Девичьем поле рейтарскому и солдатскому ученью. Алексей Михайлович велел Богданову и Тетере с товарищи быть в своей свите на этом смотру, и, конечно, не без задней мысли: показать малороссийским казакам часть своего по-европейски устроенного войска, которому предстояло той же весной выступить в поле для обороны Малой России, воссоединенной с Великой.

В конце марта посланники были отпущены на родину, щедро одаренные соболями, камками, сукнами, кубками и деньгами. Вместе с многочисленными жалованными грамотами и привилеями они увозили также богатые подарки гетману и новую для него печать с царским «именованьем» (вместо прежнего королевского). Ближние бояре Б.И. Морозов и И.Д. Милославский, к которым Хмельницкий обращался как к своим ходатаям перед царем, также послали ему приветственные письма, которые дошли до нас. Вероятно, такое же письмо было послано и главным его ходатаем, то есть патриархом Никоном.

Одновременно с посольством Богданова и Тетери в Москву приехали уполномоченные от мещан украинского города Переяслава, в лице их войта, одного из бурмистров, одного из райцев, подписка, и двух представителей от ремесленных цехов. Они также ходатайствовали о сохранении своих старых привилеев или собственно о подтверждении Магдебургского права и цехового устройства, пожалованных им Сигизмундом III и Владиславом IV. Из их челобитных грамот, однако, видно, что польские власти мало уважали все эти права и привилеи; так, старосты переяславские отнимали у города земли и приписывали их к замку, налагали на мещан незаконные тяготы, особенно мучили кормами и подводами для всяких своих посланцев и так далее. Мещане и ремесленники просили еще об оставлении у них трех ярмарок в году, о варении канунов или меду на вольную продажу дважды в год (под большие праздники); причем воск шел на церковь и на пропитание нищих и тому подобное. Все эти просьбы были исполнены, и привилеи утверждены государем. В апреле переяславский войт Иван Григорьев с товарищи был отпущен из Москвы. А в мае прибыл киевский войт Богдан Самкович с пятью товарищами, именно с бурмистром, райцем и тремя лавниками, ради той же цели, то есть бить челом о подтверждении магдебургских прав и привилеев города Киева, о ярмарках, торгах, канунах и прочем, а также о возвращении мест и земель, отнятых католическим духовенством и шляхтой. Кроме списка со старых королевских привилеев, они были снабжены просительными за них письмами гетмана Хмельницкого и писаря Выговского, первого царю, а второго боярину В.В. Бутурлину, как своему другу и радетелю малороссийского народа. Царь на ту пору отсутствовал и находился в походе. Боярская дума рассматривала челобитье по статьям и большую часть их приговорила: «быть по-прежнему», а имевший значение наместника царского святейший патриарх Никон утверждал эти приговоры. Но были в челобитьях и такие статьи, на которые бояре отвечали отказом. Так, ссылаясь на недавнее разорение, причиненное Киеву войсками гетмана Радзивилла, мещане просили и получили разные льготы в поборах и повинностях; но на просьбу их в течение 10 лет не вносить те 3000 золотых, которые прежде город давал воеводе Киевскому, было отказано. Также не последовало согласия на возвращение тех мест и сел, которыми уже владели казаки. Алексей Михайлович потом своими жалованными грамотами городу Киеву также подтвердил боярские приговоры.

Но в то время как войсковые и городские власти на Украйне изъявляли смирение и покорность своему новому государю, высшая церковная власть обнаруживала явную строптивость.

Само собой разумеется, московское правительство позаботилось, прежде всего, закрепить за собой обладание таким важным и священным местом, каким был древнерусский стольный город Киев.

Поэтому уже одновременно с отправкой послов в Малую Россию для отобрания присяги назначены были для занятия города Киева московские воеводы со значительной ратной силой. Князья-бояре Федор Куракин и Федор Волконский с дьяком Немировым двинулись из Путивля с двухтысячным солдатским полком полковника Юрия Гутцына, с несколькими стрелецкими сотнями и небольшой конной дружиной детей боярских и с огнестрельным нарядом. 23 февраля они достигли Киева; согласно своим наказам, известили церковные и гражданские власти для оказания им должной встречи и выслушания государева милостивого слова. За три версты встретили их киевские полковники, настоящий Павел Яненок и прежний Евстафий Пешак с сотнями двумя казаков и мещан. На площади Софийского собора воевод и ратных людей ожидали киевские игумены и священники со крестами, а в его воротах принимали их митрополит Сильвестр и печерский архимандрит Иосиф со всем освященным собором. В самом храме пели молебен и провозгласили царское многолетие. После чего воеводы говорили по наказу приветственную речь от имени государя, за которую власти били челом на государевой милости. Но уже через два дня возникли неудовольствия и пререкания.

Московские воеводы, прибывши в Киев, прежде всего озаботились возведением замка или крепости, которая могла бы служить надежным оплотом от нападения внешних врагов; так как оба существовавших при поляках острога на Посаде и в Верхнем городе, где был воеводский двор, во время предшествующих войн частью были выжжены, частью развалились от ветхости; да и расположены были неудобно как для обороны, так и для снабжения водой. Осмотревшись, Куракин и Волконский вместе с военными и городскими властями выбрали самое подходящее для крепости место около Софийского монастыря со стороны Золотых ворот. Место это оказалось на землях церковных и монастырских. Митрополит Сильвестр Коссов объявил, что он тут делать крепость не позволит. Тщетно воеводы говорили, что государь вместо того велит отвести другие земли; митрополит не только стоял на своем отказе, но и грозил «биться» с москвичами, то есть оказать им вооруженное сопротивление. По сему поводу опять обнаружились его по-лякофильство и неудовольствие на воссоединение Малой России с Великой или собственно на потерю маетностей в землях, оставшихся под польским владычеством, и на утрату своего независимого церковного положения. В своей запальчивости он, при разговоре с воеводами, иногда переставал говорить по-русски и переходил на польский язык, очевидно более ему привычный; причем проговаривался, что он со своим собором и с гетманом и прежде не думал быть под высокой царской рукой и теперь считает возможным возврат под польское владычество. «Почекайте (ждите) себе конца вскоре», – восклицал митрополит. Но, очевидно, коса нашла на камень. Воеводы повторяли, что они слушают только государева указу, а затем послали обоих вышеназванных киевских полковников, сотников, войта и бурмистров уговаривать митрополита. Этим посредникам удалось образумить расходившегося иерарха, так что он через них же просил не только простить его, но и не писать к государю о его поступке. Воеводы ответили, что «Бог простит», но что его непристойные слова им перед царским величеством «утаити никоими мерами нельзя». Тем это дело кончилось, и в Москве хотя получено подробное донесение, но митрополита пока оставили в покое. А крепость спешно и энергично стала возводиться на выбранном месте.

Московское правительство, конечно, понимало, что обстоятельства требовали осторожного и мягкого образа действий в отношении к местным украинским властям. Воссоединение пока существовало только условное или формальное; предстояло еще много забот, трудов и всяких жертв, чтобы его укрепить и обеспечить (но в Москве, очевидно, не подозревали, как страшно дорого оно обойдется). Поляки со своей стороны нисколько не думали отказаться от благодатного южнорусского края. Готовясь к новой войне из-за него и вербуя себе союзников в Турции, Крыму, Венгрии и Молдо-Валахии, они в то же время пытались разными средствами смущать население и посеять в нем раздор. Между прочим, в Малой России распространялись универсалы, подписанные или самим королем, или литовским гетманом Радзивиллом. В них Войско Запорожское убеждалось отстать от московского царя и от изменника Хмельницкого и оставаться верным его королевскому величеству, причем обещались всякие льготы и милости. Не ограничиваясь окружными посланиями, поляки обращались и к отдельным лицам, особенно если предполагали в них какое-либо колебание. Например, известный брацлавский полковник Богун не присутствовал в Переяславе на верноподданнической присяге царю, и вот поляки отыскали какого-то приятеля его православного шляхтича Олекшича. Сей последний в половине марта пишет к полковнику увещательное послание; старается вооружить его против Хмельницкого, который «де из товарищей» стал его «паном»; говорит о бедствиях, ожидающих православный малорусский народ от бесконечных войн; указывает на родную их матерь – церковь, принуждаемую к повиновению московскому патриарху вместо святейшего константинопольского, и, между прочим, именем короля обещает войску подтверждение всех вольностей, а ему, Богуну, запорожское гетманство, шляхетское достоинство и любое староство, если он не только останется верным Речи Посполитой, но и постарается других полковников вместе с чернью удержать в сей верности. Сам польский гетман Станислав Потоцкий писал кратко к тому же полковнику и намекал на ожидающие его блага. Но Богун был из тех, которые хорошо знали цену подобным заискиваниям.

Полученные им послания он препроводил Хмельницкому; а тот вместе с помянутыми универсалами отослал их к царю с посланником своим Филоном Гаркушею, который приезжал в Москву в апреле того же 1654 года. Царь ответил похвальной грамотой гетману и полковнику и велел последнего привести к присяге, обнадежив его государевой милостью и жалованьем. Меж тем польский гетман не ограничился письменными попытками склонить Богуна к измене, а вслед за тем двинул на поддержку ему часть войска от Константинова, с Чарнецким во главе. Обманувшись в расчетах, поляки преследовали отступившего перед ними Богуна; последний заперся в Умани и дал энергичный отпор осадившим его полякам. Когда же на помощь к нему поспешили другие полковники, поляки ушли; причем, пылая местью, сожгли и разорили по дороге многие села и деревни[10].

Прежде нежели перейдем к дальнейшим событиям, бросим взгляд на Украйну, только что освободившуюся от польского ига и перешедшую в московское подданство. Для сего воспользуемся путевыми записками архидиакона Павла Алеппского, который находился в свите антиохийского патриарха Макария, проезжавшего по сей стране в Москву летом того же 1654 года. 10 июня путешественники переправились на судах через реку Днестр, которая отделяла Молдавию от Украйны, и вступили в пограничный русский город Рашков, в котором была деревянная крепость с пушками. Навстречу им вышли все жители, не исключая детей, со своим сотником во главе, священники семи городских церквей и клир с певчими, с хоругвями и зажженными свечами; народ пал ниц перед патриархом и оставался коленопреклоненным, пока он проходил в ближнюю церковь. Гостей поместили в доме одного знатного человека. Так как это был субботний день, то они отстояли вечерню, а в воскресенье утреню и затем обедню, затянувшуюся до полудня. Тут путешественники впервые испытали русское церковное стояние; ибо как в Малой, так и в Великой России они не нашли обычных на востоке стасидиев (сидений) и должны были терпеть большую усталость ног, с удивлением взирая на русских людей, которые «стоят от начала службы до конца неподвижно, как камни, беспрестанно кладут земные поклоны, и все вместе, как бы из одних уст, поют молитвы». «Усердие их, – продолжает Павел, – приводило нас в изумление. О Боже, Боже! как долго тянутся у них молитвы, пения и литургия! Но ничто так не удивляло нас, как красота маленьких мальчиков и их пение, исполняемое от всего сердца, в гармонии со старшими». Далее он с удивлением замечает, что даже большинство казацких жен и дочерей «умеют читать, знают порядок церковных служб и церковные напевы». Дети-сироты обыкновенно по вечерам, после заката солнца, ходят по домам и просят милостыню, «поя хором гимны Пресвятой Деве». Им подавали деньги, хлеб и разные кушанья; этими подаяниями они поддерживали свое существование до окончания своего учения. «Вот причина, почему большинство из них грамотны. Число грамотных особенно увеличилось со времени появления Хмеля (дай Бог ему долго жить!), который освободил эти страны и избавил эти миллионы православных от ига врагов веры, проклятых ляхов». Тут Павел Алеппский, конечно со слов жителей, говорит, что ляхи не довольствовались поголовной податью и десятиной с произведений, а чинили нестерпимые притеснения православному народу, отдавали его во власть «жестких евреев», не дозволяли строить храмы и удаляли священников, над женами и дочерями которых совершали насилия. Ясно, что страна была еще наполнена живыми воспоминаниями обо всех этих проявлениях польско-еврейского гнета.

От Рашкова патриарх Макарий и его свита продолжали свой путь в северо-восточном направлении на Умань, Лысянку, Богуслав. Во всех лежавших по сему пути городах и значительных селениях (снабженных обыкновенно крепостями) жители со священниками и войсковые начальники с казаками выходили навстречу патриарху с хоругвями, зажженными свечами, певчими и принимали от него благословение, став в два ряда и кланяясь ему до земли. При звоне колоколов его вводили в главный храм, где протоиерей пел молебен с водосвятием и поминал о здравии христолюбивого царя Алексея, царицу Марию и их детей, затем антиохийского патриарха Макария и киевского митрополита Сильвестра, а также гетмана Зиновия. Но имя московского патриарха Никона пока не поминалось на У крайне. Что особенно поражало везде путников – это «огромное множество детей всех возрастов, которые сыпались как песок». Эти дети с пением и свечами обыкновенно шли впереди клира; а вечером они «ходили по домам, воспевая гимны. Восхищающий и радующий душу напев и приятные голоса их приводили нас в изумление», – замечает Павел Алеппский. Многочисленность детей он объясняет ранними браками и чрезвычайной плодовитостью русских женщин; ему сообщали, что в стране «нет ни одной женщины бесплодной». Почти в каждом доме находилось до десяти и более детей, и притом все белокурых. Они погодки и идут лесенкой один за другим, что еще более увеличивало наше удивление. Дети выходили из домов посмотреть на нас, но больше мы на них любовались: ты увидел бы, что большие стоят с краю, подле него пониже его на пядень, и так все ниже и ниже до самого маленького с другого края. Поэтому, несмотря на предыдущие кровавые войны и появившуюся тогда моровую язву, население все-таки отличалось своей многочисленностью. Значительная часть детей оказывалась сиротами; тем не менее все они не только находили себе пропитание, но и почти все обучались грамоте. Тут ясно сказывается тот сильный толчок к образованию, который дан был малорусскому народу предшествующей борьбой с католичеством и унией, общественным стремлением к заведению училищ и книгопечатней.

По пути довольно часто были расположены селения, которые автор записок называет восточным словом базары, конечно потому, что в них имелась базарная, то есть торговая, площадь с лавками и палатками. Все такие селения были огорожены дубовым тыном и имели, кроме того, внутреннюю деревянную крепость. Все подобные укрепления, первоначально сооруженные жителями по строгому принуждению польских землевладельцев собственно для защиты от татарских набегов, теперь служили обороной от самих ляхов. Возле каждого города или селения непременно существовал большой пруд, образуемый или речками, или дождевой водой, и эти пруды снабжены были рыбными садками и водяными мельницами. Таким образом, жители обеспечивали себя и водой, и рыбой, и помолом. В устройстве таких прудов и мельниц жители были очень искусны. Как в Малой, так и в Великой России проезжая дорога обыкновенно проходит чрез средину города или селения; таким образом, путешественник въезжает в одни ворота и выезжает в другие и не может объехать их окольным путем. Приближаясь к Умани, патриарх и его свита все чаще встречали селения и местечки, сожженные и разоренные в тот же год перед Пасхой. Это был упомянутый выше набег Чарнецкого с ляхами, мстившими украинцам за их только что учиненную присягу московскому царю; причем много жителей было ими избито. Теперь некоторые местечки вновь обстраивались и тщательно укреплялись, стены вооружались пушками, а вокруг стен копались глубокие рвы. На некоторых воротах со времен ляхов водружен был высокий брус с изображением Распятия Христова. Поруганные и оскверненные ляхами церкви проезжий восточный патриарх, по просьбе жителей, вновь освятил. Значительные города не только имели наружную стену и внутреннюю крепость, но еще окружались извне тыном и надолбами, чтобы задерживать подступы неприятельской конницы. Стены и вообще укрепления строились преимущественно из дубового леса. Поэтому ляхи-землевладельцы охраняли от истребления дубовые леса. Но теперь казаки, изгнав ляхов, поделили земли между собой и принялись рубить эти леса, выжигать корни и обращать их почву на посевы (старая и общая русская черта).

По всем данным, приведенным у Павла Алеппского, Украйна при польском владычестве, подпав влиянию польской культуры, приобрела внешний вид довольно цветущей страны, с хорошо обстроенными городами и довольно развитым сельским хозяйством, и, казалось бы, это процветание не оправдывало столь единодушного и кровавого восстания коренных ее обитателей. Но у того же автора находим и объяснение. Кроме главной побудительной причины, то есть утеснения веры и нравственного попрания русской народности, польские паны и шляхта энергично старались обратить жителей в крепостное состояние и угнетали тяжелыми работами. «Их, – говорит Павел, – заставляли работать днем и ночью над сооружением укреплений, копанием прудов для воды, очищением земель и прочим». Следовательно, все эти роскошные замки польско-украинских магнатов, их цветущие сады, возделанные поля и прочее – все это достигалось принудительным непосильным трудом, работами из-под палки. А потому сие процветание имело только наружный, поверхностный вид. Между прочим, как только русский народ освободился от польского ига, он с пренебрежением стал относиться к памятникам пышной жизни своих бывших угнетателей, то есть к их замкам-дворцам, в которых еще недавно роскошествовали панские семьи, гнездились многочисленная дворня и хорошо вооруженные надворные хоругви, давались веселые пиры и попойки, а сырые подвальные темницы оглашались стонами провинившегося крепостного люда. В некоторых городах восточные путники с удивлением осматривали изящные панские дворцы, своими сводами и балюстрадами высоко поднимавшиеся над городом. Но теперь эти дворцы стояли пустые, безлюдные и, будучи построены из дерева, скоро обращались в развалины, служа убежищем собакам и свиньям. Такой дворец Павел указывает в Умани внутри крепости; но особенно распространяется он о роскошном дворце Калиновского в Маньковке, стоявшем на краю города и хорошо укрепленном. Из его верхнего этажа путешественники любовались далеким видом на окрестности; а внутри их поражали своими размерами широкие каптуры, или камины, проникавшие вверх чрез все этажи. Точно так же в городах нередко пустыми стояли и служили логовищем для зверей красивые дома и лавки жидов и армян, изгнанных или истребленных во время последнего казацкого восстания; казаки завладели их движимым и недвижимым имуществами и разделили между собой.

Освобождение от польского ига, очевидно, подняло дух народа и вместе дало сильный толчок в культурном отношении. Записки Павла Алеппского вообще отражают благоприятные впечатления, произведенные на него Украйной. Он хвалит ее климат, плодородие почвы, изобилие скота, свиней, домашней птицы и рыбы, уютные жилища, окруженные садиками или огородами, засеянными капустой, морковью, репой, петрушкой; а изгородь их состояла из вишен, слив и других плодовых деревьев. С особой любовью описывает он благочестие жителей, благолепие их церквей, процветавшее у них искусство иконописания и вообще живописи, подвергшееся влиянию итальянских и польских мастеров. В этих церквах висели люстры, обыкновенно устроенные из оленьих рогов, концы которых обделывались так, что в них вставлялись свечи. Священники носят черные суконные колпаки с меховой опушкой, а кто побогаче, то бархатные с собольим мехом; протопопы же носят суконные или бархатные шляпы с крестом. Но и в церковной сфере местами все еще заметны следы латинского или униатского влияния. Так, путешественники по дороге встречали изображение Богоматери (вероятно, резное) «в виде непорочной девы с розовыми щеками».

Хмельницкий, или просто Хмель, как его называл народ, стоял тогда лагерем под Богуславом. К этому городу и направился патриарх Макарий со своей свитой.

Когда путешественники переправились на лодках через реку Рось, на берегу их уже ожидали шесть городских священников в облачениях и с хоругвями, певчие с толпой жителей и казаки с большим гетманским знаменем из черной и желтой шелковой материи. На следующий день в город прибыл сам гетман с многочисленной свитой. Увидев патриарха, вышедшего навстречу с крестом в руке, он сошел с коня, поклонился и, поцеловав край одежды, приложился ко кресту и облобызал его руку; а патриарх поцеловал его в голову; после чего гетман взял Макария под руку и повел в крепость, где ожидал их и свиту приготовленный обед. Павел выражает свое удивление смиренному виду знаменитого казацкого вождя: между тем как окружавшие его полковники и прочая старшина отличались пышным одеянием и дорогим оружием, Хмель, наоборот, одет был в простой короткий кафтан и имел при себе малоценное оружие. Вообще он показался автору записок человеком преклонных лет и некрасивой наружности. Он посадил патриарха на первое место, а сам сел на второе и за обедом был очень умерен в еде. На стол подали миски с горелкой, которую черпали и пили чарками, снабженными ручкой (наподобие большой ложки); а перед гетманом поставили высший сорт горелки в серебряном кубке, которым он угощал патриарха и его приближенных. После водки подали глиняные расписанные блюда с соленой и вареной рыбой и прочими незатейливыми яствами. За обедом не было ни виночерпиев, ни стольников, ни серебряной посуды; не было также у гетмана и золотых карет, украшенных дорогими тканями и запряженных многими красивыми конями, – вообще всей той роскоши и пышности, которую антиохийцы только что наблюдали у господарей Молдавии и Валахии. В действительности у всех этих казацких полковников, сотников, есаулов, писарей и так далее имелось по нескольку сундуков, наполненных золотой и серебряной посудой, отбитой у ляхов, а на конюшнях стояло много прекрасных коней, и дома они щеголяли сими сокровищами, но в походе держались совсем иначе. Павел очень хвалит ум, кротость и радушие Хмеля, которые он выказывал в приеме патриарху; причем даже плакал от радости его видеть; много с ним беседовал о разных предметах и покорно исполнял все его просьбы. Между прочим, патриарх имел поручение от новых господарей, валашского Константина и молдавского Стефана, исходатайствовать у страшного для них гетмана обещание, что он не будет мстить им за смерть сына Тимофея и избиение многих казаков. Хмель легко дал это обещание и даже подтвердил его письмами к господарям. Но мы знаем, каким искусным дипломатом и каким смиренным человеком являлся Хмельницкий, когда обстоятельства того требовали. Антиохийцы, конечно, не разобрали того, что казацкий демократический строй с его выборными гетманами и старшиною не был похож на деспотические отношения турецких вассалов-господарей к своим подданным. А обещание не мстить этим господарям, то есть нейти на них войной, он дал тем легче, что при начавшейся войне с поляками в его собственных интересах было не заводить новой ссоры с молдо-валахами. Патриаршая свита поднесла гетману на блюдах, по казацкому обычаю покрытых платками, свои подарки, состоявшие из куска камня от Св. Голгофы, святого мира, разного рода душистого мыла, ладана, фиников, абрикосов, ковра и сосуда с кофейными бобами. Хмель потом отдарил патриарха деньгами; дал письменный приказ о даровом снабжении его во время пути по Украйне лошадьми, повозками, пищей и питьем; снабдил также письмами к царю в Москву и к воеводе Путивльскому. Когда он после свидания с патриархом отправился в свой лагерь, шел проливной дождь; гетман накинул на себя белый плащ и поехал в простом экипаже, запряженном в одну лошадь.

Как видно, казаки с их длинными усами и бритыми подбородками произвели большое впечатление на архидиакона Павла. Он хвалит их храбрость, наездничество, умение стрелять из ружей и метать стрелы. По его словам, под начальством Хмеля находились 18 полковников, из которых каждый правит многими городами и базарами и начальствует десятками тысяч войска; а всего войска собирается до 500 000 (что касается цифр, то Павел вообще приводит их в преувеличенном виде, как это свойственно восточному человеку). Все эти воины содержат себя на собственный счет; зато они не знают теперь никаких податей и налогов. Главный доход украинского гетманства составляет пограничный таможенный сбор с товаров, который Хмель отдает на откуп вместе с доходами от пива, меду и водки, и получает за них 100 000 червонцев; этой суммы хватает для его расходов на целый год.

22 июня, в четверг, антиохийский патриарх выехал из Богуслава и по приглашению гетмана направил путь чрез его лагерь, из которого войско готовилось выступить в поход. Лагерь этот большей частью состоял из шалашей, которые ратники устроили из древесных ветвей и жердей и покрывали своими плащами. Они толпами окружили патриарха, стараясь приложиться к его деснице и ко кресту, причем бросались на землю; в происшедшей отсюда тесноте путешественники с трудом продвигались вперед. Гетман, встретив патриарха, тоже сделал ему земной поклон и принял от него благословение; потом, поддерживая его под руку, ввел в свою маленькую, отнюдь не роскошную палатку, в которой вместо дорогих ковров был постлан простой половик. Тут он попотчевал гостей водкой. Патриарх прочел молитву о победе, призывая Божие благословение на гетмана и его войско. После чего он простился с Хмелем и продолжал свой путь по направлению к Киеву.

На этом пути патриарх останавливался в двух городах: Триполье и Василькове. Первый более чем наполовину оказался пуст, потому что был прежде населен евреями; а теперь их дома и лавки стояли безлюдны. По рассказам жителей, при приближении Хмеля наиболее богатые евреи ушли со своими сокровищами из Триполья в Тульчин, где и укрепились, имея пушки и съестные припасы; но казаки взяли крепость и избили до 20 000 евреев, не щадя ни пола, ни возраста, и захватили все их сокровища. Тщетно евреи, не видя спасения, ночью побросали в озеро бочонки с деньгами, всякие драгоценности, золотые и серебряные вещи; казаки со свойственной им смышленостью все это вытащили и разделили между собой. Казаки злобились на евреев не только за их притеснения и вымогательства, но и за то, что во время своего господства те совершали насилия над казацкими женами и дочерьми. В Васильковской крепости антиохийцы особенно любовались в храме Свв. Антония и Феодосия Печерских великолепной иконой Богоматери (по-видимому, на алтарной стене). Лик Ее как живой, уста будто говорили, риза как бы сделана из темно-красного бархата, а убрус, который покрывал Ее чело и ниспадал вниз, казалось, будто переливается и колеблется – так хорошо все это было написано.

Сопровождаемые отрядом казаков с сотником, патриарх и его свита подъезжали к Киеву трудной узкой дорогой, пролегавшей по большому лесу. Навстречу им выехали архимандрит Печерского монастыря (Иосиф Тризна) и проживавший в нем епископ (Черниговский), с несколькими монахами. Патриарха посадили в карету, снаружи позолоченную, внутри обитую красным бархатом, и повезли посреди многочисленных садов, обилующих ореховыми и шелковичными деревьями и даже виноградными лозами. Все эти сады принадлежали Печерскому монастырю. Над железными вратами его возвышалась церковь во имя Св. Троицы. Тут путешественники вышли из экипажей и вступили в знаменитую обитель. По широкой прекрасной дорожке они направились к главному ее храму, или к Великой церкви Успения Богоматери. По обеим сторонам дорожки расположены были красивые, чистые кельи монахов, окруженные садиками и палисадниками с цветами, имеющие стеклянные окна, а потому очень светлые, внутри ярко расписанные и снабженные изразцовыми печами. Кельи обыкновенно состояли из трех комнат с тремя дверями, которые запирались железными замками. Еще два года назад здесь было до 500 иноков; но теперь, после моровой язвы, их осталось 200. Одетые в шерстяные мантии, в черных суконных клобуках с кренами, спускающимися на глаза и застегнутыми у подбородка, с четками в руках, с ясными лицами и выражением смирения, иноки эти производили приятное впечатление. Тут ясно сказывались плоды деятельности

Петра Могилы, который оставил после себя сей монастырь благоустроенным и разбогатевшим. Павел прибавляет, что во владении его состояло 30 базаров и до 400 деревень; часть этих имуществ находилась в областях, оставшихся за Речью Посполитой.

В Великой церкви патриарх Макарий выслушал ектению, за которую упомянули имена его (т. е. Макария), архимандрита Иосифа, царское и гетманское, но не упоминали владыку Сильвестра, так как этот монастырь самостоятельный, независимый от киевского митрополита. По-гречески спели «Исполла эти деспота». Из церкви патриарха и его свиту повели в трапезную, где угостили их разного рода сладкими вареньями, хлебом на меду и водкой, после чего подали обед из постных блюд – так как это был понедельник, – приправленных шафраном и разного рода пряностями; также подавали блины, грибы и прочее. А напитками служили мед, пиво и красное вино из собственных виноградников. Всякое блюдо сначала ставили перед владыкой патриархом; а когда он съест из него немного, двигали дальше по столу до самого конца. Тарелки, кубки и ложки были серебряные. После обеда подали разные плоды и ягоды, каковы черешни, вишни, крыжовник и прочие.

Павел Алеппский довольно подробно описывает Великую церковь, то есть Успенский храм Печерского монастыря. Из его описания видно, что этот девятиглавый храм в то время еще сохранял свой первоначальный величественный объем и некоторые древние украшения, каковы: мозаичные изображения в апсиде главного алтаря, разноцветные мраморные полы и барельефы. На одной из монастырских колоколен устроены большие железные часы, которые свои 24 часа отбивали так, что слышны были на большое расстояние. Далее он описывает ближние и дальние пещеры и упоминает о знаменитой киево-печерской типографии, в которой Макарий, по обычаю восточных патриархов, попросил напечатать большое число разрешительных грамот со своим именем для раздачи; для вельмож назначались на целый лист, поменьше для простого народа, еще меньше для женщин. Конечно, это был род индульгенций, но далеко не таких соблазнительных, как папские. Дело в том, что антиохийский патриарх особенно почитался на Руси как древнейший из патриархов и как преемник апостола Петра, «коему одному поручил Господь Христос вязать и решать на небе и на земле».

Обратила на себя внимание Павла роскошная обстановка печерского архимандрита. У него был великолепный дом в два этажа с высоким куполом, обведенным красивой решеткой, при доме особый большой сад, тщательно содержимый, с абрикосовыми, шелковичными, ореховыми деревьями и виноградными лозами. При нем состояла свита служилых людей, которые при выезде архимандрита скакали впереди и позади его кареты на отличных конях, в пышном одеянии и при дорогом оружии. В его кельях хранилось большое количество всякого оружия, то есть мушкеты, сабли, пистолеты, арбалеты и так далее. Эта собственная военная свита составляла общую черту западнорусских митрополитов, епископов и настоятелей богатых монастырей – черту, конечно, заимствованную у польско-латинских прелатов. Когда митрополит Сильвестр Коссов посетил в Печерском монастыре патриарха Макария, то его карету, обитую красным сукном, сопровождал отряд таких же богато вооруженных всадников. Известия Павла о митрополичьих и архимандричьих военно-служилых людях, по-видимому довольно многочисленных, до некоторой степени объясняют помянутую выше угрозу Сильвестра московским воеводам биться с ними за клочок земли, назначенный под новую крепость.

По приглашению игуменьи женского Воскресенского монастыря патриарх Макарий посетил этот монастырь и присутствовал за литургией. Павел называет его очень благоустроенным, имевшим более 50 или 60 монахинь, большей частью принадлежавших к старым родам. Одетые в черные шерстяные мантии, со светлыми, как солнце, лицами, монахини, пишет он, «пели и читали молитвы приятным напевом и нежными голосами, разрывающими сердце и исторгающими слезы: это было пение трогательное, хватающее за душу, много лучше пения мужчин. Мы были восхищены приятностью голосов и пения, в особенности девиц взрослых и маленьких. Все они умеют читать, знакомы с философией, логикой и занимаются сочинениями». «Одна из них прочла Апостол весьма отчетливо». «У них много девиц взрослых и маленьких, которые носят меховые колпаки: их воспитывают для монашества, ибо большая часть их сироты».

Митрополит, по-видимому, приезжал в Печерский монастырь затем, чтобы пригласить к себе патриарха. Последний пробыл в Печерске около шести дней. Он совершил здесь литургию в праздник апостолов Петра и Павла. За литургией последовал обед в трапезе, где антиохийцам подавали супы с яйцами, начиненными пряностями, рыбные кушанья с миндальным молоком и соусы с чистым шафраном. (Все эти пряности покупались дорогой ценой.) А на следующее утро, в субботу, архимандрит отвез патриарха в своей карете в сопровождении военной свиты в монастырь Св. Софии, то есть в митрополию. Тут встретил их Сильвестр, окруженный настоятелями киевских монастырей, и поместил гостей в своих палатах. «Среди сих настоятелей, – замечает архидиакон, – есть люди ученые, законоведы, ораторы, знающие логику и философию и занимающиеся глубокими вопросами».

Павел дает довольно подробное описание Киевской Софии в современном ему состоянии, то есть после обновления ее Петром Могилой. Со свойственной ему восточной наклонностью к преувеличению он так приступает к сему описанию: «Ум человеческий не в силах обнять ее по причине разнообразия цветов ее мрамора и их сочетаний, симметричного расположения частей ее строения, большого числа и высоты ее колонн, возвышенности ее куполов, ее обширности, многочисленности ее портиков и притворов». (Не останавливаемся над его описанием сего храма, к сожалению не всегда точным и ясным.) Далее он касается Златоверхого Михайловского монастыря, с его позолоченным куполом; патриарх Макарий посетил его по приглашению архимандрита Феодосия. Вновь выстроенная москвитянами крепость проходила почти у самых врат Св. Софии. Павел говорит, что «она укреплена деревянными стенами, рвами и крепкими башнями». «Кругом рва поставили бревна вроде длинной оси водяного колеса, очень большие, и переплели их жердями, заостренными наподобие кинжалов и копий, торчащими с четырех сторон оси в виде креста, как вороты наших колодцев. Бревна эти положены в два яруса, будучи протянуты над землей на высоте около полутора роста». (Вероятно, тут разумеются надолбы с двухъярусными рогатками.) «Мосты при воротах этого города и крепости поднимаются на цепях. Вся земля вокруг них имеет подземные ходы, наполненные большим количеством пороха. На каждых воротах висит набатный колокол. В крепости много пушек, одни над другими, вверху и внизу. В ней двое воевод и 60 000 (6000?) войска, из коего одна часть стоит под ружьем днем, а другая – ночью». Один из воевод приходил поздравить патриарха с приездом.

По всем признакам, верхний Киев в то время был занят именно храмами, монастырями и крепостью; а собственно город лежал внизу, то есть на Подоле, на самом берегу Днепра. 3 июля патриарх в митрополичьей карете, с вооруженным конвоем, спустился в этот нижний Киев, где ему заранее было приготовлено помещение. Здесь было много хороших деревянных домов с садами и кипела торгово-промышленная деятельность; у жителей в изобилии имелись водка, хлеб и разнообразная рыба; по Днепру стояли и сновали большие и малые суда; последние были длиной в 10 локтей и выдолблены из одного огромного куска дерева. Из турецких земель купцы привозили сюда оливковое масло, миндаль, смоквы, табак, сафьян, пряности, хлопчатобумажные ткани и прочее. На базаре в отличных лавках сидят нарядно одетые женщины и продают разные материи, соболей и прочее. Они ведут себя скромно, и никто не бросает на них нахальных взглядов, ибо нравы в этой стране очень строги: захваченную на месте преступления пару тотчас раздевают и ставят целью для ружей. В этом именно городе процветало иконописное искусство и было много хороших мастеров.

По поводу иконописания Павел замечает, что «в каждой из церквей киевских есть изображение гнусного сборища против Господа нашего: евреи сидят в креслах с письменными свидетельствами в руках и Никодим с своим письмом; Пилат, сидя на троне, умывает руки, а жена его говорит ему на ухо; внизу Господь, нагой, связанный; Каиафа без бороды, в одеянии, похожем на облачение армян, и с подобным же как у них убором на голове, стоит выше всех и раздирает свою одежду».

Здесь, на Подоле, оставалось много великолепных домов с прекрасными садами, прежде принадлежавших ляхам и богатым евреям. От ляхов оставались также два величественных каменных костела, один старинный, а другой новый, изящный, с гипсовыми еще неоконченными украшениями. Последний уже начал разрушаться и покрылся темно-серой зеленью мха. Жители рассказывали Павлу, что в этом городе, который был укреплен, искали спасения многие польские ксендзы и монахи; но казаки, ворвавшись в него, связали их теми веревками, которыми они были опоясаны, и побросали в реку Днепр.

На четвертый день по переезде на Подол, в пятницу, антиохийцы слушали литургию в монастыре Сагайдачного, то есть в Братском Богоявленском. После литургии их повели в трапезную, которая вся была расписана, а в передней ее части алтарная апсида покрыта была изображениями страстей Господних. В воскресенье патриарх, по просьбе жителей, служил обедню в Успенском храме; после обедни раздавал всем антидор, даже мальчикам и девочкам. О последних архидиакон его замечает, что дочери зажиточных граждан носят на волосах кружок или кольцо из черного бархата, шитого золотом, украшенного жемчугом и каменьями, наподобие короны, стоимостью до 200 золотых и более; дочери же бедных делают себе венки из различных цветов. А знатные люди в Киеве имеют обыкновение носить в руках «разновидные толстые трости».

В тот же вечер пришелся канун праздника Антония Нового (Печерского), и с этого вечера до следующего полудня происходил беспрерывный звон во все колокола. По причине такого звона и многих совершавшихся служб антиохийцы не спали всю ночь. В ту же ночь шел проливной дождь, произведший целое наводнение и туман.

В самый этот праздник, то есть в понедельник, 10 июля, патриарх со свитой покинул Киев и на большом судне переехал на другой берег Днепра. По песчаной высокой почве сквозь огромный сосновый лес путешественники к вечеру прибыли в местечко или базар, именуемый Бровары, имевший подворье Печерского монастыря. Затем архидиакон упоминает пять или шесть местечек, которые они проезжали, пока добрались до Прилук, расположенных на берегах реки Удая, куда прибыли в четверг вечером и были помещены на подворье Густынского монастыря. Прилуки показались им большим благоустроенным городом, хорошо укрепленным. Цитадель, или внутренняя его крепость, замечательна по своей высоте, башням, пушкам и глубокому рву с проточной водой; а в южной его стороне помещался скрытый резервуар. В цитадели находился величественный новый, еще не вполне оконченный, но пустой дворец с горбообразной кровлей, снабженный резными украшениями. Он был построен князем Еремией Вишневецким, которому принадлежал окрестный край, простиравшийся от Днепра по границе Московии; за его небольшой рост, претерпенные от него внезапные нападения и разорения татары прозвали его Кучук шайтан, то есть Маленький Дьявол. Павел сообщает какую-то басню о его трагическом конце: будто бы во время войны с Хмелем он пьянствовал в своем дворце, был застигнут казаками и ускакал, но, выброшенный лошадью из седла, сломал себе шею, а подоспевшие казаки отрубили ему голову, которую Хмель на длинном шесте выставил на верху его дворца. Подобные басни отчасти показывают, сколько в народе ходило невероятных слухов и рассказов о только что совершившихся событиях, а отчасти могут свидетельствовать, что многие из этих рассказов антиохийский архидиакон едва ли верно понимал и точно передавал. Между прочим, он сообщает, что в сем городе некоторые евреи и ляхи, не успевшие бежать, приняли православие и тем спаслись, а кто отказался от крещения, те были избиты; что тут была общественная баня, в которой мужчины и женщины мылись вместе без передников, прикрываясь только вениками, а выходя из бани, погружались в холодную, протекающую мимо реку.

Патриарх со своей свитой посетил Троицкий Густынский монастырь. Он основан в начале XVII века неподалеку от Прилук, на острове реки Удая; потом, уничтоженный пожаром, был возобновлен на щедрые пожертвования молдавского господаря Василия Лупула. Царь Алексей Михайлович также прислал вспомоществование, обращенное в особенности на расписание по золоту иконостаса. Встреченный архимандритом и всем клиром со свечами, хоругвями и крестами, патриарх вступил в пятикупольный храм Св. Троицы. Его архидиакон более всего хвалит именно иконостас, который своим великолепием превосходил только что виденные им иконостасы Печерский и Софийский. «Ни один человек, – замечает он, – не в силах описать этот иконостас, его громадность, высоту, обилие его позолоты, вид и блеск». Однако затем он дает краткое описание главных икон и орнаментов, говоря, что оно стоило ему «большого труда и старания». После трапезы и вечерни восточные гости отошли ко сну. «Но сна не было, – жалуется архидиакон, – ибо клопы и комары, более многочисленные, чем их мириады в воздухе, не дали нам даже и попробовать сна и покоя: их в этой стране изобилие – море, выходящее из берегов». Несмотря на головокружение, чувствуемое постоянно после такой ночи, патриарх должен был служить утреню, а потом обедню.

17 июля, в понедельник, патриарх выехал из Прилук по направлению к Путивлю. Он миновал несколько базаров, город Красный и местечко Корыбутов; тут кончались казацкие поселения, далее лежали покинутые земли и необработанные поля. Дороги в этом краю шли изгибами между холмами и долинами, чрез плотины, мосты и заставы. Несколько раз эти заставы приходилось ломать или с трудом переезжать мосты; так как те и другие были приспособлены к местным маленьким повозкам и оказывались слишком узки для патриаршей кареты. В городах и селениях при конце сих мостов выстроены были дома для бедняков и сирот, со многими повешенными на них образами. При проезде путешественников из этих домов выходили толпы сирот и ожидали подаяния. Это множество сирот, как известно, было следствием предыдущих войн; тут они находились, по-видимому, в худшем положении, чем на Правобережной Украине.

Здесь оканчиваются заметки Павла Алеппского об Украйне. Любопытно, что среди характерных черт украинского быта и хозяйства того времени не встречаем ни слова о пасеках, которые составляли в особенности любимое занятие малорусского племени. Очевидно, антиохийскому патриарху на его пути просто не пришлось видеть пасеки, обыкновенно расположенные где-нибудь в укромном месте, вдали от главных дорог.

20 июля, в праздник пророка Илии, путники достигли реки Сейма, который составлял предел Московской земле. На другом берегу его возвышался пограничный город Путивль, по тому времени отлично укрепленный и снабженный сильным гарнизоном. Высланные воеводой чиновники переправили на судах Макария, его свиту и карету. На том берегу его встретили жители и уже небритые, чубатые казаки, а выстроенные рядами бородатые, статные, нарядные стрельцы со своими ружьями. Подле города ждал воевода Никита Алексеевич Зюзин; он сошел с коня и три раза поклонился в землю патриарху, прежде чем принять от него благословение. Другие чиновники, одетые в роскошные кафтаны с широкими, расшитыми золотом воротниками, с дорогими пуговицами и красивыми петлицами, застегнутыми от шеи до подола, бросались на землю и в пыли стояли на коленях при приближении патриарха. Ворота их рубашек были унизаны крупным жемчугом, а также и макушки суконных шапок розового и красного цвета. Из города вышло духовенство с крестами, хоругвями, Евангелиями, иконами; тут было 36 священников в ризах, 4 диакона в стихарях и множество монахов в больших клобуках и длинных мантиях. В попутных церквах (а их в городе было 24) патриарха провожали колокольным звоном, пока не ввели его в высокий прекрасный храм Св. Георгия. Затем его поместили в просторном доме протопопа. Здесь путешественники начали наблюдать уже московские или великорусские нравы и обычаи, во многом отличные от малорусских и удивлявшие их своей строгой чинностью, обрядностью и устойчивостью. Так, в тот же день к патриарху явились царские чиновники со съестными припасами, которые несли за ними стрельцы, то есть с хлебом, рыбой, бочонками меду и пива, водкой и разными винами, и все это поднесли ему от имени государя, под именем хлеба-соли. А воевода прислал от себя под тем же именем роскошный обед, состоявший из сорока или пятидесяти блюд; тут были: вареная и жареная рыба, разнообразное печеное тесто с начинкой (пироги), рубленая рыба в виде гусей и кур, жаренная в масле, блины, лепешки, начиненные яйцами и сыром, соусы, приправленные пряностями, шафраном и благовониями, маринованные лимоны; водка, заморские вина и вишневая настойка подавались в серебряных вызолоченных чашах.

Чиновники при поднесении патриарху каждого блюда говорили, что воевода Никита Алексеевич бьет ему челом своею хлебом-солью; причем не на словах только, а действительно кланялись в землю и ударяли о нее лбом так, что слышен был стук.

Переехав из Малой России в Великую, Павел замечает: «Мы вступили во вторыя врата борьбы, пота, трудов и пощения, ибо в этой стране, от мирян до монахов, едят только раз в день (?) и выходят из церковных служб не ранее, как около восьмого часа (2 часа пополудни). Во всех церквах их совершенно нет сидений. Все миряне стоят как статуи, молча, тихо, делая беспрерывно земные поклоны. Мы выходили из церкви, едва волоча ноги от усталости и беспрерывного стояния без отдыха и покоя. Сведущие люди заранее говорили нам, что, если кто желает сократить свою жизнь на 15 лет, пусть едет в страну московитов и живет среди них как подвижник, являя постоянное воздержание и пощение, занимаясь чтением (молитв) и вставая в полночь». Тут за приезжающими духовными лицами тщательно надзирают и сквозь дверные щели наблюдают, упражняются ли они в смирении, посте и молитве или пьянствуют, занимаются игрой, шутками, смехом и бранью. За подобные проступки у них наравне с преступниками ссылают людей в страну мрака, то есть в Сибирь, добывать там соболей, белок, лисиц и горностаев. «Если бы у греков была такая же строгость, как у московитов, то они и до сих пор сохраняли бы свое владычество», – прибавляет Павел.

Воевода тотчас послал уведомление о приезде патриарха к царю, который в то время воевал под Смоленском. А затем он прислал к патриарху писаря, который переписал имена и должности всех бывших с ним людей. Всей свиты оказалось около 40 человек; в том числе было несколько купцов, скрывших свое звание и записавшихся служителями. В пятницу после обедни воевода навестил патриарха. «Сначала он молча сотворил крестное знамение и помолился на иконы; потом приблизился к патриарху, чтобы тот благословил его московским благословением, поклонился ему до земли два раза и сделал поклон присутствующим на все четыре стороны, а затем начал (приветственную) речь»[11].

IV

Борьба за Малороссию

Военные приготовления царя и отпуск ратей. – Его личное выступление в поход. – Взятие Смоленска. – Медлительность гетмана. – Моровая язва. – Ропот на крутые меры Никона. – Заметки П. Алеппского: московские города и население, Коломна, страшное опустошение от мора, торжественное возвращение победоносного царя и церковные празднества. – Известия с театра войны и второй поход государя. – Взятие Вильны. – Вторжение шведов в Польшу и Литву. – Вторичная осада Львова и отступление Хмельницкого. – Отчаянное положение Речи Посполитой. – Религиозное и патриотическое движение поляков. – Коварное посредничество Австрии и цесарское посольство. – Никон и царь Алексей по П. Алеппскому. – Война со шведами и третий поход царя. Неудачная осада Риги. – Виленские переговоры и польское мнимое избрание Алексея. – Вальесарское перемирие. – Ордин-Нащокин. – Неудовольствие Хмельницкого на замирение с поляками и его последние переговоры. – Его историческое значение

В 1649 году московский гонец дьяк Кунаков во время переговоров в Варшаве, вызванных восстанием Хмельницкого, между прочим говорил полякам следующее: «А войска у великого государя нашего, у его царского величества, всегда наготове многая рать, и царского величества у бояр и воевод по полкам расписаны, по тридцати и по сороку тысяч в полку и больше, так же и гусары, и рейтары, и драгуны, и солдаты в строенье у полковников и у всяких начальных людей многие полки, и все царского величества войска, воинскому ратному рыцарскому строю навычные. Хотя ему, великому государю нашему, и недруга никакого нет, только его государским рассмотрением во всех его государствах и по украинам войска многие полки всегда наготове. И ко всем людям, к подданным своим и к иноземцам, великий государь наш, его царское величество, милостив и щедр и наукам премудрым философским многим и храброму ученью навычен, и к воинскому ратному рыцарскому строю хотенье держит большое, по своему государскому чину и достоянью».

Что этот отзыв был близок к истине, о том свидетельствует в своих отписках тот же Кунаков. Московские доброхоты передавали ему тайные совещания польских сенаторов о восстании Хмельницкого и опасения их насчет Москвы. «А ныне-де Москва стала суптельна, – говорили они, – и час от часу суптейнелыпи, и райторского строю войско устроено ныне вновь многие полки; так же и на У крайне все люди ратному строю навычны, изучены внове, чего пред тем николи не бывало». Там же, в Варшаве, Кунакову сообщили гданьские купцы, побывавшие в Риге, о том, что шведы немало озабочены московскими военными делами: ибо «в Новгороде и во всех новгородских местах учат райторскому и драгунскому строю и полки строят».

Действительно, молодой царь с особым рвением предавался заботам об устроении войска; он деятельно продолжал начинания своего отца по введению европейского военного искусства. Для обучения русских полков в значительном количестве вызывались в Москву инструкторы из чужих земель. Например, в 1646 году послан был стольник Илья Данилович Милославский (потом тесть государя) чрез Архангельск в Голландию для найма железных дел мастеров и опытных в солдатском строе капитанов с двумя десятками хорошо обученных солдат; последние должны были помогать иностранным офицерам в обучении русских ратников. А в следующем, 1647 году отпечатан был переведенный с немецкого строевой устав под заглавием «Учение и хитрость ратнаго строения пехотных людей» – впрочем, устав и в Европе уже довольно устарелый для того времени, то есть после улучшений, введенных Густавом Адольфом. Название солдат усвоено было пехотным полкам, устроенным по-европейски и набиравшимся по преимуществу из даточных крестьян. Конные полки, набиравшиеся из детей боярских, новокрещенов, казаков и всяких вольных охочих людей, носили общее название рейтар; некоторая часть их обучалась драгунскому строю; а те, которые были вооружены копьями, составляли гусарский строй. Хотя эти пешие и конные полки только в известное время собирались и учились новому строю и хотя рядом с ними продолжали существовать разного рода прежние ополчения, однако военные силы Московского государства заметно развивались и делались грозны для его соседей.

По мере того как события на Украине принимали более острый характер и московское правительство предвидело свое близкое вмешательство, усилились его военные приготовления и участились царские смотры. Так, по дворцовым записям, в марте 1653 года велено было всем стольникам, стряпчим, московским дворянам и жильцам (т. е. собственному государеву двору или полку) съезжаться в столицу к 1 мая на царский смотр «со всею их службою, то есть на конях, в полном вооружении и с известным количеством вооруженных слуг. Этот смотр начался 13 июня на Девичьем поле и продолжался до 28-го числа; после чего «всяких чинов служилые люди» были расписаны и распределены на известные части. 5 февраля следующего года царица родила сына, нареченного также Алексеем; крестил его в Успенском соборе патриарх Никон; восприемницей была царевна Ирина Михайловна, а кумом троицкий архимандрит Адриан. 14-го числа объявили, что государь повелел идти на польского короля за его многие неправды и клятвопреступления, и велено собираться служилым людям Государева полку в Москву к 1 мая. 27 февраля Алексей Михайлович торжественно отпустил из Москвы с Болота (площадь за Москвой-рекой) тяжелый наряд или артиллерию, которая должна была дожидаться его в Вязьме. При наряде состояли боярин Федор Борисович Далматов-Карпов и князь Петр Иванович Щетинин. В марте царь ездил на Девичье поле смотреть рейтарское и солдатское ученье, причем в его свите находились посланники гетмана Хмельницкого.

Наступило время с оружием в руках отстаивать свои права на Малую Русь, и московские войска уже двигались к назначенным пунктам.

26 апреля 1654 года, в майский день, происходил торжественный отпуск той рати, которая должна была частями идти на Брянск, там собраться, устроиться и затем двинуться на польско-литовский рубеж. Этой ратью начальствовал старый уважаемый воевода князь Алексей Никитич Трубецкой, а в товарищах у него были князья Григорий Семенович Куракин и Юрий Алексеевич Долгоруков. В Успенском соборе литургию совершал патриарх Никон. После молебна бояре и воеводы приняли от него благословение и приложились к образам и мощам. Патриарх взял из царских рук воеводский наказ, положил его в киот Владимирской Богородицы на пелену и, сказав краткое наставительное слово, вручил наказ князю Трубецкому. Государь позвал всех военачальников к своему столу. Тут он обратился к ним с увещанием соблюдать заповеди Божии, наблюдать правду, врагов Божиих и царских не щадить, а войско свое любить и беречь, между собой быть в любви и совете и так далее. После стола царь жаловал из собственных рук водкой и медом не только бояр и воевод, но и простых дворян и детей боярских и увещевал крепко стоять против врагов за их гонение на православную веру и за обиды Московскому государству; причем возвестил, что и сам он вскоре за ними отправится в поход и готов вместе с ними проливать свою кровь. Растроганные ратники клялись не щадить своих голов. При отпуске бояре и воеводы подходили к царской руке. Первый подошел князь Трубецкой; государь взял его седую голову и прижал к своей груди; воевода заплакал от умиления и несколько раз поклонился в землю. Между прочим, благочестивый царь заповедал на первой неделе Петрова поста всем «обновиться» покаянием и святым причащением.

Спустя три дня рать Трубецкого выступила из Москвы. Она проходила Кремлем и под самыми дворцовыми переходами, на которых стояли царь и патриарх. Последний кропил ее святой водой. Бояре и воеводы сошли с коней и поклонились до земли; причем государь спрашивал их о здоровье. Никон благословил их и сказал напутственное слово. Ему отвечал князь Трубецкой, называя его «великим государем, пресвятейшим патриархом всея Великия и Малыя России», обещая служить «без всякия хитрости» и прося его «заступления и помощи».

Алексей Михайлович, достигший 25-летнего возраста, исполненный любви к ратному делу, далеко не был чужд завоевательных стремлений. В противоположность своему отцу, он при первом удобном случае стал во главе своих полков и лично повел их против неприятеля; а именно он взял на себя высшее предводительство главной рати, которая направлялась на Смоленск и Белоруссию. Согласно с обычаями и преданиями московской государственности и с собственным благочестием, он поступал чинно, не спеша и готовился к походу с молитвой и с благословления церковного. 28 апреля царь отправился помолиться в Троицкий Сергиев монастырь, а потом, 3 мая, в Саввин Звенигородский. 10 мая он на Девичьем поле смотрел по сотням стольников и стряпчих, дворян, жильцов, городовых и всяких ратных людей, которым быть в его государевом походе. 15-го царь отпустил наперед себя в Вязьму чудотворную икону Иверской Богородицы, которая незадолго до того была принесена в Москву из Царьграда от патриарха Парфения; вместе с патриархом Никоном, освященным собором и со крестами царь провожал ее до Донского монастыря. С иконой поехали казанский митрополит Корнилий и архимандриты монастырей Спасского в Казани, Саввина Звенигородского и Спасо-Евфимиев-ского в Суздале, игумны Петровского в Москве, Борисоглебского в Ростове и Клопского в Новгороде. Передовой полк повел князь Никита Иванович Одоевский с товарищи, ертоульный – стольник Петр Васильевич Шереметев, большой полк – князь Яков Кудентович Черкасский с товарищи, а сторожевой – князь Михаил Михайлович Темкин-Ростовский. Все эти полки выступали один за другим, тем же порядком и с тем же напутствием, какие мы видели выше, то есть бояре и воеводы слушали обедню в Успенском соборе, целовали руку у государя и шли с войском под дворцовые переходы, на которых стояли царь и патриарх; последний кропил святой водой. Вслед за тем, 18 мая, выступил и сам государь со своим дворовым полком и большой придворной свитой. Дворовыми воеводами в этом полку были бояре Борис Иванович Морозов и Илья Данилович Милославский. Далее за государем следовали царевичи, грузинский Николай Давидович и двое сибирских, бояре Никита Иванович Романов, Глеб Иванович Морозов, князь Борис Александрович Репнин, Василий Васильевич Бутурлин и другие. В свите государя находились и его любимцы: окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, постельничий Федор Михайлович Ртищев Большой (был еще Федор Михайлович Ртищев Меньшой) и ловчий Афанасий Иванович Матюшкин. В числе голов над сотнями стольников и стряпчих встречаем известного самозванца князя Л.А. Шляковского; среди сотенных голов у городовых дворян – сыновей известных братьев Ляпуновых, Прокопия и Захара: Льва Прокофьевича и Ивана Захаровича; а среди есаулов-стольников в государевом полку – Ивана Дмитриевича Пожарского.

Сначала дворянские сотни, рейтарские, гусарские и солдатские полки и стрелецкие приказы собрались на поле под Девичьем монастырем и отсюда двинулись через Кремль и дворец. Тут из окна Столовой палаты патриарх Никон кропил их водой. Сам государь отправился впереди со своей свитой. У городских ворот по обе стороны устроены были ступенчатые подмостки или рундуки, обитые красным сукном. На них стояли духовные власти и кропили святой водой царя и ратных людей. В государевом обозе следовала его богато убранная, золоченая, обитая алым бархатом карета; но сам он выступал из столицы верхом впереди войска. Первый стан его был на Воробьевых горах. Эта главная рать под личным начальством государя направилась обычным смоленским путем через Можайск и Вязьму на Дорогобуж. С другой стороны князь Александр Николаевич Трубецкой, как мы видели, пошел на Брянск; он должен был соединиться с полками Хмельницкого. Третья рать собралась в Путивле под главным начальством Василия Борисовича Шереметева и оттуда направилась на Белгородскую украйну, чтобы оберегать южные пределы от крымских и ногайских татар. В случае нужды на сход с Шереметевым должны были идти воеводы: из Яблонова князь Иван Ромодановский, из Путивля Н. Зюзин, из Козлова Пушкин. Против татар должны были действовать также не только донские казаки, но и союзные с Москвой новые азиатские пришельцы в наши юго-восточные степи, калмыки, которые своими нападениями и грабежами уже успели сделаться страшными для крымцев и ногаев.

На Москве для оберегания столицы, царского семейства и двора государь назначил бояр-князей Михаила Петровича Пронского и Ивана Васильевича Хилкова с несколькими окольничими и думным посольским дьяком Ахматом Ивановым. На их обязанности лежало посылать известия и доносить обо всем государю. Высший надзор за государственными делами поручен был патриарху Никону, без совета и соизволения которого ничего не могли решить Боярская дума и начальники московских приказов.

Меж тем как Москва выставила большие силы для борьбы с Польшей, последняя тщетно искала себе союзников на Западе. Тогда она обратилась к крымской орде, где хан Ислам-Гирей естественно перестал дружить Хмельницкому после его подданства Москве и явно склонялся к союзу с Польшей. Но именно в это лето (в июне) Ислам-Гирей умер, и прошло много времени, пока его брат и преемник Мухаммед-Гирей утвердился на крымском престоле и послал Польше помощь против Москвы. На сейме, созванном в конце мая, Ян Казимир успел провести кое-какие меры для обороны Речи Посполитой. По настоянию шляхты он отдал вакантные гетманские булавы: коронную Станиславу Потоцкому, а польную Лянцкоронскому, большую литовскую Янушу Радзивиллу, а польную литовскому подскарбию Винцентию Гонсевскому, с которым Радзивилл дотоле был в явной вражде.

Вступая в польско-литовские пределы, передовые московские воеводы рассылали царские грамоты, обращаемые к населению. Эти грамоты указывали на просьбы малороссиян о защите православной веры и их самих от польского гонения и призывали жителей «постричь хохлы на своих главах» и вооружиться против Божьих супостатов. Тем, которые присягнут на верность московскому государю, обещалось сохранение их домов и имущества от воинского разорения.

Однако в самой свите Алексея Михайловича были такие приближенные люди, которые неохотно шли в поход, боялись предстоящих трудов и лишений и пытались смущать молодого царя толками о прежних неудачах в войнах с поляками; о чем он сам с огорчением писал некоторым доверенным лицам. Но царь быстро шел вперед, поспешая к Смоленску и надеясь захватить этот важный город, пока неприятель не успел собрать туда большие силы. Он, очевидно, избегал ошибок, которыми Шеин погубил свою армию. Скоро его бодрость была подкреплена известиями об успехах русского оружия.

4 июня государь находился в деревне Федоровская, за один переход до Вязьмы, когда к нему от передовых воевод пришло донесение о первом военном успехе. При появлении московского отряда под Дорогобужем польско-литовский гарнизон сего города со своими начальниками покинул его и ушел в Смоленск; конечно, они видели враждебное им настроение жителей, тянувших к Москве. И действительно, посадские люди немедля сдали город и отправили одного из своих лавников с несколькими товарищами на поклон к государю. Тотчас в Москву отправлен был гонец к царице Марье Ильиничне и патриарху Никону с известием, что «Божиею милостию, а его государевым счастьем город Дорогобуж ему, государю, добил челом». Спустя неделю, на пути между Вязьмой и Дорогобужем, на стану в селе Чоботове получилась весть о сдаче города Невля воеводе боярину Василию Петровичу Шереметеву. А еще через три дня (14 июня), когда государь находился в Дорогобуже, пригнал один стольник с сеунчем (донесением) от воеводы сторожевого полку князя Темкина-Ростовского о сдаче крепости Белой. К счастливым воеводам Алексей Михайлович посылал похвальные грамоты. 28 июня он приехал в Смоленск, где уже сражался с поляками передовой полк князя Никиты Ивановича Одоевского. Государь остановился на Богдановой Околице. На следующий день, в праздник свв. апостолов Петра и Павла, сюда прискакал новый гонец от боярина и воеводы Василия Петровича Шереметева с известием о сдаче знаменитого города Полоцка. А 2 июля пригнал от князя Александра Николаевича Трубецкого с товарищи суенщик о взятии Рославля. С Богдановой Околицы государь передвинулся на Девичью Гору, то есть поближе к Смоленску. Несколько времени спустя сюда явился новый гонец от князя Трубецкого с вестью о взятии приступом города Мстиславля. Потом опять гонец от Шереметева с донесением о взятии Диены и Друи. 2 августа явились гонцы от воевод всех трех полков: большого, передового и сторожевого, то есть от бояр-князей Черкасского, Одоевского и Темкина-Ростовского, незадолго отправленных под Оршу на гетмана Радзивилла. Сначала, по оплошности русских, Радзивиллу удалось нечаянным ночным нападением нанести им поражение; на помощь Черкасскому поспешил князь Трубецкой из Мстиславля, Радзивилл отступил перед превосходными силами; воеводы его преследовали; город Орша был взят. 20 августа от князя А.Н. Трубецкого пригнали суенщики: обоих литовских гетманов Радзивилла и Гонсевского настигли и наголову разбили на реке Шклове (не доходя города Борисова). В течение августа и первых чисел сентября постепенно приходили вести о взятии воеводами городов: Глубокого, Озерища, Могилева, Усвята, Шклова, а наказным гетманом Иваном Золотаренком: Гомеля, Чичерска, Нового Быхова и Пропойска. По просьбе белорусских горожан государь обыкновенно подтверждал их магдебургское самоуправление; причем приказывал удалять из городов не только жидов, но и казаков, а ляхов не допускать ни к каким урядам.

Осадные работы под Смоленском действительно продвигались вперед, и московский наряд разрушительно действовал по укреплениям. В числе войск, осаждавших Смоленск, находился вспомогательный отряд малороссийских казаков под начальством Василия Золотаренка (брат наказного гетмана). Спустя около двух месяцев от начала осады, в ночь на 16 августа произведен был приступ. Русские приставили лестницы и полезли на стены. Но этот приступ не удался; поляки удачно взорвали порохом одну башню, уже захваченную русскими, и, пользуясь происшедшим от того замешательством, отбили нападение. По словам самого Алексея Михайловича (в его письме к сестрам), русские потеряли 300 человек убитыми и тысячу ранеными; польские известия преувеличивают наши потери до 2000 с лишним. Однако укрепления были во многих местах настолько разрушены, что малочисленный гарнизон не мог долго оборонять обширные стены и многочисленные башни. Известие о поражении литовских гетманов произвело упадок духа; дисциплина стала быстро падать, и участились побеги из города в стан осаждающих. Наконец, воевода Обухович и полковник Корф обратились к царю с просьбой начать переговоры. Царь назначил для этого двух стольников Милославских и стрелецкого голову Артамона Сергеевича Матвеева (который со своим приказом во время означенного приступа направлен был на Днепровские ворота и Наугольную башню). Дьяком при них состоял Максим Лихачев. Несколько дней велись переговоры об условиях; порешили на том, чтобы ратные люди и мещане, которые не захотят служить московскому государю, были отпущены в Литву. 23 сентября государь выехал с двором из своего стана с Девичьей Горы и стал против Малаховских ворот, окруженный русскими полками. Тут совершилось повторение той сцены, которая происходила под Смоленском 19 февраля 1634 года, только в обратном смысле. Теперь польско-литовские хоругви клали перед московским царем свои знамена, их начальники ударяли челом, и затем гарнизон пошел в Литву. Впрочем, на сей раз сцена далеко не была так печальновеличественна, как прежняя, по малолюдству гарнизона и его отнюдь не столь тяжелым страданиям. Государь после того побывал в городе, но не поселился в нем, а расположил свой стан перед Малаховскими воротами, где 25 сентября происходило освящение вновь построенной тафтяной, то есть походной, церкви Воскресения Христова казанским митрополитом Корнилием. После обедни бояре, окольничие, стольники, стряпчие и дворяне приходили к государю поздравить его со Смоленском; причем подносили хлебы и соболей. В тот же день у государя в столовом шатре был пир для бояр и окольничих. В числе пирующих находился и наказной гетман Иван Золотаренко. Спустя три дня – новый царский пир, на котором угощались стольники, исполнявшие должность есаулов в государевом полку, и, кроме того, смоленская шляхта, присягнувшая на верность государю.

С конца сентября до конца октября включительно продолжались наступательные действия; между тем взяты были еще города Горки, Дубровна, Витебск. Таким образом, вся восточная часть Белоруссии до реки Березины была завоевана. Не сдавался только днепровский город Старый Быхов, который был осажден наказным гетманом Иваном Золотаренком. Но в эту первую и самую удачную для москвитян эпоху войны сам малороссийский гетман отличался бездействием. Собрав большое войско, он в июне месяце, как мы видели, стоял под Богуславом. Отсюда передвинулся к Хвастову; здесь опять остановился и не двигался далее под предлогом опасности со стороны татар; он возобновил сношения с крымским ханом и старался отвлечь его от союза с поляками. Алексей Михайлович был недоволен медлительностью Хмельницкого и торопил его походом, указывая на полки В.Б. Шереметева, которые имели своим назначением оборонять Украйну от татар. В сентябре гетман постоял немного под Бердичевом совместно с московским отрядом Андрея Васильевича Бутурлина. Отсюда он пошел в свой Чигирин, а Бутурлин в Белую Церковь (он вскоре умер). Богдан, однако, не ошибся в своих предположениях, что поляки, слабо защищавшие Белую Русь, обратят свои главные силы и свою энергию на отвоевание дорогой для них Украйны и что на помощь к ним придет крымская орда, но он напрасно давал им время не спеша собраться и приготовиться к наступлению[12].

Алексей Михайлович принужден был приостановить свое наступление вглубь Великого княжества Литовского по причине моровой язвы, которая тогда страшно свирепствовала в его войсках и в его государстве. Она перешла сюда из Украйны, где явилась обычным последствием предыдущих войн, разорений и массы неубранных трупов людей и животных, заражавших воздух. 5 октября государь отправился из-под Смоленска и спустя 16 дней остановился в Вязьме, не решаясь идти в Москву, где мор был особенно силен.

Уже в июле царь послал указ Никону выехать из столицы с царским семейством, чтобы уберечь его от заразы, в Троицкий монастырь. По Смоленской дороге и по другим главным путям из Москвы устроены были заставы, чтобы не пропускать зараженных в области, и особенно под Смоленск в царское войско. В столице принимались строгие меры для охранения от поветрия дворцовых и казенных палат; в некоторых окна и двери закладывали кирпичом и замазывали глиной. В зараженные дворы ходы заваливались и приставлялась к ним стража, никого не выпускавшая. Также и подмосковные деревни, если они оказывались зараженными, то окружались засекой и крепкой стражей, которая прерывала с ними всякое сообщение. На сторожах раскладывали частые огни.

При таких обстоятельствах не замедлило обнаружиться и народное неудовольствие против властей; особенно обратилось оно на патриарха. Поводом к тому послужили его слишком крутые меры для исправления икон и церковных книг. В Москве некоторые иконописцы стали тогда подражать западной, преимущественно итальянской, живописи. После отправления царя в поход, оставшись почти полным хозяином столицы, неукротимый патриарх, между прочим, обрушился на эти новонаписанные иконы. Он посылал отбирать их у частных людей и даже у самих бояр; затем приказывал прокалывать на них глаза или соскабливать с них самый лик; после чего стрельцы по его повелению носили их по городу и грозили наказанием всякому, который будет писать по этим образцам; некоторые соскобленные образа возвращались назад для их переписания. В городе многие с недоумением взирали на такие действия патриарха и считали его иконоборцем. Когда разразилась моровая язва, естественно, пошли толки, что это гнев Божий за оскорбление икон патриархом; стали собираться враждебные ему скопища. Но в это время Никон выехал с царским семейством. Тогда усилился народный ропот против него и его доверенного старца Арсения (Грека), главного справщика на Печатном дворе, по мнению некоторых перепортившего многие книги. 25 августа толпа собралась около Успенского собора, где был у обедни князь Пронский с товарищами; она жаловалась на то, что патриарх покинул столицу в беде, а за ним разбежались и многие попы, вследствие чего православные умирают без покаяния и причастия: требовали взятия под стражу патриарха и старца Арсения. Принесли и некоторые обезображенные иконы. Бояре увещевали народ и говорили, что патриарх уехал по государеву указу. Им удалось успокоить волнение, которое, впрочем, не раз возобновлялось. Царское семейство переехало в Калязин монастырь; грамоты, присланные из Москвы царице и патриарху, пропускались через огонь. Меж тем мор усиливался. В сентябре умерли оба боярина, оберегавшие столицу, князья Пронский и Хилков. Жители гибли тысячами. Ряды с лавками были заперты; дома знатных людей, кипевшие многочисленной дворней, опустели; воры воспользовались тем и разграбили несколько дворов. Для предосторожности от злоумышленников все кремлевские ворота и решетки были заперты; оставлена одна калитка, ведущая на Боровицкий мост. Только в октябре мор начал стихать. Царское семейство из Калязина монастыря переехало в Вязьму, где остановился государь. В начале декабря царь послал в Москву счетчиков, которые должны были сосчитать умерших жителей и оставшихся в живых. Оказалось, что в главных кремлевских соборах едва по одному священнику и дьякону было налицо; а в главных монастырях оставалось иноков или инокинь где третья часть, а где и гораздо менее того; соразмерная тому произошла убыль и в других частях населения[13].

Вышеприведенные записки антиохийского архидиакона Павла Алеппского дают нам возможность ближе заглянуть внутрь Московского государства, когда оно подвергалось страшным опустошениям от моровой язвы.

Несколькими днями, проведенными в Путивле, Павел воспользовался для своих наблюдений и записей. По его словам, Путивль – это обширный город, расположенный на высоком месте; дома жителей имели садики с яблонями, вишнями, сливами и грушами. А крепость его такая, что подобной путешественники не видели в земле казаков; она построена из дерева с прочными башнями, двойными стенами, бастионами и глубокими рвами, коих откосы укреплены деревом; концы мостов поднимаются на бревнах и цепях; в ней есть водоем, в который вода скрытно накачивается колесами из реки. Внутри ее есть другая крепость (кремль) еще сильнее и неодолимее, снабженная множеством больших и малых пушек, расположенных рядами один над другим. Но Боже сохрани, если какой-либо иностранец станет осматривать крепость и пушки; московиты тотчас его отправят в заточение, говоря: «Ты шпион из Турецкой земли». Так они подозрительны и так крепко охраняют свою страну. В городе 24 церкви и 4 монастыря, из коих один женский. Иконы обыкновенно закрыты серебряными окладами, чеканной работы с позолотой; иконы ветхие, древние пользуются особым почитанием. Колокольни круглые и восьмиугольные с приподнятым узким и высоким верхом, тогда как в земле малороссийских казаков они широкие и круглые, наподобие восточных. Верхняя одежда священников и дьяконов из черного или коричневого сукна со стеклянными или серебряными пуговицами, с петлями из крученого шелка и с отложным воротником; на голове они носят высокие суконные колпаки. Так же одеваются их жены, в отличие от мирских женщин. Одежды последних архидиакон имел случай наблюдать во время обедни в Спасо-Преображенском храме. Кругом него шла галерея; тут стояли жены важнейших чиновников вместе с супругой воеводы, в роскошных платьях с дорогим собольим мехом, в темно-розовых суконных верхних одеждах, унизанных жемчугом, в красных колпаках, шитых золотом и жемчугом и опушенных черным мехом. При них было много служанок из пленных татарок, что ясно было видно по их широким лицам и узким глазам. Благодаря ничтожной цене, за которую можно было купить пленных татарских мальчиков и девочек, у московских вельмож обыкновенно встречалось их по нескольку десятков среди дворни. Прежде татары брали в плен многих русских; теперь же, когда пограничная линия сильно укреплена, наоборот, московские войска, охраняющие южную границу, нередко нападают на татар и многих берут в плен, а потом продают за какой-нибудь десяток золотых. Покупатель пленных рабов немедленно их крестит и дает им русские имена, и это против воли. Крещеные татары и татарки потом отличаются замечательной набожностью и усердием к православной вере; обыкновенно женят их между собой.

Ссылаясь на рассказы местных монахов, Павел говорит, что в Путивле в дни Михаила Федоровича воеводами были притеснители, обидчики и взяточники, потому что царь был милосерд и скуп на пролитие крови; но сын его, Алексей, воцарившись, казнил этих неправедных правителей, ибо он весьма грозен; а воеводой сюда он прислал Никиту (Зюзина), который принадлежал к патриаршим боярам. Антиохийский патриарх и его свита посетили тут Молчанский монастырь, где находилась могила некоего митрополита Иеремии родом из Алеппо, приехавшего в Россию за милостыней и скончавшегося в Путивле по причине долгого здесь задержания и притеснений от корыстолюбивого воеводы. Этот монастырь возвышался на окраине города, на холме. Поднявшись наверх, на галерею, путешественники любовались оттуда видом на окрестности и смотрели, как городское стадо переходило вброд реку. Поутру пастухи сзывали его звуками рожка и выгоняли в поле по ту сторону реки, а теперь гнали обратно в город. От Путивля до Москвы рогатый скот меньше ростом, чем в Малороссии; а пастухи пасут вместе коров, баранов, козлов, свиней и лошадей; тогда как у казаков каждый пастух пасет одну породу.

Получив разрешение на отпуск антиохийского патриарха, путивльский воевода снарядил его в путь, назначил пристава для его сопровождения, снабдил его на содержание денежной суммой, распределенной на 14 дней пути от Путивля до Москвы; причем патриарху назначалось по 25 копеек в день, архидиакону по 7 копеек, прочим лицам свиты соответственно их значению. Поздним утром 24 июля, в понедельник, путешественники двинулись в путь. Дороги оказались еще более узкими и трудными, чем доселе; они пролегали по густым непроходимым лесам; притом в июле и августе шли частые дожди, от которых образовались везде ручьи и непролазная грязь. Однако, благодаря исправным казенным подводам, путешественники довольно скоро подвигались вперед, минуя небольшие селения и останавливаясь в наиболее крупных, где досыта кормили лошадей ячменем. На третий день добрались до Севска, который показался Павлу большим городом с величественной, отлично устроенной и вооруженной крепостью, рвы которой были обставлены острыми рогатками, и вне которой шли двойным рядом надолбы, долженствовавшие задерживать нападение конницы. По обыкновению, дорога направлялась через средину посада, острога и кремля. Севский воевода, муж преклонных лет и внушающий почтение, очень дружелюбно приветствовал владыку, прислал ему большое количество напитков и сообщил разные подробности о своей стране и походе царя. Из этой беседы, равно и из других подобных, Павел заключил, что московиты очень любят своего царя Алексея и очень боятся своего патриарха Никона. Обыкновенно воеводы и другие чиновники просили антиохийского владыку, чтобы тот похвалил их перед московским патриархом, когда с ним свидится; ибо он и царь одно. Переменив экипажи и лошадей в Севске, путешественники пустились далее и, проехав верст 30 большей частью по сосновому лесу и мимо нескольких деревень, заночевали в лесу; а на заре продолжали свой путь.

Павел делал попутные наблюдения над сельскохозяйственными обычаями и приемами местного населения. Он видел, как крестьяне вырубали лес, очищали землю от пней и немедля ее засевали; как они пахали на одной лошади сохой вместо коров, которые употребляются для того на востоке, и быков, которых по нескольку пар запрягают в плуги в Молдо-Валахии и Малой России. И в Малой, и в Великой России сеяли пшеницу, ячмень и особенно рожь, из которой с помощью хмеля выделывали водку; она очень дешева в стране казаков и очень дорога у московитов (вероятно, по причине налога); затем следовали: овес, горох, греча, просо, репа, лен, из которого приготовляют рубашки, и так далее. Поля летом представляют зеленые или разноцветные ковры. Сжатый хлеб связывали в снопы, которые складывали в скирды, покрытые досками; а обмолачивали хлеб, просто раскладывая его вокруг врытого в землю бревна, к которому привязывали лошадей и гоняли их по хлебу то в ту, то в другую сторону; причем молотили только старый хлеб, собранный года за два, а новый сохраняли. Запасы сена на зиму оставляли на скошенных лугах (вероятно, сложенное в стога), пользуясь полнейшей безопасностью; путешественники также с любопытством смотрели на русские серпы и грабли. Виденные ими леса изобиловали высокими прямыми соснами и елями; встречались тополь и липа. Последняя в июне и июле была покрыта цветами, которые далеко от себя распространяли благоухание. Из этого дерева приготовляли дуги, сундуки, колеса, оглобли и прочее; его кора (лубки) шла на покрышку домов и экипажей; из нее же выделывали веревки и рыболовные сети, циновки, лапти и так далее. Дома же строили из еловых бревен, плотно пригнанных друг к другу, с дощатыми кровлями, выведенными горбом, чтобы на них не залеживался снег. В земле казаков, во время владычества ляхов, евреи устраивали обширные постоялые дворы (корчмы) для проезжих, с которых взимали плату за постой, за пищу, за водку и за корм скота. В земле же московитов таких дворов не было, и путешественники останавливались в тех домах обывателей, которые отводил сопровождавший их пристав. Иногда они останавливались в поле ради пастьбы коней, но при этом много страдали от дождей, комаров и других беспокойств.

Русские женщины невольно обращали на себя внимание путешественников своей красотой и миловидностью, а дети их своими румяными лицами. Головной женский убор у крестьянок составляла маленькая шапочка с отвороченными краями, подбитая ватой; в больших селениях и городах сверх нее носили колпак с черным мехом, закрывавший волосы; а девицы имели род высокой шапки с меховым отворотом. Жены богатых людей носили колпаки или расшитые золотом и украшенные дорогими камнями, или из хорошей материи с желтым пушистым мехом. На мужчинах были узкие кафтаны с пуговицами и петлицами, застегнутыми сверху донизу.

Волосы у московитов тонкие, хорошо расчесанные вдоль головы; стригут их очень редко, а бороды не бреют и оставляют ее расти на свободе. Меж тем жители Молдо-Валахии и Малой России бреют головы, оставляя род локона, спускающегося на глаза; очень немногие сохраняют бороду, а обыкновенно ее бреют и носят густые усы. Но торговцы, приезжающие в страну московитов, опасаются брить голову или бороду, потому что последние очень не любят этого обычая. Вообще среди малоруссов и великоруссов антиохийцы не видали людей, пораженных уродством, каким-либо телесным недостатком, расслабленных, прокаженных или больных (которых так много на Востоке); разве только кто-либо из богачей страдает подагрой.

После Севска путники проехали укрепленные города, Карачев, Волхов, Белев, Лихвин, и достигли Калуги. Везде они заметили строгие меры предосторожности, принятые против внешних неприятелей и их шпионов. Дорога всегда пролегала через середину города или селения, с узким проходом по мосту, через реки и озера, и потом через болота; объезжих путей не было; следовательно, никакой иноземец не мог миновать надзора и пропуска. Нашим путникам приходилось переезжать засеки и укрепленные черты. Тут они пробирались иногда лесом, до того частым, что жители не раз спасались в нем от вражеских набегов. Дорога упиралась в укрепленные ворота, снабженные башнями, от которых в обе стороны тянулись или тын, то есть частокол, или надолбы, то есть бревна, связанные в решетку, на известных расстояниях прерываемые небольшими крепостцами, или острожками. От Волхова стали встречаться телеги с пленными польско-литовскими женщинами и детьми, которых везли с театра войны; а мужчин московиты избивали мечом. «Сердца наши разрывались за них, – пишет Павел, – Бог да не даст нам видеть подобное». Он сообщает также, что, отправляясь на войну, царь Алексей издал указ, чтобы во всех его городах каждое воскресенье перед литургией или после нее священники собирались в главный храм и совершали молебствие (о победе), а затем крестный ход вокруг крепости, что и было исполняемо.

От Севска путешественники ехали до Калуги, не переменяя лошадей; здесь они встретились с греческими торговцами, которые бежали из Москвы от моровой язвы и рассказывали о ее необыкновенной губительности. Со стесненным сердцем антиохийцы отправились в дальнейший путь. Но едва отъехали от Калуги 15 верст по трудной холмистой и размокшей от дождей дороге, как, к великой их радости, навстречу явился гонец, посланный от патриарха Никона и бояр с поручением отправить их на царском судне в Коломну, чтобы там переждали моровую язву. Путешественники вернулись в Калугу и тут пробыли некоторое время, пока приготовляли для них особое судно с разными помещениями и с каютой для владыки-патриарха. В этом городе из местных произведений наиболее славились яблоки и дыни по своему вкусу и величине. А из бесед с калужским воеводой они вывели заключение, что вообще московские сановники люди очень любознательные, склонные рассуждать о тонких вопросах и вести глубокомысленные споры. Так, сей воевода спрашивал восточных гостей, откуда взялись лишние восемь лет сверх пяти тысяч пятисот от воплощения Господа Христа. Павел откровенно сознается, что антиохийцы не могли разрешить такое недоумение. Он заметил при этом, что видел у воевод множество книг, а у киевских будто бы целые воза, и воеводы будто бы прилежно их читают.

Патриарх Макарий с собственной свитой поместился на означенном судне, сопровождавшие его греческие монахи и торговцы сели на другое, и в пятницу 11 августа эти суда от Калуги поплыли вниз по Оке. Тут архидиакону Павлу пришлось наблюдать судоходство московитов по их внутренним рекам. Корабль двигался вперед с помощью длинных шестов с железным наконечником. Если он садился на мель, его с трудом сдвигали с нее теми же шестами; а если поднимался противный ветер, то рабочие выходили на берег и тащили его канатами. Извилистые берега Оки от Калуги до Коломны, то есть на расстоянии 200 верст, казались хорошо заселенными и возделанными; деревни были очень близко расположены друг к другу. Путешественники плыли мимо нескольких городов, каковы Алексин, Серпухов, Кашира. Тут они останавливались и посылали переводчика известить о своем прибытии; а тот или являлся лично, или присылал чиновника, в сопровождении священников, с поклоном и подарками, состоявшими из съестных припасов и напитков. Останавливались они более при монастырях (Владычний, Высоцкий, Троицкий), посещали их и отстаивали там или всенощную, или обедню. Когда они достигли устья Москвы-реки, то повернули в нее. По этой реке спускалось в Волгу много судов, шедших из Москвы с семьями, которые бежали от моровой язвы. Не доезжая немного до Коломны, антиохийский патриарх и его спутники пристали к Голутвенному монастырю и отстояли здесь вечерню. А на следующее утро, 17 августа, они приплыли к самой Коломне, где воевода встретил их с духовенством и всем народом. Их привели в каменную крепость, где в соборном храме они отстояли обедню, после которой поместились в епископских кельях, ибо коломенская кафедра после ссылки Никоном епископа Павла пока не была занята. В челе местного духовенства и церковного управления поэтому стоял соборный протопоп.

Павел Алеппский восхищается высокими каменными стенами и башнями Коломенского кремля. Он описывает его сводчатые подземелья, или тайники, ведущие к реке, ворота с железными решетками, снабженными подъемной машиной, и надворотные иконы с навесом от дождя и с фонарями вместо лампад, башню со сполошным колоколом, в который ударяют в случае пожара; причем жители домов с топорами спешат для его тушения. Далее он распространяется о важнейших коломенских церквах, их куполах, иногда покрытых зеленой черепицей, иконостасах, массивных и расписанных восковых свечах, вставленных в каменные с резьбой колонки, и так далее; а также о большой тюрьме при епископии, с цепями и колодками для ее провинившихся слуг и крестьян, о епископских угодьях и доходах и прочем. Коломенская епископия считалась беднейшей сравнительно с другими; а между тем под ее ведением находилось более 15 городов и 2000 селений.

В ближайшее воскресенье патриарх Макарий, по просьбе жителей, совершил освящение воды, которую затем священники разделили между собой и ходили кропить по всему городу по случаю начинавшейся в нем моровой язвы. Ради нее воевода, чиновники и духовенство с плачем просили патриарха наложить недельный пост на всех жителей без исключения. Он разрешил трехдневный пост, который и был соблюден со всей строгостью, не исключая малых детей. В среду 23 августа антиохийский владыка снова святил воду в соборном храме и затем, во главе всего духовенства, совершил крестный ход вокруг кремля при звоне всех колоколов. Павел при сем замечает, что всякая церковная служба у русских содержит моления за патриарха и царя с царицей и чадами их, причем Алексею Михайловичу давались титулы «христолюбивого, благочестивого, боговенчанного, богохранимого, тишайшего великого князя и самодержца всей земли Русской». Подметил он также чрезвычайное благочестие русских, большое обилие у них праздников и почти ежедневное посещение обедни; причем каждый ставит в церкви одну или несколько свечей с приклеенной к ним копейкой, затем крестится полным (истовым) крестным знамением и совершает непрестанные земные поклоны. Священники вообще очень затягивали службы; так что «мы, – замечает Павел, – выходили разбитые ногами и с болью в спине, словно нас распинали». Удивляли его и некоторые русские обычаи, вытекавшие из набожности, но не чуждые соблазна. Так, мужья и жены, исполнившие супружеские обязанности, становились вне церкви и не входили в нее, пока священник не прочел над ними особую молитву; причем они, конечно, служили предметом нескромного любопытства.

О церковном пении Павел заметил, что у казаков оно радует душу, их напев приятен и вообще они любят нотное пение и нежные мелодии; у московитов же этому пению не обучаются; они порицают напевы казаков, называя их фряжскими и ляшскими; а лучшим голосом у них почитается грубый, густой бас. О священниках он сообщает, что они выбривают большой кружок посредине головы (древнее гуменцо), а остальные волосы оставляют длинными, которые держат в порядке и часто расчесывают; «при этом очень любят смотреться в зеркала, которых в каждом алтаре бывает одно или два». Воеводы и чиновники относятся к ним с уважением и снимают перед ними свои колпаки; когда священник идет по улице, то встречные подходят к нему с поклоном для получения благословения. При соборной церкви было семь священников и семь дьяконов. В алтаре стояли сундуки с богатыми архиерейскими облачениями, митрами, серебряными сосудами, священническими и дьяконскими ризами. В золотых и серебряных ковчегах хранились мощи святых, то есть собственно частицы мощей; к сим святыням благоговейно прикладывались, почитали их защитой города и носили их в крестном ходу, когда молились об отвращении какого-либо бедствия.

1 сентября 1654 года антиохийцам пришлось участвовать в большом церковном торжестве по случаю наступления нового года. Во время богослужения на аналое была положена икона Св. Симеона Столпника Алеппского, память которого приходится в этот день.

Меж тем сильная моровая язва, распространяясь из Москвы на ближние области, достигла Коломны и ее окрестностей. То было нечто превосходящее всякое описание по своим ужасам и по своей внезапности. Стоит человек, и вдруг моментально падает мертвым; едет верхом или в повозке и валится навзничь бездыханным, тотчас вздувается, как пузырь, чернеет и принимает неприятный вид. Лошади бродили по полям без хозяев, а последние мертвыми лежали в повозках, и некому было их хоронить. Воевода послал было загородить дороги и не пропускать в город людей, чтобы не вносили заразы, но это оказалось невозможным. Проникши в какой-либо дом, язва опустошала его совершенно. Город, кипевший прежде народом, теперь обезлюдел. Скот и домашняя птица бродили без призора и погибали от голода и жажды; собаки и свиньи пожирали трупы или бесились от голода. Большинство священников сделалось жертвой язвы, и, по недостатку их, многие умирали без покаяния и причащения. По несчастью, вдовым священникам запрещено было служить, и многие из них, удаляясь из города, жили в монастырях, чтобы посредством монашества получить опять право отправлять богослужение. Когда бедствие усилилось, некому было хоронить покойников. Мальчики, сидя верхом на лошади, отвозили телеги, наполненные трупами, которые сваливали в яму. В Молдо-Валахии и Малой России хоронят в дощатых гробах, а в Московской земле в гробах, выдолбленных из одного дерева; их привозили из деревень, и цена им, бывшая гораздо меньше рубля, теперь поднялась до 7 рублей, а потом и за эту цену нельзя было найти; так что для богатых стали делать гробы из досок, а бедных зарывали прямо в землю. По спискам, составленным воеводой, всего в Коломне умерло около 10 000 душ. А по рассказам вновь прибывшего к антиохийцам царского толмача (прежний умер), в столице от начала язвы до конца ее исчислено будто бы 480 000 умерших, так что и она сделалась безлюдной. Бедствие продолжалось с июля месяца до самого Рождества, все усиливаясь, и затем – благодарение Богу! – прекратилось. «Многие жители из городов бежали в поля и леса, но из них мало кто остался в живых». «Московиты давно уже не знали моровой язвы, и теперь, когда она появилась, они были сбиты с толку и впали в сильное уныние». Павел Алеппский заметил еще, что, несмотря на царившую смерть, в городе не было слышно раздирающих душу воплей; ибо русские женщины не бьют себя по лицу и не кричат диким голосом по своим покойникам, как это было в обычае на его родине, а плачут и рыдают тихо, но очень жалобно, чем вызывают слезы даже у жестокосердных; провожая тело, они при всякой встречавшейся церкви творили крестное знамение и, проливая слезы, клали земные поклоны.

Коломенские власти воспользовались пребыванием антиохийского патриарха для поставления священников и дьяконов на места умерших. При соборном храме из семи священников и семи дьяконов осталось только по два дьякона, и сюда по воскресеньям приезжал один сельский священник для совершения литургии. Патриарх Макарий часто совершал служение, причем рукоположил многих не только для Коломны, но и для всей окружной области. Из соседних городов, например из Каширы, приезжали многие люди с письменными удостоверениями от воеводы и его подчиненных в том, что такой-то достоин сана иерея или дьякона, причем привозили в подарок рыбу, масло, мед и тому подобное. Патриарх рукополагал кандидата, а потом прикладывал свою подпись к ставленной грамоте, с которой тот отправлялся на свое место, уплатив рубль служилым людям епископии. В обычное время архиерей, рукоположив священника или дьякона, прежде чем отпустить его домой, заставит его 15 раз отслужить в соборе, чтобы он хорошо научился отправлять богослужение. Теперь же, во время бедствия, ограничивались для того гораздо более сокращенным сроком. Новопоставленный священник облекался в длиннополый кафтан с широким отложным воротником, выбривал на макушке большой кружок по циркулю, откидывал волосы за уши и ехал к своей церкви.

Приезжие антиохийцы, однако, все уцелели; хотя сильно страдали от непривычного для них холода и по причине утомления от беспрерывных продолжительных церковных служб. В соборе было так холодно, что при водосвятии вода замерзала в металлических кувшинах; а Св. Дары оттаивали кипятком. Несмотря на меховые рукавицы и трое или четверо толстых теплых чулок, антиохийцы с великим трудом выстаивали службу, постоянно переминая ноги. Павел по сему поводу удивляется привычке и выносливости русских. «Мы выходили от обедни, – говорит он, – только перед закатом, и, когда еще мы сидели за столом, в церкви начинали уже звонить к вечерне; мы должны были вставать и идти к службе. Какая твердость и какие порядки! Эти люди не скучают, не устают и не тяготятся беспрерывными службами и поклонами; к тому же они стоят на ногах с непокрытой головой при таком сильном холоде». Особенно тяжело приходилось восточным людям в рождественские праздники и при крещенском водоосвящении на Москве-реке: тут хотя и приготовлена была прорубь во льду, но вода тотчас замерзла, и при погружении патриархом креста каждый раз приходилось разбивать лед медными кувшинами; а когда он кропил предстоящих, вода замерзала на самом кропиле. В базарные дни, по понедельникам и четвергам, чужеземцы наблюдали в Коломне съезд крестьян из ближних селений с их продуктами, каковы: капуста, морковь, редька, ощипанная замороженная птица и битый скот. Особенно дивились они на свиные туши, которые стояли как живые.

Во время коломенского пребывания патриарха Макария посетил известный Мисаил, архиепископ Рязанский, проездом в столицу. На расспросы патриарха он рассказывал, что в его епархии более 1000 церквей, что в последнее время он проповедовал христианство одному языческому народу (мордве), от которого перенес много бед, и успел окрестить 4400 человек, причем ставил в реке вместе мужчин в нижних портах и женщин в сорочках, наливал масла в воду и по прочтении обычных молитв заставлял их погружаться. Новокрещеные сделались усердными к вере и очень охотно собираются на богослужение в построенные для них храмы. (Впоследствии сей архиепископ восприял мученическую кончину от языческой мордвы.) Простившись с патриархом, Мисаил дважды простерся в своей мантии по снегу перед иконами, которые находились над соборными дверями; потом сел в сани и поехал, окруженный своими боярами и слугами, в сопровождении 50 всадников. Под мантией одежда его состояла из обычной зеленой, узорчатой рытой камки с собольим мехом и длинными узкими рукавами; а на голове была суконная шапочка с черным мехом, прикрытая сверху большим черным клобуком.

Антиохийцы крайне соскучились в Коломне и тщетно ожидали ответа на письма Макария в Москву с просьбой о своем туда выезде. Томление их увеличивалось тем обстоятельством, что, несмотря на свои расспросы о царе и о положении его дел, они не могли ничего узнать; все, даже дети, отвечали им одним словом: «не знаем». По сему поводу Павел указывает на коварство московитов вообще, и в особенности на их скрытность по отношению к делам государственным, к чему они обязываются присягой при воцарении каждого государя. Даже с приезжих греческих купцов брали клятву, что те не разнесут никаких вестей. Потом узнали, что главной причиной задержки было отсутствие патриарха Никона из Москвы. На содержание Макария и его свиты положено было 150 реалов (75 руб.), которые шли из питейных сборов с водки, меда и пива, и ежемесячно драгоман отправлялся за получением этих денег. Но вот в одно воскресенье, когда патриарх Макарий со своим архидиаконом служил обедню в верхней (теплой) соборной церкви и посвящал иерея с дьяконом, пришла к ним весть о прибытии из Москвы двух толмачей с царскими санями, с бочкой меда, вишневой водой, икрой и рыбой. Они привезли приказ воеводе как можно скорее отправить гостей. Во вторник 30 января, после обедни, воевода и епископские бояре посадили Макария в запряженные четверней царские сани, обитые сукном снаружи и внутри и устланные подушками; укрыли его до груди полостью и с торжеством, предшествуемые отрядом стрельцов, проводили его из города. Путешествие до столицы по зимнему санному пути совершилось с большой скоростью; на пути виднелись частые селения; в некоторых останавливались для отдыха себе и лошадям. При встрече с приезжими провожатые стрельцы заставляли их сворачивать в сторону с узкой дороги; причем их лошади увязали в снегу по брюхо. На запятках патриарших саней у обоих углов по очереди сменялись драгоманы и епископский боярин, как ради почета, так и для того, чтобы сани не опрокидывались на больших ухабах. От частых ухабов сани качались вправо и влево, словно корабли на море, и означенные люди постоянно держали их в равновесии; тогда как другие сани, со свитой, неоднократно опрокидывались.

В пятницу, 2 февраля, в день Сретения, антиохийцы прибыли в столицу; проехали Земляной город, потом Белый город, Китай и вступили в Кремль. Сердца путников были поражены жалостью при виде множества пустых домов и безлюдных улиц. Их поместили в Кирилловском подворье, расположенном против девичьего Вознесенского монастыря, и назначили им столовое содержание из царской кухни. Но тут гости были подвергнуты известному московскому порядку: за исключением приставленных переводчиков, никто из жителей к ним не приходил, и сами они никуда не могли выйти, пока не были представлены царю. Означенные переводчики или драгоманы наставляли их в знании московских порядков. Между прочим, никто не мог входить к патриарху без доклада ему со стороны привратника; тогда патриарха приготовляли к приему, для чего надевали на него мантию и панагию и давали в руки посох; без этих принадлежностей миряне не должны были видеть не только архиерея, но и монастырского настоятеля. «Тут-то, по сознанию архидиакона Павла, они вступили на путь стояний и бдений, самообуздания и благонравия, почтительного страха и молчания. Всякая шутка и смех сделались им чужды; ибо коварные московиты подсматривали за гостями и обо всем доносили царю и патриарху». Поэтому антиохийцы в своем образе жизни невольно уподобились святым людям.

Уже на другой день приезда их, то есть в субботу, 3 февраля, в Москву воротился Никон, после почти полугодового из нее отсутствия. В следующую пятницу, 9-го числа, вечером, прибыла царица; а царь остановился ночевать в одном из своих загородных дворцов, чтобы на следующее утро, в субботу, 10 февраля, вступить в столицу во всем царском величии, после одержанных им побед и завоеваний. У Земляного вала встретил его патриарх Никон с освященным собором, с крестами, хоругвями, образами, при звоне всех колоколов. Купцы и ремесленники поднесли ему хлеб с солью, иконы в окладах, позолоченные чаши и связки соболей. В город один за другим вступали отряды войска или сотни; перед каждой несли большое знамя, при котором били в два барабана; сотни шли в три ряда. Смотря по цвету знамени, ратники были одеты в кафтаны белые, синие, красные, зеленые и так далее. На первом знамени изображено было Успение Богородицы, на втором образ Нерукотворенного Спаса, потом Св. Георгия, Св. Димитрия, Михаила Архангела, двуглавый орел и так далее. Под каждым шел сотник с секирой в руке. Войско расположилось от Земляного вала до дворца по обе стороны дороги, по которой должен был проходить царь. В Кремле показались ведомые в поводу царские заводные лошади, в числе 24, с седлами, украшенными золотом и драгоценными каменьями, потом царские сани, обитые алым сукном, с покрывалами, расшитыми золотом, и кареты со стеклянными дверцами, с серебряными и золотыми украшениями. Появились толпы стрельцов, метлами расчищавшие снег перед царем. Алексей Михайлович шел пешком с открытой головой, в царском одеянии из алого бархата, обложенном по воротнику, подолу и обшлагам золотом и драгоценными каменьями, с обычными шнурами на груди. Рядом с ним шел патриарх Никон и разговаривал. Антиохийцы, смотревшие в окно своего подворья, видели, как, поравнявшись с Вознесенским монастырем, царь обернулся к наворотным (надвратным) иконам и положил на снегу три земных поклона, а затем поклонился ожидавшим тут игуменье с монахинями, которые поднесли ему икону Вознесения и черный хлеб таких размеров, что его держали двое. Царь прошел в Успенский собор, отслушал вечерню и только после того поднялся к себе во дворец.

Народ радовался возвращению государя; но сам он с печалью смотрел на опустошения, произведенные моровой язвой; а подходя к Спасской башне, пролил обильные слезы при виде ее разрушения. Она красовалась своими узорчатыми орнаментами, флюгерами и высеченными из камня фигурами, а главное, заключала в себе прекрасные боевые часы с колоколами; но во время рождественских праздников почему-то загорелись деревянные брусья внутри часов; пламя охватило всю башню, и верх ее обрушился; часы погибли.

Вскоре по прибытии царя, именно 12 февраля, состоялся торжественный прием патриарха Макария, сопровождавшийся со стороны последнего поднесением подарков. По московскому обычаю, предварительно были переписаны тщательно все эти подарки, состоявшие отчасти из священных предметов, отчасти из произведений Востока, каковы: иконы, частицы Крестного древа, Честный камень с Голгофы (обагренный кровью Спасителя), иерусалимские свечи, ладан, благовонное иерусалимское мыло, финики, пальмовая ветвь, алеппские фисташки, ангорская шерстяная материя, дорогие платки с золотом и прочее. Все это было разложено на многочисленных блюдах, покрытых шелковой материей, и принесено стрельцами в Золотую палату, где происходил прием. На этом приеме Макарию оказан был чрезвычайный почет: царь сошел с трона, поклонился патриарху до земли и потом принял от него благословение. Хотя при дворе было много разных переводчиков, но никто из них не знал родного Макарию языка, то есть арабского; а по-турецки его предупредили не говорить, ибо этот язык считался здесь нечистым. Поэтому антиохийский владыка принужден был объясняться на греческом языке, на котором он не говорил так бегло, как греческие духовные, приезжавшие в Москву; от царя не укрылось это обстоятельство, и он спросил о причине. Алексей Михайлович не только обласкал Макария, но и сказал, что ради свидания с ним и его благословения прибыл в Москву. После царского приема Макарий перешел из дворца в палаты патриарха Никона, который встретил его во всем величии своего сана, одетый в мантию из рытого, узорчатого бархата с красными бархатистыми скрижалями, на которых золотом и жемчугом был изображен херувим, и с белыми источниками, имевшими красную полоску посередине; на голове его был белый клобук с верхушкой в виде золотого купола, увенчанного крестом из жемчуга и драгоценных камней, и с жемчужным изображением херувима над глазами; а спускавшиеся вниз воскрылия клобука также блистали золотом и драгоценными каменьями; в руках был посох. Оба патриарха затем были приглашены к царскому обеду, который происходил в столовой избе. Патриархи сидели по левую руку царя, а далее за ними расположились бояре за другим столом. Это была неделя перед мясопустом; после молитвы обед начался хлебом с икрой. Кушанья подавались все рыбные, конечно, ради патриархов; а во время обеда один юный псаломщик стоял перед алтарем и, по монастырскому обычаю, громко читал житие св. Алексея, которого память праздновалась в этот день. (Именины грудного младенца, царевича Алексея Алексеевича.) Такое благочестие и смирение царя приезжий патриарх невольно сравнивал с обычаями господарей Молдавского и Валашского, у которых во время трапезы слышались песни, гремели барабаны и бубны, звучали трубы и флейты; сами они сидели на переднем месте, на высоких креслах, посадив патриарха ниже себя направо. Царь кушал мало, более был занят беседой с Никоном; а Макария часто потчевал яствами и напитками. После обеда царь встал и собственноручно раздавал серебряные кубки с вином всем присутствующим, начиная с патриархов; то была круговая чаша за его здоровье. В это время певчие пели многолетие, сначала царю, потом царице и царевичу, а затем обоим патриархам. Трапеза началась после полудня, а круговые чаши окончились около полуночи. После чего пелись обычные, на сей случай, молитвы. А между тем стрельцы, расставленные в Кремле, все еще стояли со своими знаменами на снегу при сильном морозе и ушли только тогда, когда патриарх Макарий проехал мимо них. Воротившиеся на свое подворье антиохийцы едва не умирали от усталости, стояния и холода. Они крайне удивлялись царю, который «оставался на ногах около четырех часов и с непокрытой головой, пока не роздал всем присутствующим четыре круговые чаши!». Но и этого было мало: едва гости расположились отдохнуть, как ударили в колокола, и царь с Никоном и боярами отправился в собор, где слушал вечерню и утреню, и вышел из него только на заре. «Какая твердость и какая выносливость! – восклицает Павел Алеппский. – Наши умы были поражены изумлением при виде таких порядков, от которых поседели бы и младенцы».

Затем антиохийскому патриарху пришлось принимать участие в обычном церковном торжестве, известном в Москве под именем «Действо Страшного Суда, или Второе пришествие», которое совершалось в воскресенье перед мясопустом (Масленицей). Оно началось в Успенском соборе; оттуда царь, оба патриарха, пребывавший в Москве сербский митрополит Гавриил и весь освященный собор с крестным ходом вышли на дворцовую площадку, усыпанную песком. В этом ходу видное место занимала большая великолепная икона Страшного Суда. Патриарх Никон стал на помосте, устланном коврами, а царь на троне, покрытом соболями. Главную часть богослужения составляло протяжное, нараспев, чтение патриархом Никоном благовестия о Страшном Суде из евангелиста Матфея. А потом совершалось водосвятие, которое закончилось песнью «Спаси, Господи, люди твоя». После того царь и бояре прикладывались ко кресту и были окроплены святой водой. Крестный ход воротился в собор, где и продолжалось богослужение, которое протянулось до вечера. Не довольствуясь продолжительной службой, Никон читал еще из книги поучение, относящееся ко Второму пришествию, и чтение свое сопровождал наставлениями и толкованиями. Царь терпеливо выстоял службу до конца; только по причине бывшего в этот день холода он держал правую руку за пазухой – как о том записал Павел Алеппский. Через день после того, 20 февраля, во вторник на Сырной неделе, во дворце праздновались именины и рождение старшей царской дочери Евдокии. Она родилась, собственно, 1 марта; но так как этот день приходился на первой неделе Великого поста, то царь перенес его празднование на несколько дней ранее. Оба патриарха и сербский митрополит служили в этот день в одной из дворцовых церквей. Царица и сестры царские слушали богослужение из-за решеток и маленьких окон; а царь во время службы обходил церковь и сам зажигал свечи перед иконами. После службы владыки были приглашены к царской трапезе, которая происходила в нижней столовой избе и со всеми теми же обрядами, как и в предыдущий раз. А на следующий день царь с боярами отправился в Троицкую лавру, чтобы там заговеться вместе с монахами. В его отсутствие, в четверг на Сырной неделе, Никон соборне совершал в Успенском храме поминовение по усопшим московским патриархам и митрополитам; после чего угощал обедом антиохийского патриарха с его свитой, сербского митрополита, архиереев и архимандритов. За столом прислуживали патриархам стольники; вообще во всем было явное подражание обычаям царской трапезы. Обед продолжался до вечера, и в конце его Никон, чтобы занять гостей, велел позвать несколько десятков старшин дикой Самоедской или Лопской орды, которая, наряду с вспомогательным отрядом чуваш, черемис и других инородцев, по царскому повелению пришла в Москву в количестве нескольких тысяч, вооруженная луком и стрелами. Приземистые, с крутым, плоским, безбородым лицом, закутанные в оленьи шкуры, дикари произвели сильное, отталкивающее впечатление на антиохийцев. На вопросы присутствующих, едят ли они человеческое мясо, дикари отвечали: «Мы едим своих покойников и собак, почему же нам не есть людей?» Им дали сырую мерзлую щуку, которую они тотчас съели с большим наслаждением и попросили другую.

Павел Алеппский дает любопытное описание торжественного патриаршего служения в неделю Православия, или так называемого Сборного воскресенья, которое пришлось тогда на 4 марта. Никону в тот день сослужили шесть архиереев: по правую его руку становились митрополит Новгородский, архиепископы Рязанский и Вологодский, а по левую – митрополиты Сербский и Ростовский и архиепископ Тверской; за ними четыре обычных архимандрита (Чудовской, Новоспасский, Симоновский и Андроньевский), два протоиерея Успенского и Архангельского соборов, большое число священников и дьяконов. За обедней протодиакон читал синодик: сначала поминались святые Греческой церкви, и при каждом имени сослужащие хором трижды возглашали вечную память. Потом поминались святые Русской церкви с таким же возглашением. Затем следовало поминовение русских великих князей и царей, потом русских воевод и ратников, павших в последнюю войну. За поминовением наступило троекратное анафематствование всех известных еретиков, иконоборцев и тому подобных. По окончании сего обряда протодиакон провозгласил многолетие царю, потом царице, царевичу Алексею, сестрам царя и его дочерям; потом патриархам Никону и Макарию, а затем архиереям и всему духовному сану, боярам, воинству и всем православным христианам. Уже наступал вечер; но, несмотря на общее утомление и большой холод, Никон взошел на амвон; дьяконы раскрыли перед ним Сборник отеческих бесед, и он начал читать положенную на тот день беседу об иконах. Свое медленное чтение он сопровождал еще поучениями и толкованиями. Потом велел принести написанные по западным образцам и осужденные им иконы, о которых мы говорили выше. Теперь Никон воспользовался удобным случаем, чтобы в присутствии царя распространиться против означенных икон; причем он сослался на антиохийского владыку в доказательство неправильности такой живописи. Оба патриарха предали анафеме и отлучили от церкви впредь как тех, кто будет писать подобные образа, так и тех, кто будет их у себя держать. Никон брал правой рукой такую икону, называл вельможу или человека, у которого она была, показывал народу и бросал на железные половые плиты, так что образа разбивались; после чего приказывал их жечь. Царь смиренно стоял подле, внимая проповеди патриарха, и тихим голосом упросил его не жечь образа, а просто зарыть их в землю. После того Никон поучал о крестном знамении, вооружаясь против двуперстия; в чем опять ссылался на присутствующего антиохийского патриарха. Архидиакон последнего прибавляет, что, после семичасового стояния в соборе, они воротились на свое подворье, полумертвые от усталости и холода.

Напрасно антиохийские гости вместе с москвичами радовались прибытию царя и ждали провести с ним пасхальные праздники. На сей раз он оставался в Москве не более месяца. Что же заставило Алексея Михайловича так скоро опять покинуть столицу и спешить на запад? Неприятные и важные известия с театра войны, как из Белой, так и Малой России.

В Могилеве начальствовали воевода Воейков и полковник Поклонский. Последний был из местных православных шляхтичей; он выехал в войско Хмельницкого, был им рекомендован царю как пострадавший за веру, принят на государеву службу, пожалован в полковники, отличился при взятии некоторых городов, помог москвитянам овладеть Могилевом, уговорив его жителей к сдаче и со своим казацким полком, набранном в Белоруссии, оставлен в Могилеве. Осаждавший Старый Быхов наказной гетман Иван Золотаренко был недоволен тем, что Могилев сдался не ему, и стал враждовать с Поклонским. Черкасы или казаки Золотаренка ездили в Могилевский уезд и собирали в свою пользу хлебные запасы, сено, скот и оброки с крестьян; причем били и выгоняли московских стрельцов и людей Поклонского, приезжавших в уезд для сбора запасов на могилевский гарнизон. Но Золотаренко, не взяв Старого Быхова, отступил в Новый, а с ним удалились и его черкасы. Теперь московские стрельцы и солдаты стали терпеть обиды и побои от казаков Поклонского, который не думал их унимать; сердце шляхтича, очевидно, не лежало к московским людям, когда он познакомился с ними поближе. Кроме шляхтичей, то же явление замечалось и у многих местных горожан, не говоря уже о местных жидах. В январе 1655 года литовские гетманы Радзивилл и Гонсевский предприняли наступательное движение на верхнеднепровские города, занятые москвитянами. В некоторых городах обнаружилась измена; например, Орша и Озерищи передались Литве. Но нападение Радзивилла на Новый Быхов, где заперся Золотаренко, было отбито. Отступив отсюда, Радзивилл двинулся на Могилев; ибо Поклонский уже вошел с ним в тайные сношения. Когда гетман осадил Могилев, Поклонский 5 февраля, под предлогом вылазки, часть своего полка вывел в поле, передался литовцам и впустил их в Большой острог. Но воевода Воейков со своими ратными людьми и с теми мещанами, которые оставались верны Москве, заперся в Вышнем городе или замке и упорно оборонялся. В то же время произведено было движение польского войска с князем Лукомским к Витебску. Подвергшись нечаянному нападению Матвея Васильевича Шереметева, Лукомский потерпел сначала неудачу; но, собравшись с силами, осадил Витебск, и Шереметев едва отсиделся.

Еще более тревожные события произошли на малорусском театре войны.

Уже союзник Богдана Хмельницкого крымский хан Ислам-Гирей, как известно, склонялся на сторону поляков, когда Малая Русь поддалась Москве: хан ясно видел, что возрастающее могущество сей последней нарушало равновесие; а это нарушение угрожало опасностью и самому Крыму. Поляки воспользовались таким настроением и с помощью золота убедили младшего брата и преемника Исламова, Мухаммед-Гирея, прямо заключить союз против Москвы и казаков. Настоящим руководителем крымской политики оставался все тот же визирь Сефер-Гази-ага, который состоял прежде главным советником умершего хана; благосклонный прежде к Богдану Хмельницкому, он теперь показывал сильное негодование на его соединение с Москвой. Мы видели, что Хмельницкий опасался нападения татар и бездействовал в то время, когда оба коронные гетманы, Потоцкий и Лянцкоронский, свирепствовали в юго-западной части Украйны. Зимой пришли несколько десятков тысяч татар и соединились с поляками. Это соединенное войско осадило Умань, где заперся храбрый полковник Богун. На помощь последнему от Белой Церкви поспешили сам гетман Хмельницкий и находившийся в соединении с ним московский воевода Василий Борисович Шереметев; но они поспешили не со всеми силами, а только с небольшой частью их, введенные в заблуждение неверными слухами о количестве неприятельского войска. Не доходя Умани, под городом Ахматовом, они неожиданно для себя 19 января встретились с поляками и татарами, вчетверо более многочисленными; тут они увидали свою оплошность; однако не смутились, а мужественно вступили в бой в открытом поле и выдерживали его до наступления темноты. Окруженные со всех сторон, ночью казаки и москвитяне укрепились обозом или табором и приготовились к отчаянной обороне. Лютый мороз вредил обеим сторонам, но всего более непривычным к нему и легко одетым полякам и татарам, которые гибли во множестве. На второй день, с помощью своих пушек и пищалей, русские удачно отбивали приступы врагов. А на третий день воеводы их решили идти напролом и всем табором двинулись сквозь неприятельское войско. Татарская конница делала натиски на наш табор; она разбивалась о сани и теряла своих коней. Русские в крайних случаях вывертывали из саней оглобли и особенно успешно били ими татар. Наконец, хотя и с большими потерями людей, пушек, знамен и прочего, удалось пробиться, и они воротились под Белую Церковь, куда неприятели не решились за ними следовать. (Место этой битвы стало известно под именем Држи или Дрожиполя.)

Несмотря на такое удачное отступление, Алексей Михайлович остался недоволен действиями Хмельницкого и русских воевод, которые, по его мнению, должны были вести войну наступательную, а не оборонительную. Он отозвал Василия Борисовича Шереметева, а на его место прислал в Белую Церковь известного боярина Василия Васильевича Бутурлина и стольника князя Григория Григорьевича Ромодановского, с приказом им и гетману со всем войском запорожским идти под неприятельские города.

11 марта, в воскресенье второй недели Великого поста, в Успенском соборе оба патриарха призывали благословение Божье на отъезжающего в поход Алексея Михайловича и читали над ним соответственные молитвы. Никон при сем случае не пропустил сказать пространное напутственное слово с изречениями из Св. Отец, с указаниями на примеры побед Моисея над фараоном, Константина над Максимианом и Максенцием и тому подобное. Он говорил громко, велеречиво, неспешно, с движением руки и другими ораторскими приемами, иногда останавливался и обдумывал свои слова; а царь, в своем великолепном облачении, скрестив руки и опустив голову, смиренно слушал поучение. Окончив слово молитвой об успехе царского похода, Никон поклонился царю и облобызался с ним. Патриархи после того отправились к Лобному месту с крестным ходом и со свечами, ибо наступил уже вечер; там еще раз благословили царя, окропив его святой водой, и облобызались с ним. Алексей Михайлович сел в сани, имея по правую и по левую руку двух братьев крещеных сибирских царевичей, Петра и Алексея; насупротив его была помещена Влахернская икона Богородицы. Царь сказал последнее «Простите!» и поехал. За ним следовали многие бояре с окольничими и дворовый или гвардейский отряд, состоявший из стольников, стряпчих, жильцов и дворян. В его свите находился тверской архиепископ, со многими священниками и дьяконами. Отъехав версты три, царь остановился на ночлег в загородном дворце села Воробьева. На другой день он ночевал в селе Кубенском; отсюда заезжал в Звенигород помолиться в своем любимом монастыре Саввы Сторожевского. 16-го он достиг Вязьмы и здесь на следующий день праздновал Алексея Божьего человека, то есть свои именины. Тут в течение недели он занимался военными распорядками и смотрами. Из похода своего Алексей Михайлович писал нежные братские послания к своим сестрам, извещая их о трудном пути, о сборе ратных людей; просил их иметь попечение о его жене и детях и тому подобное. 31 марта государь прибыл в Смоленск и на другой день, 1 апреля, праздновал здесь именины царицы Марьи Ильиничны; причем угощал своих бояр и смоленскую шляхту.

Поляки, ободренные известиями о страшном опустошении Московского государства моровой язвой, не ожидали, что царь Алексей Михайлович так скоро вернется на театр войны и притом с большими силами; а потому вожди их были смущены одновременно в разных местах начавшимся наступлением царских воевод и стали отходить. Между прочим и гетман Радзивилл покинул осаду Могилева. 24 мая сам государь двинулся из Смоленска к столице Великого княжества Литовского. В Шклове, где царь оставался некоторое время, он 26 июня получил известие о взятии крепкого города Велижа стольником Матвеем Васильевичем Шереметевым. А потом на пути к Борисову 6 июля к нему «пригнали сеунчики» от князя-боярина Федора Юрьевича Хворостинина и окольничего Богдана Матвеевича Хитрово с уведомлением о взятии города Минска. Но поход вообще замедлялся вследствие затруднений в подвозе съестных припасов для войска. На Вильну государь двинул полки: большой с князем Яковом Куденетовичем Черкасским, передовой с князем Никитой Ивановичем Одоевским, сторожевой с князем Борисом Александровичем Репниным, ертоульный с другим князем Черкасским и отряд казаков с наказным гетманом Золотаренком. А 13 июня из Борисова сам пошел за ними. Когда он, не дойдя 50 верст до Вильны, расположился станом в деревне Крапивне, сюда 30 июня прискакали гонцы от помянутых воевод с известием, что «Божиею милостию, а его государевым счастьем» они побили обоих литовских гетманов, Радзивилла и Гонсевского, и прогнали их за реку Вилию, а столицу Великого княжества Литовского, город Вильну, взяли. Государь немедля послал уведомить о таком важном успехе в Москву царицу и патриарха, также к воеводам других полков и к гетману Хмельницкому; а к победителям отправил своего комнатного стольника Ладыженского с «государевым жалованным словом» и велел спросить о здоровье. Затем обрадованный царь поспешил в Вильну, причем с дороги писал своим сестрам, что, «постояв под Вильною неделю для запасов, прося у Бога милости и надеяся на отца нашего великаго государя святейшаго Никона патриарха молитвы, пойдем к Оршаве». Если верить иностранным источникам, царь совершил очень пышный въезд в Вильну, сидя в роскошной, внутри обитой бархатом карете, запряженной шестеркой светло-гнедых коней. Тут 9 августа он получил от воевод известие о взятии города Ковны, а 29-го о занятии Гродны. Теперь Алексей Михайлович к своему царскому титулу присоединил титул великого князя Литовского, Белой России, Волынского и Подольского; о чем издал особый указ (от 3 сентября 1655 г.).

В Варшаву, однако, Алексею Михайловичу идти не пришлось: ее в то время захватил другой неприятель Польши.

Когда королева Христина в 1654 году отказалась от шведской короны в пользу своего двоюродного брата Карла Густава, то Ян Казимир, подобно Владиславу принявший титул короля Шведского и считая себя единственным потомком Густава Вазы в мужском колене, протестовал против вступления Карла на шведский престол. Хотя он и не подкрепил этого протеста никакими враждебными действиями, тем не менее Карл X воспользовался им, чтобы объявить войну Польше. С одной стороны, его возбуждал к тому известный польский выходец, бывший подканцлер коронный Радзеевский, который пылал жаждой мести к Яну Казимиру и королеве Марии Людвиге за свои личные оскорбления и уже давно интриговал против них при шведском дворе; он входил в сношения с гетманом Хмельницким, с венгерским князем Ракочи, и вообще старался устроить целую коалицию против польского короля. С другой стороны, успехи московского царя в войне с поляками и беспомощное положение Польши побудили воинственного Карла, не теряя времени на переговоры, воспользоваться обстоятельствами для собственных завоеваний. В то время шведские владения соприкасались с польскими и литовскими с двух сторон, именно со стороны Померании и Лифляндии; из той и другой шведские войска двинулись против поляков. В июне 1655 года фельдмаршал Виттенберг вторгся из Померании в Великую Польшу. Местное посполитое рушенье, собранное в Познанском воеводстве на берегу Нотеца, под местечком Устьем (Uscie), и предводимое воеводой познанским Кристофом Опалинским, после нескольких неудачных стычек прекратило сопротивление. Вожди его склонились на шведские прокламации и увещания Радзеевского и подписали договор, по которому воеводства Познанское и Калишское отдавались под протекцию шведского короля, выговорив сохранение шляхетских прав и вольностей. После того шведы без сопротивления заняли Познань и Калиш. Вскоре прибыл сам Карл с новым войском.

Ян Казимир поспешно отозвал из Украйны польного гетмана Лянцкоронского и Стефана Чарнецкого и с небольшим войском стал под Волбожем. Шведский король без выстрела занял Варшаву, поразил Яна Казимира и двинулся на Краков, куда ушел польский король, поручив войска Лянцкоронскому. По совету сенаторской рады Ян Казимир, избегая плена, покинул этот город и вслед за королевой уехал за пределы своего королевства в австрийские владения, именно в Силезию, в город Глогову. Лянцкоронский потерпел поражение под Бойницей, и войска его перешли в подданство шведского короля. Чарнецкий попытался оборонять Краков, но, ввиду недостатка укреплений и гарнизона, принужден был сдать его на известных условиях. Таким образом, уже в сентябре 1655 года большая часть земель польской короны очутилась в руках шведов. Меж тем другое шведское войско, предводительствуемое Габриелем Магнусом Де ла Гарди, из Лифляндии вторглось в Великое княжество Литовское. Здесь, после занятия Вильны москвитянами, царили полное замешательство и беспорядок. Между магнатами не было никакого согласия, и они не спешили соединить свои отряды. Великий гетман Януш Радзивилл, ушедший на Жмудь в Кейданы, имел у себя не более 5000 войска. Де ла Гарди обратился к литовским панам с письменным увещанием, чтобы они, по примеру Короны, поддались под протекцию шведского короля. Ввиду невозможности противустать двум неприятелям, приходилось выбирать между Москвой и Швецией. Януш Радзивилл выбрал последнюю: во-первых, по причине единоверия, так как он был протестант (собственно, кальвинист); во-вторых, представительный образ правления Швеции, конечно, ближе подходил к строю Речи Посполитой, чем суровое московское самодержавие, а в-третьих, и степень культуры вообще более сближала поляков со шведами, чем с москвитянами. Надежда на шведскую помощь против московского нашествия окончательно побудила принять протекцию короля Карла Густава. 18 августа (нов. ст.) Януш Радзивилл, его брат Богуслав, польный гетман Гонсевский, епископ Жмудский Парчевский и некоторые другие литовские паны подписали в Кейданах договор со шведскими комиссарами, по которому они вступили под протекцию шведского короля под условием соблюдения своих прав и вольностей как церковных, так и гражданских. По этому договору в общих чертах Великое княжество Литовское соединялось со Шведским королевством наподобие бывшего своего соединения с Короной Польской. Но только одна часть литовских магнатов согласилась на шведское подданство. Другая часть, с Павлом Сапегой, воеводой витебским, во главе, осталась верна Яну Казимиру, смотрела на подписавших договор как на изменников отечеству и решила продолжать войну со шведами. Остаток войска отложился от Радзивилла. Сапега, имевший и личные поводы враждовать с ним, хотел представить его, Януша, на суд Речи Посполитой и осадил его в Тыкочинском замке, в котором находился небольшой шведский гарнизон. Снедаемый отчаянием, Януш Радзивилл впал в сильную болезнь, и, когда после нескольких штурмов Сапега взял замок, он нашел только труп своего противника (в декабре 1655 г.). Так бесславно погиб этот гордый и не лишенный талантов представитель протестантской ветви пышного рода Радзивиллов.

Меж тем гетман Хмельницкий, соединив свои силы с московскими войсками боярина В.В. Бутурлина, двинулся на Подолию и Галицию. Внезапное отозвание польских войск из Украйны, причиненное нашествием шведского короля, облегчило движение соединенным московско-казацким силам. Постояв немного под Каменцом, москвитяне и казаки отступили и направились ко Львову, который и осадили. Коронный гетман Потоцкий, собрав несколько тысяч войска под Глинянами, отступил за Львов и стал под местечком Грудек, угрожая нашему тылу. Тогда Хмельницкий пошел на него, побил и рассеял его войска. После того московские и казацкие полки (в конце сентября 1655 г.) со всех сторон облегли Львов, выставили сильную артиллерию и начали громить его огнестрельными снарядами; а время от времени делали приступы и пытались ворваться в город. Но львовские граждане, как и в первую осаду Хмельницкого (в 1649 г.), оказали мужественное сопротивление. Обороной руководил генерал артиллерии Кристоф Гродзицкий. Во время сей осады части русских войск ходили еще далее вглубь покоренных земель, брали пленных и добычу. Они достигали до Замостья и Люблица; первый город вновь отстоял себя, а второй присягнул на имя московского царя и дал окуп. Но осада Львова затянулась. Успеху львовской обороны более всего помогли искусно веденные переговоры, которые тянулись почти все время осады. На увещательные грамоты Хмельницкого о сдаче и принесении присяги царю Московскому городское управление присылало красноречивые ответы о своей верности польскому королю. Делегаты сего управления (Кушевич, Сахнович, Лавришевич и др.) свободно приходили в стан Хмельницкого, расположенный на Святоюрской горе, находили здесь радушный прием и угощение и своими переговорами удачно выигрывали время. Заметив не особенно дружеские отношения между Хмельницким и Бутурлиным, они с иезуитской ловкостью умели произвести в гетмане еще большее охлаждение к его московским союзникам. Причем они иногда искусно льстили самолюбию казаков, выхваляя их храбрость, приписывая исключительно им одержанные военные успехи и стараясь унижать москвитян. В самом окружении гетмана они нашли себе помощников в лице генерального писаря Ивана Выговского и переяславского полковника Павла Тетери. Выговский, по всем признакам, уже тогда начал изменять Москве и склонял гетмана к пощаде осажденного города; а Тетеря, человек школьного образования, владевший латинским языком, однажды во время спора городских делегатов с гетманом шепнул им по-латыни: «Sitis constantes et generosi» (будьте тверды и мужественны, т. е. не уступайте). В пользу осажденного города ходатайствовал перед гетманом и русский епископ во Львове Желиборский. В стане Хмельницкого сошлись тогда послы и Яна Казимира, и Карла Густава; каждый, конечно, склонял его на свою сторону. Эти переговоры и колебания гетмана ослабили энергию осады. Он, очевидно, не показывал большой охоты завоевать сей город для московского царя. Осада длилась уже около шести недель; наступили осенние непогоды и недостаток запасов, а главное, пришли вести о движении крымского хана на Украйну на помощь полякам. Наконец, гетман, ограничась сравнительно небольшим окупом, 8 ноября (нов. ст.) отступил с казацкими полками от города. За ним принужден был то же сделать и воевода Бутурлин с московскими полками; причем пошел так спешно, что бросал пушки дорогой, и войско его сильно страдало от голода и холода. Вообще этот воевода, начальствуя многочисленным московским войском, сыграл довольно жалкую роль под Львовом, рядом с гетманом. Столь взысканный царем за удачно произведенную присягу Малороссии, он утратил теперь милость государя и вскоре после сего похода умер в Киеве.

Таким образом, из главных городов Речи Посполитой Львов был единственный, отразивший неприятелей и оставшийся в руках поляков. А на Днепре держался еще против русских Старый Быхов, осажденный наказным гетманом Иваном Золотаренком, который и получил тут смертельную рану. Но вообще положение Речи Посполитой было отчаянное, вследствие двух нашествий, московского и шведского. Кроме шведов и русских, ее теснили седмиградский князь Ракочи, претендент на польскую корону, и «великий курфюст» Бранденбургский Фридрих Вильгельм, как герцог Восточной Пруссии стремившийся освободиться от польско-литовской зависимости. Для Польши в третьей четверти XVII столетия наступило то же смутное время, какое происходило в первой четверти в Московском государстве. Ее спасли, с одной стороны, религиозное одушевление, напомнившее такое же одушевление русских людей в самую тяжелую эпоху, с другой – возникшее вскоре столкновение между ее главными неприятелями, то есть Москвой и Швецией, – столкновение, вызванное искусными или, точнее, коварными политическими махинациями поляков и их католических покровителей.

Шведские наемные войска своими реквизициями или поборами и грабежами скоро так возбудили против себя население, что в разных краях Речи Посполитой началось вооруженное движение против шведского владычества; явились смелые предводители, собиравшие добровольные шляхетские ополчения, которые нападали на отдельные шведские отряды или разоряли поместья шведских сторонников. Патриотическое движение это особенно усилилось с того времени, как знаменитый Ченстоховский монастырь паулинов, с помощью местной шляхты, выдержал почти полуторамесячную осаду шведского генерала Миллера и отразил несколько штурмов. Душой обороны явился энергичный настоятель сего монастыря Августин Кордецкий. 26 декабря Миллер снял осаду. В малом виде это событие напоминало польскую осаду нашей Троицкой лавры. Отражение неприятеля было приписано заступлению Божией Матери, монастырская икона которой с того времени стала пользоваться чрезвычайным почитанием, и самую Богоматерь поляки объявили тогда покровительницей и даже королевой Польши. Религиозное одушевление охватило народную среду; восстание против шведов росло; между прочим, восстали карпато-татранские горцы. В конце декабря (нов. ст.) завязана была против шведского короля Тышовицкая конфедерация, к которой приступило и присягнувшее было сему королю войско, с гетманами Потоцким и Лянцкоронским во главе. В Великом княжестве Литовском, где со смертью Януша Радзивилла шведско-диссидентская партия потеряла своего главу, также возникло сильное движение против шведов. В начале января 1656 года Ян Казимир мог уже воротиться в Польшу; на некоторое время он остановился во Львове и отсюда руководил дальнейшими мерами обороны[14].

Едва ли не более, чем вооруженное патриотическое движение, помогли полякам дипломатические маневры.

В эту критическую эпоху Ян Казимир и супруга его Мария Гонзаго развили самую энергичную дипломатию; их послы скакали во все стороны и отыскивали помощь. Мария пыталась возбудить родную ей Францию против Швеции на защиту Польши; но французская политика обыкновенно держалась Швеции, как своего естественного союзника против Габсбургов. От короля и сената рассылались предложения мира и всякие убеждения к соседям и не соседям. Москву они старались поссорить со Швецией, Хмельницкого возбудить против царя, бранденбургского курфюрста и седмиградского князя отвлечь от союза с Карлом Густавом, Голландию и Данию возбудить к войне со шведами; а особенно налегали на католическую Австрию, стараясь получить от нее всякую помощь и войском, и посредничеством; в чем им помогала и Римская курия. Притом же Ян Казимир, как сын австрийской принцессы, приходился двоюродным братом императору Фердинанду III, и сей последний тем усерднее вступился за единоверную Польшу против ее северных и восточных иноверных соседей. Отказывая пока в вооруженной помощи, он обратился со своим посредничеством к московскому царю, которого постарался не только помирить с поляками, но и возбудить к войне со шведами.

Государь еще находился в Вильне, когда в конце августа 1655 года получил донесение от новгородского воеводы князя Ивана Андреевича Голицына о прибытии великих цесарских послов. Уже в самом выборе их пути скрывалась задняя мысль: чтобы отстранить подозрение в тайном соглашении с поляками, они были отправлены не через польские владения, а морем в шведскую Ливонию на Колывань и Ругодив (Ревель и Нарву). Во главе посольства был поставлен иезуит дон Аллегрети де Аллегретис; в товарищи ему дан Теодор фон Лорбах. Алексей Михайлович велел направить посольство прямо в столицу и поместить в доме известного (самозваного) князя Шлякова-Чешского. 7 октября оно имело торжественный въезд в Москву, где тогда царским наместником был князь Григорий Семенович Куракин, а государственными делами ведал патриарх Никон. Хитрый иезуит Аллегрети, зная, что каждое его слово будет записано и донесено царю, во время пути и пребывания в Москве искусно заводил речи о польско-шведских отношениях; рассказывал, что, как ни просил польский король цесаря о военной помощи, тот ему отказал, а обещал только помирить его с царем; говорил о справедливом неудовольствии московского царя на неправды короля Яна Казимира, но с особым негодованием указывал на коварство шведов, которые, пользуясь победами московского государя над поляками, поспешили напасть на последних, не дождавшись конца перемирия, и вообще имеют обычай нападать на слабых. Далее Аллегрети как будто с сожалением указывал на то, что русские торговые люди не ездят в цесарскую землю для продажи соболей и всякого пушного товара, чем корыстуются немецкие и польские купцы, которые покупают в России эти товары дешево, а продают их в Австрии дорогой ценой; когда же царь и цесарь будут «в братстве и совете», московским торговым людям вольно будет самим ездить в цесарскую землю и от того будет великая прибыль московскому государю. Давал понять о приязни и почтении турецкого султана к римскому цесарю и рассказывал, как, будучи в Царьграде послом испанского короля, с огорчением видел там множество русских и польских пленников, которых крымские татары продают на базаре, и удивлялся, что столь великие христианские государи терпят такое зло от поганых басурман. Одним словом, Аллегрети все направлял к тому, чтобы настроить московское правительство к примирению с поляками и к столкновению со шведами; а император Фердинанд III, по его уверению, очень желал помирить Алексея Михайловича с Яном Казимиром единственно для того, чтобы не лилась христианская кровь. По всем признакам, эти маневры не остались без влияния на советников молодого государя, а главным образом на всесильного тогда патриарха Никона, с которым ловкий иезуит, по-видимому, сумел войти в посредственные или непосредственные сношения.

В начале декабря прибыло в Москву шведское посольство. Вслед за тем 10 декабря воротился в столицу и царь Алексей Михайлович.

К приезду его под личным наблюдением патриарха Никона отлит был в Кремле огромный колокол, весивший от 10 до 12 тысяч пудов; его подняли на небольшую высоту и повесили на громадном бревне, и накануне царского прибытия далеко в окрестностях раздался его звон. Вступление в столицу царя – победителя и завоевателя – обставлено было всевозможной торжественностью, то есть пушечной пальбой, колокольным звоном, крестным ходом, расставленными вдоль всего пути войсками и густыми народными толпами. Несмотря на холод и мороз, не только народ стоял с непокрытыми головами, но и сам царь, у Земляного вала вышедший из саней навстречу крестному ходу и патриархам (Никону и Макарию Антиохийскому), все время оставался также с открытой головой. Никон после молебна сказал царю длинную витиеватую речь, причем напомнил библейские и византийские примеры: Моисея, Гедеона, Константина, Максимиана и прочих. Царь отвечал патриарху, что победами своими обязан его святым молитвам. Потом продолжалось шествие. Уже стемнело, когда царь прибыл в Успенский собор, где приложился к иконам и мощам и снова принял благословение от патриархов. Павел Алеппский пишет, что лицо царя «сияло и блистало и даже пополнело от избытка радости по случаю победы, покорения городов и поражения врагов». Молодой, доверчивый государь в это время, конечно, не подозревал, какое разочарование в совершенных победах и какую потерю завоеваний готовит ему ожидавшее его в столице дружественное императорское посольство со своими сладкими речами и соблазнительными предложениями!

А эти предложения или, точнее, обещания заключались ни более ни менее как в том, чтобы избрать Алексея Михайловича польским королем, то есть преемником Яна Казимира, и еще при жизни сего последнего! И на такую нехитрую удочку пойман был мечтавший о славе и завоеваниях московский царь со своими главными советниками или, собственно, с патриархом Никоном. Аллегрети, конечно, подал только надежду на избрание; а между тем убедил царя остановить военные действия против поляков, как против своих будущих подданных и направить русское оружие против якобы их общих врагов, то есть шведов. Завоевание Ливонии и Эстонии, которых так безуспешно добивался Иван Грозный, теперь представлялось весьма возможным и даже нетрудным. Для переговоров с цесарскими послами назначены были бояре-князья Алексей Никитич Трубецкой и Григорий Семенович Куракин, окольничий Богдан Матвеевич Хитрово и посольский думный дьяк Алмаз Иванов. Но потребовались еще посылки гонцов к самому императору Фердинанду III и обратно, причем гонцы эти осторожно пробирались через Курляндию и Пруссию. Одним словом, цесарское посольство так искусно затянуло свои предварительные переговоры, что только в мае 1656 года выехало из Москвы, осыпанное царскими милостями и подарками; оно условилось о съезде московских и польских уполномоченных в Вильне для окончательных мирных переговоров, в которых обещало принять на себя роль посредников. Аллегрети был славянского происхождения и понимал русский язык, что много облегчало ему переговоры с русскими боярами. Притом уже самые грамоты Фердинанда III, в которых прописывался полный царский титул, и даже с прибавлением новых земель, производили на царя и бояр очень выгодное впечатление; что, однако, не мешало им держать цесарское посольство под строгим присмотром и никаких посторонних лиц к нему не допускать.

Совсем иначе было принято шведское посольство, приехавшее затем, чтобы подтвердить Столбовский договор. Для переговоров с ним назначены были князь Никита Иванович Одоевский, Василий Борисович Шереметев, Григорий Гаврилович Пушкин и тот же дьяк Алмаз Иванов. Уже самый вопрос о царском титуле возбудил споры; так как послы не хотели признавать новых прибавлений, то есть Великого княжества Литовского, Белой России, Подолии и Волыни. Затем бояре укоряли шведского короля за то, что он «не обославшись с царским величеством пошел на польские города войною и у царских ратных людей от Полоцка дорогу велел перенять». Затем высчитывали споры о границах и разные другие неправды со стороны шведов. Эти переговоры так же затянулись на всю зиму и сопровождались посылкой гонцов к шведскому королю и обратно. А весной они окончились разрывом и объявлением войны. Цесарское посольство, таким образом, добилось всего, о чем хлопотало, и в этом случае, по свидетельству некоторых иностранцев, ему более всех помог всесильный в то время патриарх Никон: как бывший митрополит Новгородской области, он, очевидно, сохранял неприязнь к ее соседям. В числе влиятельных чиновников, державших сторону Польши против Швеции, находился знаменитый впоследствии московский дипломат Афанасий Ордин-Нащокин, в это время стольник и воевода города Друи, лежавшего на Западной Двине, в северном углу новозавоеванного княжества Литовского. Через этот город в Курляндию проезжали тогда гонцы из Москвы в Вену к Фердинанду и обратно. Ордин-Нащокин снабжал их провожатыми и вел дружеские сношения с Яковом, герцогом Курляндским. В своих отписках государю он явно склоняется в сторону поляков, выставляет шляхту соседних поветов преданной царю и не пропускает случая извещать о грабительствах и обидах населению (т. е. уже царским подданным), причиняемых шведскими войсками, занимавшими часть северных литовских областей. Он передает всякие доходившие до него слухи о политических событиях и планах, между прочим, польские толки об избрании преемника Яну Казимиру, о намерении шведского короля соединиться с поляками против московского царя и тому подобное. Нащокин, как псковский дворянин, подобно Никону, питал явное нерасположение к соседям своего края, то есть к шведам.

Воспользуемся драгоценными записками Павла Алеппского, чтобы бросить взгляд на то, что происходило в эту зиму в Москве при царском дворе, кроме торжественных приемов австрийского и шведского посольств и переговоров с ними.

Государь с боярами, по обычаю, усердно посещал храмы и присутствовал при богослужении, которое совершалось Никоном с особой торжественностью, благодаря возвышенному настроению после победоносного похода, а также пребыванию в Москве антиохийского патриарха Макария, которому царь оказывал большое уважение и ласку. Никон настоял на том, чтобы и царица с боярынями присутствовала за обедней в Успенском соборе; здесь для нее было устроено особое место в виде трона и занавес, который закрывал ее и боярынь от глаз народа.

Любя строить новые здания и переделывать старые, Никон задумал воздвигнуть в Кремле патриаршие палаты на месте прежних митрополичьих, которые находил тесными и низкими. Он выпросил у царя соседнее с собором дворцовое место и с помощью немецких мастеров в течение трех лет построил просторное каменное двухэтажное здание; в нижней части его устроены были кухня и разные приказы патриаршего ведомства, а в верхней – приемные палаты с небольшой церковью во имя Свв. митрополитов Петра, Алексея, Ионы и Филиппа. Стены ее были расписаны портретами московских патриархов, с Никоном включительно. Самая обширная и наиболее украшенная палата названа Крестовой (ныне Мироваренная). К ней примыкало деревянное строение с патриаршими зимними кельями; ибо в Москве тогда зимой не любили жить в каменных домах, по причине сырости и угара. Свое новоселье или водворение в новых палатах Никон обставил большой торжественностью и приурочил его к празднику в память св. Петра митрополита, 21 декабря. В этот день он обыкновенно после обедни угощал у себя царя, бояр и духовенство. Так как на тот год праздник случился в пятницу, когда рыба не разрешалась, то Никон перенес празднование на следующий день, то есть на субботу. Он совершил в Успенском соборе продолжительную литургию, в сослужении антиохийского патриарха, сербского митрополита, нескольких архиереев и прочих; причем воспользовался сим праздником, чтобы переменить свой низкий клобук московского покроя на высокий греческий с изображением спереди херувима, вышитого золотом и жемчугом. (Вообще он оказывал пристрастие ко всему греческому.) По условленному с ним заранее плану, антиохийский патриарх после обедни подошел к царю с новым клобуком и камилавкой в руке и просил позволения возложить его на Никона, чтобы он в этом уборе не отличался от других четырех вселенских патриархов. Алексей Михайлович охотно согласился, велел Никону снять старый клобук и камилавку и сам надел на него новые. Лицо Никона засияло, и тем более, что новый убор шел к нему лучше старого; но, как он и опасался, русские архиереи, игумны и даже миряне сильно возроптали на него за эту перемену старого, освященного обычаем, убора. Однако потом архиереи и даже монахи стали приходить к патриарху Макарию с просьбой дать им греческие клобук и камилавку; так как у него их не было, то стали заказывать, и, таким образом, монашеский головной убор у нас с того времени был введен греческого покроя.

Когда царь и бояре вышли из собора, весь народ удалили, двери затворили и никого не впускали, пока царица, предшествуемая патриархом, по обычаю, прикладывалась к иконам и мощам. После того Никон с духовенством поднялся наверх в свои новые палаты. Тут архиереи, игумны, потом священники и миряне стали подносить ему в дар позлащенные иконы, золоченые кубки, куски парчи, бархата, сороки соболей и прочее. Но патриарх принимал преимущественно иконы и хлеб-соль. Пришел царь с боярами и поднес патриарху хлеб-соль и сороки лучших соболей от себя, царицы, сына, сестер и дочерей; всего 12 хлебов и 12 сороков. Что особенно удивило антиохийцев, он брал от бояр эти дары по порядку и собственноручно с поклонами подносил их патриарху. Сей последний посадил царя за особый стол, уставленный золотой посудой; близ него помещались особые столы для обоих патриархов и четырех царевичей (грузинского, двух сибирских и новокрещеного касимовского); а за большим столом сидели бояре и духовенство. Во время трапезы анагност (псаломщик) нежным, мягким голосом читал на аналое посередине палаты житие св. Петра митрополита. Время от времени чтение это прерывалось пением патриарших певчих. Особое удовольствие царю и патриарху доставил хор, составленный из малороссийских мальчиков-казаков, которых царь привез в Москву и отдал патриарху, а тот образовал из них особый певческий хор. Пение их было приятнее басистого и грубого пения московских певчих. После трапезы патриарх одарил царя куском древа Честного креста, частицей мощей одного святого, двенадцатью позолоченными кубками, двенадцатью кусками парчи и прочим. Из каменной палаты перешли в новое деревянное помещение, где пирующим предложены были превосходные напитки. Поздно вечером царь поднялся и собственноручно роздал всем присутствующим кубки за здравие патриарха; после чего Никон, в свою очередь, раздавал напитки за здравие царя, потом царицы и их сына. Выпив кубок, обыкновенно опрокидывали его себе на голову, в знак того, что осушили здравицу до капли. Гости разошлись, а царь все еще оставался у патриарха; когда же ударили к заутрене по случаю памяти св. Филиппа, они оба отправились в собор, откуда вышли только на рассвете. Такое усердие к церкви и такая выносливость царя приводили в удивление антиохийцев, едва державшихся на ногах от продолжительного московского богослужения и от сильной стужи на холодном церковном полу.

Наступившие вскоре рождественские праздники сопровождались обычными церковными торжествами и царскими пирами. В первый день праздника Никон служил в новом саккосе, который оценивали в 7000 золотых, а царь был в новой чудесной короне и в верхнем кафтане из тяжелой парчи с каймой из драгоценных камней, жемчуга и золота. На плечах у него была перелина также из золота, драгоценных камней и жемчуга, обрамленная образками господских праздников, вырезанных на изумруде или отчеканенных на золоте. На шее у него висел на золотой цепи большой крест из белой (слоновой?) кости с вырезанными на обеих сторонах господскими праздниками. Это полное облачение, очевидно, имело значительную тяжесть, и потому двое вельмож поддерживали царя под руки; третий держал его жезл, выточенный из белой кости и присланный в подарок шахом персидским.

Во время рождественских праздников пришло известие о военных действиях в Червонной Руси и обратном походе гетмана Хмельницкого и боярина В.В. Бутурлина, которым царь, как сказано выше, остался недоволен. Вскоре привезли в Москву Каменецкого кастеляна Павла Потоцкого, под Каменцом взятого в плен вместе с сыном. Его убедили принять православие; шесть недель продержали в Чудове монастыре в качестве оглашенного; а затем сам патриарх окрестил его; причем царский тесть Илья Данилович Милославский был его восприемником. Царь наградил его именьями и большим жалованьем, и он ежедневно являлся во дворец вместе с боярами, причем держал себя со свойственным ляхам высокомерием. Тогда многие западнорусские паны дали присягу на верность царю и были награждены; многие шляхтичи поступили на службу в московскую конницу и были пожалованы поместьями. По замечанию Павла Алеппского, Москва в это время наполнилась разнообразной добычей, которую ратные люди привезли из своих походов в польские и литовские владения. Поэтому торговые ряды столицы изобиловали дорогими вещами и редкостями, которые можно было купить почти за бесценок; а многочисленные пленники продавались на рынке. Тогда же будто бы впервые появились в Москве привезенные из завоеванных областей буйволы и ослы или ишаки (мулы).

Во время Крещенского водосвятия, совершаемого патриархом на Москве-реке в присутствии царя и вельмож, был такой мороз, что воду в проруби постоянно мешали, чтобы не дать ей замерзнуть. На следующий день в Успенском соборе после обедни служили благодарственный молебен о новой победе над ляхами, которые пытались обратно взять Вильну. В донесении о том воеводой помещена была такая легенда: когда воевода спросил пленных, почему ляхи обратились в бегство, те объяснили его внезапным видением на небе царя Алексея и впереди его св. Михаила, устремляющегося на них с мечом. Патриарх Никон прочел этот рассказ всему народу из письма воеводы. Царь при сем плакал от радости, а Никон сказал ему и вельможам приветственное слово с разными примерами, изречениями и молитвенными благопожеланиями. Царь отвечал ему в том же роде. Певчие пропели многолетие тому и другому, причем называли Алексея царем и самодержцем Великой, Малой и Белой России. Царь велел также именовать Никона «патриархом Великой, Малой и Белой России». 12 января Алексей Михайлович, по обычаю, устроил пир по случаю именин своей младшей сестры Татьяны Михайловны. А в день Симеона и Анны он праздновал большим пиром именины своей последней дочери Анны, которая родилась год тому назад. Потом 12 февраля, в память св. Алексея, именин царевича, была продолжительная служба в Чудове монастыре и опять большой пир у царя. 1 марта опять пир у царя, по случаю дня рождения его старшей дочери Евдокии. А 17 марта пир в день царского ангела; но антиохийский патриарх на этом пиру почему-то не был.

Вскоре после Крещения патриарх Никон уехал в свой новоустроенный Иверский монастырь; а спустя несколько дней царь с боярами 17 января отправился на богомолье в свой любимый звенигородский Саввы Сторожевского монастырь, расположенный в сорока верстах от столицы, на берегу Москвы-реки. Он заново отстроил этот монастырь, не щадил для него трудов и издержек и хотел по зданиям и укреплениям сделать из него подобие Троицкой лавры. 19-го числа праздновалась память обретения мощей св. Саввы Сторожевского; Алексей Михайлович приехал лично присутствовать на этом празднике и накануне его прислал в столицу гонца с приказанием привести туда же своего гостя, антиохийского патриарха Макария. Последний отправился в царских санях, запряженных вороными конями. Он ехал почти всю ночь, при большом холоде и метели, и все-таки не застал уже обедни. Алексей Михайлович сам встретил патриарха в монастырских воротах и велел поместить его со свитой в царицыных покоях. В этот день царь угощал трапезой монахов, причем сам прислуживал им. Затем он посадил с собой за один стол патриарха Макария; бояре же и прочая свита обедали за отдельным столом. Вблизи царя был поставлен стол для нищих, слепых и калек, и он сам раздавал им пищу и питье. В то же время он милостиво беседовал с патриархом, причем удивил его знанием разных обстоятельств, лично касавшихся гостя; очевидно, он очень интересовался Ближним Востоком и имел агентов, о многом ему доносивших. По окончании трапезы по обыкновению стольники подносили царю кубки с напитками, которые он сам раздавал присутствующим, заставляя их пить за здоровье патриарха Московского, а потом патриарха Антиохийского. Сей последний, в свою очередь, провозгласил здравицу за царя, царицу, царевича и весь царствующий дом. Во время этих здравиц певчие возглашали многие лета.

Вообще поведение царя, его замечательное знание церковной службы, необыкновенное смирение, а также чрезвычайная подвижность и впечатлительность постоянно возбуждали удивление восточных гостей. Архидиакон антиохийского патриарха приводит, например, следующие черты из пребывания в Саввине монастыре.

Означенный праздник происходил в субботу. Вечером отстояли с царем малое повечерие; а в третьем часу утра воскресения, по звону колоколов, собрались ко всенощному бдению. Царь стал подле раки святого, имея под ногами подстилку из соболей; а рядом на разостланном ковре поставил патриарха Макария. По окончании службы царь и патриарх сели на кресла; всем присутствующим тоже велено было сесть. Псаломщик приступил к чтению из жития святого, начав его обычным обращением к настоятелю «благослови, отче». Вдруг царь вскакивает и с гневом укоряет чтеца, называя его мужиком, то есть невежей, который не знает того, что в присутствии патриарха надобно говорить: «Благослови, владыко». Чтец упал в ноги со словами: «Государь, прости меня». – «Бог тебя простит», – отвечал царь. Затем во время утрени он постоянно учил монахов и, обходя их, говорил: «Читайте то-то, пойте такой-то канон, такой-то ирмос, такой-то тропарь, таким-то голосом»; если же они ошибались, то он бранил их и сердился за то, что они обнаруживали свое незнание в присутствии иноземного патриарха. В то же время он сам зажигал или тушил церковные свечи и снимал с них нагар. За обедней, в которой участвовал Макарий, его архидиакон Павел во время чтения Апостола кадил крестообразно в царских вратах и обратил кадило сначала на царя; но тот пальцем показал ему на мощи святого, с которых следовало начать. Евангелие Павел прочел по-гречески и по-арабски; он уже выучился читать его по-славянски; но стеснялся сделать это в присутствии царя, а окончив свое чтение, взял местное славянское Евангелие, очень тяжелое по своему большому размеру и по обилию золота и крупных драгоценных камней, его украшавших, и с трудом понес его к царю; но тот знаком показал ему на патриарха и приложился после него. После обедни царь подвел Макария к раке святого и велел открыть для него мощи; причем рассказал ему, как вынимал мощи из земли и заметил, что недостает одного коренного зуба, который после тщательных поисков нашел, и как у него самого прошла зубная боль от трения этим зубом. В этот день царь угощал патриарха и его свиту трапезой в своих собственных покоях.

Вечером того же дня произошел такой любопытный случай. Один патриарший дьякон, которому Никон запретил служить и который был заточен в этот монастырь, явился к царю и, упав ему в ноги, просил разрешения служить на другой день обедню. Но царь не разрешил и ответил ему: «Боюсь, что патриарх Никон отдаст мне свой посох и скажет: возьми его и паси монахов и священников; а я не прекословлю твоей власти над вельможами и народом, зачем же ты ставишь мне препятствия по отношению к монахам и священникам?»

Царь велел показать гостям все здания и отделения своего монастыря, и они удивились его крепким, изящным и богато украшенным постройкам, на которые, как по секрету допытался Павел, было уже истрачено 378 000 динаров (рублей), а они еще не были окончены. В одном углу монастыря был устроен род отдельной обители, с особым настоятелем, собственно для увечных, слепых, расслабленных и заразно больных монахов. Эта обитель еще не была достроена, означенные монахи еще находились в своем прежнем деревянном помещении. Царь повел к ним патриарха, чтобы он благословил этих «братьев Христовых» и прочел над ними молитву. Антиохийцы были поражены отвратительным зловонием сего помещения и едва могли его выносить; а царь подходил к каждому больному после патриаршего благословения и целовал его в голову, уста и руки. В разговоре с Макарием Алексей Михайлович горько жаловался на бывшую моровую язву, после которой в Саввином монастыре из 300 с лишком монахов осталось только 170.

Вечером, по-видимому, того же воскресенья Алексей Михайлович уехал из Саввина монастыря, оделив священников, простых монахов и нищих деньгами, которые были для сего заранее приготовлены и завернуты в бумажки. Но он отправился не прямо в Москву, а заехал на один день еще в одну обитель.

1 февраля Никон возвратился из своей поездки в Иверский монастырь, и царь выехал к нему навстречу за 20 верст. Игумны монастырей, по обычаю, поздравили патриарха с приездом и поднесли ему иконы и хлеб-соль. Спустя три дня происходило новое церковное торжество по случаю прибытия в Москву креста из Честного древа, которым воевода В.В. Бутурлин овладел при взятии Люблина. Царь, патриарх, бояре и народ после молебствия с умилением прикладывались к нему в Успенском соборе; потом совершено было ночное бдение, а на следующий день торжественное патриаршее служение; установлено ежегодное празднование в этот день. Крест величиной в палец длины и ширины был помещен в коробочку, имеющую подобие книжки и устроенную из серебра и хрусталя. Благодаря сему приобретению царь дозволил тело опального воеводы (Бутурлина) привезти из Киева в Москву и похоронить в Чудове монастыре.

Около этого времени антиохийцам удалось видеть партию донских казаков, которые со своим атаманом приехали и доложили царю об их удачном походе в Черное море на 40 чайках. На каждой было по 90 человек, из которых обыкновенно одна половина гребет, а другая сражается, и так они чередуются. Казаки сначала взяли турецкую крепость Тамань и прислали гонцов к царю с вопросом, что с ней делать. По его приказу разрушили ее, пушки бросили в море, взяли большую добычу и поплыли отсюда к синопскому берегу, где произвели большие опустошения, после чего с добычей и пленными вернулись на Дон. Сюда явились родственники пленных и многих выкупили. А остальных казаки привезли в Москву и тут продали их вместе со своей добычей, состоявшей из разных вещей, золота, серебра и турецких монет (османие). Антиохийцы дивились, смотря на мужественную наружность и высокий рост донских казаков. Вскоре затем от кизильбаша, то есть персидского шаха, пришло письмо с московским гонцом, которого царь посылал к шаху по делу грузинского царя Теймураза. За прочтением этого письма Посольский приказ обратился к Павлу Алеппскому.

В воскресенье мясопуста после обедни Никон повел антиохийцев к трапезе в свою новую Крестовую палату, и тут они имели случай наблюдать его обращение с одним юродивым или «человеком Божиим», по имени Киприан, который ходил голым по улицам и которого москвичи очень почитали. Патриарх посадил его подле себя за стол, собственными руками подавал ему кушанья, поил из серебряных кубков и остававшиеся в них капли сам проглатывал. Любопытны далее у Павла Алеппского описания: Прощеного дня, когда вельможи явились к царю и патриарху просить прощения; службы в Новодевичьем монастыре, куда были приведены монахини из некоторых украинских монастырей; торжественного богослужения в неделю Православия, то есть в первое воскресенье Великого поста, когда с одной стороны возглашали анафему еретикам и грешникам, а с другой пели вечную память военачальникам, убитым на войне с ляхами. Мало того, за этой службой вынимали из ящика листы бумаги и читали имена всех простых ратников, убитых в последние два года, и пели им вечную память, как павшим за веру. Служба сия тянулась так долго, что, по словам Павла, антиохийцы чуть не падали от усталости, а ноги их совсем замерзли на холодном полу.

Патриарх Макарий и его свита, зажившиеся в Москве, начали скучать по родине и усердно просили царя об отпуске. Алексей Михайлович наконец согласился и отпустил патриарха, щедро одарив его. 23 марта на пятой неделе Великого поста антиохийцы выехали из Москвы; но едва они с большим трудом по причине распутицы добрались до Волхова и встретили там праздник Пасхи, как прискакал царский гонец и воротил патриарха назад. Гонец объявил, что царь имеет нужду в нем для важнейших тайных духовных дел. На этом обратном пути от греческих купцов, ехавших из Москвы, патриарх услыхал, что царь поссорился с Никоном вследствие высокомерия и грубости последнего. Неизвестно, из-за чего, собственно, вышла ссора; узнали только, что вспыльчивый Алексей Михайлович в пылу спора с Никоном назвал его мужиком, то есть невежей, и на замечание, что он ему духовный отец, отвечал, что предпочитает иметь отцом антиохийского патриарха, – и немедля послал вернуть сего последнего. Однако, когда Макарий приехал опять в Москву, он не мог добиться точного ответа на вопрос, зачем его вернули. Сам Никон ему объявил, что его присутствие нужно для участия в церковном соборе, который тогда был созван по вопросу о крещении ляхов. Макарий стал на сторону того мнения, которое считало новое крещение папистов несогласным с церковными правилами. Царь согласился с ним и в этом смысле издал указ. Потом оказались и еще некоторые поводы к возвращению антиохийского патриарха, а именно участие в осуждении новой арианской ереси (протопоп Неронов) и прибытие в Москву молдавского митрополита Гедеона. Этот митрополит приехал в сопровождении большой свиты послом от господаря или воеводы Стефана с предложением подданства от него лично и от всей Молдавской земли. Но царь гневался на воеводу за то, что он помогал ляхам против казаков; вообще Алексей Михайлович не верил в искренность сего предложения и считал его обманом, несмотря на предъявленные послом письменные уверения иерусалимского патриарха. Благодаря заступничеству Макария царь наконец смиловался и согласился на условия, о которых просил воевода, а именно: помогать ему своим войском против татар и турок, утвердить за ним пожизненное господарство, в течение десяти лет не требовать дани и прочее. Но дело ограничилось взаимными подарками и почестями; а действительное подданство, как и следовало ожидать, не состоялось. Алексей Михайлович, однако, это время так высоко думал о своем могуществе и своих обязанностях в отношении к православию, что обнаруживал желание ополчиться на мусульман и освободить от их ига православный Восток. Эту свою мечту он высказал проживавшим в Москве греческим купцам, когда в день Пасхи в соборе подозвал их к себе и роздал им красные яйца; о чем купцы рассказывали потом антиохийцам.

В одно из следующих воскресений патриарх Макарий со свитой присутствовал в соборе при хиротонии Иосифа, архиепископа Астраханского. Царь и оба патриарха сидели в креслах на высоком помосте, на уступах которого расположились архиереи; вокруг амвона стали шесть халдеев в красных кафтанах с широкими рукавами и жезлами в руках, в высоких красных колпаках. Когда новопосвященный произнес исповедание и начал читать Символ веры, все поднялись. За обедней совершено было его посвящение. А потом во время царского стола он, окруженный халдеями и сопровождаемый боярами, ездил окроплять кремлевские стены. На другой день он окропил вторую стену (Белгород), а на третий остальную. Затем подносил подарки царю, патриарху и всему духовенству, присутствовавшему при его освящении.

На глазах антиохийцев происходили и приготовления к задуманной царем шведской войне. По словам Павла Алеппского, в Новгород и Псков отправлялись обозы с боевыми и съестными припасами для войска. Между прочим, отправлена масса свиных туш, по обычаю разрубленных пополам для более удобного их вяления. Запасы эти привозились из разных областей, и даже из отдаленной Сибири. На реках Каспле и Белой строилась большая флотилия стругов для сплава ратных людей и запасов вниз по Западной Двине. В то же время отовсюду собирались ратные люди, которых снабжали огнестрельным оружием, отчасти получаемым из иностранных государств, отчасти изготовленным дома царскими оружейными мастерами. На военные расходы, кроме повсеместного денежного сбора по 25 копеек со двора, с архиерейских домов и монастырей взималась десятая часть из их казны и сельскохозяйственных имуществ; с торговых людей десятая часть их капиталов, а со служилых людей, почему-либо не явившихся лично или не выставивших положенное число ратников, взимались особые за то деньги. Таким образом, царь приготовил средства для войны, не трогая собственной казны; причем он будто бы архиереям и игумнам обещал по заключении мира взятое у них, возвратить вдвое.

Весной 1656 года с большой торжественностью выступила из Москвы рать, отправленная против шведов. Вслед за тем и царь начал готовиться в поход; причем, по своему обыкновению, он ездил на богомолье в городские и загородные монастыри. В день Вознесения (15 мая) состоялся его отъезд из столицы, при обычных церемониях, молебствиях и колокольном звоне. Царь явился в собор в богатом одеянии; на голове его вместо короны был колпак, осыпанный жемчугом и драгоценными камнями и украшенный султаном наподобие пера. Он сел на коня и поехал в сопровождении многочисленной боярской свиты; а за каждым боярином и вообще знатным человеком следовала толпа его собственной челяди, щеголявшей хорошим вооружением и господскими конями. За этой свитой двигались заводные кони в роскошных уборах, царские экипажи, стольники и другие придворные чины, а затем стрельцы и прочее войско. На другой день рано поутру Никон, пригласив с собой патриарха Макария, в экипаже поспешил в принадлежавшее ему селение за несколько верст от города, где у него был построен дворец. Здесь он встретил царя и угостил его и бояр роскошной трапезой, продолжавшейся до позднего вечера; после чего царь простился с обоими патриархами, принял от них неоднократное благословение, сел в карету и уехал.

Недели через две патриарх Макарий со своей свитой был наконец отпущен из Москвы.

На этом обратном пути через Киев и Украйну Макарий заезжал в Чигирин, местопребывание Хмельницкого, который выслал ему навстречу писаря Выговского, а потом сына своего Юрия с местным духовенством. Антиохийцев поразили глубокие пески и болота, среди которых расположен этот сильно укрепленный город, так что они невольно спрашивали, почему гетман выбрал его резиденцией. Им ответили: потому что он лежит на границе с татарами. Из Чигирина патриарх направил свой путь через селение Суботово, где прежде жил старший сын гетмана Тимофей и где теперь находилась его гробница, поставленная в храме Св. Михаила, куда покойный отдал сокровища армянских церквей, захваченные им в молдавском городе Сучаве. Над гробницей его висела большая хоругвь с портретом героя верхом на коне с мечом в правой руке и с булавой в левой и с изображением Молдавии на переднем плане. В Суботове проживала его вдова, дочь молдавского господаря Василия; она несколько раз посетила владыку-патриарха, который, конечно, по ее просьбе совершил поминовение ее супруга при его гробнице. Она была окружена казацкими и молдавскими девицами и подобно им была одета, как невольница, в суконном колпаке, опушенном мехом. Павел прибавляет, что владевшая четырьмя языками (валашским, греческим, турецким и русским) бедная Роксанда, на которую отец истратил многие сокровища, чтобы вызволить ее из Царьграда, жила теперь вдали от родных и родины, среди чужих людей, во дворце среди укрепления, окруженного окопами. К сожалению, Павел Алеппский оказался скуп на более подробные известия о вдове Тимофея, а о самом Хмеле на сей раз почти ничего не сообщает. Далее, по пути в Молдавию патриарх останавливался в Умани в доме полковника. На третий день полковник поехал с ним в казацкий табор, собранный по вестям о выступлении в поход татарского хана. Когда патриарх преподал свое благословение, казаки с ликованием стреляли из ружей и поднимали на дыбы своих коней, а затем дали ему отряд, проводивший его по дорогам, опасным от разбойничьих шаек[15].

Алексей Михайлович направил свой поход на шведов через Смоленск, Витебск и Полоцк. Когда он прибыл в последний город, то игумен Богоявленского монастыря Игнатий Иевлич приветствовал его торжественным словом. Здесь царь виделся с цесарским посольством Аллегрети, которое ехало в Псков. А отсюда оно отправилось в Вильну, чтобы служить посредниками при переговорах русских с поляками. Отсюда же царь послал своих уполномоченных на Виленский съезд.

Шведские войска были рассеяны в Польше и Северной Литве, а потому вторжение царской рати в шведскую Ливонию в июле 1656 года началось рядом успехов. 30-го числа взят приступом Динабург, который был переименован царем в Борисоглебск потому, что в нем он построил церковь во имя Бориса и Глеба. А спустя две недели также штурмом взят сильно укрепленный Кокенгузен; здесь государь поставил церковь во имя Св. царевича Дмитрия, а потому переименовал город в Дмитриев; воеводой в нем назначил А.Л. Ордина-Нащокина, который немедля разослал соседней литовской шляхте грамоты, призывая ее ополчиться против шведов. Взяв еще несколько замков, царь свои главные силы сухопутьем и рекой Двиной направил к Риге. Часть рати заранее была отправлена из Новгорода с князем А.Н. Трубецким, Ю.А. Долгоруковым и Семеном Романовичем Пожарским на Юрьев, или Дерпт. В то же время отдельные отряды наши напали на шведские владения по реке Неве и берегам Финского залива и Ладожского озера, то есть пытались отвоевать обратно те русские земли, которые остались за шведами по Столбовскому договору. Русские взяли крепость Ниеншанц и осадили Корелу и Орешек.

В начале августа к Риге подступил князь Яков Куденотович Черкасский и стал на Задвинской стороне; а затем с остальными полками подошел сам царь, сопровождаемый престарелым генералом Лесли, и расположился по другую сторону. Иностранные известия определяют число осадного войска в 100 000 с лишком. Во всяком случае, оно было огромно по сравнению с малочисленным гарнизоном, хотя к последнему присоединились вооруженные граждане. Русские опустошили и сожгли подгородние дворы и строения; насыпали шанцы, поставили батареи и начали громить город снарядами из больших орудий и мортир. Осадные работы велись иностранными инженерами под общим руководством генерала Лесли. Русские еще в начале осады успели овладеть внешними земляными валами и городскими предместьями с их садами и рощами, которые послужили прикрытием для траншейных работ. Но губернатор рижский граф Габриель Де ла Гарди оборонялся искусно и мужественно; благодаря свободному сообщению по Двине с ее устьем, он успел получить подкрепления, делать удачные вылазки и особенно нанес большой урон русским, истребив часть их судов, нагруженных боевыми и съестными припасами. Вообще осада пошла неудачно и затянулась; что объясняется отчасти недостатком у нас военного и собственно осадного искусства, а отчасти изменой некоторых иностранных офицеров, которые служили в наших солдатских полках и перебежали к неприятелю. Несмотря на советы Лесли и других об отступлении, царь все еще упорствовал и продолжал осаду. Меж тем наступили осеннее ненастье и недостаток съестных припасов в разоренной стране; голодные солдаты и стрельцы начали убегать из лагеря целыми партиями. Царь уже стал готовиться к снятию осады и хотел только еще раз попытать счастья решительным штурмом; но, извещенные изменниками, шведы предупредили его. 2 октября они рано поутру вышли с большими силами и энергично ударили на русские шанцы. Им удалось разбить солдатские полки Циклера, Ренарта, Англера, Юнгмана и приказ стрельцов. Мы потеряли до 2000 человек и 17 знамен (а вся осада стоила нам до 15 000). Тогда Алексей Михайлович дал приказ к отступлению, которое произведено было и сухопутьем, и рекой Двиной. Некоторым утешением для него послужила последовавшая вскоре (12 октября) сдача Дерпта, или Юрьева ливонского, князю А.Н. Трубецкому с товарищи, которые жителей его привели к присяге на верность государю. Таким образом, в наших руках осталась восточная полоса Лифляндии, опиравшаяся, с одной стороны, на крепости Борисоглебск и Царевиче-Дмитриев, с другой – на Юрьев, Нейгаузен и Мариенбург, которые царь усилил и снабдил достаточным гарнизоном и всякими запасами.

В то время в Вильне происходили переговоры московских и польских уполномоченных. Во главе первых стояли ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский и окольничие Иван Иванович Лобанов-Ростовский и Василий Александрович Чоглоков; а во главе вторых полоцкий воевода Ян Казимир Красинский, маршалок Великого княжества Литовского Кристоф Завиша и Виленский номинат-бискуп, тоже Завиша. Посредничали в этих переговорах те же австрийские послы Аллегрети и Лорбах. Они явно держали польскую сторону, когда шли споры о пределах: русские потребовали уступки всего Великого княжества Литовского и уплаты военных издержек; а поляки хотели возвращения всех завоеваний и возмещения убытков. Когда же от этих споров, по почину Одоевского, вопрос перешел на избрание царя польским королем, то, как истый иезуит, Аллегрети не замедлил проявить свое коварство: в Москве он подавал надежду на избрание царя польским королем, а теперь на Виленском съезде, как скоро наши уполномоченные заговорили о том, он объявил, что прислан императором только хлопотать о мире; что же касается польской короны, то для нее есть у цесаря братья, дети и племянники. Зато польские комиссары на словах показывали большое расположение к избранию царя и делали вид, что это избрание не подлежит сомнению; но, разумеется, прибавляли, что избрание принадлежит будущему Варшавскому сейму, на который должно быть отправлено из Москвы особое полномочное посольство. В этом смысле была составлена и 27 октября обеими сторонами подписана договорная запись. Первая статья этого предварительного договора постановила на будущем сейме произвести избрание Алексея Михайловича преемником Яну Казимиру, причем царь заранее обязывался охранять в Речи Посполитой права и привилегии равно как католической, так и греческой веры. Но это были статьи показные, а главная суть заключалась в тех статьях, которые постановляли не только прекратить всякие враждебные действия русских войск в Польше и Литве, но и соединиться с поляками против общего неприятеля, шведского короля. В действительности русские уже прекратили дальнейшее наступление на Польшу и, как мы видели, уже вступили в войну со шведами. Русские уполномоченные, разыгравшие на Виленском съезде, в сущности, жалкую роль людей недальновидных, поддавшихся наглому обману, послали к государю дворянина (Астафьева) с донесением о заключении перемирия и «обрании его королем Польским и в. князем Литовским».

Государь только что прибыл в Полоцк на обратном пути из-под Риги, когда он 31 октября получил донесение от князя Одоевского с товарищи. После того, во время его присутствия на торжественном служении в Спасо-Преображенском монастыре, игумен Богоявленского монастыря Игнатий Иевлич в обращенной к нему речи приветствовал государя как новоизбранного на престол Польши и Литвы. Алексей Михайлович был так доволен означенным донесением и так поверил в свое избрание, что тотчас по получении о том известия послал ведавшему в его отсутствие столицей боярину князю Григорию Семеновичу Куракину указ об отправлении в соборе и других храмах благодарственного молебствия за победы над шведами и за избрание его преемником польского короля. События, конечно, показали потом, что и то и другое торжества были преждевременны. Но поляки, конечно, имели нужду пока поддерживать свой обман. Особенную преданность царю показывал польный литовский гетман Винцентий Гонсевский, и Алексей Михайлович, еще пребывая в Полоцке, послал ему со стольником Артамоном Матвеевым богатые подарки, именно семь сороков соболей, ценой в 700 рублей. Когда царь, направляясь к Москве, прибыл в Смоленск, тут явился к нему посланный из Вильны польскими комиссарами шляхтич Ян Корсак и в торжественной аудиенции 21 ноября от их имени сказал ему пышную польскую речь, в которой именовал его «обранным королем Польским и великим князем Литовским». При сем он просил царя в знак его милости к своим будущим подданным отодвинуть свои войска назад за реку Березину, под предлогом, чтобы обыватели Великого княжества Литовского могли свободно выбрать и снабдить полномочиями своих послов на предстоящий сейм, на котором должно произойти окончательное избрание его самого. Подобная слишком дерзкая просьба, конечно, не была исполнена. В марте следующего 1657 года в Москву прибыли еще польские послы с известиями все о том же избрании Алексея Михайловича, на сей раз в Калише сенаторской радой; причем она отклонила искательство польской короны со стороны венгерского князя Ракочи. Однако формального сеймового избрания пришлось долго ждать. Под предлогом вновь появившегося морового поветрия сейм был отложен, и назначенное для него московское посольство не состоялось.

Той же весной возобновились военные действия против шведов в Ливонии; но очевидно неудачная осада Риги послужила поворотным пунктом в этой московско-шведской войне; хотя она продолжалась с переменным счастьем и хотя датский король, понуждаемый московским царем, также начал войну со шведами, однако перевес явно стал склоняться на сторону последних, владевших вполне европейским военным искусством и лучше предводимых (Де ла Гарди, Левен, Горн, Крузе и другими). Де ла Гарди и воевода Царевиче-Дмитриева Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин некоторое время пытались завязать переговоры о перемирии; но, когда польный гетман Литовский Винцентий Гонсевский, стоявший с войском в Курляндии, покинул ее, взяв большую контрибуцию, и ушел на Жмудь, шведский полководец, переменив тон, перешел в энергичное наступление, и тем успешнее, что на помощь ему прибыл из Карелии генерал Крузе. Наиболее важными событиями компании сего года были взятие приступом и разграбление Псково-Печерского монастыря и поражение русских под Валком в июне месяце, причем был смертельно ранен их храбрый воевода Матвей Васильевич Шереметев. А весной следующего, 1658 года русские потерпели неудачи под Нарвой и вновь отбитыми у них Ямбургом и Ниеншанцем. Обе стороны желали прекращения войны, а потому в ноябре сего года в Валиесаре, недалеко от Нарвы, состоялся съезд. Мирные переговоры начал бывший под этим городом воевода князь Иван Андреевич Хованский. Продолжали их со стороны шведов Бельке и Горн, а со стороны русских князь Прозоровский и воевода Царевиче-Дмитриева городка Ордин-Нащокин. Последний, собственно, и вел переговоры. Русские потребовали не только уступки занятых ими в Ливонии городов, но также Риги, Ревеля и Нарвы и, кроме того, возвращения отошедших по Столбовскому договору Карелии и Ингрии. А шведы мирились только на границах, определенных Столбовским договором. Вследствие столь несогласных обоюдных требований, заключение прочного мира оказалось пока невозможным, и согласились только на трехлетнее перемирие (20 декабря 1658 г.), на основаниях uti possidetis; таким образом, Россия удержала за собой занятую ею полосу Ливонии. Царь был рад этому перемирию и велел праздновать его колокольным звоном и пушечной пальбой. Дело в том, что в это время уже вполне обнаружился польский обман и возобновилась война с Польшей за Малороссию. Но и шведы также были довольны, ибо ни война их с поляками, ни враждебные отношения с Данией не прекращались.

Главным воеводой в занятой русскими части Ливонии по-прежнему остался Ордин-Нащокин. Это был псковский дворянин, отличившийся своей преданностью московскому правительству в эпоху псковского мятежа. Во время польской войны мы его видели воеводой в Друе на Западной Двине, где он проявил свои дипломатические способности сношениями с центральным курляндским герцогом Яковом и сообщением в Москву (в приказ Тайных дел) разных известий и слухов о делах соседних стран. Мы видели также, что в его донесениях с самого начала проглядывает наклонность к примирению с Польшей и явная неприязнь к шведам, и он немало постарался к возбуждению против них Алексея Михайловича. Затем он отличился во время шведской войны и получил воеводство опять на Западной Двине, именно в Царевиче-Дмитри-евом городе (Кукейносе), занимавшем важное стратегическое положение: с одной стороны, сей город был близок к Риге, а с другой – по той Двине из Витебска и Полоцка сюда шли съестные и боевые припасы и подкрепления для войск, занимавших соседнюю Ливонию. Отсюда Нащокин продолжает следить за политикой и военными событиями разных стран и доносить обо всем царю. Но его донесения иногда неверны, так как нередко основывались на пустых слухах и ложных сообщениях, и большей частью односторонних, то есть направлены более или менее в пользу поляков. Особенно живую переписку он поддерживал с польным литовским гетманом Винцентием Гонсевским, который коварно льстил ему и царю, явно стараясь возбудить их против шведов; причем гетман не забывал о своих личных интересах, то есть о своих маетностях в области, занятой русскими, а также о получении от царя возможно более всяких милостей. Донесения Нащокина тем более оказывали влияние в Москве, что вновь разразившееся в 1658 году моровое поветрие в Литве и Ливонии сильно затруднило получение оттуда известий; сам царь жаловался на недостаток сих известий в грамотах к своим воеводам. Из тех же донесений видим, что возвышение незнатного Нащокина и возрастающее доверие к нему царя вызывали зависть и недоброжелательство со стороны других воевод. Нащокин, выставляя на вид свою усердную службу, не раз жалуется Алексею Михайловичу на интриги завистников, особенно на псковского воеводу Ивана Андреевича Хованского. Он называет псковичей «искони шатким народом» и, между прочим, сетует на распространяемые из Пскова слухи о враждебных намерениях польского короля, каковые слухи удержали псковских воевод от похода на шведов; последних допустили разорить печерские и гдовские посады; а после, когда пришел Гонсевский в Лифляндию и потеснил шведов до самой Перновы, тогда эти слухи оказались ложными.

Гонсевский (и в. литовский гетман Сапега), продолжая льстить, тем не менее отказывался принести присягу на подданство царю как великому князю Литовскому, и это обстоятельство Нащокин со слов самого Гонсевского оправдывает тем, что польный гетман хотел послужить государю на предстоявшем Варшавском сейме (по делу об избрании на польский престол), в котором он не мог бы участвовать, если бы уже дал присягу на московское подданство. (На этот Варшавский сейм Нащокин послал с Гонсевским собственного сына Воина в качестве московского агента.) Мало того, несмотря на прошлую неудачу, он, конечно, под влиянием того же Гонсевского, пытается побудить царя к новому походу на Ригу в соединении с поляками и сообщает, будто мещане рижские ждут только прихода большого царского войска, чтобы сдать ему город. Разумеется, в сущности, поляки надеялись с помощью Москвы отвоевать назад Ригу со всей Ливонией. А между тем, по донесениям псковских воевод, которым подчинен был полузавоеванный Юрьевский уезд, раздраженная своим разорением и грабительствами московских ратных людей, местная чухна изменяла русским и подводила на них неприятельские партии, так что эти партии прекращали сообщение Пскова с Юрьевом. Мещане юрьевские тоже колебались в верности, тайно давали вести шведам, и многие юрьевцы убегали в шведские отряды. Жалобы Нащокина на таких знатных людей, как псковский воевода князь Хованский, по-видимому, не имели успеха; но другие, менее значительные люди, не желавшие подчиняться неродовитому Нащокину, подвергались суровым взысканиям. Например, тот же Гонсевский написал Нащокину, что воевода борисоглебский (динабургский) Федор Баскаков приказывает насильно, именем царским, выводить в свой город мещан из соседних литовских мест; слух о чем может-де отвратить и дальних жителей от подданства царю. На убеждения и отписки Нащокина Баскаков отвечал дерзко и ставил их ни во что. Афанасий Лаврентьевич в феврале 1658 года послал в приказ Тайных дел жалобу на ослушание Баскакова государеву указу; а в марте капитан Захаров из Царевиче-Дмитриева ездил в Борисоглебск и, по государеву повелению, чинил Баскакову наказание: «за ослушанье бил батоги в съезжей избе при многих начальных людях солдатского строю». В апреле свое расположение и доверие к Ордин-Нащокину царь выразил пожалованием его в думные дворяне, каковое пожалование сопровождалось милостивой царской грамотой (рескриптом), которая хвалит его за многие службы, радение великому государю, за «исполнение заповедей Божьих и смелое стояние против городов Свейского короля»[16].

В то время как молодой московский царь увлекался обманчивым призраком ненужной ему польской короны и несвоевременной войной со шведами, отношения с малороссийским казачеством и его гетманом начали заметно портиться и усложняться. После радужных надежд, возбужденных подданством Украйны под высокую царскую руку, при более близком взаимном знакомстве с обеих сторон началось постепенное разочарование, возникли разные столкновения и недоразумения. Казацкая старшина, по воспитанию и привычкам примыкавшая к западнорусской шляхте и вместе с ней проникнутая влиянием польской культуры, находила москвитян и даже их высший или боярский и дворянский слой слишком грубым и невежественным; а московские люди со своей стороны скоро стали замечать непостоянство, шатость украинского населения и своекорыстные побуждения казацкой старшины. Неудовольствия возникали по преимуществу на почве материальных, имущественных столкновений. Как из Украйны казаки и посполитые люди от притеснений властей и землевладельцев уходили толпами в московские пределы и населяли там целые слободы, так, наоборот, из ближних московских уездов многие крестьяне и холопы (хотя сравнительно с украинцами все-таки в гораздо меньшем числе), избегая крепостного состояния, убегали на Украйну и селились там, а некоторые приписывались к казацкому сословию. Помещики, конечно, подают царю умильные челобитные, жалуясь на свои от того разорения и невозможность исправно отбывать царскую службу; а царь приказывает беглых разыскивать по черкасским городам и селам и возвращать помещикам; но местные власти их нередко скрывали или просто не выдавали; отсюда пошли жалобы и неудовольствия. Но что наиболее возбуждало неприязнь, это взаимные драки и грабежи военных людей той и другой стороны. Особенно часты были они в Белоруссии, которую наряду с московскими войсками занимали и казацкие отряды; и те и другие не только грабили и разоряли местных обывателей или шляхтичей-землевладельцев и их крестьян, но и грабили друг друга. После ее завоевания Алексеем Михайловичем здесь стали даже формироваться и селиться новые казацкие полки.

Видим нередкие жалобы и казаков, и местных жителей на московских ратных людей, которые, будучи посланы воеводами в уезды для собирания съестных припасов (стацей), предавались грабежу скота, платья, хлеба и всякого имущества у обывателей. Но и казаки, в свою очередь, проявляли еще более хищные инстинкты: они иногда целыми шайками рыскали по уездам для грабежа местных жителей и даже москвитян там, где встречали их в меньшем числе. Многие белорусские крестьяне записывались в казаки и потом грабили своих же земляков. Особенно свирепствовали казаки чаусского полку Ивана Нечая, который сменил в Белоруссии наказного гетмана Золотаренка и стал именовать себя полковником Белорусским. По жалобе московских воевод царь велел произвести строгое расследование, и гетман Хмельницкий послал для того в Белоруссию киевского полковника Антона Ждановича. Последний нашел жалобы отчасти справедливыми и некоторых казаков присудил или к повешению, или к наказанию киями, но самого Нечая оправдал на том основании, будто бы грабежи, поджоги и убийства делались казаками без его ведома и вопреки его запрещениям (1656 г.). Затем из Москвы отправлен был в Белоруссию стольник Леонтьев для разбора жалобы казацких сотен на грабежи, убийства и насилия, которые они терпели от воевод Могилевского и Мстиславского (князей И.Б. Репнина и Дашкова). Но розыск этот, по-видимому, не привел ни к каким существенным последствиям или мерам, так что московско-украинские отношения не улучшались и готовы были обостриться еще более.

Важнее всего было то обстоятельство, что сам казацкий батько, старый гетман, показывал явное неудовольствие против перемены в московско-польских отношениях и стал вести собственную политику.

С огорчением узнал он о начале войны москвитян со шведами, о прекращении первыми военных действий против поляков и о виленском съезде уполномоченных. Он отправил было также своих комиссаров для участия в этом съезде; но они не были к тому допущены и, воротясь к гетману, припадая к его ногам, со слезами на глазах рассказывали ему о своей неудаче; передавали ему и речи ляхов, которые под видом тайны сообщили им, будто московские комиссары уговорились с польскими возобновить Поляновский договор и, следовательно, вновь отдать полякам Малую Русь. Хмельницкий сильно вспылил и стал говорить, что он отступит от христианского царя и поддастся басурманскому. Созванные им на совет полковники едва могли его успокоить, выражая свое недоверие к речам коварных ляхов. Алексей Михайлович уведомил гетмана о перемирии с поляками и постановлениях виленской комиссии. На это уведомление гетман в декабре 1656 года отправил ответ почтительный, но исполненный сомнений. Он ссылался на известные неправды ляхов, предсказывал, что они договора своего относительно выбора в короли не исполнят и, конечно, как всегда, будут отлагать это дело от одного сейма до другого. В доказательство их коварства сообщал, что они во время самих виленских переговоров послали к цесарю с предложением короны его родному брату, а прежде того предлагали ту же корону Ракочи. Хмельницкий лучше знал польские политические приемы и обстоятельства и был прав в своих опасениях и предсказаниях. Напрасно Алексей Михайлович пытался ввести его в свои виды и помирить с поляками; ошибка была сделана непоправимая: Виленским договором и перемирием московское правительство поляков к себе не привлекло, а казаков в значительной мере оттолкнуло и охладило.

В Москве стали получаться из Украйны известия о том, что гетман, вопреки статьям о подданстве, принимает послов от соседних владетелей, заключает с ними трактаты и вообще ведет самостоятельную политику, хотя по наружности остается как бы верен царю и пишет ему почтительнейшие грамоты. Меж тем Хмельницкий продолжал дружить со шведским королем и заключал оборонительные союзы с Ракочи Седмиградским, господарями Молдавским и Валахским, а также вел переговоры с ханом Крымским. С Карлом X и Ракочи он даже переговаривался о разделе Польши, выговаривая себе владетельное вассальное положение в Малой России вроде курфюрста Браденбургского или герцога Курляндского. Великую Польшу и Западную Пруссию они назначали шведскому королю, а Малую Польшу, Мазовию, Литву и Галицию – Ракочи. На основании такого договора Хмельницкий в начале 1657 года отправил последнему на помощь против поляков отряд войска под начальством помянутого полковника Антона Ждановича. Таким образом, выходило вопиющее противоречие: московский царь воевал со шведами и мирился с поляками, а его подданный, казацкий гетман, наоборот, продолжал воевать с поляками и находился в союзе со шведами. Но в Москве понимали, что, имея на шее внешнюю войну, нельзя круто обойтись с таким непослушным подданным, у которого в распоряжении находилось 60 000 испытанной боевой силы, и потому относились к нему осторожно. Царь посылает гетману жалованье и мягко спрашивает его о причинах его поведения. Гетман по-прежнему ссылается на польское коварство и в доказательство извещает, что от Яна Казимира приезжал к нему волынский каштелян Веневский и уговаривал перейти на сторону короля, причем уверял, что Виленский договор о выборе царя никогда не будет исполнен; с этим предложением приезжал к нему и посланник от цесаря. Умалчивая о том, что отвечал польскому королю очень любезным письмом, Хмельницкий в апреле через своего посланца Коробку уведомляет государя о новом коварстве ляхов: по известию, полученному от молдавского господаря, они готовятся ударить на Украйну в союзе с цесарем, турецким султаном и крымским ханом. Султану ляхи обещали за то отдать соседнюю с Молдавией часть Украйны до Каменца-Подольского включительно. Вместе с сим уведомлением гетман просил милости царской для своего шестнадцатилетнего сына Юрия, которого, с согласия полковников, назначил своим преемником на гетманстве.

Богдан Хмельницкий еще не достиг полной старости: ему было лет 60 с небольшим. Но чрезвычайное напряжение физических и умственных сил за последние десять лет, а также неумеренное употребление горелки расстроили его крепкое здоровье; во время данных переговоров он уже очень хворал, не являлся более во главе казацких полков и не выезжал из своего Чигирина. Очевидно, его озабочивала мысль о будущем страстно любимой Украйны и о судьбе собственной семьи. Безвременная смерть старшего сына Тимоша, по всем признакам, немало удручала старика, лишив его возможности оставить булаву надежному продолжателю своего рода и своего дела. Младший сын Юрий не был похож на старшего и не обещал казацких доблестей. Тем не менее отец, очевидно лелеявший мысль быть родоначальником собственной казацкой династии, сосредоточил теперь на нем свои надежды, старался дать ему приличное образование и еще при жизни своей хотел обеспечить за ним гетманскую булаву. Ему, конечно, не трудно было склонить казацкую старшину на предварительное избрание сына; но вслед за тем открылось, что его доверенный помощник и самый близкий советник, войсковой писарь Иван Выговский, уже интриговал в свою пользу и имел своих сторонников, между прочим, миргородского полковника Лесницкого, которые и не хотели дать своего согласия на избрание Юрия. Узнав о том, старый гетман сильно рассердился и едва не казнил Лесницкого, а Выговского велел приковать ничком к земле. Однако мольбы и слезы любимого писаря тронули старика, и он простил его.

В апреле 1657 года царь отправил в Чигирин окольничего Федора Васильевича Бутурлина и дьяка В. Михайлова для разведывания о положении дел и для объяснений с гетманом. На Украйне царских посланников встречали полковники и сотники и провожали их от города до города, от села до села. 23 мая они приехали в Гоголево; здесь их встретил Остафий Выговский, отец войскового писаря, со священниками, с крестами, иконами и хоругвями и со своими двумя сыновьями, Даниилом и Константином. Проводив иконы и кресты в церковь, Остафий позвал окольничего и дьяка к себе на обед. Тут они начали расспрашивать о сношениях гетмана и Ракочия и посылке последнему на помощь Ждановича с войском. Словоохотливый хозяин рассказал историю с возвращением казацких посланцев с виленского съезда и слезным донесением гетману об отдаче Украйны назад ляхам. При сем Остафий особенно распространялся о том, что негодованию Хмельницкого и его намерению отступить от Москвы особенно воспротивились сыновья Выговского, писарь Иван и Данило, женатый на дочери гетмана Катерине. Рассказал и о договоре его с Ракочи, чему опять-таки будто всеми силами противился Иван Выговский. Гетман же ошалел и в болезни своей на всякого сердится, так что впору бежать от него; на его неправду и злодейство никакими мерами не угодишь. «Если бы не ты да не матка, – будто бы говорил отцу писарь Иван Выговский, – то я бы давно с горя убежал от него к его царскому величеству или в иное государство». Тот же сын Иван, чтобы услужить царскому величеству, женился на православной шляхтянке, дочери Богдана Статкевича, имевшего маетности в Оршанском повете; а младший сын Константин женился на дочери Ивана Мещерского, и оба они хотят бить челом царю о маетностях. Итак, семья Выговских, предвидя близкий конец гетмана, явно пролагала пути к своему дальнейшему возвышению и обогащению и усиленно льстила московскому правительству.

3 июня окольничий и дьяк приехали в Чигирин. За 10 верст их встретил миргородский полковник Григорий Лесницкий среди казацкого табора и сообщил, что он назначен наказным гетманом и собирается в поход против крымского хана, который стоит недалеко со своей ордой; сообщил также, что казаки очень опечалены слухом о гневе на них царского величества, который «не весть за какие вины» хочет послать на них свою рать. Окольничий и дьяк отвечали, что подобные слухи распускаются недобрыми людьми для ссоры, и советовали таким воровским, смутным речам не верить. За пять верст от Чигирина встречали их сын Богдана Юрий, писарь войсковой Выговский и есаул Ковалевский с отрядом конницы. Юрий, писарь и есаул сошли с коней и приветствовали окольничего с дьяком, вышедших из рыдванов, после чего все сели на коней и отправились в город. На другой день гетман прислал двух богато оседланных коней за царскими посланцами; но сам он не вышел к ним навстречу, а принял у себя в избе, по-видимому лежа на постели, так как был очень слаб. После обычных приветствий от царского имени посланцы вручили гетману государеву грамоту и раздали подарки ему, писарю, есаулам и наличным полковникам; а затем просили гетмана выслушать о государских делах, о которых им наказано говорить. Богдан сослался на свою «велику скорбь» (болезнь) и сказал, что он велит выслушать их войсковому писарю. Но москвичи настаивали на точном исполнении своего наказа. Гетман отложил разговор о делах на то время, когда ему будет полегче; а между тем попросил гостей у него откушать. За обедом их потчевали жена гетмана Анна и дочь Катерина, бывшая за Данилом Выговским. Гетман тут же лежал на постели. Он велел налить себе серебряный кубок венгерского вина, встал, поддерживаемый другими, и выпил чашу за здоровье государя, проговорив многолетие ему, царице, всему царскому семейству, патриарху, боярам и христолюбивому воинству, после чего опять повалился на постель. После обеда Выговский и Ковалевский проводили московских гостей до господы, и тут еще от имени гетмана потчевали их винами венгерским и волошским.

После того, за болезнию гетмана, переговоры с московскими посланниками начал вести писарь Выговский. Они настойчиво расспрашивали его, зачем гетман заключает союзы со шведским королем, Ракочи, волошским и мутьянским владетелями; а Выговский повторял все ту же историю, что вследствие Виленского договора и слухов о возвращении Украйны под польское владычество старшины и все Войско Запорожское очень опечалилось, и потому гетман начал ссылаться с соседями и заключать союзы, чтобы предупредить злохитрых поляков, которые могли бы соединиться с теми же соседями против Войска Запорожского. Посланники, конечно, отрицали всякую возможность отдачи царем Украйны назад ляхам. В дальнейших переговорах, как заместитель гетмана, принял участие его сын Юрий. Тогда посланцы, согласно с наказом, напомнили вкратце всю историю добровольного присоединения Малороссии к Москве и присягу казаков на верность царскому величеству, а потом совместную войну против поляков и государево жалованье, и упрекали гетмана за союз с царским неприятелем и еретиком, то есть шведским королем. Юрий и Выговский передавали речи гетмана и приносили от него ответы. В заключение он позвал к себе посланных и тут лично повторил те же речи, то есть что со шведским королем у него дружба и приязнь давняя и шведские люди правдивые, что он верно служил его царскому величеству и удерживал крымского хана от нападения на московские украйны, что примирением с поляками царь отдавал казаков в их руки; что слух есть, будто он даже послал им 20 000 рати на помощь против казаков, шведов и Ракочи. Была еще спорная статья о московских воеводах и малороссийских доходах; гетман уверял, будто с В.В. Бутурлиным у него было условие, чтобы московским воеводам быть только в Киеве, а доходы с Малой России так незначительны, что едва хватит на кормы иноземных посланников и на разные войсковые потребы. Между прочим, любопытны следующие слова: «Диво мне, что ему, великому государю его бояре ничего доброго не порадят; коруной польской еще не обладали и о миру в совершение еще не привели, а с другим панством, с шведы, войну начали!» В это время на глазах у московских посланников в Чигирин приехали послы от шведского короля и от Ракочи и имели аудиенцию у гетмана 12 июня. Московские послы усердно разведывали, зачем те приехали; но им отвечали, что просто за подтверждением любви и дружбы. На следующий день Хмельницкий опять позвал к себе на обед московских гостей. Тут опять происходили счеты и взаимные притязания по поводу разных столкновений и недоразумений между казаками и московскими ратными людьми (отчасти уже приведенные выше), а также по поводу неудачной осады Гусятина и Львова, которых Хмельницкий, очевидно, щадил. Гетман хотя волновался и делал возражения, однако постоянно повторял, что он не думает отступать от московского царя и будет верно служить ему «и впредь, до кончины живота своего».

А кончина эта не замедлила: спустя месяц с небольшим, 27 июля, казацкий батько в Чигирине отошел в вечность. Он был погребен в своем любимом Суботове.

Что же представляет собой Зиновий Богдан Хмельницкий как исторический деятель?

Потомство более или менее признавало его почти великим человеком. Однако в последнее время слышатся несогласные мнения; указывают на его двоедушие и политическое коварство, вообще на неустойчивость в отношениях к московскому подданству, в особенности на честолюбивые, своекорыстные и эгоистические стремления, на его гибельное пристрастие к спиртным напиткам и тому подобное. Все это до некоторой степени справедливо, и тем не менее Хмельницкий является в новые века самым крупным политическим представителем малорусской народности, совмещавшим в себе наиболее типичные черты этой народности в эпоху польского культурного влияния. Деятельность подобных людей, выдвинутых из народной среды условиями времени и собственными талантами, нельзя подводить под какую-либо определенную программу. Личные обстоятельства толкнули его на борьбу с польским игом, а общественные условия создали ему благодарную почву для этой борьбы; но нужны были необычайные изворотливость и энергия, чтобы умело воспользоваться обстоятельствами, справиться со всевозможными кознями, затруднениями и препятствиями, выяснить средства и цели, найти себе союзников и довести до конца свои начинания. В отношении к соседним народам и в приобретении союзников Хмельницкий обнаружил замечательные дипломатические способности; на полях битв он проявил большие военные дарования и личное мужество; наконец, воссоединением Малой России с Великой засвидетельствовал политическую прозорливость и присутствие сильного православно-национального чувства. Конечно, разрешение такого сложного вопроса, как малороссийский, не могло совершиться легко и скоро, без промахов и ошибок, без колебаний и уклонений в стороны. Что касается последних недоразумений и пререканий с Москвой, то здесь, во-первых, действовало различие или столкновение различных культур и общественной среды, а во-вторых, едва ли не большая доля вины падает на недостаток политического искусства со стороны самого московского правительства и, главное, на крупный промах молодого малоопытного царя, поддавшегося льстивым польским обещаниям и пренебрегшего советами умудренного опытом казацкого гетмана.

Кроме дипломатических и военных дарований, Хмельницкий проявил и крупный организаторский талант. Нельзя сказать, чтобы он создал на У крайне совсем новый гражданский порядок; но те сословные отношения, которые существовали при польском владычестве, в значительной степени видоизменились. Города остались при своем Магдебургском праве; но поспольство освободилось от крепостного подчинения шляхте; а помогавшее ей угнетать крестьян еврейство почти исчезло с лица Украйны или, по крайней мере, очень сократилось.

Главная организаторская деятельность Богдана, естественно, была направлена на военное или казацкое сословие. Он весьма умножил это сословие и широко распространил его по Малой России, так что число полков, вместо прежних шести, при нем постепенно возросло до двадцати. По обычаю, они носили название по именам своих главных городов; а именно: на правой стороне Днепра были расположены Чигиринский, Каневский, Черкасский, Киевский, Корсунский, Белоцерковский, Уманский, Лисянский, Паволоцкий, Кальницкий и Овруцкий; а на левой Переяславский, Нежинский, Черниговский, Стародубский, Полтавский, Миргородский, Лубенский, Ирклеевский и Прилуцкий. Полк обнимал известную территорию, разделенную по сотням; полковник с есаулом, писарем, судьей жил в главном городе своего полка, а сотники в своих сотенных городах или местечках. Гетман всего Запорожского Войска утвердил свою резиденцию в Чигирине; при нем находились: войсковой писарь, судья, обозный, есаулы и так далее. Кроме жалованья, шедшего из царской казны, войсковая и полковая старшина делилась земельными имениями, арендами и разного рода доходными статьями (мельницы, винокурение, пивоварение и т. п.). Хотя эта старшина была тогда не родовая, а выслуженная, однако, по естественному порядку вещей, она немедля начала стремиться к выделению из народа и образованию местной родовой знати по привычному ей образцу польской шляхты. Вместе с тем явилось поползновение закрепить за собой и жившее на ее землях поспольство, то есть крестьянский труд. А гетман, по естественному ходу вещей, при всем демократическом характере казачества, сумел окружить свою особу почетом и обстановкой наподобие владетельных особ, хотя и вассального типа; так при нем явились некоторые зачатки владетельного двора и даже наемный отряд гвардии или телохранителей, частью из русских, а частью из сербов, татар и других народностей. Вместе с тем и свою гетманскую власть, благодаря постоянному военному времени, Хмельницкий поднял на такую ступень, до которой она прежде него никогда не достигала; он распоряжался урядами, давал жалованные грамоты, присвоил себе право смертной казни. Видим у него даже династические стремления, то есть попытку утвердить гетманское достоинство за своим потомством. Одним словом, это был один из тех деятелей, которые производили важные перевороты и начинали новую эпоху в истории своего народа. Последующие события показали, что почва для создания единого целого из Малой Руси была неблагоприятная и что колебание Украйны между двумя культурами и двумя притягательными центрами (Польшей и Москвой) только на время было сдержано личностью Богдана; а после него началось постепенное и гибельное раздвоение, началась так называемая Руина[17].

V

Украинская руина

Юрий Хмельницкий. – Выговский временный гетман. – Митрополит Дионисий Балабан. – Избирательная Переяславская рада. – Польские симпатии старшины. – Раздвоение. – Пушкарь. – Измена Выговского и Гадячский договор. – Путаница отношений. – Конотопское поражение. – Движение в пользу Москвы. – Вторичный выбор Юрия. – Вторая польская война за Украйну. – Поход В.Б. Шереметева. – Измена Юрия и Чудновский погром. – Кардисский мир со Швецией. – Потеря Вильны. – Измена белорусской шляхты. – Самко и Золоторенко. – Баранович. – Мефодий. – Избрание Брюховецкого. – Неудачное нашествие короля. – Тетеря. – Вражда епископа с гетманом. – Последний в Москве. – Правобережный гетман Дорошенко. – Андрусовское перемирие и раздел Украйны. – Причины неудач. – Волнение умов. – Убиение Лодыженского запорожцами. – Избиение царских гарнизонов. – Измена и гибель Брюховецкого. – Гетман Многогрешный. – Тяготение Левобережной к Москве. – Отречение Яна Казимира. – Подданство Дорошенка султану. – Вопрос о Киеве. – Ордин-Нащокин и съезд в Мигновичах. – Отставка Нащокина. – Малороссийская смута. – Свержение Многогрешного и выбор Самойловича

Сильная рука Хмельницкого обуздывала разнообразные интересы и стремления среди украинского населения и поддерживала его единство. Когда же не стало знаменитого гетмана, естественно, эти интересы и стремления выступили наружу; начались их взаимные столкновения, осложненные внешними влияниями. Малороссийскому народу пришлось переживать тяжелую эпоху всяких смут и опустошительных кровавых событий. Первым и главным поводом к ним послужила, конечно, осиротевшая гетманская булава.

Как ни заботился Богдан закрепить эту булаву за своим сыном Юрием, обстоятельства тому не благоприятствовали. Юрий был еще слишком молод, неопытен, да притом по самой натуре своей лишен был необходимых для того способностей; а потому тотчас сделался жертвой интриги со стороны все того же Ивана Выговского. Войсковой писарь, бывший столь долго ближайшим советником и правой рукой Богдана, конечно, имел возможность составить себе среди казацкой старшины значительную партию, во главе которой стояли: войсковой обозный Носач, судья Самойло Богданов и полковник миргородский Григорий Лесницкий. А теперь, благодаря тесной дружбе и родственным связям с семьей Хмельницкого, он успел захватить значительную часть накопленных им богатств и щедрой рукой покупал себе сторонников.

23 августа совершился в Суботове обряд погребения Богдана; а 26-го в Чигирине собралась на его дворе рада из наличной старшины и небольшой толпы простых казаков для избрания гетмана. Первым движением последних было указать на молодого Хмельницкого. Ссылаясь на волю покойного, Выговский взял на себя роль опекуна для его сына, и ему нетрудно было при помощи названных своих сторонников заранее убедить юношу, чтобы он отказался от гетманства, так как еще не окончил школьного учения и по своей молодости и неопытности не может начальствовать войском. Юрий сложил перед громадой булаву и бунчук. Казацкое большинство, однако, настаивало. Тогда доброхоты войскового писаря предложили, чтобы Юрий оставался гетманом, но до его совершеннолетия войском начальствовал Выговский, который на время похода должен из рук Юрия получать булаву и бунчук, а по окончании похода снова возвращать их в его руки. Но тут возник вопрос: придется в военное время выдавать универсалы и разные грамоты от гетманского уряда, как же будет на них подписываться Иван Выговский? Сторонники, конечно сговорившиеся о том заранее, предложили, чтобы он подписывался: «на тот час (т. е. временный) гетман Войска Запорожского». Простое казачество, недолго думая, согласилось. Этого было на первое время достаточно Выговскому: таким образом, фактически булава, а вместе с ней и власть оказались в его руках. Но то было только предварительное избрание, учиненное малым числом казачества. Очевидно, в войске многие не сочувствовали сему избранию; притом оно произошло без ведома царского, и неизвестно было, как отнесется к нему московское правительство. Поэтому Выговский созвал на 2 октября новую и уже большую казацкую раду в Корсуни, куда съехались полковники и сотники с 20 человеками простых казаков от всякой сотни. Тут опять разыграна была сцена, заранее условленная с его доброхотами. Рада происходила в поле. Выговский положил булаву и сказал полковникам, что не хочет быть у них гетманом; а в числе причин главной выставил новоприсланные из Москвы пункты, которые отнимают у казаков старые их вольности. Затем он поехал прочь. Но судья Самойло Богданов и полковники взяли булаву и, нагнав Выговского, снова ее вручили; тот, конечно, согласился; при сем заметил, что полковники должны присягать ему, гетману, а сам он не присяжник царя, которому присягал Хмельницкий. Потом вынул из кармана медные деньги и, бросив им, сказал, что московский царь хочет этими деньгами платить войску жалованье. Из среды полковников несколько человек, с полтавским пушкарем во главе, возражали ему и настаивали на верной службе царю, говоря, что за свою вольность они будут стоять с ним заодно. Затем рада приговорила послать в Москву к великому государю и бить ему челом об утверждении нового гетмана вместе с прежними правами и вольностями Войска Запорожского. С этим челобитьем отправлены в Москву есаул Корсунского полка Юрий Миневский и сотник Коробка. Таким образом, поставлено было решение уже просто о гетманстве, а не о временном только.

Но прежде, нежели означенное казацкое посольство прибыло в Москву, оттуда отправлен был стряпчий Рогожин к Выговскому с радостным известием о рождении царевны Софьи (столь знаменитой впоследствии) и, конечно, с тайным поручением разведать о положении дел в Малороссии. Но по пути в Чигирин, проезжая Ромны, Лохвицу, Лубны, и на обратном пути стряпчий из разговоров с местными казаками, между прочим, узнал, что более всего заводит смуту миргородский полковник Григорий Лесницкий, который распускает слухи о намерении Москвы отнять у казаков их вольности, ограничить их войско десятью тысячами, а других брать в драгуны и солдаты, собирать с них десятину и отобрать все аренды на государя. Он и сотники его созывали рады, на которых явно старались отводить казаков от московского подданства и даже предлагали перейти на сторону поляков; но простые казаки и мещане не хотели их слушать и говорили, что останутся верными своей присяге. И не однажды казаки, провожавшие стряпчего от города до города, повторяли, что чернь казацкая предана великому государю и хочет служить ему правдой, а старшие «мятутся»; говорили также, что недолюбливают Выговского, а больше склонны к Хмельницкому, но за первого стоят старшие и богатые казаки. Из их же разговоров обнаруживалось, что простые казаки и мещане стоят за государя более на левой стороне Днепра, а на правой – менее и что на левой стороне казаки сочувственно относятся к слухам о намерении царя поставить на Украйне в большие города своих воевод.

Выговский на известие о рождении царевны отвечал грамотой с выражением своей радости; при сем, играя роль преданного царского слуги, уведомлял о коварстве ляхов и короля, который по отъезде Веневского прислал пана Воронина, чтобы наговаривать казаков к возвращению под польскую корону; но он якобы отвечал, что никогда не изменит его царскому величеству; уведомлял о польских военных сборах и пришествии крымской орды на помощь ляхам. Под грамотой своей царю Выговский подписался «наинижайшим подданным, повольным гетманом» Войска Запорожского. Это слово «повольный» в Москве не понравилось, и потом Выговскому было поставлено на вид, что Богдан Хмельницкий писался просто «царского величества верным слугой и подданным».

Меж тем в Москве казацких посланцев, Юрия Миневского с товарищи, подробно расспрашивали о гетманском избрании; выражали опасение о том, что на Корсунской раде не было казаков из Запорожья, и потому не затевают ли они какого бунта. Посланцы старались рассеять это сомнение и объясняли отсутствие запорожцев на раде тем, что время не позволяло ждать их прибытия и мешкать. Впрочем, прибавляли они, в Запорогах живут их же братья-казаки, приходя из городов для промыслов, или кто пропьется и проиграется, а жены и дети их живут по городам. Пытаясь устранить всякое подозрение, Миневский от имени Выговского просил, чтобы государь прислал в войско свое доверенное лицо, которое бы и созвало вновь большую раду для выбора гетмана, а выбранный принесет присягу царю на верность и получит царскую подтвердительную грамоту на свое избрание и на войсковые права и вольности. На вопрос, где лучше быть этой раде, посланцы указали на Переяслав.

Так и было сделано.

В декабре того же 1657 года из Москвы отправлен был на Украйну полномочным послом ближний окольничий и оружничий Богдан Матвеевич Хитрово с товарищи (два стольника и два дьяка).

Избрание нового запорожского гетмана случайно совпало с избранием нового киевского митрополита.

13 апреля 1657 года скончался митрополит Сильвестр Коссов, который, как мы видели, не сочувственно относился к московскому подданству Малороссии. Но под конец жизни, ввиду успехов московского оружия, когда царские войска занимали большую часть Великого княжества Литовского, он, по-видимому, примирился с этим подданством. С его кончиной, казалось, наступил благоприятный момент поставить выбор его преемника в зависимость от соизволения московского правительства и сделать решительный шаг к подчинению киевской кафедры московскому патриарху. Но Богдан Хмельницкий не счел нужным обращаться в Москву по сему поводу; он назначил временным блюстителем митрополии Лазаря Барановича, только что поставленного в Черниговскую епископию, и затем послал звать в Киев для митрополичьего избрания епископов Львовского, Луцкого и Перемышльского, состоявших под польским владычеством. Старый гетман ясно хотел показать, что считает это дело чисто малорусским, основанным на стародавних правах и не подлежащим ведению Московской патриархии. Съезд архиереев, однако, произошел не скоро: надо было получить на него согласие польского короля; болезнь и кончина Хмельницкого также задержали выборы. Только в октябре собралось в Киев высшее малороссийское духовенство, в присутствии нового гетмана Выговского. Тут голоса разделились: некоторые желали печерского архимандрита Гизеля, другие луцкого епископа Дионисия Балабана, третьи львовского епископа Арсения Желиборского, четвертые виленского архимандрита Иосифа Тукальского. Выборы были отложены до декабря или до Николина дня. Дело в том, что Выговский хотел провести своего кандидата, именно Дионисия Балабана Луцкого, которого ему указал польский посол Белевский, надеявшийся найти в Балабане усердного сторонника для польской партии. Балабан действительно был выбран и вступил в управление митрополией, не дожидаясь ни согласия московского правительства, ни благословения от московского патриарха.

После смерти Хмельницкого Выговский продолжал писать в Москву об угрожавшем вторжении в Украйну поляков и крымцев и просил помощи; государь двинул из Белгорода князя Ромодановского с войском к Переяславу. Но тут князь долго и тщетно ожидал Выговского; нареченный гетман не заботился доставлением съестных припасов и конских кормов, отчего люди разбегались, а лошади падали. Прибыв наконец в Переяслав, Выговский сам сознавался, что приход царского войска много способствовал прекращению начавшихся было бунтов и укреплению его в гетманстве, и пытался удалить Ромодановского на правую сторону Днепра, но тот без царского указу не пошел. А в Москве в то время рассчитывали посредством этого войска занять своими гарнизонами Переяслав, Нежин, Чернигов и другие важнейшие украинские города на левой стороне и тем, конечно, закрепить за собой Украйну.

В конце января 1658 года Богдан Матвеевич Хитрово с товарищи прибыл в Переяслав; сюда же вместе с Выговским съехалась войсковая старшина, то есть обозный, судья, полковники, сотники и немного простых казаков; но полковники приехали не все, а по преимуществу сторонники Выговского; простых же казаков они взяли с собой по десятку или около того. Кроме старшины, приехало высшее малороссийское духовенство, а именно: новопоставленный митрополит Балабан с архимандритами печерским Иннокентием Гизелем, виленским Иосифом Тукальским, овруцким Феофаном Креховецким, черниговским Иосифом Мещериновым, кобринским Иовом Зайончковским, с некоторыми игумнами и протопопами. В Переяславе ждали полтавского полковника Мартына Пушкаря; но он не приехал и, кроме того, предупреждал Москву о шатости и ненадежности Выговского; не приехали также уполномоченные от запорожского кошевого атамана Барабаша. Собравшаяся старшина уже думала, что рада не состоится, и хотела разъезжаться. Но Хитрово воспротивился; ему помог особенно черниговский архимандрит Иосиф Мещеринов, находившийся в свойстве с Выговским; он уговорил старшину остаться. Созвана была рада, которой Хитрово предложил выбрать себе гетмана. Выговский положил булаву и в третий раз разыграл сцену отказа от гетманства. Но присутствующая старшина и чернь были уже так хорошо подготовлены, что провозгласили его единогласное избрание. Выговский снова взял в руки булаву, и затем духовенство привело его к присяге на верную службу великому государю. Хитрово после того от царского имени щедро одарил соболями нового гетмана, его родственников, полковников и митрополита с помянутыми духовными особами. Во время пребывания в Переяславе окольничий не раз заводил с гетманом разговор о желании государя, чтобы в важнейших украинских городах находились московские воеводы с ратными людьми для обороны от неприятельских нападений и чтобы подати с населения и доходы с аренд шли на жалованье войску Запорожскому и на содержание царских осадных ратных людей (т. е. гарнизонов). Понятно, что подобные меры сильно не нравились Выговскому, хотевшему быть таким же самостоятельным начальником в Малороссии, каким был Хмельницкий, и так же бесконтрольно распоряжаться ее доходами. В этом отношении он находил полное сочувствие в окружавших его полковниках и прочей войсковой старшине, привыкшей всякими способами обогащаться на счет простых казаков, мещан и посольства.

Выговский не отказывался исполнить желание государя; но откладывал исполнение и, очевидно, хотел выиграть время. Хитрово, кроме того, потребовал, чтобы в некоторых белорусских городах казацкие гарнизоны были заменены московскими, а в особенности в Старом Быхове, который незадолго перед кончиной Хмельницкого сдался наконец «на царское имя»; он принадлежал к Оршанскому повету, который ведался московским воеводой. Окольничий повторил и прежнее требование о том, чтобы в порубежных черкасских городах не принимали беглых крестьян из соседних московских областей и виновных выдавали бы назад помещикам. Гетман обещал исполнить и то и другое требование.

Там же в Переяславе Хитрово пытался убеждать новоизбранного митрополита Дионисия, чтобы он взял благословение у патриарха Никона на свое поставление. Дионисий отвечал, что киевские митрополиты всегда благословлялись от святейших патриархов цареградских и что пусть из Москвы хлопочут о разрешении ему получить посвящение от патриарха Московского. При сем он с клятвой обещал верно служить великому государю. Хитрово дал ему сорок соболей во 100 рублей, то есть более чем кому-либо из малороссийских духовных особ. Окольничий, по-видимому, простодушно верил словам гетмана и митрополита и не знал того, что оба они уже находились в тайных сношениях с польским королем, панами и особенно с королевским уполномоченным Беневским, который с помощью сих двух изменников надеялся воротить Малороссию в польское подданство. А Выговский, кроме того, сносился и с крымским ханом, которого звал помочь против Москвы.

Но почему же Выговский, при Хмельницком постоянно заискивавший у московского правительства, теперь, утвержденный на гетманство сим правительством, задумал изменить царю и клонился на сторону короля?

Когда исполнилось намерение Москвы – посадить своих воевод и поставить гарнизоны в главных украинских городах, то понятно, что гетманская власть, столь усилившаяся при Хмельницком, была бы сильно стеснена и возрождавшаяся самостоятельность Украйны не могла бы развиваться далее. Уменьшилась бы и власть полковников, теперь распространявшаяся на всю территорию полка. Не нравилось также Выговскому и старшине предстоявшее усиление контроля над войсковыми доходами, арендами и всякими земскими сборами, которыми они уже привыкли распоряжаться по своему усмотрению, то есть взимать их и увеличивать ради собственного обогащения. Но с другой стороны, казалось бы, возвращение под польское владычество должно было повести за собой возвращение на Украйну панского и шляхетского землевладения, католического и униатского духовенства, от которых она большей частью избавилась, пролив для того потоки крови. Конечно, казацкая старшина все это хорошо знала; знала она по опыту и цену льстивых польских обещаний. И тем не менее легко поддавалась польским внушениям и подговорам. Дело в том, что происшедшее со времени подданства Москве более близкое знакомство с обычаями и строем Московской Руси многих украинцев привело к раздумью, а иных к разочарованию. Суровый государственный порядок с его строгими служебными правилами, естественно, не понравился людям, привыкшим к польской государственной распущенности; а главное, бросалось в глаза довольно резкое различие в культуре. Воспитанная в коллегиях и школах, устроенных на польский образец, в значительной степени усвоившая себе польско-шляхетские нравы и польскую общественность, западнорусская шляхта чувствовала себя несравненно ближе к польской шляхте, чем к московским дворянам и детям боярским, и стала смотреть вообще на москвитян как на людей грубых и невежественных, с которыми у нее не было ничего общего, кроме религии. Но религиозный интерес в это время, очевидно, уже отступил на второй план в глазах значного казачества. А казацкая войсковая старшина большей частью составлялась из людей или принадлежавших по происхождению к шляхетскому сословию, или старавшихся примкнуть к тому же привилегированному сословию, вообще из людей, получивших более или менее польское воспитание и проникнутых шляхетским мировоззрением. Нобилитация или королевское утверждение в правах сего сословия для многих составляло предмет вожделений. Старшина казацкая и вообще значное казачество явно стали стремиться к тому, чтобы выделиться в высшее господствующее сословие и заменить собой для народа только что изгнанных польских панов и шляхту.

Семья Выговских, принадлежавшая к русским обывателям на Волыни, по своему воспитанию, привычкам и родственным связям была сродни польской шляхте, и естественно, ее симпатии оказались теперь на стороне аристократической шляхетской Польши, а не самодержавной демократической Москвы. Гетман Иван Выговский, его отец Евстафий, братья Данило и Константин и шурин Павел Тетеря, таким образом, стали во главе польской партии на У крайне. К той же партии примыкали и часть высшего малорусского духовенства, имея в своей главе митрополита Дионисия Балабана, вышедшего из шляхетского сословия подобно некоторым другим членам сего духовенства. Зато простое казачество, мещанство и крестьянство не разделяли польских симпатий своего значного люда, от которого терпели угнетение. Они ясно видели его стремление выделиться в украинскую шляхту и закрепостить себе простой народ; поэтому держались Москвы, предпочитая ее строгий самодержавный строй польско-шляхетской распущенности и отсутствию всякой управы. К Москве склонялось и Запорожье, враждебное всяким шляхетским стремлениям. На стороне московских симпатий находилось также белое и вообще низшее украинское духовенство. Впрочем, в самом населении заметно было раздвоение: правая сторона Днепра, более пропитанная польскими элементами и преданиями, склонялась к Польше, а левая – к Москве. На этой-то левой стороне не замедлила явиться деятельная оппозиция, замыслам польской партии, имея во главе полтавского полковника Пушкаря. Вот почему Выговский еще не спешил обнаруживать свою измену: ему нужно было прежде сломить эту оппозицию.

В то самое время, когда происходила Переяславская рада, Пушкарь пытался предупреждать московское правительство об изменнических замыслах Выговского и настаивал на том, что эта рада не настоящая, что Выговский выбран только своими сторонниками, что надо созвать большую войсковую и полевую раду при достаточном количестве черни, то есть простых казаков и запорожцев, и на этой раде выбрать гетмана. Но таким изветам не давали или не хотели дать веры, благодаря искусным проискам самого Выговского и его сторонников. Изветы шли не прямо к царю, а при посредстве путивльского воеводы боярина Никиты Алексеевича Зюзина и царского уполномоченного Богдана Матвеевича Хитрово; оба эти лица держали сторону Выговского, по-видимому задаренные им или привлеченные ласкательствами и тому подобными средствами. Зюзин даже прямо находился с ним в дружеских отношениях. Этот боярин, впрочем, в январе 1658 года был сменен на воеводстве в Путивле стольником Григорием Алексеевичем Зюзиным (вероятно, его же братом), который стал более осторожно относиться к Выговскому. Уже в январе еще до Переяславской рады началось первое междоусобие на Украйне при московском владычестве. Когда Выговский попытался склонить Пушкаря к примирению и отправил к нему своего посланца, тот велел заковать сего последнего в кандалы и посадить под стражу. Тогда Выговский отправил на Пушкаря часть своей казацко-сербской гвардии, около полутора тысяч человек. Полтавский полковник с запорожцами напал на этот отряд и разгромил его; потом он прогнал из Миргорода полковника Лесницкого, подручника Выговского, а миргородским полковником был сделан некий Довгаль. Тщетно новый митрополит Дионисий Балабан посылал Пушкарю увещательную грамоту и грозил церковным проклятием, если он не смирится. Пушкарь отвечал ему, что пусть он проклинает изменников, а не тех, которые верно служат его царскому величеству, и звал гетмана в Москву для оправдания перед самим царем. Гетман отклонил эту поездку под предлогом опасности покидать Украйну при ее смутном состоянии и послал в Москву Григория Лесницкого, который от имени полковников всего Войска Запорожского бил челом государю, чтобы Пушкарю особым царским указом велено быть в послушании у гетмана. При этом он коварно просил сделать перепись казакам и утвердил 60 000 реестровых, а всех гультяев исключить из войска; мало того, от имени гетмана и войска высказывал полное удовольствие по поводу намерения государя прислать своих воевод и ратных людей в более значительные города Украйны: тогда-де прекратятся всякие бунты.

Но и Пушкарь со своей стороны вошел в непосредственные сношения с московским правительством, и посланец его Искра доносил о тайных сношениях гетмана с Ракочи, поляками и ордой. Однако в Москве не хотели ссориться с Выговским, и Пушкарю была отправлена царская грамота с приказом жить с гетманом «в совете, любви и послушании».

Такая же грамота была послана на Запорожье. Но слухи и донесения о замышляемой гетманом измене все усиливались. Подобные донесения стали приходить также из Киева от воеводы Андрея Бутурлина. Пришли известия о том, что несколько тысяч крымцев с Карачбеем уже явились на помощь Выговскому против Пушкаря. Из Москвы послали с Иваном Опухтиным приказ гетману, чтобы он не смел идти сам на полтавского полковника, а ждал бы царских воевод. Но Выговский не послушал приказа и в начале мая выступил из Чигирина. Под Голтвой на полдороге к Полтаве в обоз гетманский прибыл новый посланец из Москвы стольник Петр Скуратов, а в Полтаву к Пушкарю – стольник Алфимов с царской грамотой, убеждавшей не начинать междоусобия. Но Выговский не хотел ничего слушать и продолжал поход. Левобережное казачество разделилось на две стороны: одна стала за Пушкаря, другая за гетмана. Так миргородцы сместили у себя новопоставленного полковника Довгаля; в Голтве казаки испугались угрозы Выговского на возвратном пути сжечь их город и перебить их жителей и пристали к его полкам; Лубны заперли дорогу отрядам, шедшим на соединение с гетманом; они пробились силой. Московское правительство своими грамотами и запрещениями немало ослабило сторону Пушкаря и усилило Выговского. Видя приближение гетмана с многочисленными полками и крымскими татарами, Пушкарь и Барабаш попытались войти с ним в переговоры и запросили мира, ссылаясь на государеву волю. Выговский подошел близко к Полтаве и расположился лагерем. Туг новый царский посланец Василий Петрович Кикин начал с большим усердием хлопотать о примирении; уже Выговский присягнул на том, что не будет мстить Пушкарю, а последний собирался ехать к гетману в обоз; но запорожцы и полтавские казаки не пустили его, справедливо не доверяя клятвам Выговского. Мало того, в ночь на 1 июня Пушкарь, Барабаш и Довгаль внезапно напали на гетманский обоз и разгромили его, захватив пушки и гетманское добро. Выговский спасся в татарский стан, а поутру с татарами ударил на противников и разбил их. Пушкарь был убит. Полтава, сдавшаяся на милость победителя, была разграблена и опустошена татарами. Эта победа, казалось, окончательно укрепила булаву за Выговским; довольный и самоуверенный, возвращался он в гетманскую резиденцию[18].

Но там его встретило неприятное известие о прибытии московских воевод в украинские города.

Московское правительство исполнило важную меру, задуманную для более действительного закрепления за собой Малой России. На место стольника Андрея Васильевича Бутурлина оно поставило киевским воеводой знатного боярина Василия Борисовича Шереметева, обладавшего твердым характером и военными талантами, но, к сожалению, несколько гордого и самонадеянного; в товарищи ему даны два стольника, князь Барятинский и Чадаев, и дьякон Постников. Свиту его составляли по нескольку человек от стряпчих, дворян и жильцов; его сопровождал приказ московских стрельцов, два полка драгун, полк гусар, так что с прежде бывшими в Киеве ратными людьми у него числилось более 6000 человек московского отборного по тому времени войска. Вместе с тем назначены были воеводы в следующие шесть украинских городов: Белую Церковь, Корсунь, Нежин, Чернигов, Полтаву и Миргород; но все они должны были находиться в подчинении у главного, то есть киевского, воеводы; таким образом, установлялось их единство, и киевский воевода представлял собой род царского наместника в Малороссии; чем, конечно, немало ограничивалась гетманская самостоятельность. Неприятность умножалась еще гордым поведением Шереметева, который, прибыв 17 июня в Киев, тотчас послал звать к себе гетмана «для государевых дел». Выговский уже был оскорблен тем, что никто из прибывших воевод не явился к нему на поклон, а все прямо ехали в назначенные им города. Гетман не поехал на зов, отговариваясь какими-то вестями об угрожавшем вторжении турок. В то же время он отправил в Москву жалобу на поведение Шереметева, который начал распоряжаться, не советуясь с гетманом. Кроме Шереметева, он жаловался и на другого московского воеводу, ставшего с войсками на юго-восточных пределах Украйны, именно окольничего князя Григория Григорьевича Ромодановского, человека сурового, исполненного воинским пылом. Польские агенты пользовались раздражением Выговского и рассылали по Украйне «прелестные листы», уверявшие, что Шереметев и Ромодановский собираются напасть на гетмана и на все Войско Запорожское. Напрасно из Москвы слали новые грамоты, пытавшиеся успокоить Выговского и уверявшие, что воеводы посланы по собственному челобитью гетмана на помощь ему против мятежников и своевольников. Польская интрига превозмогла, и Выговский начал враждебные действия против московских воевод.

Гетман универсалами стал звать к себе в Чигирин казацких полковников с их полками, звал татарскую орду и поляков. В половине августа 1658 года прибыли под Киев 20 000 казаков и татар, чтобы прежде всего выбить отсюда московский гарнизон. Ими начальствовал брат гетмана Данило Выговский. Он повел приступ к городу со стороны Лыбеди у Золотых ворот, а киевский полковник Павел Яненко ударил с другой стороны. Но мужественный воевода Василий Борисович Шереметев уже знал о намерениях изменников и приготовился их встретить. На обеих сторонах приступы были отбиты. На следующее утро товарищи Шереметева, Барятинский и Чадаев, сделали большую вылазку и так разгромили табор Выговского, что он сам едва успел убежать с немногими людьми и уплыл в лодке вниз по Днепру. Потом те же воеводы обратились на Яненка, расположившегося обозом на горе Щековице, и после упорного боя взяли его обоз со всеми пушками и знаменами. Взятые в плен казаки сознавались, что их насильно пригнали под Киев, и только угрозами старшина заставляла их идти в бой на государевых людей. Шереметев внял их просьбам, простил их и распустил по домам, рассчитывая на то, что они будут отговаривать свою братью от послушания гетману Выговскому. Но последний продолжал начатое дело измены. Около того времени случай или, скорее, неосторожность белгородского воеводы князя Ромодановского отдала в его руки Пушкарева товарища, запорожского кошевого Барабаша. Ромодановский отправил его в Киев к Шереметеву под прикрытием 200 детей боярских и драгун.

Но под местечком Гоголевым один из семьи Выговских окружил их с 1000 казаков, ограбил донага и, перевязав, отослал к гетману. Вскоре потом высланный из Киева Шереметевым 2000-й отряд с князем Юрием Барятинским под Васильковом столкнулся с полковниками браславским Иваном Сербиным, овруцким Василием Выговским (дядей гетмана) и татарским мурзой Максырем, побил их и взял в плен Ивана Сербина и В. Выговского. Но сделать больше киевский воевода не мог по недостатку ратных людей; напрасно писал он в Москву и просил о немедленной присылке новых войск, так как чернь и казаки не пристают к нему только потому, что видят малочисленность его войска и ждут, когда придут большие полки.

В это время гетман уже формальным договором попытался возвратить Малороссию под польское владычество. Такой договор Выговский от имени всего Войска Запорожского заключил 6 сентября с польскими комиссарами Станиславом Веневским и Казимиром Евлашевским, каштелянами волынским и смоленским. Главные пункты сего договора были следующие: Греческая и Римская церкви пользуются равными правами и в Короне, и в Литве; причем митрополит Киевский и пять православных архиереев получают место в сенате; сенаторы могут быть выбираемы и из русских знатных людей. Число Запорожского Войска определяется в 60 000; гетман украинский в то же время есть киевский воевода и сенатор, а Чигиринский повет остается при его булаве; он имеет право бить монету для жалованья войску и устроить свои суды и трибунал. В Киевском воеводстве все уряды раздаются только православной шляхте, а в Брацлавском и Черниговском они чередуются с католической. В Киеве дозволяется учредить другую академию на правах уже существующей; вольно учреждать коллегии, школы и друкарни, заниматься науками и печатать всякие книги. Податей для польского правительства не полагается; а коронные войска только в случаях необходимости могут быть на У крайне, и тогда они состоят под начальством украинского гетмана. Все случившееся со времени бунта Хмельницкого предается забвению, и бывшим его сторонникам возвращаются отобранные имения. Король дает нобилитацию казакам по представлению гетмана. Казалось бы, подобные статьи были очень выгодны для малорусского народа; мало того, по смыслу договора Украйна как бы выделялась в особое Русское великое княжество, которое наряду с Короной и Литвой составляло теперь третью часть Речи Посполитой, соединясь с ними как люди вольные с вольными, равные с равными. Но все эти выгодные статьи, в сущности, являлись со стороны поляков наглым обманом, вынужденным обстоятельствами. Умные, опытные из малоруссов хорошо это понимали и, конечно, прежде всего и менее всего верили в равноправность православной церкви с латинской в Речи Посполитой.

Таким неверующим элементом оказалось по преимуществу русское духовенство. Хотя шляхетская часть высшей украинской иерархии и продолжала держать сторону поляков и сам митрополит Дионисий Балабан уже в начале движения Выговского покинул Киев и удалился в Чигирин к гетману, однако другая часть иерархов и черного духовенства осталась верна московскому правительству; в числе ее находились Лазарь Баранович, епископ Черниговский, и Иннокентий Гизель, архимандрит Киево-Печерской лавры. А затем к Москве было привержено почти все белое духовенство, которое по своим интересам и чувствам стояло ближе к простому казачеству и черному народу. Из среды сего духовенства особенно выдвинулся своей преданностью и услугами московскому правительству нежинский протопоп Максим Филимонович. Например, когда окрестная Киеву область наводнилась казацкими и татарскими отрядами мятежника Выговского и сношения боярина Шереметева с Москвой и с другими воеводами до крайности затруднились, протопоп Максим учредил нечто вроде тайной почты: племянник его приезжал в Киев под предлогом собственных надобностей, сообщал Шереметеву о положении дел, получал от него донесения и отписки, которые отвозил в Путивль воеводе князю Долгорукому или в Белгород князю Ромодановскому; а от них эти донесения шли в Москву.

В конце октября с братом Данилом соединился сам гетман, и они вместе приступили к Киевской государевой крепости, имея у себя многие казацкие полки и татарскую вспомогательную орду. «Хотя бы у меня всех людей побили, а, не взяв Киева, не отступлю», – похвалялся Выговский. У Шереметева под рукой набралось около семи с половиной тысяч ратных людей против 50-тысячного неприятельского ополчения. Однако и на сей раз приступы были блистательно отбиты. После того гетман послал звать Шереметева на свидание. Они съехались за городом, и тут Выговский со слезами говорил, что он поднял оружие на царских воевод вследствие коварных изветов и писем каких-то изменников, которые старались поссорить его с Москвой, но что впредь он с государевыми ратными людьми биться не будет, а останется в подданстве великого государя; даже обещал приехать в Киев и принести новую присягу. После того он отступил и возвратился в Чигирин; но, конечно, и не подумал приехать в Киев для новой присяги, отозвавшись болезнью, а прислал вместо себя некоторых членов войсковой старшины. Любопытна эта постоянная и наглая ложь Выговского, уже заключившего формальный договор с поляками о своем подданстве Речи Посполитой. Очевидно, он вполне усвоил себе те приемы и способы, при помощи которых его знаменитый учитель Богдан Хмельницкий вел борьбу с Польшей. Только Выговский применил их к борьбе с Москвой. Он также постоянно призывает на помощь крымскую орду и отдает ей на разграбление и пленение селений и целые города. Ведя открытую борьбу с московским воеводами, он также продолжает уверять московское правительство в своем верноподданстве, принимать его посланцев и отправлять своих; а поведение свое объясняет главным образом обидами, которые будто бы причиняли ему присланные из Москвы воеводы, и преимущественно Шереметев. И все это он точно так же делает в ожидании более действительной помощи, то есть тянет переговоры, хитрит и лицемерит, ожидая прихода польских войск. Еще более любопытно то обстоятельство, что московское правительство, несмотря на явные измену и мятеж Выговского, не прерывает с ним обычных сношений и продолжает отправлять к нему своих посланцев для всякого рода переговоров. А патриарх Никон летом того же 1658 года, во время междоусобия Выговского с Пушкарем, через Загоровского, игумена лубенского Мгарского монастыря, приезжавшего в Москву, посылает гетману свое благословение и приказывает узнать, чем гетман недоволен. Но Загоровский оказался сторонником Выговского и старался в Москве оправдывать его поведение. Московское правительство долго не могло разобраться в совершавшейся путанице и распознать истинные чувства и отношения малороссийских деятелей, получая противоречивые известия и донесения. Но в то время, когда ясно обнаружилась измена Выговского, оно все еще медлит приступить к решительным против него действиям: с одной стороны, самое подданство Малороссии, столь еще недавнее, условное и неукрепившееся, замечаемые непостоянство и шатость умов в населении, малое еще знакомство с ее бытовыми условиями и народным характером, конечно, заставляли действовать осторожно, не спеша и затрудняли принятие решительных мер, а с другой – такая мера, как посылка больших войск, была не легко осуществима и потому, что военные силы московские в это время были разбросаны. Они занимали значительную часть новозавоеванного Великого княжества Литовского, а также расположены были на пограничье со Швецией, с которой еще не было заключено перемирие.

А перемирие с поляками уже было нарушено.

Несчастная и упорная надежда добиться избрания на польский престол долго не покидала Алексея Михайловича; а поляки ловко поддерживали ее, стараясь выиграть время для окончания своей войны со шведами. При царском дворе совсем упускали из виду первостепенной важности вероисповедный вопрос и воображали, что можно занять польский престол, не переходя в католичество. А затем верили коварным уверениям литовских сановников, будто все Великое княжество Литовское отступит от Короны и перейдет в московское подданство, если сейм не утвердит выбора Алексея в короли. Весной 1657 года по обоюдному согласию назначен был вторичный съезд в Вильне уполномоченных обеих сторон. Сюда из Москвы был отправлен тот же боярин князь Н.И. Одоевский; в товарищи ему на сей раз даны бояре П.В. Шереметев и князь Ф.Ф. Волконский и двое дьяков, думный Алмаз Иванов и Иван Патрикеев. Для обереганья послов отряжен боярин Юрий Алексеевич Долгоруков с полком ратных людей. Прибыв в Вильну в 20-х числах июня, послы не нашли там польских комиссаров; в ожидании их они вступили в переговоры с великим литовским гетманом Павлом Сапегой. Он вместе со своим товарищем Гонсевским главным образом и манили доселе московское правительство готовностью на подданство ему со стороны Великого княжества Литовского. Теперь же Сапега на вопросы русских послов стал отвечать в ином тоне; говорил, что он от Короны не отступит; что при живом государе искать другого – «то дело великое и страшное». Меж тем польское правительство вело тайные переговоры с Выговским и ввиду его измены оттягивало Виленский съезд. Не дождавшись комиссаров, московское посольство 16 августа выехало из Вильны в Москву. Но тут пришло известие о скором прибытии польских уполномоченных. По приказу из Москвы Одоевский с товарищи воротился в Вильну, и съезд открылся 16 сентября. Но к этому времени с Выговским был уже заключен Гадячский договор, и, естественно, поляки на съезде, вместо окончательного договора об избрании царя, стали снимать с себя маску и предъявлять невозможные условия; например, они требовали не только очищения литовских городов, но и восстановления границ на основании Поляновского договора. А между тем оба гетмана, Сапега и Гонсевский, начали со своими полками движение к Вильне; были уже случаи нападения на русские отряды. Наконец, наши уполномоченные 19 октября прервали переговоры и выехали из Вильны, предоставив князю Долгорукому вести уже открывшиеся военные действия. 8 октября этот воевода близ Вильны при селении Верки напал на отряд Гонсевского, разбил его и взял в плен. Затем он послал в Вильну к князю Одоевскому и его товарищам с просьбой прислать бывших с ними ратных людей ему на помощь против Сапеги. Те посылали; но сотенные головы, князь Барятинский и Плещеев, заместничали и не пошли по родовым счетам. Тогда Долгоруков отступил от Вильны по дороге к Смоленску. Таким образом вопрос об избрании царя в короли кончился, и война с поляками возобновилась сама собой и в Литве, и на Украйне. Вскоре, как известно, удалось заключить Валесарское перемирие со шведами. Только после сего перемирия царь решил исполнить просьбу своих воевод и сторонников в Малороссии, то есть послать туда значительное войско.

Это войско, предводимое старым известным воеводой ближним боярином и (титулярным) наместником казанским князем А.Н. Трубецким, в конце марта 1659 года выступило из Путивля и вошло в Левобережную Украйну; с ним соединились белгородский воевода князь Г.Г. Ромодановский, который удачно вел там военные действия, и верные Москве казаки под начальством временного гетмана Ивана Беспалого. Таким образом, составилось многочисленное войско (некоторые известия преувеличивают его число до 100 и даже до 150 тысяч). Но старый воевода на сей раз оказался ниже своей задачи и делал одну ошибку за другой. Во-первых, Выговский, поджидая поляков и татар, сумел некоторое время задерживать его обещанием приехать лично для переговоров (впрочем, эти переговоры предписывались воеводе царским наказом, который все еще выражал надежду на раскаяние Выговского). Во-вторых, он занялся осадой Конотопа, где заперся полковник Гуляницкий, которого Выговский назначил наказным северским гетманом; Трубецкой более двух месяцев потерял в этой безуспешной осаде. Тщетно В.Б. Шереметев присылал с просьбой оставить часть войск под Конотопом, а с главными силами спешить к Киеву или к Переяславу, чтобы вместе с ним встретить неприятелей на днепровской переправе и разбить Выговского до прихода крымской орды.

Выговский успел собрать большие силы из казаков, поляков, наемных немцев, сербов и волохов; а главное, на помощь к нему пришел сам хан Мухамед-Гирей с 30 000 крымских, ногайских и буджакских татар. Князь Трубецкой стоял так оплошно, что допустил Выговского незаметно подойти и на рассвете 27 июня внезапно с казаками ударить на русские укрепленные линии. Побив много людей, Выговский затем отступил. Недальновидный Трубецкой, думая, что перед ним все неприятельское войско, двинул за отступающим конницу под начальством двух князей, Семена Романовича Пожарского и Семена Петровича Львова. Эти князья увлеклись преследованием и попали в ловушку. Некоторые взятые языки сообщали о близко находившейся орде; но князь Пожарский, ничему не внимая, рвался вперед и похвалялся вырубить и попленить хана с его ордой. На следующий день, 28 июня, он в семи верстах от Конотопа переправился за речку Сосновку; тут вдруг появились татарские полчища и окружили его заодно с казаками. После отчаянной обороны русские были подавлены числом и побиты; тысяч пять взяты в плен, да и тех потом резали, как баранов. Неукротимому и бранчивому князю Пожарскому хан велел отрубить голову; Львов вскоре умер в плену. Так погиб цвет московского воинства от нераспорядительности и оплошности князя Трубецкого. После того Выговский с ханом напали на главное русское войско, которое отступало от Конотопа, оградясь табором. Тщетно казаки и татары напирали на табор и старались его разорвать; они были постоянно отбиваемы сильным артиллерийским огнем. Неприятель преследовал русское войско до тех пор, пока оно перебралось за реку Семь и закрылось болотами; тогда Выговский и хан воротились назад, а Трубецкой ушел в Путивль. Первые вести о конотопском поражении и наступлении неприятелей произвели в Москве не только тяжелое впечатление, но и большую тревогу; власти бросились укреплять столицу, причем по государеву указу жителей ее сгоняли на земляные работы; окрестное население с легким имуществом спешило в город, ввиду предстоящей осады. Пронесся даже слух, что государь хочет уехать на Волгу. Но тревога оказалась напрасной и вести слишком преувеличенными.

Выговский вместе с ханом успел «обманом» (прелестными листами) захватить и разрушить некоторые города на Суле, а именно Ромны, Константинов, Глинск, Лохвицу, и выжег многие селения; потом перешел Псел; но тут встретил мужественный отпор под Гадячем, где заперся миргородский полковник Павел Ефремов Апостол. Разорение, причиненное наемными войсками Выговского, и выдача жителей в плен татарам произвели такое действие, что города стали запираться от него и отчаянно обороняться. В это время пришла весть, что запорожцы, предводимые знаменитым кошевым атаманом Иваном Серко, погромили ногайские улусы, пользуясь отсутствием хана с войском. С просьбой об этой диверсии московские воеводы посылали к Серку еще до Конотопской битвы. Юрий Хмельницкий, участвовавший в этом походе, сам известил о том хана, хвалясь такими словами: «Ты воюешь чужие земли, а я повоевал ногайские улусы». Не одни запорожцы напали на Крым. Побуждаемые московскими воеводами, донцы тоже сделали судовой набег на крымские берега и Черным морем доходили даже до Синопа. Хан покинул Выговского и, оставив ему небольшой отряд, поспешил в Крым. Гетман со стыдом принужден был отступить от Гадяча и уйти в Чигирин. Напрасно он продолжал рассылать прелестные листы по У крайне, возбуждая казачество против Москвы. Эта неудача послужила поворотным пунктом в его столь удачно начавшемся восстании. Как только изменник-гетман ушел за Днепр, в Левобережной У крайне проявилось сильное против него народное движение, сдерживаемое дотоле его наемными войсками и особенно крымской ордой. В пользу Москвы особенно выступило белое духовенство, имея во главе известного уже нам нежинского протопопа Максима Филимоновича. Благодаря убеждениям его и других уважаемых священников, левобережные казацкие полковники, с переяславским Тимофеем Цецурой во главе, еще недавно вместе с Выговским угрожавшие Москве стоять за свои вольности, вступили теперь в переговоры с Шереметевым в Киеве и с князем Трубецким в Путивле о своем возвращении в московское подданство. Сие движение отразилось и на правой стороне. Чувствуя колеблющуюся под собой почву, Выговский снова попытался овладеть Киевом, этим главным опорным пунктом московского владычества. Но отряженный им брат Данило снова потерпел поражение от Шереметева. После того на левом берегу вновь присягнули на подданство великому государю полковники переяславский Тимофей Цецура, нежинский Василий Золотаренко, черниговский Симич, лубенский Засядка со своими полками, мещанами и чернью. А на правом то же сделали киевский Якименко, уманский Ханенко, паволоцкий Иван Богун, каневский Иван Лизогуб и белоцерковский Иван Кравченко. В некоторых городах приверженцы Москвы бросились на сторонников Выговского, на поляков и немцев и перебили их несколько тысяч. Выговский тщетно ждал войска и денег из Польши. Тогда он с несколькими сотнями казаков ушел под Белую Церковь, где стоял с небольшим табором Андрей Потоцкий вместе с Данилом Выговским. Казаки стали покидать Выговского и переходить к Юрию Хмельницкому; около последнего скопилось до 10 000 человек, которые расположились по соседству в Германовке. Иван Выговский попытался созвать здесь черную раду, на которой уговаривал казаков остаться в подданстве польского короля. Его едва не убили, и он спасся в польский табор. Вскоре с Хмельницким соединились правобережные полки: Чигиринский, Уманский, Черкасский, Каневский. Казаки обратились к Выговскому с требованием выдать им булаву и бунчук. После многих споров Выговский послал им гетманские знаки с братом Данилой, под условием оставаться верными королю. Но войско передало знаки Юрию Хмельницкому, провозгласив его гетманом. Это произошло около половины сентября 1659 года.

Меж тем князь А.Н. Трубецкой, хотя и получил подкрепление с князем Петром Алексеевичем Долгоруким, по приказу из Москвы около 20 августа выступил из Путивля далее к Севску, чтобы охранять наши пределы от черкас и татар. В Москве считали Украйну как бы потерянной для себя и еще не знали о начавшемся обратном движении. Уже передовые части отошли от города верст десять, как вдруг из Нежина от протопопа Максима и полковника Василия Золотаренка пришло письмо с известием о переменах и с молением вновь идти в черкасские города. Трубецкой решился нарушить царский указ и поворотил войско назад. В Путивль приехал протопоп Максим с депутатами от Нежинского полка, которые и присягнули вновь в подданство московскому царю. Затем принесли присягу полки Прилуцкий и Переяславский; а в начале сентября таким же образом присягнула почти вся левая сторона. Трубецкой прибыл в Переяслав, и сюда с правой стороны в первых числах октября Юрий Хмельницкий прислал полковника Петра Дорошенка предъявить 14 статей о правах и вольностях, на основании которых Войско Запорожское желает учинить новую присягу царю. Тут, между прочим, требовали, чтобы московских воевод на У крайне ни в каких городах не было, кроме Киева; чтобы гетман имел право принимать иноземных послов, сообщая в Москву только копии с их грамот; чтобы при заключении договоров с соседними народами в Москве присутствовали комиссары от войска; чтобы митрополит Киевский находился под послушенством константинопольского патриарха, а избрание митрополита по-прежнему было вольное; чтобы в Москве не принимали никаких грамот из Украйны, если они не снабжены гетманской подписью и войсковой печатью. Вообще Юрий Хмельницкий, по-видимому руководимый разными влияниями, обнаружил какую-то неискренность и притязательность в отношении московского подданства. Кроме требования помянутых условий, он отказывался ехать на раду в Переяслав и хотел, чтобы казацкая рада для избрания гетмана собралась на правой стороне у Терехтемирова монастыря. Только после угроз Трубецкого двинуть на него свои войска с одной стороны, а Шереметева – с другой Юрий и окружавшая его старшина приехали в Переяслав. Сюда же прибыли В.Б. Шереметев, князь Ромодановский и наказной гетман Беспалый. 17 октября в поле, близ города, состоялась казацкая рада в присутствии внушительной московской рати. На этой раде был выбран гетманом обеих сторон Днепра Юрий Хмельницкий, и ему торжественно вручили булаву. Затем читали статьи о правах и вольностях Войска Запорожского, но не вышеупомянутые, увеличивавшие гетманскую власть, а старые богдановские; к ним присоединили еще несколько новых статей, которые, наоборот, немного сокращали эту власть, указывая гетману, чтобы он был всегда готов на царскую службу со всем войском и без государева соизволения никуда на войну и на помощь кому-либо не ходил; царским воеводам полагалось быть в городах Переяславе, Нежине, Чернигове, Браславе и Умани для охраны его от неприятелей; а в белорусских городах все казацкие залоги вывести; гетману полковников и других начальных людей без рады не назначать, также не назначать их из людей неправославных или новокрещеных, а смертью их не казнить без полномочия от царского величества. За радой следовала присяга Хмельницкого и старшины в соборном храме. Торжество кончилось общим пиром у князя Трубецкого; причем чаши о многолетии государя сопровождались громкой пальбой из всего наряда.

21 октября воеводы раздали новому гетману и начальным людям в подарок от государя соболей и отпустили их из Переяслава. А 26-го выступил обратно в Москву и князь А.Н. Трубецкой со своим большим полком. С ратными людьми, то есть с московским гарнизоном, он оставил в Переяславе своего товарища, окольничего А.В. Бутурлина, в Нежине князя Семена Шаховского, в Чернигове Вл. Новосильцева; киевскому воеводе В.Б. Шереметеву он дал «в прибавку» часть полков своего и товарища князя Долгорукова. Последнему с его полком велел оставаться в Путивле до государева указа. Требование воевод выдать Ивашку Выговского со всей его родней казаки не могли исполнить, за их отсутствием. Выдали только брата его Данила, которого Трубецкой взял в Москву; но дорогой он умер. При самом начале восстания против Выговского на левой стороне захватили его дядю Василия, овруцкого полковника, да его двоюродных братьев, Илью и Юрия, которых отправили тоже в Москву[19].

Итак, Малороссия, разрываемая на части изменой Выговского, казалась теперь снова объединенной под державой московского государя. Но дальнейшая ее судьба была тесно связана с личностью общего казацкого вождя или гетмана. А чего можно было ожидать от Юрия Хмельницкого, которого только память о знаменитом его отце возвела на высокую гетманскую ступень в то именно время, когда на этой ступени не могли удержаться и люди гораздо более умные и опытные? Это был застенчивый, невзрачный и болезненный юноша, скорее походивший на монастырского послушника, чем на доброго казака. Между прочим, на киевского воеводу В.Б. Шереметева он произвел столь невыгодное впечатление, что тот, по словам одного украинского летописца, будто бы отозвался о нем таким образом: «Этому гетманишке впору гусей пасти, а не гетманствовать». Но именно вместе с таким ничтожеством московским воеводам пришлось и обороняться от польских интриг, и вести возобновившуюся или вторую польскую войну.

Эта война ознаменовалась для нас новыми важными неудачами на обоих ее театрах: Белорусском и Малорусском.

В начале 1660 года военные действия в Белоруссии с нашей стороны были удачны. Князь Иван Андреевич Хованский разбил польские отряды, предводимые Полубенским, Огинским и другими, затем взял и сжег Брест-Литовский. Но московское правительство все еще верило в возможность заключить прочный мир, которым манили его поляки. Для переговоров вновь было снаряжено то же посольство, то есть князь Н.И. Одоевский, П.В. Шереметев и князь Ф.Ф. Волконский с думным дьяком Алмазом Ивановым и большой свитой. На сей раз условлено было съехаться с польскими комиссарами на реке Березине в тогдашнем пограничном городе Борисове, куда в начале апреля и прибыл Одоевский с товарищи. Здесь к московскому посольству, согласно последним переяславским статьям, присоединились уполномоченные от Войска Запорожского полковники В. Золотаренко и Ф. Коробка с полсотней казаков. Но вновь и тщетно наше посольство ожидало польских комиссаров. Они ограничились тем, что завели бесплодную переписку о казацких уполномоченных, не признавая их царскими подданными и отвергая их участие в переговорах. В действительности поляки и теперь старались только выиграть время, пока происходили их мирные переговоры со шведами. Эти переговоры, начатые в Данциге, прекратились было вследствие кончины Карла X; однако вскоре они возобновились близ Данцига в Оливе, при деятельном посредстве французского посла Деломбра. 23 апреля здесь состоялся наконец мирный трактат, по которому Западная Двина признана границей шведских и польских владений, а Ян Казимир отказался от своих наследственных прав на шведскую корону. Поляки теперь имели развязанные руки и все силы свои могли обратить против Москвы. Естественно, вместо мирных переговоров они тотчас двинули свои закаленные в шведской войне отряды из ливонских и прусских областей на подкрепление тем, которые действовали в Белоруссии и на Украйне.

Князь Хованский с довольно значительными силами в это время осаждал Ляховичи. Узнав о приближении гораздо меньшего числом польского войска под начальством гетмана Сапеги и Чарнецкого, он пошел к ним навстречу и 18 июня сразился у местечка Полонного; но, вследствие превосходства неприятельской конницы, потерпел сильное поражение, потерял весь обоз и артиллерию и с остатком своей рати ушел к Минску; товарищ его князь Щербатов со многими второстепенными начальниками попался в плен. Московское посольство после того поспешно уехало из Борисова. Польские вожди, продолжая наступление, в 20-х числах сентября напали на князя Ю.А. Долгорукова (победителя Гонсевского), в 30 верстах от Могилева. Долгорукий храбро и успешно выдерживал целый ряд битв. 10 октября, однако, конница его была разбита неприятельскими гусарами и пятигорцами, а пехота принуждена запереться в укрепленном лагере. Неприятели заняли окрестности и прекратили русским подвоз припасов. Князь Хованский двинулся в тыл полякам и отвел на себя Сапегу и Чарнецкого. Он даже побил их передовой отряд с Кмитичем на берегах Друча. Чарнецкий вплавь переправился через Друч и ударил на Хованского. Последний вновь потерпел поражение и ушел в Полоцк. Меж тем Долгорукий отступил к Могилеву, а брата своего Петра направил к Шклову; но тот около сего города был настигнут и побит неприятелем.

Еще более крупными событиями отразился Оливский мир на Украине. Перевес в силах, бывший первые месяцы 1660 года на русской стороне, вскоре перешел на сторону поляков, когда к ним подоспели полки с севера. В Москве по мысли самого царя решили вести войну наступательную, то есть не ожидать неприятельского вторжения в Украйну, а самим идти в Польшу и подписать мир в Варшаве, Кракове или Львове. Поэтому главному там воеводе В.Б. Шереметеву посланы значительные подкрепления. А чтобы отвлечь хана от соединения с поляками, предложено двинуть на крымцев не только донских казаков, но и калмыков, часть которых около того времени добровольно просила московского царя принять их под свою высокую руку. На У крайне сравнительно небольшая московская рать должна была опираться на массу Войска Запорожского и вместе с ним идти на поляков. Но тут-то и оказалось, что она опиралась не на каменную стену.

Такое ничтожество, как Юрий Хмельницкий, естественно, не устоял против интриг ловких польских агентов, и прежде всего известного нам Веневского, который усердно смущал его, с одной стороны, всякими бедствиями, грозившими ему лично и всей У крайне от московского деспотизма, а с другой – всеми благодеяниями, ожидавшими его от короля и Речи Посполитой. Внушения эти падали на благодарную почву; ибо Юрий уже обращался в Москву через своих посланцев (Одинца и Дорошенка) с разными просьбами; но на них часто отвечали отказом; таковы, например, просьбы отменить пребывание московских воевод в малороссийских городах, кроме Киева и Переяслава, возвратить гетману и войсковым судьям право казнить за преступление как чернь, так и самую старшину, простить и воротить в прежнее достоинство Данилу Выговского, Ивашку Нечая, Лесницкого, Гуляницкого и прочих. Юрий не знал того, что его зять Данила Выговский уже умер в московском плену, по-видимому не вынесши жестоких пыток; а другого его зятя Ивана Нечая не хотели освободить из московского плена, как явного царского изменника, передавшегося полякам и причинившего много зла. Жены этих двух лиц, то есть родные сестры Юрия, конечно, своими жалобами немало усиливали его раздражение против Москвы. Московские недоброхоты, разумеется, не замедлили передать Юрию и вышеприведенный презрительный о нем отзыв киевского воеводы Шереметева. Самым влиятельным лицом при гетмане и распорядителем в войске тогда был генеральный есаул Иван Ковалевский, уже втайне увлеченный Веневским на польскую сторону. Не умело московское правительство привязать к себе и энергичного переяславского полковника Тимофея Цецуру, который в предстоявшем походе должен был участвовать в качестве наказного гетмана: Цецура бил челом об отдаче ему тех маетностей (Кричева и Чичерска), которые были отобраны у изменника Ивашки Нечая; но ему было в том отказано, тогда как его товарищи и сотрудники по возвращению Украйны в московское подданство, нежинский полковник В. Золотаренко и протопоп Максим, были награждены маетностями, причем Золотаренке дан Гомель.

Когда сделалось известным, что коронный гетман Станислав Потоцкий уже стоит под Межибожем (на верхнем Буге) и готовится идти на Украйну, в Василькове 7 июля, в присутствии Шереметева, собралась рада, на которой сделан был распорядок казацким полкам. Одна их часть под начальством самого гетмана должна была вместе с киевским воеводой идти на поляков, именно на Львов, а другая сторожить Украйну со стороны Крыма. Положили, что Шереметев и Хмельницкий немедля выступят разными дорогами и соединятся в Слободищах. Но полковники вяло собирались в назначенные пункты; Шереметев и его товарищ окольничий князь Щербатов только после Спаса, то есть 6 августа, выступили из Киева со своей ратью и с тремя черкасскими полками, Переяславским, Миргородским и Киевским; последними двумя начальствовали полковники П. Апостол и В. Дворецкий, люди, преданные Москве. На походе к этой рати присоединились еще три черкасских полка и стольник князь Козловский, пришедший со своим отрядом из Умани. Под Котельной Шереметев произвел смотр своему войску. Оно имело бодрый, стройный вид, прекрасное вооружение и состояло из многих сотен дворян и детей боярских, одетых в панцири и сидевших на хороших конях, из пеших солдатских и стрелецких, конных драгунских и рейтарских полков, хорошо обученных, с некоторыми начальниками из иноземцев, каковы фан Стаден, Крафорт, Яндер, фан Ховен и другие. Всей боевой московской рати (т. е. кроме обозных) тут было до 15 000 человек. Шесть казацких полков под общим начальством казацкого гетмана Цецуры заключало в себе до 20 000; в сравнении с московским войском они представляли беспорядочную толпу. Во главе всего войска стоял опытный, мужественный воевода В.Б. Шереметев, которого царь Алексей Михайлович очень ценил, несмотря на неоднократные просьбы, не хотел отпустить его из Украйны, писал ему ласковые письма и называл его «добронадежным архистратигом». К сожалению, он был излишне горд и самоуверен и позволял себе разные похвальбы насчет поляков и их короля. Он недостаточно заботился о разведочной части, предпринимая движение против сильного, искусного в интригах неприятеля.

Душой сих интриг был столь опытный в них злой гений своей родины, изменник Иван Выговский. Он рассылал многочисленных лазутчиков, которые выведывали все, что делалось на Украйне, следили за всеми движениями Шереметева и в то же время распускали там ложные слухи о польских войсках, уменьшая их число; а казаков смущали всеми способами, убеждая их покинуть московское подданство и вернуться под польское. Он же усердно хлопотал о союзе поляков с татарами, ведя переписку с ханом Мухамед-Гиреем и с его приближенными.

Под Межибожем собралось отборное коронное войско числом до 30 000 человек, под начальством обоих коронных гетманов, Потоцкого и Любомирского. На помощь ему пришли 40 000 татар с Нурадин-султаном, но пришли только в конце августа. Следовательно, Шереметев пропустил время напасть на поляков до прихода татар. Да и теперь, введенный в заблуждение ложными известиями, он не знал еще, что коронные гетманы соединились; а силы их полагал втрое менее числом против действительности; о татарах же думал, что они и совсем не придут, опасаясь нападения на них казаков. Меж тем Юрий Хмельницкий с главным казацким войском даже и близко не появлялся к условленному для соединения пункту, то есть к Слободищам; а в то же время своими коварными листами усердно побуждая Шереметева идти вперед и немедля напасть на ляхов. Уже начались встречи передовых разъездов, и от пленных узнали о близости соединенных войск польских и татарских. Шереметев собрал военный совет. Цецура высказался уклончиво. Умный князь Козловский советовал не идти дальше, не зная в точности силы неприятеля и не имея уверенности в казаках, которые легко переходят то на ту, то на другую сторону и вероломно нарушают присягу. Но упрямый Шереметев, поддержанный на совете князем Щербатовым, решил продолжать наступление и 25 августа от Котельны двинулся к Межибожу. Туда же велено было идти стоявшим у города Бара четверым полковникам, Уманскому, Браславскому, Подольскому и Кальницкому. Но соединенное польско-татарское войско в это время уже само двигалось в боевом порядке навстречу царской рати. Первая схватка в открытом поле произошла у местечка Любара 4 сентября. Упорный бой продолжался до ночи. Проливные дожди сделали распутицу. Русские на другой день огородились обозом и стали окапываться под выстрелами неприятеля; в ночь они успели окружить себя валом, так что потом все отчаянные приступы неприятеля были отбиты. По временам Шереметев выступал из окопов и давал кровопролитные битвы в открытом поле и снова уходил в свое укрепление. Польские войска также укрепились валом и рвом; а татары рыскали по окрестностям и отрезывали русским все сообщения. Тщетно киевский воевода ждал к себе на помощь Юрия Хмельницкого с казачьими полками; дни проходили за днями, а он не являлся. В это время польские подметные листы проникали в лагерь Цецуры и убеждали казаков отстать от Москвы, обещая всевозможные королевские милости. Они производили впечатление, и многие казаки тайком перебегали в польский лагерь.

Ввиду начавшегося волнения в своем войске, крайнего недостатка в конских кормах и грозившего истощения съестных припасов Шереметев решил начать отступление, которое он устроил согласно с правилами военного искусства тогдашнего времени и со своей боевой опытностью. 16 сентября, на рассвете, под проливным дождем русское войско вышло из окопов, устроенное в подвижный табор; оно направилось на местечко Чудново, двигаясь между 17 рядами телег, которые были связаны друг с другом; табор со всех четырех сторон, а особенно по углам был защищен множеством легких орудий; тяжелые орудия везли посередине, где находились и войсковые запасы. Он представлял вид движущейся крепости. Впереди его шел отряд рабочих, который энергично прорубал просеку сквозь стоявший на пути лес. Польское войско немедленно устремилось за отступавшим табором, обошло его и произвело бешеную атаку с фронта; но не могло разорвать его и с большими потерями было отбито. Таким образом, русские прошли семь верст; оставалось еще пять до Чуднова, когда встретилось болотистое место, которое задержало движение; с помощью рабочего отряда, однако, устроена была переправа, и началось прохождение сего места. Но тут к полякам подоспел генерал Вольф с артиллерией и восемью тысячами отборной пехоты. Благодаря такому подкреплению, поляки снова и со всех сторон ударили на табор при означенной переправе; им удалось оторвать и забрать целую его треть, причем они захватили много съестных припасов и также богатую добычу в виде золотой и серебряной утвари, дорогих мехов, жемчугу, которым унизывают москвитяне свою одежду, и тому подобное. Шереметев сомкнул оставшийся табор и продолжал движение, выдерживая новые, отчаянные нападения неприятеля; 17 сентября рано поутру со своей изнеможенной, голодной ратью вступил в Чуднов и занял неудобную для обороны позицию на берегу реки Тетерева. На несчастье, он не поспешил вовремя занять стоявший на горе Чудновский замок, и неприятель успел его захватить; Шереметев выжег город; а поляки окружили расположенный в болоте русский лагерь со всех сторон на расстоянии пушечного выстрела, поделали городки и шанцы и начали осыпать наше войско ядрами и гранатами. Отчаянной вылазкой Шереметев заставил неприятеля отодвинуть свой лагерь и дать более простора русским; при этом они успели разыскать ямы, в которых местное население хоронило свой хлеб.

27 сентября столь долго ожидаемый Юрий Хмельницкий пришел наконец в местечко Слободищи, отстоявшее на 15 верст от русского войска. Но вместо того, чтобы поспешить ему на помощь, этот жалкий гетман спокойно расположился станом и, окруженный коварными советниками, приятелями семьи Выговского, вошел в тайные переговоры с польскими начальниками; а Шереметеву дал знать, будто сильный польско-татарский отряд загородил ему дорогу и мешает их соединению. Бедственное положение русского войска достигло крайней степени: постоянно падавшие от бескормицы лошади распространяли в лагере страшное зловоние; а люди уже страдали от голода. Шереметев принял отчаянное решение снова идти табором и пробиться в Слободищи на соединение с гетманом. Какая-то слепота мешала ему видеть истину; он все еще не догадывался об измене Хмельницкого. 4 октября русские двинулись. Но от казаков-перебежчиков польские воеводы уже знали о предстоявшем движении; заранее расставили свои войска на пути, который в удобном месте преградили рвами и пушками. Началась новая отчаянная атака неприятелей и львиная оборона оставшейся части русских ратных людей. Последние были сбиты с дороги к лесу и там окружены всеми силами польскими и татарскими; уже татары ворвались в средину обоза. Но тут они наткнулись на шереметевские телеги, нагруженные червонцами, серебряной посудой, мехами, дорогим платьем, и занялись дележом добычи. Этим моментом воспользовался русский воевода, и так как от постоянной стрельбы порох истощился, то русские ратники ударили в топоры и рогатины и отчаянным рукопашным боем снова отбили неприятеля. А в наступившую ночь они уже вновь огородились телегами и окопались валом. Сами неприятели отдавали справедливость и даже приходили в удивление перед такой стойкостью царского войска. Юрий Хмельницкий, как только узнал о безвыходном положении Шереметева, покончил свои изменнические переговоры с поляками; 7 октября, по требованию польских гетманов, он со своей старшиной приехал в их лагерь, а 8-го подписал сочиненный ими договор, по которому со всем Войском Запорожским вновь возвращался в подданство королю и Речи Посполитой. Известие об измене Хмельницкого произвело удручающее впечатление в лагере Шереметева, который в своей упорной слепоте все еще надеялся на его помощь.

Теперь польские начальники постарались отделить Цецуру с казаками от московских людей; в чем им помог Хмельницкий: он уведомил полковника о заключенном с поляками договоре и приглашал последовать своему примеру. Цецура не стал спорить и в условленный день со своими восемью тысячами казаков устремился в польский лагерь. При этом непредвиденный случай наказал изменников: не предуведомленные об их измене, татары со всех сторон напали на них и успели изрубить несколько сот и взять в плен более тысячи, пока поляки подоспели на выручку. Однако во время этого кровавого недоразумения одна часть казаков бросилась назад в русский лагерь, а другая ушла домой, так что с Цецурой перешло в польский лагерь не более 2000. Полковники киевский, миргородский и прилуцкий с частью своих казаков не приняли участия в измене и продолжали находиться при Шереметеве.

У последнего оставалась еще надежда на своего заместителя в Киеве стольника князя Юрия Никитича Барятинского, которого он уже ранее звал к себе на помощь. Но без царского указа князь не смел двинуться; а пока получился такой указ из Москвы, прошло немало времени. 7 октября он выступил из Киева с отрядом в 3000 человек – самое большее, что ему можно было собрать; кое-какие части, отделенные из разных гарнизонов, должны были присоединиться к нему на дороге. Вместо спешного похода прямо на место действия он, отошедши потихоньку 50 верст от Киева, остановился в одном местечке и стал тут поджидать означенных подкреплений. Мало-помалу у него набралось свыше 5000 человек; 19 октября он двинулся далее и дошел до местечка Брусилова. Но местный сотник с казаками и войт с мещанами отказались впустить его в город, разобрали мост и плотину и начали стрелять из пушек. Тут только Барятинский узнал об измене Хмельницкого. Видя, что ляхи, татары и мятежные казаки стали собираться, чтобы окружить и разгромить его войско, и опасаясь за судьбу Киева, где оставался его товарищ стольник Чадаев с очень малочисленным гарнизоном, Барятинский повернул назад и остановился, не доходя с небольшим верст двадцать до Киева, в местечке Белгородке, откуда послал отписку в Москву и спрашивал нового царского указу.

Но к тому времени вопрос о главной русской рати был уже покончен.

Шереметев с остатками своего табора сумел пройти еще некоторое расстояние; но под Кодней принужден был опять остановиться и окопаться. Днем шли дожди, а ночью уже были морозы. Русские жестоко страдали от голода, холода и трупного смрада. Так как не было дров, то люди ели сырое мясо павших лошадей; их исхудалые почерневшие лица возбуждали сожаление даже у неприятелей. Ввиду безнадежного положения и предстоявшей гибели, естественно, пошатнулась воинская дисциплина и стали происходить шумные толки о сдаче среди ратных людей. Мужественное упорство Шереметева наконец было сломлено, и 15 октября он вступил в переговоры. Польская армия и сама страдала от погоды, от недостатка кормов и съестных припасов; а потому гетманы были очень обрадованы предложением перемирия и тотчас на него согласились. Затем назначенные с обеих сторон комиссары принялись договариваться о мире. В начале сих переговоров один из русских комиссаров стольник Акинфиев, человек очень умный, по словам польского современника, вздумал было напомнить полякам о принадлежности к единому славянскому племени и к общей христианской вере, об их неестественной дружбе с врагами Христа – татарами. Но, разумеется, это был голос вопиющего в пустыне; татарские уполномоченные даже были допущены к участию в переговорах и прежде всего потребовали от москвитян уплаты больших сумм в пользу орды.

После многих споров мирный договор состоялся, был обеими сторонами подписан 23 октября и утвержден взаимной присягой. Главные его статьи были следующие: из Киева, Переяслава, Нежина и Чернигова должны быть выведены московские гарнизоны, оставив в них свои пушки и военные запасы. Рать Шереметева выдает все свое оружие, знамена и весь боевой запас и затем под конвоем польским будет разведена по большим городам. Русские воеводы Шереметев, князья Щербатов и Козловский, вообще начальные люди, полковники и офицеры будут находиться заложниками у коронных гетманов и крымского царевича, пока царские гарнизоны не выйдут из помянутых городов. Когда состоится их сдача, тогда русские воеводы и офицеры с их ратными людьми будут отпущены домой, до границы их проводит польский конвой и там возвратит им ручное оружие. Странным кажется, каким образом такой стойкий и верный царский слуга, каким был Шереметев, самовольно согласился на очищение Украйны от московских гарнизонов, то есть на полное возвращение ее под польское владычество, и не только согласился сам, но и поручился за таковое же согласие своего киевского товарища князя Барятинского? Это по тому времени небывалое превышение власти можно объяснить только крайним безвыходным положением русской рати, не терпевшим никакого дальнейшего промедления ради ее спасения от конечной гибели. Едва ли Шереметев и верил в возможное исполнение сих условий; а просто не хотел сдаться безусловно и видеть своих ратных людей увлеченными в татарскую неволю. Тем не менее он действительно послал Барятинскому, Чадаеву и левобережным воеводам известие о заключенном договоре и вместе приказ об очищении занятых Москвой городов. Но такие приказы, конечно, писались под диктовку польских вождей.

Князь Барятинский поступил как истый московский воевода: на грамоту Шереметева он ответил, что договорные статьи пошлет великому государю, а без царского указу, по приказу Шереметева отдать города и вывести из них ратных людей «немочно». «Много на Москве Шереметевых!» – прибавил он. Посланцев от коронных гетманов и Шереметева он не отпустил в эти города; а сам со своим отрядом поспешил в Киев.

Меж тем гетманы Потоцкий и Любомирский распорядились самым варварским и вероломным образом. Во-первых, тех казаков, которые оставались на русском таборе, они отдали в неволю татарам. Во-вторых, как только русские ратные люди, числом около 10 000, выдали свое оружие, в их табор начали врываться татары и хватать их арканами. Тогда безоружные москвитяне стали обороняться чем попало; татары пустили в ход стрелы, перебили много народу; а остальных, около 8000, забрали в плен. Поляки равнодушно смотрели на этот разгром. В-третьих, самого В.Б. Шереметева, вопреки условиям, польские гетманы выдали Нурредин-султану в обеспечение обещанной ему суммы в 150 000 ефимков. Шереметева посадили в его собственную карету, запряженную шестерней, и в сопровождении его собственных слуг и свиты, состоявшей из сотни разных подчиненных ему лиц, под татарским конвоем увезли в Крым, где он потом томился более 20 лет в тяжком плену. Так жалко окончился его поход, предпринятый с отборной ратью, с пышными надеждами и похвальбами! Чудновское поражение было еще горше конотопского и стоило еще дороже Московскому государству.

Известие об этом событии произвело большую радость в католической Европе. Папа Александр VII не только послал Яну Казимиру поздравление с такой славной победой над москвитянами, но и сам лично отслужил благодарственный молебен в храме Св. Станислава. В Москве известие о поражении породило совершенное уныние, и тем более, что наши внутренние дела тогда находились в плохом состоянии. Не говоря уже о разладе царя с патриархом Никоном, недавнее введение медных денег в одной цене с серебряными успело произвести свои неблагоприятные следствия, и в народе обнаружилось брожение, готовое перейти в открытый бунт. Поэтому при дворе снова думали об отъезде царя из Москвы в Ярославль или Нижний Новгород. Со стороны турок и татар около того же времени произведено было движение на устья Дона. Из Царьграда пришли корабли к Азову и высадили турецкое войско, с которым соединился крымский хан; под их защитой были выстроены две каменные башни на обоих берегах, и протянули между ними железные цепи; таким образом донским казакам был отрезан выход в Черное море для промысла над турецкими областями. Царские воеводы, сидевшие в украинских городах, не ладили друг с другом и посылали взаимные жалобы; так, из Киева младший воевода Чадаев бил челом на старшего воеводу князя Барятинского за пренебрежительное к нему отношение, обвинял его в грабеже сельского населения и в угнетении ратных людей, отчего последние постоянно бегают из Киева, человек по двадцать и по тридцать в день. Переяславский воевода князь В. Волконский жаловался на самого Чадаева за его грабежи и ругательства. Так как московские ратные люди получали жалованье медными деньгами, которых на У крайне местные жители не хотели принимать, то первые ничего не могли купить, голодали и терпели во всем нужду; а потому стали насильно собирать съестные припасы, что, конечно, возбуждало большие неудовольствия и жалобы со стороны населения. И тем не менее, когда правая сторона Днепра вместе с Юрием Хмельницким отложилась от Москвы и воротилась под польское владычество, Левобережная Украйна большей частью осталась ей верна. Как ни смущали ее жителей агенты поляков и изменников, чернь все-таки подданство царю предпочитала господству своей старшины, которая стремилась закрепостить себе народ, разбогатеть на его счет и выделиться в привилегированное сословие, по образцу ненавистной малорусскому народу польской шляхты.

На левой стороне в это время во главе московских приверженцев действовали три человека: переяславский полковник и наказной гетман Яким Самко, нежинский полковник Василий Золотаренко и нежинский протопоп Максим Филимонович. Запорожье также оставалось верным царю; там выдвинулись храбрый сотник особой вольной дружины Серко и кошевой Иван Брюховецкий. Напрасно агенты Юрия Хмельницкого и известного Веневского старались склонить на сторону Польши и грозили им погромом; здесь, напротив, приготовились к отпору.

Около средины ноября Юрий Хмельницкий, по настоянию своего руководителя Веневского, созвал черную раду в Корсуни на площади у церкви Св. Спаса. Тут Хмельницкий сложил с себя булаву, то есть гетманство, утвержденное за ним Москвой. А Веневский сказал такое красноречивое слово в пользу короля, что казаки шумными возгласами объявили себя королевскими слугами и грозили убить всякого, кто вздумает бунтовать против него. Веневский королевским именем вручил снова булаву Хмельницкому; обозным поставил Носача, генеральным судьей Григория Лесницкого, а войсковую печать передали Павлу Тетере – все лицам, преданным полякам.

Перейдя на левый берег Днепра, поляки, татары и казаки Юрия Хмельницкого в январе и феврале приступили к Козельцу и Нежину; но и там и тут были отбиты верными казаками и мещанами. Самко и Золотаренко действовали удачно и просили только о скорейшей присылке царских воевод на помощь. Но не легко было московскому правительству вооружить и прислать новое войско после чудновского погрома. Обстоятельства или, точнее, польское безнарядье помогли ему и на сей раз. Поляки и татары скоро ушли обратно за Днепр; причиной того было возмущение польского войска, которое за неплатеж жалованья отказалось от службы и составило конфедерацию. После того, по примеру полков Переяславского, Нежинского и Черниговского, другие полки Левобережной Украйны, Лубенский, Миргородский, Прилуцкий, Полтавский, били челом государю о новом принятии их в свое подданство[20].

Обманутый в своих надеждах на польский престол и удрученный возобновившейся, притом неудачной, войной с Польшей, естественно, Алексей Михайлович сильно желал окончательно развязать себе руки со стороны Швеции, с которой так неосторожно и так несвоевременно вступил в борьбу за балтийские области.

После заключения Вальесарского перемирия уполномоченные обеих сторон не раз наряжались для переговоров о вечном мире. С русской стороны их по-прежнему вел думный дворянин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, в качестве главного воеводы управлявший занятыми в Ливонии городами из своего Царевича-Дмитриева (Кокенгаузена). Но среди сих переговоров в феврале 1660 года его постигло большое горе от собственного сына Воина. Этот молодой человек воспитался под влиянием отцовского уважения к западноевропейской культуре, представительницей которой в русских глазах являлась Польша, к тому же привлекательная для неопытной молодежи шляхетскими вольностями по сравнению со строгими московскими порядками. А недальновидный отец, желая дать своему сыну европейское образование, окружал его учителями из пленных поляков. Он уже помогал отцу в делах управления и в переписке с соседними странами. Приехав в Москву с каким-то поручением, Воин окончательно ее возненавидел и, посланный обратно к отцу с некоторой суммой казенных денег, не воротился к нему, а бежал за границу, сначала к польскому королю, потом в Германию и, наконец, во Францию. Эта измена сына родине и своему государю сильно поразила отца; ожидая себе наказания, он отправил царю слезную жалобу на свое горе и просил прислать кого-либо другого на его место. Но царь с обычной своей добротой и словоохотливостью ответил ему длинным письмом, в котором утешал и оправдывал отца, не соглашался на его удаление и поручал ему продолжать начатые переговоры со шведами. Однако потом внял его просьбам и в начале 1661 года для этих переговоров назначил великим послом князя Ивана Семеновича Прозоровского с двумя стольниками (кн. Барятинским и Прончищевым) и двумя дьяками (Дохтуровым и Юрьевым).

Съезды уполномоченных теперь происходили в селении Кардис (почти на половине дороги между Дерптом и Ревелем). Шведы, и без того требовательные, по заключении Оливского мира с Польшей сделались еще неуступчивее и требовали полного возвращения всех завоеванных в Ливонии городов. Напрасно Россия пыталась получить хотя только Ивангород, Ям и Копорье. Ввиду бедствий польской войны и тяжелого положения наших дел в Белоруссии и Малоруссии Москва наконец согласилась почти на все шведские требования, и 21 июня был заключен вечный мир в Кардисе. Так печально окончилась завоевательная попытка Алексея Михайловича со стороны Балтийского моря. Но, по обстоятельствам времени, Москва была рада и этому миру. Теперь она могла главное свое внимание и свои очень ослабленные средства обратить на борьбу с поляками и их союзниками татарами.

Но русские дела в Литве и Белоруссии и после того шли неуспешно.

Летом 1661 года происходил знаменитый Варшавский сейм, на котором король старался предупредить борьбу партий (обострившуюся по поводу вопроса о немедленном избрании ему преемником французского принца Конде) и на котором он произнес пророческие слова о будущем разделе земель Речи Посполитой между ее тремя соседями: Москвой, Пруссией и Австрией. (Он, собственно, говорил о ближайшем времени, если его не послушают и не изберут немедленно преемника; последнего все-таки не выбрали.) После того он лично предпринял поход для обратного завоевания городов литовских и белорусских, в сопровождении Стефана Чарнецкого и Павла Сапеги. Города эти, занятые многочисленными московскими гарнизонами, не получая подкреплений, без особого труда стали переходить в польские руки.

Из Гродно московский отряд сам ушел при вести о приближении короля. В Могилеве жители перешли на сторону поляков и также заставили москвитян очистить город. Король осадил Вильну. Начальствовавший здесь воевода, стольник князь Данило Мышецкий, заперся в Виленском замке с горстью бывших у него людей и храбро оборонялся в ожидании подмоги со стороны князя Хованского. Но последний, вместе с Ордином-Нащокиным, потерпел новое и полное поражение от поляков, предводительствуемых Жеромским, потерял большую часть войска, пушки и с немногими людьми спасся в Полоцк. И после того князь Мышецкий продолжал свою отчаянную оборону. Поляки стали готовиться к решительному приступу. Узнав о том, Мышецкий хотел взорвать порохом себя и свой гарнизон. Но его ратные люди воспротивились тому, схватили воеводу и выдали неприятелю. Приведенный в оковах к королю, он держал себя гордо; обвиненный в жестоких поступках с жителями, он не захотел просить помилования, был казнен смертью и погребен в виленском Духовом монастыре. По уходе короля польские отряды продолжали обратное завоевание Белоруссии; в чем им помогали сами жители, недовольные грабежами казаков и московских ратных людей, неправдами и поборами московских воевод. Особенно часто изменяла белорусская шляхта, по своим симпатиям и привычкам проникнутая польской культурой. Между прочим, поляки осадили города Старый Быхов и Борисов. На помощь быховскому гарнизону смоленский воевода князь Петр Долгоруков послал отряд с боевыми запасами и денежной казной под начальством генерал-майора Друмонта. Польский полковник Станкевич встретил его недалеко от Чаус; после упорного боя русские одержали полную победу. Но такая удача не изменила положения дел. Малочисленные московские войска терпели во всем недостаток, получая жалованье медными деньгами, и ратные люди все более и более уходили из полков. В июле 1662 года, когда у гарнизона все съестные припасы кончились, русские, по приказу из Москвы, сами очистили Борисов и увезли из него свои пушки и боевые снаряды. А в декабре поляки взяли приступом город Усвять и пленили воеводу с ратными людьми. Московское правительство, удрученное тяжелой нескончаемой польской войной, не раз делало попытки к мирным переговорам; но они разбивались о непомерные требования поляков, которые хотели лишить нас всех приобретений. Тщетно князь Никита Иванович Одоевский жил в Смоленске и ждал польских комиссаров для заключения перемирия. Все, чего добились русские уполномоченные, – это размена пленных. В числе отпущенных пленных поляков находился известный гетман Гонсевский. Но едва он возвратился в отечество, как около Вильны был схвачен бунтовавшими жолнерами и расстрелян по обвинению в измене и в присяге московскому царю; заодно с ним был убит и названный выше маршалок Жеромский как его единомышленник. В марте 1663 года А.Л. Ордин-Нащокин был у короля во Львове для новых переговоров о мире, и опять тщетно, по неуступчивости поляков.

На У крайне предстояло решить вопрос о гетмане, вопрос, который после Хмельницкого стал часто возобновляться и служил главным источником для партийной борьбы и постоянной смуты. Наученное опытом, московское правительство недоверчиво относилось к нескольким претендентам на гетманское достоинство и медлило своим решением; тем более что западная сторона Малороссии отложилась вместе с Юрием Хмельницким. Из Москвы поэтому некоторое время пытались воротить его в царское подданство, чтобы таким образом воссоединить обе стороны Днепра. Юрий сам склонялся к тому же, сознавая, какую жалкую роль играл он в руках поляков и их сторонников среди старшины. Он уже писал в Москву, что правобережные полковники почти насильно принудили его перейти в королевское подданство, а что впредь он желает верно служить его царскому величеству, если получит прощение. Но переговоры с ним кончились ничем; по своему ничтожеству Юрий не мог действовать самостоятельно, остался игрушкой в руках окружавших его сторонников Польши и, увлекаемый ими, вскоре предпринял наступательное движение на Восточную Украйну. Из среды левобережной старшины претендентами на гетманское достоинство выступили двое вышепомянутых полковников: переяславский, уже носивший звание наказного гетмана Самко и нежинский Золотаренко. Оба они оказали большие услуги Москве мужественной обороной левой стороны от поляков и казацких изменников; но в то же время взаимными доносами и обвинениями друг друга в намерении изменить государю и поддаться польскому королю они ставили московское правительство в раздумье. Ясно было, что, если будет выбран Самко, Золотаренко не захочет ему повиноваться, а если выберут Золотаренка, Самко сделает то же самое; следовательно, могло снова возникнуть междоусобие, как было у Выговского с Пушкарем. Действительно, весной 1662 года Самко собрал малую, то есть старшинскую, раду в Козельце из своих сторонников, которые и выбрали его гетманом; но Золотаренко не признал этой рады и такое избрание назвал самовольством. Самко казался особенно подозрительным еще по родству с Юрием Хмельницким: по своей сестре, матери Юрия, он приходился последнему дядей, и были основания обвинять его в тайных сношениях с племянником. Недовольны были также в Москве и некоторыми его распоряжениями в качестве наказного гетмана; например, он запрещал торговым людям принимать в уплату московские медные деньги.

Соперничеством Самка и Золотаренка воспользовался третий претендент, чтобы проложить себе дорогу к гетманству. То был Иван Мартынович Брюховецкий, когда-то слуга Богдана Хмельницкого, а теперь кошевой атаман на Запорожье, человек ловкий и пронырливый. Обоих названных полковников он обвинял или в измене, или в корыстолюбии и всяких неправдах, а себя выставлял преданнейшим слугой великого государя и непримиримым врагом ляхов. Он даже предлагал совсем отменить гетманское достоинство и заменить его малороссийским князем, собственно московским наместником, и указывал, как на подходящее для того лицо, на окольничего Федора Михайловича Ртищева. Но, конечно, это был сознательный неисполнимый проект, придуманный для вящего угождения Москве. Брюховецкий сумел перетянуть на свою сторону и самое влиятельное в то время духовное лицо в Восточной Малороссии, а именно епископа Мефодия, то есть бывшего протопопа Максима.

После того как Дионисий Балабан изменил великому государю вместе с Выговским и удалился из Киева, митрополичья кафедра оставалась свободной и епископ Черниговский Лазарь Баранович вновь исполнял обязанности блюстителя Киевской митрополии. Но так как посреди происходивших смут и шатости умов он не обнаружил особого усердия и энергии в поддержании царской стороны, то московское правительство обратило особое внимание на деятельного и усердного своего слугу нежинского протопопа Максима Филимоновича и вызвало его в Москву, где в мае 1661 года его, нареченного в монашестве Мефодием, поставили во епископа Мстиславского и Оршанского; с таким титулом он был отправлен в Киев и назначен блюстителем митрополичьей кафедры. Дионисий Балабан обратился к константинопольскому патриарху с жалобой на насильственное отнятие у него сей кафедры; его жалоба, поддержанная гетманом Хмельницким и поляками, имела успех: патриарх изрек на Мефодия анафему. Хотя впоследствии, по ходатайству московского царя, анафема была снята с Мефодия, однако она успела произвести впечатление в Малороссии и увеличить смуту в умах.

Посреди раздоров, происходивших на левой стороне из-за гетманства, летом 1662 года Юрий Хмельницкий переправился через Днепр и пошел на Самка, стоявшего лагерем перед Переяславом. Самко отступил в город; а потом, подкрепленный московским гарнизоном, вышел в поле, разбил неприятеля и прогнал его обратно за Днепр. Кременчугские казаки в это время изменили, передались на сторону Хмельницкого и впустили его казаков в город; но московский гарнизон, подкрепленный мещанами, удержался в замке; а потом, когда прибыла помощь от князя Ромодановского, мятежные казаки потерпели полное поражение. В июле Ромодановский вместе с Самком и Золотаренком переправился за Днепр, поразил Хмельницкого, занял Канев и Черкасы. Однако войско Хмельницкого, подкрепленное татарами и поляками, принудило Ромодановского к отступлению на левый берег. Тут последний потерпел еще поражение от Мухаммед-Гирея и спасся в город Дубны. Но вскоре затем Юраско Хмельницкий, заслуживший нелюбовь казаков, окруженный всякими интригами, чувствуя под собой колеблющуюся почву, сам сложил с себя гетманское достоинство и постригся в Чигиринском монастыре. Гетманом на западной стороне был выбран известный Павел Тетеря.

Взаимные обвинения в измене, толки и пересылки Украйны с Москвой о выборе настоящего гетмана разрешились только в следующем, 1663 году. Государь послал окольничего князя Даниила Великого Гагина с указом всем властям, чтобы собрать большую черную раду, которая должна выбрать гетмана вольными голосами по старым войсковым правилам, утвержденным переяславскими статьями при Богдане Хмельницком. Эта рада собралась под Нежином. Несмотря на возражения взаимнопомирившихся Самка и Золотаренка, к участию в этой раде допущен был Брюховецкий со своими запорожцами, о чем хлопотал епископ Мефодий, который и сам прибыл на раду. Черная рада началась 17 июня. Одни закричали: Брюховецкого! Другие: Самка! Вопрос был решен силой, запорожцы и вообще сторонники первого бросились в драку на самковцев и одолели их. Самко протестовал против насильственного выбора своего противника и потребовал новой рады. На другой день, 18 июня, собрали раду опять. Тут Брюховецкий был выбран подавляющим числом голосов, ибо на его сторону успели перейти самковцы. Тогда Гагин утвердил его избрание, а епископ Мефодий в местной соборной церкви Св. Николая привел его к присяге на верность великому государю. Новый гетман ознаменовал свое торжество тем, что дал волю запорожцам побить некоторых полковников и заменить их людьми преданными. Мало того, он, вместе с Мефодием, испросил у московского правительства разрешение отдать на войсковой суд людей, обвиняемых в измене. Этот суд приговорил к смертной казни нескольких человек из старшины; в их числе потом были казнены Самко и Золотаренко. Несколько других обвиненных в оковах отправили в Москву. Самко и Золотаренко, конечно, не были образцами добродетели; но, как мы видели, они оказали немалые услуги Москве и ни в коем случае не заслуживали такой жестокой кары. Измена их не была доказана, и они погибли жертвой клеветы и злобы коварного Брюховецкого, которому великороссийское правительство выдало их так же неосновательно, как впоследствии Искру и Кочубея столь же коварному Мазепе. Вообще московские правители долгое время не могли разобраться в украинских отношениях и лицах и постоянно делали промахи как в выборе последних, так и в своих с ними поступках.

Брюховецкий первые годы своего гетманства, по-видимому, усердно служил Москве в борьбе с поляками и казаками-изменниками. Эта борьба велась большей частью мелкими партиями и осадами или обороной городов. Подущениями правобережного гетмана Тетери некоторые поднепровские города на левом берегу передались на его сторону, каковы Кременчуг, Поток и Переволочна; сюда явился его наказной гетман Петр Дорошенко; с русской стороны действовал небольшой конный отряд московского стряпчего Григория Косагова, с которым по временам соединялся Серко с горстью запоржцев и калмыков. Чтобы отвлечь татар от помощи полякам, они ходили также под самый Перекоп и в октябре едва не взяли татарскую крепость. Брюховецкий, подкрепленный воеводой Хлоповым, между тем отобрал изменившие поднепровские города. Но в это время в Москву пришла тревожная весть о том, что король собирает силы и снова зовет крымцев, чтобы лично напасть на Левобережную Украйну и отвоевать ее так же, как он почти отвоевал Белоруссию. И гетман Брюховецкий, и епископ Мефодий усилили свои просьбы о присылке большого войска для обороны Киева и всей Украйны. Мефодий еще дружит с гетманом и хвалит царю его службу, конечно надеясь с его помощью достигнуть митрополичьей кафедры; он только предупреждает о непостоянстве и шатости малороссийских жителей вообще. Коварный Брюховецкий, наоборот, уже подкапывается под Мефодия, находя его преданность Москве неудобной для своих стремлений к увеличению гетманской власти и своему личному обогащению. Он лицемерно изъявляет желание, чтобы на киевскую митрополию было поставлено лицо из московского духовенства; между тем втайне дает знать, что киевские монахи находятся в сношении с Тетерей, а старица Ангелина, которая учит грамоте дочь Мефодия, передает Тетере и полякам все, что услышит от своей ученицы. Он жалуется тоже на медленность князя Ромодановского, который не спешит с ним соединиться. «Приход королев на Украйну дело великое, – пишет он киевскому полковнику Дворецкому, – от них ничем не откупишься, а я своей лысой головой силы неприятельские не сдержу». Из Москвы дьяк приказа Тайных дел Башмаков привез подарки казацкой старшине; но в то же время потребовал от нее новой подписи переяславских статей, на которых присягал Юрий Хмельницкий. Гетман и старшина отговариваются военным временем, разорением страны и разделением ее после Юрия на две части. Особенно им не нравятся статьи о сборе городских и земских доходов в царскую казну и на жалованье Войску Запорожскому, так как эти доходы гетман и старшина обращали в свою пользу. 19 ноября, однако, на съезде в Батурине они подписали статьи. Но Башмаков продолжал предъявлять разные требования; между ними главное и обычное место занимало крепостное право, то есть обязательство впредь не принимать в малороссийские города московских служилых людей, боярских холопей и крестьян, а настоящих беглецов сыскивать и отправлять на прежние места; далее требовалось сделать перепись казакам, мещанам, крестьянам, их землям и угодьям, а также всем арендам и торговым дворам для обложения их оброком, запретить малороссиянам ездить в московские земли с вином и табаком, выдавать хлебные запасы на прокормление московским ратным людям в Малороссии и прочее.

Нашествие короля между тем началось.

Ян Казимир успел собрать до 40 000 коронного войска вместе с казаками гетмана Тетери; к нему должно было присоединиться вспомогательное татарское полчище. С королем шли лучшие польские военачальники, каковы, кроме коронного гетмана Потоцкого, Чарнецкий и будущий король Ян Собеский. С ним же должны были соединиться литовские гетманы Сапега и Пац. После покорения всей Украйны Ян Казимир грозил идти на самую Москву. Но там знали о надвигавшейся опасности и, в свою очередь, придвинули к юго-западным границам войска, которые только можно было собрать; начальство над ними вручили Якову Куденетовичу Черкасскому с товарищи. На Украйне с гетманом Брюховецким соединился известный белгородский воевода князь Григорий Григорьевич Ромодановский.

Под Ржищевом польское войско перешло Днепр. Время года было выбрано неудачно для похода. Наступил уже ноябрь месяц, и стояла ненастная погода. Приходилось двигаться по глубоким черноземным грязям и топким болотистым местам; надежда найти достаточное продовольствие в плодоносной Украйне была обманута, лошади падали от бескормицы; жители, вместо ожидаемой покорности, враждебно относились к полякам; а союзные татары своей страстью к разорению и полону еще более возбуждали украинцев против поляков. Эти хищные союзники оказали им мало помощи, потому что встретили тут своих степных соперников, еще более свирепых и диких – калмыков. Около того времени поступившие под высокую руку московского государя калмыки прислали несколько тысяч своих наездников на помощь царским казакам. Эти темно-желтые устрашающие своим видом наездники искусно действовали стрелами, а еще лучше копьями, они особенно наводили страх на крымцев тем, что не давали пощады и не брали пленных, а убивали всякого попавшего в их руки. Татары в первое время так их боялись, что при встрече с ними не выдерживали и обращались в бегство. Притом Серко и Косагов с запорожцами и калмыками сделали набег на Крым, чтобы отвлечь татар, и действительно, часть последних вскоре оставила своих союзников и поспешила на защиту собственных улусов. Несколько незначительных городов (в насмешку называемых «курятниками») вначале сдались полякам; но тем окончились их успехи. Другие города, лучше укрепленные и вооруженные, пришлось брать осадой или приступом и терять много людей; а Ромодановский и Брюховецкий, по указу из Москвы, отступили к Путивлю; но постоянно тревожили неприятели мелкими отрядами, которые перехватывали партии фуражиров. Король дошел до Остра на Десне и здесь на некоторое время остановился. В январе 1664 года он двинулся далее и подступил к Глухову; французские инженеры, находившиеся в польской службе, тщетно обстреливали эту неважную крепость (отнесенную к разряду «курятников»); ее земляные валы, политые водой, покрылись ледяным слоем, по которому скользили ядра; а засевший в ней казацкий гарнизон мужественно отбивал отчаянные приступы; его одушевлению и стойкости немало содействовали своими увещаниями глуховские священники, с протопопом Иваном Шматковским во главе. Король упорствовал; Чарнецкий сам ходил на штурм, но крепость устояла. Пришло известие, что на помощь ей двигается гетман Брюховецкий с князем Ромодановским, а запорожский кошевой Серко вошел в Западную Украйну и успешно возмущает ее против короля. Последний со стыдом отступил от Глухова и двинулся на север; тут соединилось с ним литовское войско, предводимое Пацем и Полубенским. Затем следовали бесплодный поход Полубенского в Карачевский уезд и неудачная попытка самого короля на Новгород-Северский; мещане и казаки, убеждаемые пребывавшим здесь епископом Лазарем Барановичем, сохранили верность царю и усердно помогали московскому гарнизону выдержать осаду и бомбардировку города. Наступила оттепель и весенняя распутица. Ян Казимир, теснимый полками Ромодановского, Хлопова, П.В. Шереметева и Брюховецкого, отступил на Кричев и Могилев, а в мае воротился в Вильну. Куденетовича обвиняют в том, что он не умел совершенно уничтожить польское войско. Во всяком случае, широко задуманное, но плохо и не вовремя исполненное нашествие Яна Казимира на Восточную Украйну окончилось полной неудачей. Успеху обороны, как видно, много помогало местное православное духовенство. Кроме епископа Мефодия, Лазаря Барановича и глуховского протопопа Шматковского, в эту тяжелую годину выдвинулся еще нежинский протопоп Симеон Адамович, который не ограничил свою деятельность одним Нежином, а рассылал вообще по Украйне письменные увещания, чтобы горожане и казаки не склонялись на королевские прелести (т. е. льстивые грамоты).

Правобережное православное духовенство также старалось вновь возбудить движение против поляков и тем именно способствовало успеху Серка во время его вторжения в южную часть Западной Украйны. При его приближении местные горожане сами принимались истреблять ляхов и жидов. На сторону царя перешли полки Браславский и Кальницкий, поднестрянские города Могилев и Рашков, Уманский повет и прочие. Соединясь с Косаговым, Серко осадил Чигирин, где заперся Тетеря; а гетман Брюховецкий вместе с воеводой Скуратовым осадил Канев. Во главе правобережного духовенства, возбуждавшего противопольское движение, стал, по-видимому, сам новый митрополит Иосиф Тукальский. В мае 1663 года умер Дионисий Балабан, пребывавший в Корсуни. В том же городе собрались в ноябре представители православного духовенства и миряне для избрания ему преемника, при участии гетмана Тетери. Избиратели разделились на две партии: одна предлагала Мстиславского епископа Иосифа Тукальского, другая епископа Перемышльского Антония Винницкого. После многих споров митрополичья кафедра утверждена королем за Иосифом Тукальским.

По некоторым известиям, в связи с этим митрополитом во главе противупольского движения задумал стать и бывший гетман-изменник пресловутый Иван Выговский. Очевидно, изменой царю он не достиг своих честолюбивых целей: польское правительство не только не исполняло статьи заключенного с ним Гадячского договора, но и вообще показывало пренебрежение к столь ярким заслугам Выговского; не возвращало ему гетманства и оставило за ним только титул воеводы Киевского. Вероятно, не интересы народности и церкви, а более личные счеты побудили его к новой попытке против польского владычества. Он стал сочувственно относиться к убеждениям духовенства и побуждать полковника Сулиму к восстанию. О замыслах Тукальского и Выговского уведомил поляков Павел Тетеря, не любивший ни того ни другого. Полковник Маховский схватил Выговского, самовольно предал его военному суду и расстрелял в Корсуни, как изменника, в марте 1664 года. А митрополит Иосиф вместе с замешанными в том же деле иноком Гедеоном (Юрием) Хмельницким были схвачены и заточены в прусскую крепость Мариенбург, где провели около двух лет. Отношения казаков к полякам на Западной Украйне после того обострились еще более. Для усмирения ее послан был знаменитый Стефан Чарнецкий. Он подошел к Чигирину, но вследствие ряда битв с Серком и Косаговым должен был отступить. Потом Чарнецкий и коронный хорунжий Собеский вместе с татарами и гетманом Тетерей напали на Брюховецкого и Скуратова, которые овладели Каневом. После неоднократных и упорных стычек неприятель был отбит. Чарнецкий отошел в Белую Церковь и осадил крепкое местечко Ставищи. На первый раз осада была неудачна. Чарнецкий опять явился под эту крепость в декабре, взял ее жестоким штурмом и сжег до основания. Но на этом штурме он получил тяжелую рану, от которой вскоре и умер. Таким образом Украйна освободилась от сего прославившегося и своим военным талантом, и своей жестокостью польского полководца, которого казаки и москвитяне прозвали «рябой собакой». Итак, на Западной Украйне шла война русских с поляками с переменным счастьем, хотя с явным перевесом на русской стороне. Война эта велась небольшими войсками и не имела решительного характера, именно по причине малолюдства с той и другой стороны. Поляки не могли выставить больших сил; ибо в то время (в 1665 г.) происходило в Польше междоусобие, вследствие мятежа гетмана Любомирского, и главные силы были заняты сим междоусобием. Преемник Чарнецкого, Яблоновский оставил гарнизон в немногих городах (Чигирине, Корсуни, Белой Церкви) и отступил в Польшу со своим небольшим войском, требовавшим уплаты жалованья. Павел Тетеря, ввиду казацких измен и малой поддержки со стороны поляков, сложил с себя булаву и тоже уехал в Польшу. Для русских наступило самое благоприятное время, чтобы овладеть Западной Украйной. Но не было для того достаточно войска, а из Москвы медлили присылкой большой рати, несмотря на слезные просьбы местной старшины. Некий Стефан Опара воспользовался обстоятельствами, провозгласил себя гетманом правой стороны и обратился за помощью к крымскому хану. Но когда татары пришли, их склонил на свою сторону более хитрый и энергичный полковник Петр Дорошенко. Опара был схвачен и отправлен в Польшу, а гетманом правобережной или «тогобачной» Украйны провозглашен Дорошенко.

Успеху русских сторонников немало мешала в то время вражда главных сановников украинских, епископа Мефодия и гетмана Брюховецкого.

Укрепясь в гетманском сане, честолюбец и корыстолюбец Брюховецкий, конечно, не замедлил проявить свои домогательства, направленные к усилению собственной, то есть гетманской, власти. Во-первых, он пожелал самостоятельно сноситься с соседними владетелями, как это было при Богдане Хмельницком; а прежде всего выхлопотал у царя себе право непосредственных сношений с крымским ханом, обещая отвлечь его от союза с Польшей и склонить на сторону Москвы. Затем он пожелал, кроме казаков, подчинить себе и городское сословие; для чего пытался ограничить его магдебургские привилегии или самоуправление, чтобы облагать мещан поборами в свою пользу; с этой целью самовольно разослал по городам своих агентов, чтобы произвести перепись городского населения и потребовать от мещан выдачи ему данных польскими королями привилеев. Так как главное противодействие ожидало его со стороны духовенства, не подчиненного гетманской власти, то Брюховецкий старался всячески набросить на него тень в глазах московского правительства; особенно обвинял киевских монахов в шатости и пронырстве, а епископа Мефодия в наклонности к латинству и в тайных сношениях с правобережными изменниками. Мефодий со своей стороны платил гетману той же монетой. Он посылал в Москву сетование на данное Брюховецкому разрешение сноситься с ханом, заступался перед Москвой за магдебургские привилегии горожан, внушал ей, что гетману и старшине должны быть подчинены только казаки; денежные сборы от мещан и крестьян должны поступать отнюдь не в гетманскую казну, но в казну государеву на жалованье казацкому войску, а хлебные сборы – на прокормление московских ратных людей, стоявших на У крайне. Мефодий пытался даже устранить Брюховецкого, предлагая на его место Тетерю, который мог бы возвратить Западную Украйну под власть великого государя и скорее помирить Москву со своим союзником ханом. Для этого он вошел с Тетерей в переговоры, о которых доносил московскому правительству, но которые остались бесплодны. Вообще епископ был крайне неудобен для гетмана уже тем, что постоянно сообщал в Москву сведения о состоянии и ходе дел в Малороссии. В феврале 1665 года он лично приехал в столицу и тут подал в Малороссийский приказ докладную записку, в которой обстоятельно доказывал, во-первых, необходимость послать сильное войско для подчинения Западной Малороссии, пользуясь благоприятным для того временем, именно происходившим в Польше мятежом Любомирского; а во-вторых, подробно критиковал планы и меры Брюховецкого, направленные к усилению гетманской власти и к его личному обогащению, и вообще настаивал на точном исполнении договорных статей Москвы с Богданом Хмельницким и его преемниками. И Брюховеций, и Мефодий просили об усилении московских гарнизонов в главных украинских городах. Но гетман имел в виду опереться на них в случае какого движения против себя со стороны непокорных казаков и старшины. А епископ радел при этом о закреплении края за великим государем и советовал, кроме того, для надзора за гетманом держать при нем особого воеводу с тысячью ратных людей, под предлогом его охраны. Гетман же просил назначить к его особе не более сотни московских солдат, и притом в полную его команду.

Московское правительство благосклонно расспрашивало и выслушивало суждения и планы Мефодия о малороссийских делах и только в июле отпустило его обратно на Украйну. А в сентябре приехал давно собиравшийся в Москву и сам гетман Иван Мартынович Брюховецкий с некоторыми членами войсковой старшины и городских магистратов. Ему оказаны были почетная встреча и потом милостивый царский прием; поместили его со свитой на Посольском дворе с отпуском кормовых денег. Затем начались переговоры с ним Малороссийского приказа; последний на основании сведений и внушений, полученных от Мефодия, более всего настаивал на том, чтобы денежные сборы с малороссийских жителей поступали в казну не гетмана, а великого государя и производились бы они под надзором московских воевод людьми, выбранными из местных жителей. После многих возражений Брюховецкий уступил и согласился на это требование. Московское правительство со своей стороны сделало ему некоторые уступки и, между прочим, согласилось назначить к его особе только сто ратных людей. Целый месяц длились эти переговоры. Когда они окончились, царь пожаловал гетмана боярским саном и дал ему грамоту на просимые им большие наследственные маетности; а вся войсковая старшина (обозный, судья, писарь, есаулы и полковники) пожалованы в дворяне. Таким образом, Москва как бы подражала Польше, с ее пожалованием гетмана сенаторством, а старшину шляхетством. Чтобы еще теснее скрепить свою связь с Москвой и доказать свою преданность государю, Иван Мартынович, как человек холостой, уже в начале своего пребывания в Москве бил челом о назначении ему невесты. Но эта просьба была удовлетворена только после подписания им означенных статей. Он прежде высказывал, что, будучи уже лысым, желал бы взять за себя из Москвы какую-либо вдову. Теперь его спросили, кого он хочет: вдову или девицу? Гетман-боярин решительно просил девицу. Государь дал ему в Москве дочь окольничего князя Дмитрия Алексеевича Долгорукова. В конце декабря Иван Мартынович и его свита, осыпанная царскими милостями и подарками, выехали из Москвы обратно на Украйну[21].

Пока Брюховецкий благодушествовал в Москве, дела на Украйне значительно усложнились и повернулись не в нашу пользу. Энергичный Дорошенко, подкрепленный татарами, начал наступательное движение на города, отложившиеся от Польши. Сначала он встретил мужественный отпор при осаде Браслава от его полковника Дрозда и под Мотовиловкой от овруцкого полковника Демьяна Децика. Попытка правобережных казаков перейти на левую сторону была отбита. Но потом обстоятельства изменились. Не получая ниоткуда помощи, осажденный Дрозд принужден был сдаться; Децик отступил к Киеву; Мотовиловку захватили поляки из Белой Церкви и союзные им черкасы. Воевода киевский князь Львов, человек престарелый и болезненный, действовал вяло и неудачно; даже на восточной стороне население местами волновалось вследствие обид и насилий от ратных людей, преимущественно от наемных полковников, ротмистров и капитанов из немцев и ляхов. Епископ Мефодий и наказной гетман, переяславский полковник Ермоленко, писали в Москву усильные просьбы о присылке подкреплений и скорейшем возвращении гетмана Брюховецкого.

На место князя Львова воеводой в Киев был послан боярин Петр Васильевич Шереметев (двоюродный брат В.Б. Шереметева и отец знаменитого фельдмаршала), который привел с собой несколько тысяч свежего войска и с успехом начал действовать в смысле умиротворения Малороссии. Татары покинули Дорошенка и ушли в Крым, где в то время происходила перемена хана: хищный, жестокий Мухаммед-Гирей был смещен за свои попытки вести самостоятельную от Порты политику; на его место прислан из Константинополя Адиль-Герай, а потому возбуждавший волнение среди татарской знати и даже неповиновение со стороны некоторых мурз, именно Ширинских. По характеру своему новый хан был способен поддерживать мирные отношения с соседями и потому охотно готов был прекратить враждебные столкновения с Москвой. Но гетман Брюховецкий оказался мало способным водворить мир и спокойствие в своей части Украйны, а тем более воссоединить с нею всю западную часть и вытеснить из последней предприимчивого Дорошенка. Уже самый титул боярина не понравился казачеству, как новость, не соответствовавшая его демократическим стремлениям. Горожане не любили его за попытки отнять у них магдебургские привилеи; а более и более проявлявшаяся страсть к наживе, захват разных маетностей и угодий, в том числе монастырских, и всякие незаконные поборы скоро сделали его нелюбимым со стороны почти всего населения. Стремление к усилению своей власти и наклонность к интригам теперь окончательно обострили его отношения с блюстителем митрополичьей кафедры епископом Мефодием и малороссийской духовной иерархией вообще. Главным поводом к тому послужил вопрос именно об этой кафедре. Брюховецкий во время пребывания в Москве для доказательства своей преданности, под предлогом вящего закрепления Малой России за царем, просил не только прислать воевод с ратными людьми во многие малороссийские города, но также поставить на киевскую митрополию московское духовное лицо; причем он продолжал обвинять киевское духовенство и его школы в наклонности к латинству. На последнюю просьбу московское правительство отвечало уклончиво, обещало подумать и снестись с цареградским патриархом. Оно отнюдь не желало пока возбуждать неудовольствие местной иерархии вопросом о митрополичьей кафедре и отлагало это дело до более благоприятного времени. Однако слух о сей статье переговоров дошел до киевского черного духовенства, и притом в преувеличенном виде, при двусмысленных речах на этот счет самого гетмана. Встревоженное духовенство обратилось к киевскому воеводе. Блюститель митрополии епископ Мефодий, печерский архимандрит Иннокентий Гизель, ректор Братского училища Иоанникий Голятовский, выдубецкий игумен Старушич и другие игумены 21 февраля 1666 года приехали к Шереметеву и заявили ему о своем желании послать в Москву челобитье, чтобы царь не велел отнимать у них старых вольностей и прав, то есть оставил бы за ними право выбирать митрополита и находиться под благословением цареградского патриарха.

Воевода старался их разуверить и говорил, что государь нисколько не изволит отнимать у них права и вольности и что злонамеренные люди только хотят их ссорить с гетманом. Духовные лица так разгорячились, что грозили в случае прибытия московского митрополита не пускать его к себе и запереться в своих монастырях. Шереметев выговаривал им за такие непристойные речи и особенно укорял за них Мефодия, напомнив ему, что он поставлен во епископа на Москве Питиримом митрополитом. В заключение воевода отказался принять от них челобитную царю и отпустить с нею в Москву их посланцев. На другой день, после обедни в Софийском соборе, Мефодий подошел к Шереметеву и просил забыть вчерашние непристойные слова; причем ссылался на свое вынужденное в них участие, так как киевские духовные лица ставят ему в упрек московское посвящение во епископа и считают его сторонником гетманского желания о поступлении под благословение московского патриарха. Но воевода обо всем отписал в Москву, и там этот случай значительно пошатнул доверие, питаемое доселе к Мефодию. А потому последующие его доносы на беззаконные грабительские поступки Брюховецкого еще менее производили впечатления, чем до того времени; тогда как всякие коварные сообщения гетмана насчет епископа Мефодия и духовенства, наоборот, встречали в Москве более внимания. Между прочим, гетман доносил о ходатайстве епископа, духовенства и киевского полковника Дворецкого относительно возобновления латинской школы в Киеве, и о том, что сын Мефодия женат на особе, у которой два брата служат при польском короле. Дьяк Фролов, присланный в Киев разведать о положении дел, спрашивал объяснения по поводу сих доносов у П.В. Шереметева. Последний заступился за школу, в которой учатся всяких чинов киевские жители; относительно епископского сына ответил, что он живет с женой в Нежине, а теща его живет в Печерском монастыре и что за ними учинен тайный надзор. В дальнейшем разговоре с Фроловым Шереметев указал, как на местное бедствие, на взаимную вражду гетмана с епископом и духовенством, на великое корыстолюбие гетмана и общую к нему нелюбовь. В этой нелюбви мог лично убедиться Фролов, между прочим, во время праздничного обеда в начале мая в Печерском монастыре, где присутствовали епископ Мефодий, архимандрит Гизель и много духовенства, а также полковник Дворецкий. Когда Фролов предложил выпить за здоровье гетмана, то епископ и некоторые духовные лица решительно отказались от этой здравицы, называя гетмана своим злодеем, а не доброхотом. Киевский полковник Дворецкий, державший сторону духовенства, желая избавиться от гетманских преследований, бил челом, чтобы ему со своим полком быть под начальством воеводы Шереметева, а не гетмана.

Общей нелюбовью к гетману и его враждой с духовенством, также неприязнью жителей к московским воеводам и ратным людям за их поборы и притеснения – всем этим ловко пользовался правобережный соперник Брюховецкого Петр Дорошенко. Утвердясь в старой гетманской резиденции Чигирине, он отсюда рассылал своих агентов с универсалами в Левобережную Украйну и смущал казаков слухами о близком уничтожении их прав и вольностей Москвой с согласия Брюховецкого. Восточное казачество, и без того страдавшее шатостию, волновалось; а в Переяславском полку вспыхнул явный бунт: казаки убили своего полковника Ермоленка, вырубили московский гарнизон и выжгли крепость. Этот бунт был вскоре усмирен войсками, которые были посланы из Киева Шереметевым, а из Гадяча Брюховецким; захваченных коноводов бунта казнили одновременно в Киеве и Гадяче. Однако на левой стороне Днепра казачество местами отложилось от Москвы. Универсалы Дорошенка взволновали и гнездо казачества – Запорожье: противники Москвы взяли верх и выбрали единомышленного им кошевого (Рога); после чего московский стряпчий Косагов со своим небольшим отрядом принужден был уйти из Запорожья. Но Дорошенко не стал хлопотать, чтобы всю Малороссию воротить в польское подданство. Нет, он мечтал о сильном самостоятельном владении, которое равно было бы независимо и от Польши, и от Москвы и находилось бы только в даннических или вассальных отношениях к третьему соседу. Для сего он возобновил попытку Богдана Хмельницкого отдаться под покровительство турецкого султана и вновь воспользоваться всеми силами крымской орды для борьбы с поляками и москвитянами. Когда он объявил свой план правобережной казацкой старшине, та сначала с негодованием отвергла подчинение басурманам. Дорошенко сделал вид, что отказывается от гетманства, и сложил булаву. Тут полковники упросили его вновь взять булаву и быть по-прежнему их гетманом. Он немедленно послал в Царьград бить челом султану о подданстве Малороссии. Последствием сего был султанский приказ хану Адиль-Гераю помогать войском Дорошенку. Хан не посмел ослушаться. Подкрепленный татарами с Нурадином царевичем, Дорошенко двинулся на поляков и под Межибожем разбил Маховского. После того, не встречая отпора, казаки и татары осенью 1666 года рассеялись по Подолии и Галиции, грабили, разоряли и взяли огромный полон.

Но этот успех имел совсем не те следствия, на которые рассчитывал Дорошенко: общий неприятель сблизил обе враждующих за Малороссию страны, то есть Польшу и Москву, и принудил их наконец к заключению прочного перемирия.

Уже несколько раз возобновлялись со стороны московского правительства попытки к мирным переговорам с поляками; но последние предъявляли невозможные требования, и потому попытки эти были безуспешны. Только в конце 1665 года, удрученная междоусобной войной Любомирского, Речь Посполитая согласилась приступить к серьезным переговорам о мире; а восстание против поляков Дорошенка и опасность, грозившая со стороны татар и турок, располагали к тому еще более. Переговоры открылись в апреле 1666 года в деревне Андрусове, лежавшей на реке Городне в Смоленском уезде, между Смоленском и Мстиславлем. С польской стороны главным комиссаром был назначен староста жмудский Юрий Глебович, а на русской стороне уполномоченным явился известный московский дипломат окольничий А.Л. Ордин-Нащокин с товарищи. Этот Нащокин незадолго был обрадован добровольным возвращением из чужих земель своего сына-беглеца Воина, о прощении которого молил государя. Во время самых переговоров он получил от царя письмо с извещением, что сын его прощен, записан по московскому (дворянскому) списку и отпущен на житье в отцовские поместья. Переговоры и на сей раз наладились не скоро. Когда убедились в невозможности заключить вечный мир, стали говорить о перемирии. По инструкциям, полученным из Москвы, Нащокин делал уступки в Белоруссии, но стоял за Украйну; а поляки хотели скорее уступить что-либо из Белоруссии, чем из Украйны. Потом в Москве склонились к уступке Западной, или Правобережной, Украйны; но хотели удержать за собой Киев на Днепре и Динабург на Двине. Нащокину поручалось подкупить польских комиссаров. Однако поляки крепко стояли на своем. После тридцати съездов они согласились на уступку всей восточной стороны Днепра, но Киева не уступали. И даже сам Нащокин склонялся к его отдаче. Из Москвы дали знать, чтобы Киев не отдавать тотчас, а нужно настоять на известном сроке для вывода войска. Меж тем нашествие Дорошенка и татар сделало поляков сговорчивее; подействовали также и присланные из Москвы несколько десятков тысяч золотых для раздачи польским комиссарам. Наконец, на 31-м съезде в середине января окончательно составлены были статьи договора. Перемирие заключено до июня 1680 года, то есть с лишком на 13 лет, и в течение сего срока должно происходить несколько съездов для заключения вечного мира. За Москвой оставались области Смоленская и Северская; а Белорусская с Полоцком, Витебском, Динабургом и Южная Ливония возвращались Польше и Литве. Украйна разделена Днепром: Восточная закреплялась за Москвой, Западная за Польшей; но при этом очищение Киева от русского войска отложено до апреля 1669 года, то есть с небольшим на два года; а пока он с ближайшими окрестностями остался за царем. Запорожье поставлено в зависимость от обеих держав. Пленные возвращаются с обеих сторон. Крымскому хану в случае нападения на Украйну или возмущения казаков давать отпор сообща.

В октябре того же года приезжали в Москву польские послы Веневский и Бжостовский для утверждения договора и для заключения союза против угрожавших турок и татар, и тут просили государя удовлетворить обездоленную и беспокойную шляхту, лишившуюся своих имений на Украйне и в Северской земле. Возвращение их в эти имения московское правительство отклонило, и после многих разговоров согласилось уплатить им миллион нольских злотых, по московскому счету 200 000 рублей. На помощь королю против басурман обещано отправить 5000 конницы и 20 000 пехоты, а на Крым послать донских казаков с калмыками. При торжественном отпуске послов присутствовал наследник престола царевич Алексей Алексеевич. Тут Ордин-Нащокин, теперь уже боярин и посольских дел сберегатель, в речи, обращенной к послам, заранее обещал им царское согласие, если по смерти Яна Казимира они будут просить себе в короли кого-либо из царевичей Московских. Так прочно засела в голове Алексея Михайловича несчастная, хотя успевшая сделаться традиционной, идея о польской короне для своего дома. Недаром и на сей раз глашатаем ее выступил Ордин-Нащокин, который пользовался у нас доселе славой первого русского дипломата XVII столетия, благодаря поверхностному отношению историков к плодам его деятельности. Своими велеречивыми посланиями и рассуждениями о европейской политике он сумел внушить благодушному Алексею Михайловичу великое уважение к своему уму и дипломатическому искусству; а постоянным припевом о врагах и родовитых завистниках, которые стараются умалять его заслуги, как неродовитого человека, он поддерживал у царя высокое мнение об этих заслугах. А между тем, страдая полонофильством и шведофобией, именно Нащокин был в числе главных виновников огромного политического промаха, который имел такие плачевные последствия, стоил России таких страшных потерь людьми, деньгами и областями. Мы говорим об увлечении царя польской короной, о недоконченном отвоевании Украйны с частью Белой Руси, о несвоевременной войне со Швецией.

В неудачах и недостаточных для России результатах двух польских войн – недостаточных сравнительно с ее жертвами, конечно, много виноваты были известное непостоянство или шатость малороссийского казачества, частые измены его предводителей и ловкие искусившиеся в иезуитизме польские интриги. Однако, помимо невыгодного для московской культуры сопоставления ее с польской в глазах казацкой старшины, немалая доля ответственности перед историей падает и на царских политических советников, на их неумение разобраться в сложных и непривычных для москвичей отношениях Украйны, на постоянные ошибки в выборе гетманов и доверенных лиц и тому подобное. Сам Алексей Михайлович, лично и энергично выступивший на военное поприще в начале малороссийского вопроса, со времени неудачного похода под Ригу как бы охладел к воинственной деятельности и более уже не появляется на театре военных действий, предоставляя их своим воеводам, также не всегда удачно выбранным. Причем успеху этих действий большой помехой служили отсутствие их единства, отсутствие общего военачальника на месте и руководство отдельными частями войска и их движениями из отдаленной Москвы, при медленных и трудных сообщениях того времени, да еще при соперничестве воевод и местнических счетах, далеко не вышедших из употребления. Во вторую Польскую войну ко всем указанным условиям присоединились еще разные внутренние затруднения и неустройства, каковы дело Никона и связанное с ним начало церковного раскола, а также денежный кризис, произведенный по преимуществу внешними войнами и, в свою очередь, приведший к новому открытому мятежу столичной черни.

Однако и то надобно сказать, что нигде и никогда подобная история не совершалась беспрепятственно, по сочиненной программе, если решительные события не были заранее подготовлены зрелой политикой, а также целым рядом естественных условий и целесообразных мероприятий. Потому возвращение областей Смоленской и Черниговской и приобретение Левобережной Украйны с временным, но обратившимся в постоянное занятием Киева все-таки были великим шагом вперед на пути окончательного собирания Руси и послужили поворотным пунктом к решительному торжеству Москвы в ее вековой борьбе с Польшей и к неудержимому упадку сей последней. А предприятие Алексея Михайловича против шведов получило значение опыта, хотя дорогого и неудачного, но довольно полезного для будущего решения в высшей степени важного для нас балтийского вопроса. Итак, Андрусовским договором малороссийский вопрос далеко не был исчерпан; он немало еще занимал Россию при Алексее Михайловиче и его преемнике и стоил нам новых и многих жертв[22].

Заключение Андрусовского перемирия, по распоряжению правительства, праздновалось благодарственными молебнами как в самом Московском государстве, так и в Левобережной Украйне. Но здесь условия этого перемирия встречены были с неудовольствием. Формальное нарушение ее единства, то есть разделение Украйны между двумя соседними державами, вызывало среди населения чувство горького разочарования. Казачество, конечно, не сознавало при этом, что теперь юридически было подтверждено только то, что уже существовало фактически. Особенно возбуждала негодование статья, по которой древний столичный город Киев с его русскими святынями через два года вновь возвращался под польское иго. Неблагоприятное впечатление, произведенное договором, увеличило брожение умов и вообще то смутное состояние, в котором находилась тогда Украйна. Согласно с представлениями епископа Мефодия и гетмана Брюховецкого, из Москвы уже прибыли воеводы с ратными людьми и во второстепенные малороссийские города. А вместе с воеводами прибыли подьячие и писцы, которые начали переписывать земли, угодья и прочие недвижимые имущества жителей или оброчные статьи, чтобы сборы с них взимать в казну государеву. Казацкие полковники и сотники были недовольны, так как эти сборы привыкли обращать в свою пользу, вообще притеснять и грабить мещанство и крестьянство. Все казачество роптало на разрешение мещанам курить вино, так как винокурение считало своим исключительным правом. Но мещане и поспольство также возроптали, как скоро познакомились с московскими писцами и сборщиками, то есть начали терпеть от них лишние поборы и всякие притеснения. Особенно тяжелы были повинности постойная, подводная и сборы хлеба, вообще съестных припасов для ратных людей. Само собой разумеется, что правительственные агенты, начиная воеводами и кончая мелкими чиновниками, явились сюда со своими грубыми нравами и закоренелыми привычками, от которых народ стонал и в самой Великой Руси. Воеводы присваивали себе власть, нарушали местные права и привилегии и старались нажиться на счет населения. А ратные люди, плохо содержимые и полуголодные, невзирая на строгие наказы и запрещения, чинили разные обиды и насилия жителям. Андрусовским перемирием в особенности недовольно было Запорожье, ибо при замирении Москвы с Польшей ему было строго запрещено нападать на польские владения. А слухи о мирных переговорах Москвы с Крымом грозили и запрещением предпринимать походы на владения татарские и турецкие; что лишало «хохлачей» возможности «достать зипуна», по их татарскому выражению.

Всеми этими обстоятельствами искусно воспользовался Петр Дорошенко, гетман Правобережной Украйны. Чтобы вызвать мятеж и в Левобережной и соединить под своей властью оба берега, агенты его старались усилить волнение умов, ложно толковали значение Андрусовского договора и пугали заверениями, что есть еще тайные стороны сего договора, по которым Москва и Польша условились искоренить казачество. Дело открытого мятежа против Москвы начали запорожцы. В апреле 1667 года из Москвы возвращался в Крым гонец хана Адиль-Герая, который вошел с Москвой в мирные переговоры. Вместе с гонцом отправлен был к хану царский посланец стольник Лодыженский. Им пришлось проезжать мимо Запорожской Сечи в то самое время, когда там господствовала большая смута и когда стекавшиеся туда беглецы и гультяи заводили беспорядки, не слушая голоса коренных запорожцев и их выборной старшины. Когда посланцы со своей свитой переправились у Переволочны через Днепр, к ним присоединилась партия в полтораста казаков, возвращавшихся из своих зимовников в Запорожье. Двое суток они спокойно ехали вместе с посланцами, а на третью ночь внезапно бросились на татар, перерезали их, ограбили и ускакали. Лодыженский, действуя в качестве царского чиновника, приехал в Запорожье и потребовал от кошевого Ждана Рога, чтобы злодеи были сысканы и чтобы ему дан был конвой до первого крымского городка. Но по решению войсковой рады самого Лодыженского с подьячим Скворцовым и свитой задержали, а царские грамоты и посланную с ним казну отобрали. Лодыженский отправил немедля донесение в Москву и к гетману Брюховецкому. Прочитав отобранный у посланца наказ о переговорах с ханом, старшина усмотрела в них угрозу казачеству и с этим толкованием сообщила наказ гетману. Последний не спешил освобождением чиновника и только спустя месяц по строгому требованию из Москвы написал наконец в Сечь приказ отпустить Лодыженского, возвратить все отобранное и проводить его до городка Шекерменя. В Сечи собралась шумная рада. Своевольные казаки взяли верх, свергли Рога и поставили кошевым Васютенко. Последний во главе нескольких десятков запорожцев сел на суда с Лодыженским и его свитой для их охраны. Но едва они отъехали от Сечи, как ватага человек в 500 заскакала спереди и велела лодкам пристать к берегу. Тут они раздели всех московских людей донага и, заставив их бросаться с берега в воду и спасаться вплавь, принялись стрелять в них из пищалей. Некоторые, в их числе и Лодыженский, были тотчас убиты; другие, в том числе один поручик, один прапорщик и несколько солдат, доплыли до другого берега; тогда разбойники догнали их на лодках и перебили. От смерти успели спастись и прибежать в Сечь подьячий Скворцов и еще пять человек. Такое варварское убийство царских посланцев и явный бунт хотя и были с негодованием встречены старыми запорожцами, но они ничего не могли сделать против своевольников, подстрекаемых агентами Дорошенка. А кошевой потом писал Брюховецкому, что государь должен простить запорожцев, иначе они соединятся с Дорошенком и татарами и пойдут на государевы украйны. И Брюховецкий в таком именно смысле говорил стольнику Кикину, назначенному для расследования дела.

Тщетно московское правительство отправляло на Украйну своих посланцев и увещательные грамоты всему Войску Запорожскому. Возбуждение против московских ратных людей на левом берегу увеличивалось, подстрекаемое теми же агентами Дорошенка; последнему помогал митрополит Иосиф Тукальский, по его просьбе возвращенный из ссылки вместе с Гедеоном Хмельницким и проживавший теперь в гетманской резиденции – Чигирине. И гетман, и митрополит хлопотали о воссоединении под своей властью обеих половин Украйны. А в Москве по-прежнему не имели ясного представления об истинных обстоятельствах и запутанных личных отношениях и продолжали усложнять дела собственными промахами.

Известный нам епископ Мефодий, блюститель Киевской митрополии, и епископ Черниговский Лазарь Баранович были вызваны в 1666 году в столицу, чтобы принять участие в церковном соборе, судившем Никона; они пробыли там около года. Ученый Баранович, привезший с собой свое сочинение «Меч духовный», посвященное государю, удостоился самого лучшего приема и щедрых наград; причем его черниговская кафедра была собором возведена на степень архиепископии. А Мефодий, бывший дотоле усердным агентом царского правительства на Украйне, наоборот, встретил на сей раз холодный прием и отказ в разных его ходатайствах. Так по его же проекту в соседней с Украйной Белгородской области учреждена была архиерейская кафедра со степенью архиепископии; но отдана она была не Мефодию, а приехавшему из Сербии митрополиту Феодосию; между тем андрусовское условие об отдаче Киева через два года грозило ему лишением блюстительства митрополии. Мефодию даже отказали в соболиной казне, которую он просил для раздачи своим помощникам в охране московских интересов. Во-первых, он охладил расположение и доверие к себе своим явным несочувствием самой идее о подчинении Киевской митрополии московскому патриарху и поставлении на сию митрополию кого-либо их московского духовенства. А затем не только гетман Брюховецкий продолжал присылать на него разные доносы и обвинения, более или менее преувеличенные, но и киевский воевода П.В. Шереметев также стал отзываться о нем неблагоприятно. Обвиняя его в постоянных происках, гетман писал, будто на Украйне стало гораздо спокойнее во время Мефодиева отсутствия. Новый начальник Малороссийского приказа А.Л. Ордин-Нащокин (ведавший и посольский приказ) показывал явное недоверие Мефодию, который продолжал сообщать получаемые им известия из Малороссии и предлагать разные меры для ее успокоения и противодействия интригам Дорошенка. Мефодий крайне недовольным воротился на Украйну в свой Нежин (а не в Киев); это недовольство еще усилилось, когда он узнал, что московское правительство начатые Мефодием тайные сношения с Дорошенком (для отклонения его от союза с басурманами надеждой на отдачу ему и левобережной булавы) поручило теперь продолжать не ему, Мефодию, а печерскому архимандриту Иннокентию Гизелю. Тогда он решил помириться и сблизиться со своим врагом Брюховецким, который после убиения Лодыженского также мог жаловаться на утрату к нему расположения и доверия со стороны московского правительства, которую ясно выражал ему тот же начальник малороссийского приказа, то есть Ордин-Нащокин. По приглашению гетмана Мефодий приехал к нему в Гадяч, и тут бывшие враги не только подружились, но и скрепили свою дружбу помолвкой гетманского племянника на дочери Мефодия. Последний сообщил гетману о тайных сношениях Москвы с Дорошенком и Тукальским, которые грозили Брюховецкому потерей гетманства в пользу его соперника Дорошенка, а Мефодию потерей блюстительства в случае водворения Тукальского в Киеве. Сношения эти в то время велись главным образом из Переяслава стольником Тяпкиным, доверенным лицом Ордина-Нащокина. Но Дорошенко предлагал подчиниться великому государю на условиях неисполнимых; так как требовал уничтожения Андрусовского договора, возвращения казакам всех старых прав и вольностей, вывода московских воевод и ратных людей из малороссийских городов, смещения Брюховецкого, чтобы Дорошенке быть гетманом обеих сторон Днепра, и признания Тукальского киевским митрополитом. Очевидно, Дорошенко мечтал быть вторым Богданом Хмельницким. Тяпкин, действовавший по инструкциям Ордина-Нащокина, ничего положительного не обещал, но и ни в чем решительно не отказывал, а тянул переговоры, стараясь выиграть время. Но этот нехитрый маневр московской или ордин-нащокинской дипломатии не ввел в заблуждение Дорошенко и только ускорил бедственные события.

В Малороссию пришли к духовным и мирским властям грамоты из Москвы, извещавшие о намерении государя приехать в Киев помолиться угодникам, а наперед себя для приготовления пути послать боярина Ордина-Нащокина с ратными людьми. Дорошенко и Тукальский ловко воспользовались этим известием и распространили такое толкование. Ордин-Нащокин (вообще не любимый в Малороссии) идет с большой ратью, чтобы отдать Киев полякам, а казачество истребить огнем и мечом. Как ни было нелепо это толкование, но оно не замедлило усилить тревогу и волнение умов на Украйне. Особенно встревожился Брюховецкий; не любимый народом, потерявший расположение Москвы, подстрекаемый Мефодием, он счел свое положение отчаянным и совсем потерял голову. И этим обстоятельством также воспользовались Дорошенко и Тукальский. Дорошенко, вообще попрекавший Брюховецкого тем, что он старые казацкие права и привилеи продает Москве, теперь, в подтверждение Мефодиевых разоблачений, сообщил Ивану Мартыновичу, будто московское правительство предложило ему, Дорошенку, и гетманство восточной стороны. Брюховецкий поверил и вошел в заговор с правобережным своим соперником, условившись перебить московских ратных людей в малороссийских городах и отдаться под покровительство Турции; причем подана была надежда, что Дорошенко откажется от своего гетманства и Брюховецкий будет единым гетманом. В январе 1668 года он собрал в Гадяче на тайную раду левобережных полковников: нежинского Мартынова, черниговского Самойловича, полтавского Кублицкого, переяславского Райча, мирогородского Апостоленко, прилуцкого Горленко и с правого берега киевского Дворецкого. Тут гетман убедил их в необходимости начать всеми мерами очищение городов от московских ратных людей, на чем они обоюдно присягнули.

В феврале 1668 года заговорщики приступили к делу. Первый почин взял на себя сам Брюховецкий. Он послал сказать сидевшему в Гадяче воеводе Огареву, чтобы со своими людьми уходил вон из города. У воеводы было всего 200 человек, и притом здесь не было внутреннего замка или крепости, в которой они могли бы обороняться. Воевода подчинился требованию; но ворота города оказались запертыми, и тут казаки бросились на малочисленный московский отряд. После отчаянной схватки казаки одолели: большая часть москвитян была перебита; остальные с раненым воеводой взяты в плен; жену воеводы изувечили и отдали в богадельню. После такого дикого подвига Брюховецкий разослал универсалы, приглашавшие и другие города следовать примеру Гадяча, оправдывая себя мнимыми замыслами Москвы разорить Украйну и истребить ее население. Послал он просьбу и на Дон, призывая встать против московских бояр, которые, вошедши в дружбу с ляхами, будто замышляют истребить также донское казачество; причем грамота указывала на жестокое и незаконное свержение в Москве святейшего патриарха (Никона) и увещевала донцов держаться в единении с «господином» Стенькой (Разиным), начавшим тогда свой знаменитый бунт. Домовитая часть донского казачества не откликнулась на призыв Брюховецкого; зато в малороссийских городах началось восстание против москвитян, и некоторые гарнизоны были истреблены или забраны в плен казаками; например, в Сосницах, Прилуках, Батурине, Глухове, Стародубе. В Новгороде-Северском погиб воевода Квашня после геройской обороны; другие воеводы также мужественно оборонялись и успели отсидеться, как то: в Переяславе, Нежине, Остре, Чернигове. Между тем подоспели подкрепления с князьями Константином Щербатовым и Григорием Ромодановским, которые начали бить казацкие ополчения, разорять села и деревни и осаждать возмутившиеся города. Дорошенко недолго притворялся с Брюховецким и скоро потребовал от него отдачи гетманской булавы. Потерявший голову Брюховецкий обругал соперника и отправил к турецкому султану бить челом о своем подданстве и присылке помощи. По приказу султана в Гадяч явился отряд татар, которые, конечно, дорого обошлись скупому Брюховецкому. Присоединив их к своим полкам, он двинулся против московских воевод. Но по пути ему пришлось встретиться с самим Дорошенком, который переправился на левую сторону и снова потребовал выдать гетманские знаки, то есть булаву, знамя, бунчук и, кроме того, армату и пушки. Брюховецкий думал упорствовать; но собственные его казаки перешли на противоположную сторону и заодно с правобережными принялись грабить гетманский обоз. Сам он был схвачен, приведен к своему сопернику и отвечал молчанием на его упреки; а затем, по знаку Дорошенка, целая толпа набросилась на несчастного и варварски забила его до смерти. Так в июне 1668 года погиб этот честолюбец, показавший много хитрости и ловкости для достижения гетманской булавы, но оказавшийся совершенно неспособным, чтобы удержать ее в своих руках.

Провозгласив себя гетманом всего войска Запорожского, Дорошенко с казаками и татарами двинулся на князя Ромодановского, осаждавшего город Котельну. Ромодановский отступил к Путивлю. Разграбив предварительно скарб Брюховецкого в Гадяче, Дорошенко также пошел к Путивлю; но дорогой пришло к нему известие об измене собственной жены. Казацкий гетман был так поражен этим известием, что оставил войско своему наказному гетману и ускакал к себе в Чигирин. После его отъезда ушли домой и татары, уводя с собой большой полон. Тогда князь Ромодановский снова перешел в наступление на Восточной Украйне и начал освобождать от осады державшиеся в некоторых городах русские гарнизоны. Черниговский полковник Демьян Многогрешный, названный наказным или северским гетманом, не мог ему противостоять, и тем более, что на левой стороне повторилось движение в пользу Москвы – движение, особенно производимое белым духовенством и мещанами. Как ни старались сторонники Дорошенка возбуждать население против московских воевод и ратных людей, однако тягости от последних казались мещанам более легкими сравнительно с насилиями и хищничеством казацкой старшины и полковников; а белое духовенство не сочувствовало стремлениям украинских епископов, архимандритов, игуменов, примыкавших по своим интересам к казацкой старшине. Среди белого духовенства, как выше замечено, особенно усердствовал московскому правительству нежинский протопоп Семен Адамович. Пресловутый блюститель Киевской митрополии епископ Мефодий был захвачен казаками Дорошенка и под стражей отвезен в Чигирин. Соперник его Иосиф Тукальский велел снять с него архиерейскую мантию и заточить в Уманский монастырь. Но Мефодию удалось убежать оттуда в Киев. Тут он попытался воротить себе доверие московского правительства доносами на сношения киевского черного духовенства с Дорошенком и Тукальским. А это духовенство, в свою очередь, выставляло его главным виновником измены, учиненной Брюховецким. Воевода Шереметев, чтобы избавиться от сего беспокойного человека, отослал его в Москву; там его заключили в Новоспасский монастырь, где он и умер.

Демьян Игнатович Многогрешный задумал воспользоваться обстоятельствами в свою пользу, то есть стал домогаться для себя гетманства. Он вступил в переговоры с московским правительством о возвращении в его подданство Восточной Украйны; но при этом просил утвердить за ней права и вольности, которые были установлены при Богдане Хмельницком, и вывести московских воевод. Посредником в сих переговорах явился черниговский архиепископ Лазарь Баранович, который поддерживал его просьбу и умолял царя согласиться на нее ради того, чтобы все казачество не обратилось в мусульманское подданство. С такими просьбами приехало в Москву посольство от Многогрешного и Барановича в январе 1669 года. Но протопоп Адамович извещал о действительном состоянии умов и о том, что ни войско, ни горожане отнюдь не добиваются вывода московских воевод. По решению государя была назначена черная казацкая рада в начале марта в Глухове, куда прибыли и московские уполномоченные: князь Григорий Ромодановский, стольник Артамон Матвеев и дьяк Богданов. Многогрешный и старшина несколько дней препирались с ними о своих правах и вольностях и выводе московских воевод. Наконец, сговорились и подписались на том, чтобы воеводы с ратными людьми оставались в Киеве, Переяславе, Нежине, Чернигове и Остре; чтобы число реестровых казаков было 30 000 с жалованьем по 30 золотых польских в год (а гетману и старшине, конечно, особое приличное жалованье); чтобы взамен частых посланцев гетману иметь в Москве ежегодно сменяющееся выборное лицо; чтобы казацкие дворы были свободны от постоя ратных людей; чтобы гетман, хотя и выборный, не мог быть сменен без царского указа, а резиденцию свою имел в Батурине и прочее. После того рада собралась на площади перед собором и на вопрос, кого хочет в гетманы, выкрикнула Демьяна Игнатовича.

Так смута, учиненная Дорошенком и Брюховецким, только вновь подтвердила неудержимое тяготение Левобережной Украйны к Московскому государству. И Дорошенко, несмотря на свою популярность между казаками, оказался бессильным помешать ее воссоединению с Москвой.

Со своей стороны и Польша не в состоянии была воссоединить с собой всю предоставленную ей Андрусовским договором Западную Малороссию, то есть смирить непокорного Дорошенка, получавшего помощь от татар. Польские гарнизоны держались только в некоторых пунктах, каковы в особенности Белая Церковь и Каменец-Подольский. Но около того времени здесь во главе польского войска явился польный коронный гетман знаменитый Ян Собеский, который с небольшими силами умел давать отпор многочисленным неприятелям. В конце сентября 1667 года в местечке Подгайцах он был окружен казаками Дорошенка и татарами Калги– и Нурредин-салтанов. Если верить польским источникам, поляков было около 8000, а неприятелей около 100 000. Когда осада угрожала затянуться, а у поляков уже истощились все запасы, к осаждающим пришла весть, что Серко бросился в Крым и что запорожцы производят там страшное опустошение. А тут еще Собеский искусно пустил слух о движении к нему на помощь самого короля. Встревоженные царевичи склонились к заключению мира. К нему же принужден был приступить и Дорошенко, который снова присягнул на верность польскому королю. Подгаецкий договор очень прославил Собеского и доставил ему большую гетманскую булаву.

В то же время уже распространились слухи о намерении Яна Казимира сложить с себя злополучную корону, которая особенно стала тяготить его после кончины энергичной его супруги Марии Гонзаги. И слухи эти снова оживили при московском дворе несчастный вопрос об избрании на польский престол. На сей раз, впрочем, Алексей Михайлович имел в виду не себя лично, а своего старшего сына и наследника Алексея Алексеевича. По-видимому, несбыточную мечту на избрание поддерживал все тот же близорукий московский дипломат Ордин-Нащокин, в качестве начальника Посольского приказа получивший титул «болыпия печати и государственных великих дел сберегатель». При своем известном по-лякофильстве он как бы совсем упускал из виду непреоборимое препятствие со стороны вероисповедной: ни Польша не могла выбрать на престол не католика, ни русский царевич не мог изменить православию. Тем не менее московское правительство через своих посланцев вновь завязало с некоторыми польскими и литовскими сановниками бесплодные переговоры об избрании, сопровождая их подарками сороков соболей. При подтверждении Андрусовского перемирия в Москве было условлено, чтобы в июне 1668 года уполномоченные русские, польские и шведские собрались на съезд в Курляндии для заключения торгового договора между тремя соседними державами. В конце мая сего года на условленный съезд отправился Ордин-Нащокин, напутствуемый молебнами и благословениями патриархов; ему государь вручил на дорогу свою домовую икону Спаса Вседержителя и сам проводил его за Тверские ворота. Очевидно, на предстоявший съезд возлагались большие надежды по вопросу о кандидатуре московского царевича. Но дело окончилось самым неожиданным образом: съезд просто не состоялся за неприбытием уполномоченных не только шведских, но и польских.

В начале сентября 1668 года на варшавском сейме совершилось торжественное отречение Яна Казимира, сопровождавшееся трогательными речами и слезами всего собрания. После того он еще около года оставался в Польше, переезжая с места на место; причем мог воочью убедиться в непостоянстве польской шляхты, которая, несмотря на слезное с ним прощание своих представителей, теперь при встрече с бывшим королем и шапок своих не ломала. Затем он уехал во Францию и умер там аббатом Неверского бенедиктинского монастыря (1672 г.). В наступившую после его отречения выборную агитацию в числе кандидатов было выставлено имя московского царевича Алексея Алексеевича: но теперь уже сам Ордин-Нащокин посоветовал царю отказаться от сей кандидатуры: она требовала огромных расходов на подкупы, но не обещала успеха; ибо, кроме вероисповедного вопроса, возбуждала еще вопрос об уступке полякам Смоленской области.

Долго тянулось на сей раз польское междукоролевье с его борьбой партий, которые выставили трех иноземных кандидатов: герцогов Нейбургского и Лотарингского и принца Конде. Наконец, на избирательном варшавском сейме в июне 1669 года совершенно неожиданно был выбран человек, о кандидатуре которого дотоле мало кто и слышал. То был Михаил Вишневецкий, сын знаменитого Еремии. Кроме общего нерасположения шляхты иметь на престоле иноземца, на сей выбор очевидно повлияла благородная память об отце Михаила, бывшем, как известно, грозой казаков, восставших против польского владычества. Это показывает, что потеря Украйны и вообще малороссийские дела затрагивали самую чувствительную струну в шляхетских сердцах. Но, по личному ничтожеству Михаила, выбор короля на сей раз оказался одним из самых неудачных.

В это время несчастная Малороссия была раздираема междоусобными войнами за гетманство. Пресловутый Дорошенко не мог даже удержать за собой в целости ее западную половину. Соперником ему выступил некто Суховеенко, молодой писарь в Запорожье. Он увлек за собой часть запорожцев и сумел добиться для себя гетманского титула от крымского хана, от которого получил и войско на помощь. (Татары охотно поддерживали казацкие междоусобия.) Часть правобережных полков и даже некоторые из левобережных признали его своим гетманом. Не получая помощи от поляков, Дорошенко попытался снова завести переговоры с Москвой о своем подданстве на условиях Богдана Хмельницкого; но эти переговоры ни к чему не привели, ибо московское правительство прежде всего не думало нарушать постановления Андрусовского перемирия, по которым западная сторона оставлена за Польшей. Тогда Дорошенко обратился с настойчивой просьбой к турецкому султану о формальном принятии Украйны под свою руку. Занятая войной с венецианцами, Турция не могла оказать помощь Дорошенке собственным войском. Султанский чауш прибыл к нему с гетманскими клейнодами в то именно время, когда Суховеенко с казацкими полками и крымскими царевичами сильно теснил Дорошенко. По требованию чауша царевичи покинули Суховеенка. На помощь Дорошенке пришла орда Белгородская, которая подчинена была не хану Крымскому, а паше Силистрийскому. Между тем Суховеенко сложил с себя гетманство и передал его уманскому полковнику Михаилу Ханенке; последний признал себя подданным Речи Посполитой и продолжал борьбу с Дорошенком; снова призвав на помощь крымцев, он осадил соперника, принужденного запереться в Стеблеве. Но Серко помог Дорошенке взять верх. Ханенко и Суховеенко ушли на Запорожье; а принявший их сторону и снявший с себя монашеское платье Гедеон или Юрий Хмельницкий попал в плен и был отослан в Царьград, где его засадили в Семибашенный замок.

Пока происходили эти события, между Москвой и Польшей шли переговоры о более тесном сближении и о заключении вечного мира. Но тут выступил на передний план вопрос о предварительной отдаче Киева полякам. Уполномоченные обеих сторон съехались в Мигновичах. С московской стороны вел переговоры все тот же Ордин-Нащокин, который жил в Мигновичах еще с марта 1669 года и оттуда следил за выбором нового польского короля. Гораздо позднее его прибыли сюда комиссары с польской стороны: Ян Гнинский, Николай Тихановецкий и Павел Бжостовский. Съезд уполномоченных открылся не ранее конца сентября. Поляки потребовали не только исполнения Андрусовского договора относительно Киева, но и возвращения всего, что было приобретено Москвой по сему договору. О последнем требовании Нащокин не хотел и говорить. Но относительно Киева пришлось толковать долгое время и оттягивать решение вопроса. События ясно указывали, какое важное значение имел этот город для всего малороссийского вопроса и как Восточная Украйна волновалась при одной мысли о возможности его возвращения полякам; а в церковном отношении, как митрополичья кафедра, он оказывал бы самое неблагоприятное влияние на всю Украйну, если бы снова очутился в руках поляков. Поэтому московское правительство и прежде неоднократно давало понять местному духовенству и старшине, что оно не намерено возвратить Киев полякам, а Нащокин получил теперь инструкцию всякими способами отклонять вопрос о сдаче. Главной отговоркой служило общее смутное состояние Украйны и захват Дорошенком некоторых украинских городов на московской стороне (Остра, Козельца, Барышполя и др.). Московские уполномоченные, кроме того, нашли возможность придраться к неким оскорбительным «листам» и «пашквилю», напечатанным тогда в Польше против Московского государства, и выставили их нарушением Андрусовского договора, обязавшего Польшу и Россию быть в дружеских, союзных отношениях. Переговоры затянулись до марта 1670 года. Как ни упорно требовали поляки сдачи Киева, но надвигавшаяся тогда опасность со стороны Турции, расстроенное состояние самой Польши и бездеятельность нового короля привели их к уступчивости; вопрос о Киеве был отложен, а прочие статьи Андрусовского перемирия подтверждены, и возобновлено обоюдное обещание стоять общими силами против басурман.

Долгое пребывание Ордина-Нащокина в Мигновичах было последней его службой в качестве царского посла и уполномоченного. В это время его значение первого дипломатического дельца и доверие к нему государя сильно пошатнулись и вместе с его должностями переходили к новому царскому любимцу, Артамону Сергеевичу Матвееву. Уже в октябре 1669 года, когда Нащокин пребывал в Мигновичах, бывший дотоле в его ведении малороссийский приказ передан Матвееву, пожалованному званием думного дворянина. Это назначение произвело благоприятное впечатление в Малороссии, где уже успели оценить Матвеева за его приветливый характер и постоянную готовность оказывать услуги украинским деятелям; тогда как упрямый, жесткий в обращении Нащокин вооружил против себя малороссов, так же как он успел вооружить в Москве и своих подчиненных, в особенности дьяков. Своими политическими рассуждениями и длинными наставительными посланиями, написанными витиеватым невразумительным языком, он успел наскучить уже самому царю, и тем более, что эти послания почти всегда были пересыпаны указаниями на его усердную и полезную службу, а также вечными жалобами на происки и козни придворных врагов и завистников. А между тем царь уже мог из разных опытов убедиться, что политические проекты и рассуждения его канцлера (как величали Нащокина иноземцы) на деле большей частью не оправдывались. Особенно усердно предавался он всяким посланиям в Москву и докладным запискам во время своего годового пребывания в Мигновичах, где имел много свободного времени. Но в то же время приходили из Малороссии разные на него жалобы, более или менее основательные. Так, архимандрит Киево-Печерской лавры Гизель сетовал на то, что его секретные донесения о делах Украйны Нащокин показывал польскому послу Веневскому, бывшему в Москве в конце 1667 года для подтверждения Андрусовского договора. А во время съезда в Мигновичах осенью 1669 года польские комиссары составили с согласия Нащокина воззвание к Дорошенку, причем говорилось, что король всем казакам обеих сторон Днепра вины их прощает и разрешает прислать депутацию на съезд. С этим воззванием они послали прапорщика Крыжевского, который дорогой показал его разным лицам; из него стали выводить заключение о намерении воротить Восточную Украйну под власть короля; что произвело немалое волнение в умах; особенно оскорбился гетман Многогрешный, находя тут обращение только к Дорошенку, а свое имя даже неупомянутым. Затем Нащокин усердно, но неискусно преследовал мысль о подчинении Киевской митрополии московскому патриарху; во время своего пребывания в Мигновичах он вошел в тайные сношения с Иосифом Тукальским, обещая признание за ним Киевской митрополии на условии сего подчинения; причем даже не спрашивал согласия из Москвы, где уже перестали думать о Тукальском, убедись в его неискренности и в том, что его нельзя отделить от Дорошенка. Мало того, Нащокин не соблюдал должной осторожности при сих тайных сношениях; любя окружать себя людьми польской культуры, он взял к себе в службу того православного шляхтича (Лубенка), который привозил ему письма Тукальского; а этот шляхтич разболтал о письмах опять в смысле намерения Москвы возвратить полякам Левобережную Украйну, что еще более усилило в ней тревожные толки и вызвало потом формальную жалобу гетмана Многогрешного. Вообще поведением Нащокина царь был настолько недоволен, что, когда тот в марте 1670 года приехал с посольского съезда, ему велено было поставить сопровождавший его на съезд образ Спаса в церкви Дорогомиловской слободы, а самому ехать к себе на двор и ждать царского указа.

Ордин-Нащокин, рассчитывая на доброту государя, отказался исполнить его повеление под предлогом, что такая явная немилость будет сочтена поляками за неутверждение заключенного им мирного докончания и, следовательно, принесет большой вред государству. Расчет его оказался верен: государь сам выехал встретить образ Всемилостивого Спаса, причем пожаловал посла к своей руке и похвалил его службу. Это не избавило, однако, Нащокина от дальнейших неприятностей. Ему предложены были допросные пункты относительно его действий по малороссийским делам, и он принужден был оправдываться. Нащокин некоторое время продолжал еще составлять запутанные проекты и подавать докладные записки о мерах к успокоению Малороссии и добиваться их обсуждения в царском совете; но политическая роль его скоро окончилась. В феврале следующего, 1671 года, после брака царя с Натальей Кирилловной, Артамон Сергеевич Матвеев получил в свое ведение и Посольский приказ. Чтобы смягчить отставку Ордина-Нащокина, царь назначил его главой большого посольства в Польшу, со званием ближнего боярина. Но и по сему поводу он не преминул подать пространный доклад, наполненный личными сетованиями и требованиями самых широких полномочий, – доклад, возбудивший большое неудовольствие у царя и его ближайших советников. Из них Матвеев как начальник Посольского приказа составил для Нащокина наказ, строго определявший сферу его полномочий. Тогда он стал отказываться от посольства под предлогом болезни, и его охотно уволили. Вместе с тем и самое посольство было направлено теперь не в Варшаву, а на границу в известное Андрусово. Потеряв все свое придворное влияние и значение, Ордин-Нащокин в конце того же 1671 года испросил у царя разрешение поступить в монастырь. Он удалился в свой родной Псковский край, где в Крыпецкой пустыни в феврале 1672 года постригся в монахи под именем Антоний.

Меж тем малороссийская смута, вновь поднятая Дорошенком, не прекращалась. Его попытка вооруженной рукой захватить Левобережную Украйну встретила успешный отпор со стороны Многогрешного. Тогда он против последнего пустил в ход разные интриги. По мысли Дорошенка, преданный ему митрополит Тукальский своими жалобами на отнятие Многогрешным церковных имуществ у духовенства добился в Константинополе того, что вселенский патриарх отлучил левобережного гетмана от церкви. Но московское правительство вскоре посланную патриарху милостынею и своим ходатайством побудило снять это отлучение. Дорошенко теперь прибег к другому образу действия, именно к тому, который так удался ему в отношении Брюховецкого. Оставив по наружности всякую вражду, он завел с Многогрешным дружеские сношения и начал постепенно возбуждать его неудовольствие против Москвы. Простодушный или, точнее, умственно ограниченный Многогрешный пошел на эту удочку. А поводов к сему неудовольствию у него оказалось достаточно, хотя московское правительство продолжало оказывать ему милостивое внимание, жаловать маетности, посылать подарки и тому подобное. Но оно, во-первых, отказало в его просьбе о возвращении в Малороссию епископа Мефодия; во-вторых, не разрешило прислать на съезд Нащокина с польскими комиссарами казацких депутатов, вопреки Глуховскому договору; в-третьих, слишком добросовестно исполняя статьи Андрусовского договора, оно не решалось принять военные меры против польских нападений и грабежей, чинимых особенно в монастырских имениях почти под самым Киевом. Чтобы удовлетворить гетмана, правительство дозволило ему прислать в Москву депутатов для присутствия при переговорах с польским посольством, во главе которого стоял Ян Гнинский. Многогрешный прислал киевского полковника Солонину с товарищами; но польские послы воспротивились их присутствию при переговорах, что еще более усилило неудовольствие и толки о намерении царя возвратить полякам левый берег. Переяславский полковник Дмитрашко Райча затеял бунт против гетмана; хотя последний успел подавить этот бунт, но был оскорблен отказом киевского воеводы князя Козловского прислать ему отряд на помощь под предлогом неимения о том указа.

Всеми сими обстоятельствами Дорошенко и Тукальский ловко воспользовались и начали уже склонять Многогрешного к измене царю и подданству султану, подавая ему виды на правобережное гетманство после смерти его, то есть Дорошенка. До московского правительства доходили слухи об этих тайных сношениях; сначала оно не придало им значения, так как сам Многогрешный сообщил ему о первых присылках из Чигирина. Но московские воеводы доносили, что они замечают среди казаков какое-то необычное движение, какие-то приготовления и продолжение слухов о намерении государя выдать полякам Восточную Украйну. Мало того, теснимый одно время поляками и своим соперником Ханенком, Дорошенко просил помощи у Многогрешного и получил ее. Не без участия Дорошенка и Тукальского пущен был слух, что государь намерен сменить Многогрешного, а на его место поставить полковника Солонину, находившегося тогда в Москве. Жадный к стяжаниям, как и предшественник его, притом грубый в обращении, Многогрешный страдал еще страстью к вину, а в пьяном виде он был очень вспыльчив и дерзок на язык; причем нередко принимался бранить Москву и грозить, что найдет себе другого государя, намекая на турецкого султана; на противоречащих ему бросался с обнаженной саблей. Напрасно архиепископ Лазарь Баранович, вновь сделавшийся блюстителем митрополии, убеждал гетмана письменно, а известный протопоп Адамович лично, чтобы он не верил слухам. Напрасно и начальник Малороссийского приказа А.С. Матвеев употреблял разные меры и отправлял посланцев с грамотами, чтобы успокоить Многогрешного. Дело кончилось тем, что в ночь на 13 марта 1672 года в Батурине старшина, с обозным Петром Забеллой во главе, сама схватила Демьяна Многогрешного и отправила его в Москву с генеральным писарем Мокриевичем и протопопом Адамовичем, ссылаясь на то, что необходимо было предупредить междоусобное кровопролитие, так как гетман уже решил выступить в поход и соединиться с Дорошенком. Брат Демьяна Василий, полковник Черниговский, пытался спастись бегством. Сначала он обратился за помощью к архимандриту Черниговско-Елецкого монастыря Иоанникию Голятовскому; но тот не допустил его спрятаться в своем монастыре. Тогда Василий, переодетый в монашеское платье, пришел в Киево-Братскую обитель, где и открылся ее игумену и ректору киевских школ Варлааму Ясинскому. Ввиду строгих поисков беглеца игумен, опасаясь навлечь на себя опалу, сообщил о том киевскому воеводе князю Козловскому, который немедленно велел схватить Василия Многогрешного и под сильным конвоем отправить в Москву. Здесь обоих братьев подвергли допросу с пристрастием, то есть с пыткой; после чего они были приговорены к отсечению головы; но у самой плахи их помиловали и затем сослали в Сибирь вместе с женами и детьми. Туда вслед за ними отправили и знаменитого атамана Серко: он вздумал добиваться гетманского достоинства; тогда его соперники и завистники поспешили обвинить его в изменнических замыслах, схватили и отправили в Москву.

В июне того же 1672 года в Казачьей Дуброве (между Путивлем и Конотопом, в 15 верстах от Путивля), в присутствии боярина Ромодановского и его ратных людей, а также архиепископа Лазаря Барановича, происходила генеральная рада для выбора гетмана. Вольными голосами выбран был генеральный судья Иван Самойлович, сын священника, переселившегося с Правобережной Украйны на Левобережную. Тотчас ему вручили булаву, знамя и бунчук. А затем архиепископ Баранович вместе с протопопами Адамовичем и Лежайским облачились в ризы и отслужили благодарственный молебен; причем архиепископ привел новоизбранного гетмана к присяге на верную службу государю. Боярин Ромодановский позвал к себе в шатер духовенство, нового гетмана и старшину и угощал их обедом. Тогда же московским ратным людям и казакам объявлена только что прибывшая радостная весть о том, что 30 мая царю Алексею Михайловичу вторая его супруга Наталья Кирилловна родила сына Петра Алексеевича. Торжество закончилось раздачей царских подарков духовенству, гетману, десяти левобережным полковникам и всей старшине казацкой; их дарили деньгами и соболями[23].

VI

Исправление книг и обрядов. Дело Никона

Влияние киевских ученых. – Кружок ревнителей просвещения и благочестия. – Ртищев и Андреевский монастырь-школа. – Вопрос о двуперстии и единогласии. – Грекофильство Никона. – Посылка Арсения Суханова на Восток и приобретение греческих рукописей. – Протопопы Неронов, Аввакум и другие противники Никоновых исправлений. – Крутые меры патриарха. – Ссылка и раскаяние Неронова. – Властолюбие и любостяжание Никона. – Построенные им монастыри. – Охлаждение к нему царя. – Столкновение его с Б.М. Хитрово, торжественное отречение от патриаршества в Успенском соборе и удаление в Воскресенский монастырь. – Церковный собор 1660 года. – Строптивое поведение Никона. – Денежный кризис и медная монета. – Новый народный мятеж и его жертвы

Начавшееся при Михаиле Федоровиче исправление церковных книг, безуспешные прения о вере с лютеранами в Москве по поводу сватовства принца Вальдемара и ясно обнаруженное при сем превосходство южноруссов в деле образования побуждали лучших московских людей все более и более обращаться к киевской книжной словесности и киевским ученым. При московском дворе уже с самого начала Алексеева царствования образовался кружок ревнителей просвещения из духовных и светских лиц; из духовных к нему принадлежали патриарх Иосиф и царский духовник Стефан Вонифатьев, а из светских сам Алексей Михайлович и любимый его постельничий Федор Михайлович Ртищев; сему кружку сочувствовал и боярин-временщик Борис Иванович Морозов; к нему же примкнул и будущий патриарх Никон. Из книг, напечатанных в это время, наибольшую известность приобрела так называемая «Книга о вере», сочиненная игумном киевского Михайловского монастыря Нафанаилом против униатов (в 1644 г.), переведенная теперь с белорусского на великорусское наречие и изданная попечением Стефана Вонифатьева. Убедясь в неудовлетворительности старых славянских переводов, кружок ревнителей пришел к мысли вновь перевести Библию с греческого языка на славянский. Для этого дела Алексей Михайлович обратился в Киев к митрополиту Сильвестру Коссову с просьбой прислать в Москву нескольких известных ученых. Митрополит исполнил просьбу. В 1649 и 1650 годах в Москву прибыли такие ученые знатоки греческого и латинского языков, как Епифаний Славинецкий, инок Киево-Братского монастыря, и Дамаскин Птицкий, инок Киево-Печерской лавры.

Около того же времени Федор Ртищев, движимый жаждой просвещения, с благословения патриарха Иосифа устроил на собственные средства монастырь-школу недалеко от Москвы, близ церкви Андрея Стратилата и поселил здесь до тридцати иноков, вызванных из разных малороссийских монастырей для того, чтобы они обучали желающих греческой и славянской грамматике, риторике и философии, а также принимали бы участие в исправлении книг. Сам Ртищев, по словам его жития, днем отправлял царскую службу, а вечера до глубокой ночи проводил в своем Андреевском монастыре, учась греческой грамоте или беседуя с учеными старцами. Между молодыми людьми нашлось немало охотников учиться в сем монастыре; а некоторые, поощряемые Морозовым и Ртищевым, отправлялись в самый Киев, чтобы там доучиваться латинскому языку. Но эти образовательные стремления не обошлись без толков и подозрений со стороны некоторых ревнителей русского благочестия, опасавшихся еретической заразы от знакомства с греческой и латинской грамотой. Даже про Б.И. Морозова такие ревнители говорили, что он только для виду держит при себе отца духовного, а сам жалует киевлян и вместе с ними уклонился к ересям. Распространение латинствующей унии и польского влияния в Западной Руси, естественно, подвергало сомнению чистоту православия киевского духовенства в глазах многих москвичей. Но такого же сомнения не избежало у нас и самое греческое духовенство.

Еще в XV веке, после Флорентийской унии и падения Византийской империи, появилось на Руси учение книжников о том, что место второго Рима (Константинополя) заняла Москва, которая есть третий и последний Рим (а четвертому не быть). Самое падение Константинополя русские книжники приписывали тому, что греки не удержали в чистоте веру, и византийский император принял унию с латинством (Флорентийскую). Хотя эта уния не упрочилась, все же под мусульманским игом греки-де не могли сохранить в чистоте вероучение и обряды своей церкви. С водворением в Европе книгопечатания они, не имея собственных типографий, принуждены были обращаться на Запад, преимущественно в Венецию, для печатания церковных книг, которые поэтому не могли избежать некоторого латинского влияния. Единственным православным государем был теперь русский царь, который и сделался охранителем истинной веры на место старых византийских императоров, и только на Руси сохранялась-де в чистоте и процветала православная церковь. Это учение достигло полного своего развития в XVI столетии, а наиболее укрепилось в русских умах с того времени, как Москва получила своего собственного патриарха. Многие русские таким образом в деле православия начали ставить себя выше греков, в особенности по отношению к обрядовой стороне. Но около половины XVI века такое высокое о себе мнение несколько поколебалось, когда все сильнее и сильнее проявлялись сознание своей отсталости в образовании и потребность в исправлении церковных книг при помощи переводов, более близких к греческим подлинникам. Сей поворот в пользу греков произошел главным образом под влиянием помянутого выше придворного кружка ревнителей просвещения, и он ясно отразился в издании названной выше «Книги о вере». Она распространяется о том, что в Греческой церкви сохранилось древнее благочестие, несмотря на Флорентийский собор и турецкое иго; а в числе доказательств почивающей на ней благодати указывает в особенности на ежегодно совершающееся чудо в Иерусалиме у Гроба Господня, то есть на явление священного огня вечером в Великую субботу перед воскресной заутреней. Книга эта возбудила большой интерес и оживленные толки в московском обществе; о том свидетельствует, между прочим, и самая ее продажа: в течение двух месяцев на печатном дворе было ее продано 850 экземпляров – по тому времени очень значительное количество.

Случилось, что зимой 1649 года, в разгар именно вопроса о греках, приехал в Москву за милостыней иерусалимский патриарх Паисий. В самом начале его пребывания, чрез дьяка Посольского приказа (Волошенинова), его тщательно расспрашивали о положении православия на Востоке, о делах Иерусалимской церкви, о состоянии Гроба Господня и особенно о сошествии с неба огня в Страстную субботу. Из членов известного кружка наиболее усердно (с царского разрешения) посещал патриарха Новоспасский архимандрит Никон и вел с ним продолжительные беседы, после чего будущий московский патриарх окончательно сделался завзятым грекофилом. Но московское правительство не довольствовалось такими расспросами и беседами; когда Паисий собрался в обратный путь, царь и патриарх Иосиф послали с ним своего доверенного человека, который должен был на месте ознакомиться с положением восточных церквей, их святынями и обрядовыми правилами. Выбор их пал на Арсения Суханова, строителя Богоявленского монастыря, помещавшегося в Кремле и служившего подворьем Троице-Сергиевой лавры.

Этот Арсений Суханов, происходивший из бедных городовых дворян тульской украйны, отличался любовью к книжному и летописному делу, был архидиаконом при патриархе Филарете и после его кончины поселился в Пудовом монастыре. В то время возобновились сношения с Москвой Грузии, постоянно искавшей у нас защиты против мусульманских своих соседей, персов и турок. Грузинский (собственно кахетинский) царь Теймураз прислал в 1637 году к Михаилу Федоровичу посольство с просьбой принять его в свое подданство и помочь ему против внешних врагов. В ответ на эту просьбу из Москвы отправлено было посольство в Грузию, с князем Федором Волконским во главе; в числе духовных членов этого посольства находился и Суханов. Оно должно было уведомить грузинского царя о принятии его под московскую руку и привести к присяге, а затем собрать всякие сведения о Грузинской или Иверской земле. Духовные члены посольства имели особое поручение рассмотреть состояние там православной веры и указать грузинам на те неисправления, которые окажутся в церковных правилах и обрядах, чтобы впредь не было у них «никакой розни с соборною и апостольскою церковью». При сем они должны были осмотреть святыни Грузии и особенно проверить рассказы грузин о Ризе Господней, которой часть была прислана шахом Аббасом Михаилу Федоровичу и которая будто бы хранилась в Мцхетском соборном храме. Духовные лица действительно нашли там и указали много неправильностей в обрядах; но ризы Господней не могли видеть, потому что Мцхет был тогда занят персами. Посольство воротилось в 1640 году. Арсений Суханов, таким образом, имел уже опытность относительно путешествия и собирания сведений в далеких странах; кроме того, при своей любознательности он успел обучиться греческому языку, столь важному для знакомства с восточными церквами. Теперь с ним отправились на Восток несколько помощников из духовных лиц и клириков, в том числе троицкий черный дьякон Иона Маленький, описавший потом свое хождение в Иерусалим и Царьград. Но так как патриарх Паисий задержался почти на два года в Молдо-Валахии, то и Арсений Суханов оставался здесь и проживал или близ Ясс в патриаршем Варнавском монастыре или в Терговище вместе с патриархом Паисием. Часть этого времени он употребил на дела политические, ради которых даже ездил в Москву, сообщал там вести о польско-казацких делах и пребывании на Украйне известного самозванца Тимошки Акиндинова; о выдаче последнего он хлопотал в Чигорине у гетмана Хмельницкого, но безуспешно.

Во время пребывания Суханова в Молдо-Валахии у него произошло вероисповедное столкновение с греками; хотя он был послан именно за тем, чтобы удостоверить чистоту их православия.

В марте 1650 года, проезжая из Ясс в столицу Валахии Терговище, где тогда находился патриарх Паисий, старец Суханов остановился на ночлег в одном сербском подворье святогорского Зографского монастыря. Тут сербский игумен рассказал, как незадолго до того на Афоне в этом именно монастыре греческие монахи набросились на одного старца-сербина за то, что он крестился двумя перстами. Старец в доказательство своей правоты сослался на старинную сербскую рукопись и на книги московской печати (Кириллова книга, Псалтырь и пр.). Греки объявили двуперстие ересью и сожгли московские книги вместе с сербской рукописью; едва не сожгли и самого старца. Игумен, рассказав это событие, жаловался вообще на греков, на их гордость и вражду к славянам, над которыми они хотят всегда властвовать. На Арсения Суханова эти речи и самый рассказ о сожжении московских книг произвели сильное впечатление. Проживая в Терговицком греческом монастыре в ожидании совместного с патриархом Паисием отъезда в Иерусалим, он несколько раз вступал с греками в горячие прения о вере. Они начались с вопроса о перстосложении для крестного знамения. Арсений отстаивал двуперстие, которое водворилось на Руси со второй половины XV века и было подтверждено Стоглавом. Оно же господствовало в Малой России и в Сербии. А греческие монахи, с самим патриархом во главе, называли такой обычай еретическим и защищали триперстие, называя его исконным и настоящим в христианской церкви. В действительности оба способа употреблялись в ней в различное время и у разных народов. Сами греки в X–XII веках употребляли двуперстие, которое от них перешло отчасти и к славянским народам. Поэтому спор, не имея под собой твердой исторической почвы, не приводил ни к какому решительному выводу. Среди терговицких греков находился ученый дидаскал Паисий Лигарид; патриарх потребовал, чтобы он в писаниях Св. Отец отыскал доказательства в пользу триперстия; но Лигарид отказался и даже склонился на сторону Суханова. Прения не ограничились одним перстосложением, а коснулись и других обрядовых сторон. Между прочим, русский монах упрекал греков за то, что они крестятся не троекратным погружением, а чрез обливание или окропление, что они молятся в одной церкви вместе с еретиками армянами, римлянами и прочими; вообще указывал на порчу греческих церковных преданий во времена турецкого ига и ставил русское православие выше греческого. Но в Москве, куда опять ездил Арсений по делу вора Тимошки и где доносил о своих прениях, не одобрили его неприязненного к грекам отношения и приказали быть сдержаннее.

Не дождавшись отъезда патриарха Паисия, Арсений Суханов весною 1651 года без него отправился в Царьград, а оттуда морем в Египет, где беседовал с александрийским патриархом, и только осенью сего года он достиг Иерусалима. Здесь он пробыл более полугода, в ожидании праздника Светлого Воскресения, так как имел от царя поручение главным образом проверить чудо явления Святого огня в Великую субботу. Повинуясь московскому внушению, Арсений теперь держал себя смирно по отношению к грекам и особенно к патриарху Паисию, вернувшемуся в Иерусалим. Но он продолжал тщательно наблюдать за греческими обрядами и обычаями и вести свои записки, которые потом сделались известны под именем Проскинитарий. В последнем он откровенно говорит о многих церковных нестроениях и беспорядках, особенно поражается недостатком благочиния и опрятности в храмах. Он подробно рассказывает о выходе патриарха из часовни Гроба Господня с пуками горящих свеч и зажигании их у народа, но ничего не говорит о самом чуде, то есть о явлении огня внутри часовни. Вероятно, свои наблюдения на этот счет он сообщил изустно в Москве, куда отправился уже не морем, а сухим путем через Грузию. Тут ему удалось посетить Мцхетский храм, где хранился хитон или Риза Господня; но самой Ризы он не видал, а ему показали только место, где под столбом будто бы она была положена. Задержанный на дальнейшем пути тарховским шамхалом, а потом ожиданием в Терках весенней навигации по Каспийскому морю и Волге, он только в июне 1653 года воротился в Москву, где и подал описание своих странствований и своих наблюдений царю и новому патриарху Никону. Сей последний, успевший сделаться открытым грекофилом, не придал значения тем сообщениям Суханова, которые были не в пользу греческого духовенства на Востоке; зато поспешил воспользоваться теми замечаниями сухановского Проскинитария, которые свидетельствовали в пользу греков.

Так, последний указывал, что в греческом богослужении господствует единогласие, то есть поют «ожидая друг друга», тогда как у нас пели и читали в несколько голосов; что по окончании службы первый из церкви выходит отправлявший ее иерей, игумен или сам патриарх, уже после него выходят духовные и миряне, а по выходе он оборачивается и осеняет народ общим благословением; что в греческих церквах отсутствует древний амвон, который, по словам греков, у нас «всю церковь заслонил».

После сего сообщения началось и у нас уничтожение амвонов. А особое внимание Никон обратил на водворение вообще строгого церковного благочиния.

Против разных церковных беспорядков и общественных пороков, как известно, давно уже действовал помянутый кружок ревнителей благочестия, образовавшийся по почину царского духовника, благовещенского протопопа Стефана Вонифатьева. Между прочим, этот кружок ратовал в пользу единогласия. Еще Стоглавый собор запрещал говорить псалмы и каноны по нескольку одновременно. Несмотря на это запрещение, в церквах по-прежнему службы совершались в несколько голосов: один пел, другой читал, третий говорил ектении, не обращая внимания на других и стараясь даже их перекричать. При таком беспорядке народ не только не получал молитвенного настроения, но и вел себя в церкви очень неблагоговейно; многие разговаривали, пересмеивались, расхаживали по храму и тому подобное. Так как многогласием достигалась скорость службы, а где служба совершалась скорее, туда и молящихся приходило больше, то приходские священники даже соперничали друг с другом этой скоростью. Протопоп Стефан и его друг Федор Ртищев первые установили в своих домовых церквах единогласное и согласное пение. По их примеру оно было введено в Казанском соборе Иваном Нероновым, одним из членов того же кружка. Вместе с тем ревнители старались поднять совсем упавшее церковное проповедничество. Но такие нововведения встретили себе многих противников среди белого духовенства, не желавшего расстаться с укоренившимися привычками. Сам патриарх Иосиф не особенно сочувствовал им, очевидно недовольный кружком за самовольное и резкое вмешательство в церковные порядки и в назначение духовных властей; а потому он пытался передать вопрос о единогласии вместе с некоторыми другими вопросами на усмотрение константинопольского патриарха. Но по настоянию Вонифатьева и его друзей перед царем (в том числе Никона) на соборе 1651 года единогласие было сделано обязательным для всех церквей. Вообще Иосиф под конец своего патриаршества совсем разошелся с кружком ревнителей, которые укоряли патриарха в недостатке усердия и энергии при исправлении всяких церковных непорядков и самого духовенства, страдавшего разными пороками и, между прочим, сильно распространенным пьянством. Иосиф бил челом царю на резкие и бранные нападки Стефана Вонифатьева, но безуспешно. Очевидно, кружок сего последнего имел более силы; а потому Иосиф в конце концов принужден был перед ним смириться и не раз выражал опасение, что его низведут с патриаршества.

Уже при сем патриархе, как мы видели, началось печатание книг, вновь исправленных не только при помощи старославянских текстов, но и греческих подлинников. Никон с особым рвением продолжал такое исправление. Во главе справщиков Московского печатного двора теперь находились два монаха: известный нам киевский ученый Епифаний Славинецкий и Арсений Грек. Последний прибыл в Москву в свите помянутого выше иерусалимского патриарха Паисия, своим книжным образованием и особенно знанием языков обратил на себя внимание и по просьбе государя был оставлен в Москве ввиду царского намерения учредить греко-латинскую школу. Потом патриарх Паисий на обратном пути из Москвы прислал царю грамоту; в ней извещал, что он не знал Арсения, который пристал к нему в Киеве, но что теперь узнал о нем нечто весьма предосудительное, а именно: во время своих странствий Арсений в Риме принял унию, а в Константинополе обасурманился. По приказу царя Арсения Грека подвергли строгому допросу. По сему допросу и по сознанию на исповеди духовнику оказалось, что он действительно был в унии, чтобы попасть в латинское училище, и потом был насильно обасурманен; но что давно уже раскаялся, получил разрешение от духовной власти и воссоединился с православною церковью. Тем не менее его послали на исправление в Соловецкий монастырь; там он пробыл три года и своим поведением удостоился добрых отзывов от соловецких властей. Никон уже в начале своего патриаршества воротил Арсения Грека в Москву, поручил ему свою библиотеку и сделал справщиком при исправлении и печатании книг. Этот Арсений Грек вместе с Епифанием, не довольствуясь исправлением по новым греческим книгам, напечатанным в Венеции и Англии, по всей вероятности, и навели Никона на мысль о приобретении для того старых греческих рукописей и в возможно большем количестве; причем указали, конечно, на Афон, в монастырях которого их сохранилось более чем где-либо.

Для исполнения такого дела царь и Никон выбрали того же старца Арсения Суханова, недавно воротившегося из своего странствия на Восток. Спустя четыре месяца после этого возвращения, в том же 1653 году Суханов отправился на Афон за покупкой рукописей, для чего щедро был снабжен от царя казной, денежной и соболиной. Одних соболей было отпущено с ним на 3000 рублей (более 40 000 на наши деньги). Он вез с собой также патриаршие грамоты к афонским монастырским властям. С трудом Арсений провез свою дорогую кладь сквозь Малороссию, где продолжались военные действия. Прибыв в Молдавию, только что подвергшуюся большому разорению от междоусобных и казацких войн, он в Яссах между торговцами не нашел покупателей для государственных соболей. Его выручил из затруднения воевода Стефан (преемник сверженного Василия Лупула), который и купил соболей, желая угодить царю Алексею Михайловичу. Когда Суханов достиг Афонской горы и вручил протату и старцам афонским богатую царскую милостыню вместе с патриаршими грамотами, то встретил самый благосклонный прием. Ему позволили самому рыться в монастырских библиотеках и выбирать рукописи. Суханов в течение двух месяцев усердно работал, осмотрел почти все афонские библиотеки и выбрал до 500 ценных рукописей; многие из них считали за собой по нескольку сот лет, а одно Евангелие имело древность более 1000 лет. Самое большое количество их (с лишком 150) пришлось на долю Иверского монастыря, который пользовался в Москве особой милостью патриарха Никона и около того времени получил здесь для своего подворья Никольский монастырь, близ Кремля в Китай-городе. Потом по количеству приобретенных рукописей следуют: Лавра Св. Афанасия, Ватопедский, Св. Филофея, Св. Дионисия, Пантократор, Дохиариа, Есфигменский, Ставро-Никиты, Ксиропотам, Хиландар, Русик и прочие. Более всего, конечно, было рукописей, содержащих писания Святых Отцев, богослужебные и канонические книги, но немало рукописей и светского содержания, то есть грамматические и риторические, а также сочинения языческих классиков. Было приобретено и некоторое количество славянских рукописей, также греческих печатных книг. (Большая часть этих сокровищ сохранилась в Московском Синодальном книгохранилище.) Кроме книг, Арсений Суханов по поручению Никона закупил еще значительное количество кипарисных досок для писания икон. Он воротился в Москву в 1655 году и в награду за удачно исполненное поручение был назначен на видную должность келаря Троице-Сергиева монастыря, а впоследствии ведал Московским печатным двором. Приобретенные им богослужебные рукописи, конечно, оказали немалую помощь при дальнейшем исправлении книг; а греческие рукописи светского содержания, заключавшие в себе сочинения Гомера, Софокла, Плутарха, Аристотеля и других, по всей вероятности, назначались для греко-латинской школы, которую в это время Никон основал и поручил помянутому выше Арсению Греку[24].

Около того времени уже начался открытый разрыв Никона со своими прежними друзьями, то есть с кружком ревнителей благочестия, из-за некоторых распоряжений патриарха, направленных к более тесному единению с греческими церковными обычаями и обрядами.

Кружок этот в значительной части состоял из протопопов, то есть из белого духовенства. Во главе его действовал благовещенский протоиерей и царский духовник Стефан Вонифатьев, приближенное и влиятельное лицо при государе. Ближайшим к нему и наиболее видным лицом кружка является Иван Неронов. Еще будучи юношей, он пришел из своего родного села в соседний город Вологду во время святок; увидав здесь ряженых со страшными масками и притом выходящих из архиерейского дома, он, воспалясь благочестивой ревностью, стал горячо их обличать, за что подвергся большим побоям. Юноша удалился в Устюг, где некоторое время обучался грамоте у одного «мастера». Оттуда перешел в село Никольское, близ Юрьевца-Повольского, и здесь женился на дочери одного священника. Но, гонимый за усердное обличение пьянства и бесчинной жизни сельского духовенства, он отправился в Троицкую лавру, где сумел возбудить участие к себе знаменитого ее игумена Дионисия, так что жил в его келье и много упражнялся как в чтении Священного Писания, так и в келейных правилах и всенощных бдениях. По ходатайству Дионисия патриарх Филарет посвятил Неронова в дьяконы села Никольского; а вскоре он был посвящен в иереи. Гонимый за свои строгие поучения и обличения, он удалился в известное нижегородское село Лысково к «искусному в Божественном писании» священнику Анании, а потом сделался иереем одного запустевшего храма в Нижнем Новгороде. Туг своими простыми, доступными для народа поучениями и толкованиями Священного Писания он стал привлекать в свой храм многих молящихся; не довольствуясь тем, ходил с книгою Златоуста, именуемой Маргарит, по улицам и площадям и поучал народ. Проповедник обратил на себя общее внимание. Явились жертвователи, благодаря которым он не только возобновил свой храм, но и устроил при нем кельи для иноков и братскую трапезу для странников и нищих. Особенно усердную борьбу вел Неронов со скоморохами, которые ходили с бубнами, домрами и медведями, преимущественно во время святок; окруженный учениками, он нередко вступал в драку, стараясь сокрушать их игральные орудия, причем и сам иногда терпел побои. Мало того, он выступил с обличениями даже против нижегородского воеводы (Шереметева), которого публично укорял в мздоимстве и притеснениях народу; за что воевода приказывал бить его палкой по пятам и, наконец, посадить в тюрьму. Но, благодаря своим посещениям столицы, он уже сделался известен царю, патриарху и многим вельможам. Извещенный одним из почитателей Неронова, царь велел его освободить. А царский духовник Стефан, заботившийся о возобновлении устной церковной проповеди и единогласия, призвал его в Москву и устроил протопопом Казанского собора, который стоял посреди торжища и был посещаем многим народом. Вскоре искусное проповедничество, единогласное церковное пение и чтение и строгое чинное исполнение всех служб стали привлекать не только народную толпу, но и сам царь со своей семьей иногда приходил послушать поучения Неронова. А затем его стали приглашать для тех же поучений в царский дворец и оказывать ему особое расположение.

Вслед за Иваном Нероновым видное место среди ревнителей благочестия занял знаменитый протопоп Аввакум. В своем житии он повествует о себе, что родился в нижегородских пределах (по соседству с родиной Никона) от сельского священника Петра, «прилежавшего питию хмельному», но что имел благочестивую мать, которая научила его страху Божию. По смерти отца мать женила его на бедной сироте Анастасии, дочери кузнеца. После смерти матери он переселился «во ино место»; 21 года был рукоположен в диаконы, а через два года в попы. Так же как Неронов, Аввакум выступил горячим противником церковных нестроений, старых языческих обычаев, особенно против скоморохов, и вообще против всяких неправд, за что терпел гонения и побои от начальных людей. Посещая Москву, он нашел себе покровителей и друзей в лице Стефана Вонифатьева, Ивана Неронова и Никона, то есть примкнул к кружку ревнителей и сделался известен царю. Его поставили протопопом в Юрьевец-Повольский. Тут он оставался недолго, ибо своим энергичным обличением общественных пороков, особенно распутства, так вооружил против себя местное духовенство, мужиков и баб, что они раз напали на него большой толпой и избили до полусмерти. Тогда он убежал в Москву к Стефану Вонифатьеву. Царский духовник и сам царь упрекали его за то, что малодушно покинул свой соборный храм. Однако ревнители вскоре пристроили Аввакума к тому же Казанскому собору, где он начал помогать Неронову в церковной службе и устной проповеди, причем скоро обратил на себя народное внимание своей начитанностию в Священном Писании и энергичным словом, которое соединялось с умением говорить языком простым и понятным для толпы.

Того же закала и таких же стремлений были и прочие члены кружка, выдвинутые Стефаном на места протоиреев в разные города, каковы Даниил Костромской и Логгин Муромский, а также Лазарь, священник романово-борисоглебский.

Никон, бывший другом ревнителей и членом их кружка, по словам Аввакума, как скоро сделался патриархом, переменил с ними тон, «друзей не стал и в Крестовую пускать!». Конечно, он видел, что ревнители надеялись при нем играть ту же влиятельную роль в церковных вопросах, а особенно при выборе лиц, назначаемых на места архиереев, архимандритов, игумнов и тому подобного. Властолюбивый патриарх, ревниво относившийся к своей власти и к царской дружбе, воспользовался первым удобным поводом, чтобы разгромить кружок. Зимой 1653 года перед Великим постом Никон разослал по церквам «память», то есть распоряжение, о том, чтобы во время молитвы «Господи Владыко живота моего» клали четыре земных поклона вместо вошедших в употребление семнадцати, а остальные делали в пояс, и потом, чтобы вообще крестились не двумя перстами, а тремя. Это распоряжение тотчас подверглось осуждению протопопов-ревнителей, которые назвали его даже «непоклонническою ересью». Аввакум и Даниил подали государю челобитную о поклонах и перстосложении; но не получили никакого ответа. Логгин обличал Никона в «высокоумном и гордом житии». С него и начал мстительный патриарх. От муромского воеводы поступила жалоба на Логгина, который при посещении воеводского дома укорил жену воеводы за то, что она набелена; а когда ему возразили, что белила употребляются и при писании святых икон, то протопоп будто бы изрек хулу и на иконы. Летом того же 1653 года Никон по этой жалобе судил Логгина на освященном соборе и, не исследуя справедливость ее, отдал его приставу на истязание. Иван Неронов горячо вступился за осужденного, потребовал предварительного розыска и пожелал участия царя в соборе. Вероятно раздраженный его противоречиями, Никон сказал что-нибудь лишнее. По крайней мере, Неронов вместе с ярославским протопопом Ермилом донес царскому духовнику и самому царю, будто патриарх позволил себе замечание в том смысле, что не нуждается в царской помощи, и выразил это в очень грубой, дерзкой форме. Как на свидетеля этих слов, они ссылались на ростовского митрополита Иону. Но когда Никон вновь созвал у себя в Крестовой освященный собор и жаловался на Неронова за взведенную на него клевету, митрополит Иона после некоторого колебания подтвердил, что это действительно была клевета. Тут Неронов вошел с Никоном в резкие пререкания, осыпал его укорами за измену прежним друзьям и за жестокие поступки, уличал его в том, что он хулит теперь соборную Уложенную книгу, под которой прежде сам подписался в числе других и тому подобное. На попытки сторонников и прислужников Никона громкими укоризнами остановить и пристыдить Неронова сей последний отвечал: «Что вы кричите и вопите? Я не во Святую Троицу погрешил и не похулил Отца и Сына и Святого Духа, но похуляю ваш собор». За такое дерзновение Неронова присудили послать в монастырь на смирение и лишить скуфьи. Сначала его держали в Новоспасском, потом перевели в Симонов монастырь; наконец, сослали в Спасо-Каменскую обитель на Кубенском озере (Вологодская губерния) под строгое начало с присуждением исполнять черные работы.

Протопопы Аввакум и Даниил пытались в защиту Неронова подавать челобитную царю через его духовника. Но Стефан Вонифатьев в этой распре не пошел за бывшими своими друзьями против патриарха и уклонился. Челобитная с подписью многих прихожан была подана через других людей; но государь отдал ее Никону, чем ясно подтвердил свое полное к нему доверие и поощрил его к дальнейшей энергичной борьбе с противниками. Аввакум вздумал продолжать свои поучения народу в Казанском соборе; но причт ему не позволил. Тогда он самовольно устроил молельню в сушиле на дворе отсутствующего Неронова, привлек сюда часть своих прихожан, главным образом подписавших челобитную, и стал служить всенощную. По доносу того же причта посланы были стрельцы, которые забрали под стражу Аввакума и челобитчиков. Последних Никон во время литургии предал анафеме и отлучил от церкви; а с непокорными протопопами расправился особо. Даниилу Костромскому и Логгину Муромскому он в разные дни «остриг голову» торжественно в соборном храме в присутствии царя и снял с них священническую однорядку; первого сослал в Астрахань, а второго в муромскую деревню к его собственному отцу. Спустя несколько времени Аввакума привели из Андроньева монастыря, то есть из места его заключения к Успенскому собору, где патриарх совершал литургию (15 сентября 1653 г.). Но когда юрьевского протопопа подвели для расстрижения, царь сошел со своего места и, приблизясь к патриарху, упросил его пощадить Аввакума. Сей последний с женой и детьми был сослан в Тобольск, где ему дозволили священствовать.

Иван Неронов, узнав о ссылке трех друзей, в свою очередь написал из своего спасо-каменского заточения письмо к царю с ходатайством об осужденных и с мольбой прекратить опасный для церкви раздор. Духовник Стефан, очевидно по желанию благодушного Алексея Михайловича, попытался стать посредником, убеждал Неронова и его друзей смириться и покаяться, обнадеживая в таком случае прощением патриарха. Неронов отвечал обширным посланием, в котором доказывал, что, наоборот, Никон должен покаяться и просить у них прощения. Царь через того же духовника запретил писать к себе. Но упрямый и плодовитый протопоп одно за другим присылал свои полемические письма Вонифатьеву, рассчитывая, что он все-таки покажет их царю, и, кроме того, обращался с челобитьем о ходатайстве за осужденных друзей к царице Марье Ильиничне, которая благосклонно относилась к ревнителям, бывшим членам кружка, и, может быть, немало способствовала тому, что сам царь иногда заступался за них перед суровым патриархом. Видя, что пребывание на Кубенском озере не мешает Неронову сноситься со своими единомышленниками, вести устную и письменную полемику против церковных распоряжений патриарха, распространять ее в народе, Никон велел перевезти его на далекий север и заточить в Кандалакшский монастырь, там держать на цепи и не давать ему чернил.

Так мало-помалу возгорелась борьба между Никоном и прежними его приятелями, то есть ревнителями благочестия. Никон, как почитатель греков и киевских ученых, при исправлении церковных обрядов и обычаев встречает упорное сопротивление со стороны приверженцев русской старины, которые сами проповедуют улучшение народной нравственности и введение церковного благоустройства, но по чистоте православия Московско-Русскую церковь считают выше Греческой и Киевской и отрицают как ересь всякую даже мелочную перемену в установившихся обрядовых и вероисповедных правилах. Это представители крайней охранительной (консервативной) партии, которых выставила старая областная Русь, – люди упорные, стойкие и готовые на мученичество ради своих убеждений. Столкновение, как мы видим, вначале имело по преимуществу личный характер; но скоро перешло на общественную и принципиальную почву и благодаря неуступчивости и нетерпимости обеих сторон крайне обострилось.

Видя, какое охуждение и сопротивление со стороны ревнителей и их единомышленников встречает предпринятое исправление церковных обрядов и богослужебных книг, Никон решил придать этому исправлению авторитет высшей духовной власти, то есть соборной. По его просьбе весною 1654 года царь созвал в Москве Всероссийский церковный собор, под своим председательством, из митрополитов, епископов, игумнов и протоиереев, всего 34 духовных представителя, кроме царских думных людей. Тут Никон предложил ряд вопросов. Прежде всего, он обратил внимание собора на некоторые разногласия в служебниках московской печати с греческими и древними славянскими. Собор постановил исправить служебники согласно с сими последними. Затем шли вопросы о разных обрядовых отличиях русских от греков, например держать ли царские двери отверстыми от начала литургии до великого выхода, вопреки написанным уставам, которым следуют греки? Начинать ли литургию в 7-м и 8-м часу дня, как это у нас делается, или по уставу в третьем часу дня (9-й час пополуночи)? Продолжать ли освящение новых церквей без положений в них мощей свв. мучеников, вопреки правилу Седьмого вселенского собора? И так далее. На все эти вопросы собор отвечал, что надобно поступать по древним уставам, и затем все члены собора подписались под его решениями. Единодушие, господствовавшее на соборе, конечно, поддерживалось личным участием царя и особенно всем известной строгостью и энергией патриарха. Только один из членов собора, именно епископ Коломенский Павел, попытался выразить несогласие с постановлением о поклонах, тем самым постановлением, против которого уже возражали протопопы-ревнители; вероятно, и вообще он обнаружил свое к ним сочувствие. Никон обошелся с Павлом не только сурово, но весьма жестоко. Он заставил его осудить, снял с него архиерейскую мантию, подверг истязаниям и отправил в заточение; после чего Павел Коломенский, как говорят, впал в умопомешательство и погиб неизвестно где и как. Противники Никона не замедлили объявить его мучеником за истинную веру.

Меж тем Никон, не довольствуясь одобрением своих исправлений со стороны русской иерархии, хотел опереться и на авторитет восточных иерархов. Он отправил грамоту константинопольскому патриарху Паисию большей частью с теми же вопросами, которые обсуждались на Московском соборе, и с жалобой на противоречия епископа Коломенского Павла и протопопа Ивана Неронова. Прошел почти год, пока получилось от патриарха Паисия обширное ответное послание, написанное от имени всего освященного собора Константинопольского и в желательном для Никона смысле. Но еще прежде чем пришел этот ответ, именно летом 1654 года в Москву прибыли антиохийский патриарх Макарий и сербский митрополит Гавриил. Царь, как известно, тогда отсутствовал из столицы, находясь в польском походе. Тогда же разразилась страшная моровая язва; патриарх Макарий, как мы видели, провел это опасное время в Коломне и только в феврале следующего, 1655 года прибыл в Москву, где уже проживал сербский митрополит. Никон воспользовался их присутствием по вопросу об исправлении книг и обрядов. Выше, из приведенного описания Павла Алеппского, мы знаем, как московский патриарх 4 марта 1655 года в неделю Православия торжественно в Успенском соборе сокрушал иконы, написанные фряжским пошибом, и проповедовал против двуперстного крестного знамения. В том и другом случае он ссылался на предстоявшего патриарха Антиохийского, который принужден был тут же подтвердить его проповедь и удостоверить, что троеперстие господствует в восточных церквах, а также в Молдо-Валахии и в Малой России.

Затем во время пребывания Макария в Москве Никон несколько раз созывал церковные соборы по обрядовым вопросам. Так, в конце марта 1655 года на соборе рассуждали о разных замеченных Макарием недостатках в русских обрядах: например, русские совершают литургию не на антиминсе, а просто на куске белого холста, из просфоры вынимают четыре частицы, а не девять, не раздают в церкви антидора, напрасно перекрещивают католиков и униатов при обращении в православие и так далее. На том же соборе рассмотрен и одобрен к печатанию новый Служебник, или чин божественной литургии, исправленный согласно с греческим текстом. Вместе со Служебником Никон велел напечатать и переведенную с греческого книгу «Скрижаль», или толкование на литургию и другие священнодействия. В феврале следующего, 1656 года при отправлении недели Православия в Успенском соборе антиохийский патриарх Макарий произнес проклятие на тех, кто не крестится тремя перстами; это проклятие повторили присутствующие тут митрополиты Сербский Гавриил и Никейский Григорий; мало того, по просьбе Никона потом проклятие было изложено на бумаге и подписано теми же тремя иноземными иерархами с прибавлением четвертого, новоприбывшего митрополита Молдавского Гедеона. В апреле Никон созвал новый церковный собор, на котором русские иерархи рассмотрели и одобрили своими подписями помянутую книгу «Скрижаль» и постановление о крестном знамении. В мае собор пересматривал вопрос о вторичном крещении католиков, так как русское духовенство неохотно отказывалось от сего последнего, и вопрос был решен только царским указом, который запретил перекрещивание. На следующих соборах рассматривались и многие другие обрядовые подробности, которые Никон направлял к согласию с Греческой церковью. После «Скрижали» были изданы Требник, также переведенный с греческого языка, Триодь постная, Ирмологий, Часослов, Евангелие напрестольное, Апостол, Псалтырь следованная и прочие. Некоторые из них были переведены с греческого, другие исправлены по древним славянским и греческим текстам. Новоизданные исправленные книги немедленно рассылались по церквам, причем Никон приказывал употреблять там сии книги, а старые отбирать. Эта крутая мера, конечно, возбудила много толков и неудовольствий. Наряду с исправлением книг и обрядов Никон, как мы уже видели, обратил строгое внимание на то, чтобы иконописание производилось по древним образцам, и преследовал так называемое фряжское письмо. Заботился он и о введении более стройного церковного пения, для чего призывал из Греции и Малороссии знатоков партесного напева и пения по нотам.

Меж тем Иван Неронов, сосланный в Кандалакшский монастырь, несмотря на более тесное заключение и запрещение иметь письменные принадлежности, сумел и оттуда присылать свои увещательные грамоты Стефану Вонифатьеву и другим лицам. Очевидно, приказ о его строгом заключении не соблюдался. С помощью своих почитателей он в августе 1655 года убежал и явился в Москву, где нашел приют у того же царского духовника и некоторое время проживал у него тайно от Никона, но с ведома самого государя. Только когда Неронов постригся в монахи под именем Григория и удалился в Спасо-Ломовскую Игнатьеву пустынь, Никон узнал о его местопребывании и послал своих детей боярских, чтобы схватить его. Но он спасся в одном соседнем селении, где крестьяне спрятали его и отказались выдать. Тогда Никон предал его соборному суду 18 мая 1656 года. В этом суде участвовал и антиохийский патриарх Макарий, который, как мы видели, около того времени уехал было из Москвы, но был возвращен с дороги. Собор, рассмотрев вины Неронова, отлучил его и вместе с ним предал анафеме всех его единомышленников, не покоряющихся церкви. Спустя несколько месяцев инок Григорий Неронов прибыл в Москву и добровольно предстал пред Никоном, когда тот из Крестовой палаты шел к обедне. Патриарх сначала не узнал попавшегося ему седого старца и спросил, кто он такой. «Я тот, кого ты ищешь, казанский протопоп Иоанн, в иночестве Григорий». По окончании литургии патриарх позвал его в Крестовую и тут много с ним беседовал.

Неронов объявил, что доселе не покорялся Никону, пока тот действовал единолично, но вселенским патриархам он не противится и под клятвой их быть не хочет, а потому признает перемены, ими утвержденные. Тут же старец несколько раз принимался уговаривать патриарха, чтобы он не был так жесток и грозен, что его называют лютым зверем, не святителем, а мучителем, что его все страшатся гораздо более чем самого государя, и так далее. Никон был тронут и отвечал: «Прости, старец Григорий, не могу терпеть» – и велел его поместить на Троицком подворье. Государь также был доволен раскаянием Неронова. По царскому желанию Никон вскоре за литургией в соборе произнес над старцем разрешительные молитвы и причастил его из собственных рук, причем оба они проливали слезы. А после обедни ради сего примирения патриарх устроил у себя трапезу, за которой много чествовал Григория. Мало того, когда потом Григорий говорил, что и старые русские служебники не охуляются греческими властями, то Никон благословил его совершать служение по новым или старопечатным книгам, по каким он хочет, и вскоре отпустил его в Игнатьеву пустынь. Приезжая в Москву, Неронов бывал у патриарха и пользовался его благосклонностью, хотя со своей стороны продолжал питать к нему нерасположение. Однажды, слыша за всенощной в Успенском соборе, что патриарх велел троить аллилуию, он стал умолять соборного протопопа с братией, чтобы не троили, и те послушали его, а Никон сделал вид, что этого не замечает[25].

Не так благополучно окончилось дело с другими ревнителями старины, то есть с друзьями Неронова, как это потом увидим.

Возведенный на небывалую высоту дружбой и доверием молодого государя, Никон не сумел обуздать свое возраставшее властолюбие и все расширявшиеся притязания, которые мало-помалу и привели к неизбежному столкновению с царской властью. Некогда подписанное им еще архимандритом, в числе других членов Земского собора, Уложение он в качестве патриарха явно осуждал за то, что оно выдвинуло как особое самостоятельное учреждение Монастырский приказ, который состоял из мирских людей и должен был ведать иски и гражданские дела всего духовенства, и черного и белого, не исключая архиереев. Уже будучи новгородским митрополитом, он исходатайствовал царскую грамоту о неподсудности своего духовенства Монастырскому приказу; теперь же стремился все русское духовенство в административном, судебном и хозяйственном отношениях поставить в исключительную зависимость от власти патриаршей. Прежде в сан архиерея и архимандрита никто не назначался без царского соизволения, и даже игумены значительных монастырей ставились по воле государя. Никон присвоил себе исключительное право всех этих назначений. Вообще он стремился упрочить за патриаршей властью то значение, которое она имела при Филарете Никитиче, то есть, в сущности, возобновить в государстве двоевластие, которое произошло случайно, благодаря сыновней покорности Михаила Федоровича. По примеру Филарета и, конечно, не без указания самого Никона духовные лица в своих к нему грамотах начали титуловать его «великим государем». Мало-помалу и сам царь стал называть его то «великим господином», то «великим государем». После завоевания Украйны и Белоруссии Никон стал титуловаться «великим государем, святейшим патриархом всея Великия и Малыя и Белыя России». Во время своих польских походов, как известно, царь поставил Никона во главе всего гражданского управления. И тут-то он давал полную волю своему гордому, крутому нраву. Думные люди и начальники приказов должны были каждое утро являться к нему с докладами. Опоздавшему боярину или окольничему приходилось долго ждать вне патриарших палат, иногда на большом морозе, пока патриарх не разрешал его впустить. Понятно, какую ненависть возымели к нему вельможи вследствие такого высокомерного и унизительного с ними обращения. Если Никон сурово обходился со светскими людьми, даже с боярами, то можно себе представить, как он был жесток с духовными. Всякий проступок наказывался разными истязаниями: наложением железных цепей или деревянных колодок, заключением в смрадную темницу и тому подобное. Сибирские монастыри, дотоле пустынные, теперь наполнялись священниками и монахами, сосланными за пьянство или какое-либо нерадение.

Никон далеко не был чужд любостяжания и корыстолюбия. Несмотря на огромное количество патриарших вотчин, всяких домовых владений и доходных статей, он испрашивал от царя все новые и новые пожалования и, кроме того, много вотчин и недвижимых имуществ приобретал покупкой, вопреки Уложению, запрещавшему такие приобретения. В 1656 году на духовном соборе, конечно по желанию Никона, упразднена была близкая к Москве особая Коломенская епархия, а вместо нее учреждена новая Вятская. Последняя, то есть Вятская, область по своей отдаленности действительно нуждалась в особом епископе. В Вятку был переведен из Коломны епископ Александр (преемник несчастного епископа Павла). Коломенскую епархию присоединили непосредственно к Патриаршей; подозревают, что Никон тут отчасти руководился корыстными побуждениями, то есть желанием воспользоваться вотчинами и доходами бывшей коломенской кафедры. Ради умножения своих доходов он изменил и усложнил порядки при поставлении церковнослужителей в своей области. Прежде с них просто взимались известные пошлины; а теперь они должны были брать отписки у местных десятильников и поповских старост, разумеется недаром, с этими отписками приезжать в Москву, здесь проживаться в ожидании ставления, каждый день ходить на патриарший двор и стоять там даже зимой снаружи, не смея входить в сени или в Крестовую, как это было прежде. Бедным сельским священникам приходилось ожидать ставления от 15 до 30 недель, и поповское место обходилось им от 5 до 6 рублей, не считая харчей и посулы архидиакону и дьякам. Кроме того, Никон велел переписать все духовенство огромной Патриаршей епархии и обложить новым побором все дворы, начиная поповским и кончая просвирней. Разумеется, подобные меры возбуждали в духовенстве сильное неудовольствие против патриарха.

Накоплявшаяся такими способами огромная патриаршая казна тратилась Никоном отчасти на роскошные облачения и дорогую утварь, а главным образом на великолепные постройки и нововоздвигаемые монастыри.

Иноземный наблюдатель (Павел Алеппский) замечает, что Никон при совершении церковных служб являлся в мантии зеленого бархата с белыми источниками, с малиновыми скрижалями, шитыми золотом, в белом клобуке, наверху его с крестом, унизанным драгоценными камнями и жемчугом, и с жемчужным изображением херувима на передней стороне клобука. В Патриаршей ризнице доселе сохраняются четыре его митры, усыпанные жемчугом и драгоценными камнями, пожалованные ему государем, а также подаренные ему царем или царицей аксамитные, атласные и бархатные саккосы, украшенные жемчугом, дорогими камнями и сребропозлащенными дробницами. Не довольствуясь такими подарками и богатыми одеяниями прежних патриархов, по свидетельству того же наблюдателя, Никон все увеличивал их количество; так, к Пасхе 1655 года он сделал себе саккос из желтой венецианской парчи, шитой золотом, более 50 рублей аршин, с широкими каймами из жемчуга и драгоценных камней, с жемчужной епитрахилью в пуд (?) весом, и весь этот саккос был до того тяжел, что патриарх недолго оставался в нем и во время службы переменил его на более легкий. Выше мы видели, как тот же наблюдатель описывает великолепие каменных патриарших палат, выстроенных Никоном на месте прежних митрополичьих. Страсть к дорогим постройкам особенно проявилась во вновь основанных им монастырях.

Первый построенный им монастырь был Иверский на острове Валдайского озера. Это место, входившее в Новгородскую епархию, он облюбовал еще тогда, когда был новгородским митрополитом. Государь пожаловал Никону Валдайское озеро с его островами, с селом Валдаем и другими окрестными селами, деревнями и угодьями. Строение монастыря было окончено в 1654 году. Сюда было торжественно перенесены из Боровицкой обители мощи св. Иакова. В главном каменном храме Валдайского монастыря была поставлена копия с иконы Иверской Божьей Матери; для снятия сей копии Никон посылал на Афон искусных иконописцев, а потом устроил ей богатую ризу, украшенную драгоценными камнями. В этот Валдайский Иверский монастырь он переселил иноков из оршинского Кутеинского монастыря, который наравне с другими белорусскими обителями претерпел разорение во время русско-польской войны, а их игумена Дионисия возвел в сан архимандрита. Из Кутеинского монастыря была перенесена сюда типография, и здесь потом печатались книги. Не довольствуясь пожалованными монастырю имуществами и вотчинами, Никон прикупил к ним новые села и деревни, с царского разрешения приписал к нему еще четыре второстепенных монастыря с их селами и угодьями, истратил большие суммы денег на каменные монастырские постройки и вообще сделал Иверскую обитель одной из первостепенных и богатейших в России.

За Иверским последовало основание Крестного монастыря на беломорском островке Кий, лежащем насупротив Онежского устья. Известно, что на этом острове он когда-то спасся от бури, водрузил крест и дал обет построить церковь или монастырек. Теперь он соорудил здесь значительный монастырь с каменным храмом во имя Животворящего креста Господня и также, при помощи государя, щедро наделил его многими селами, деревнями, рыбными ловлями и другими угодьями.

Наиболее знаменит третий основанный им монастырь, известный под именем Нового Иерусалима. Во время своих поездок в Иверский монастырь Никон останавливался дорогой в селе Воскресенске, лежащем в 45 верстах от Москвы, на живописном лесистом берегу реки Истры. Он купил село с принадлежащими к нему деревнями у помещика Бобарыкина в 1656 году и немедленно приступил к расчистке места и постройке монастыря. А в следующем, 1657 году монастырь был уже освящен во имя живоносного Христова Воскресения самим патриархом в присутствии государя, его семейства и бояр. С царского согласия Никон стал называть его Новым Иерусалимом; а для вящего подобия заложил великолепный каменный храм Воскресения по плану и образцу настоящего Иерусалимского храма, для чего послужила его модель, присланная с Востока. Этот третий никоновский монастырь был одарен царем и патриархом еще большими вотчинами, землями, всякими имуществами и угодьями, чем первые два.

Но построение и украшение величественного Воскресенского храма были только предприняты, когда положение патриарха подверглось внезапной и резкой перемене.

Могущество Никона и его широкое влияние на государственные дела особенно проявились во времена первой польской войны или в эпоху военных походов Алексея Михайловича (1654 и 1655 гг.), когда царь оставлял на попечение патриарха столицу, свою семью и почти все гражданское управление. Влияние Никона не ограничивалось внутренним управлением, а распространилось и на внешнюю политику: он стоял за принятие Малороссии в подданство и благословил царя на войну с поляками; он же потом склонился к примирению с Польшей и к поднятию русского оружия против Швеции. Пока войны шли удачно, и войска, предводимые самим царем, были победоносны, значение Никона и уважение к нему государя, конечно, стояли высоко. Но когда третий личный поход царя окончился неудачей под Ригой и затем когда обстоятельства все усложнялись, становились трудными и все более и более выяснялось, какую политическую ошибку сделало русское правительство, обманутое поляками и австрийцами и начавшее шведскую войну, не окончив польскую, естественно, у Алексея Михайловича возникло разочарование в благодетельном на него влиянии патриарха. Личные походы, крупные события и борьба с разными затруднениями, само собой разумеется, не замедлили развить в молодом царе опытность и самостоятельность, которые неизбежно должны были повести к столкновению с непомерными притязаниями его «собинного друга» Никона, так как сей последний не сумел вовремя усмотреть и оценить перемену обстоятельств. Придворное боярство, успевшее возненавидеть надменного и деспотичного патриарха, скорее его подметило эту перемену и пользовалось своей близостью к царю, чтобы при всяком удобном случае набрасывать тень на поведение Никона, особенно на его властолюбие и якобы стремление подчинить себе самую царскую власть. Явилось даже обвинение в том, что он был подкуплен цесарским посольством, чтобы склонить царя к остановке военных действий с поляками и направить его оружие против шведов. Указывали и на то, что во время продолжавшихся разорительных войн, истощавших государство и царскую казну, патриарх широко тратился на свои новые монастыри и возводил дорогие постройки, испрашивая у царя новые пожалования и вспомоществования на свои расходы. Кроме бояр, своими новшествами и своей жестокостью он уже успел вооружить против себя множество врагов и в других слоях населения, особенно в духовенстве; многие жалобы и нарекания на патриарха, конечно, доходили до государя и немало его смущали. Например, старец Неронов (если ему верить), хотя и прощенный Никоном, в январе 1658 года у всенощной в Успенском соборе, когда царь приблизился к нему, сказал: «Доколе, государь, тебе терпеть такого врага Божия? Смутил всю землю русскую и твою царскую честь попрал; уже твоей власти не слышат; от него, врага, всем страх». Государь отошел молча; но подобные слова, конечно, производили впечатление.

Алексей Михайлович, как мы видели из записок Павла Алеппского, несомненно, пересаливал выражение своей дружбы и преклонение пред Никоном. (Например, припомним сцену на праздновании Никоном своего новоселья, когда царь до утомления собственноручно подносил ему подарки, или ответ дьякону в Сторожевском монастыре, что царь боится вмешиваться в дела церковнослужителей.) Но уже в то время и из тех же записок узнаем, что грубость и упрямство патриарха иногда вызывали припадки гнева и бранных слов у вспыльчивого, впечатлительного государя. Но так как согласие скоро восстановлялось и государь опять оказывал почтение, смирение и щедрость в отношении к патриарху, то сей последний, по-видимому, не придавал большого значения таким вспышкам. При всем выдающемся уме он как бы не сознавал, что своим чрезвычайным положением обязан личному государеву расположению, а не архипастырскому сану, который при исключительном развитии царского самодержавия не мог представить какого-либо серьезного ему противовеса. Мы видим, что, с одной стороны, достигавший зрелого мужеского возраста Алексей Михайлович стал ревнивее относиться к своей власти; а с другой – зазнавшийся Никон продолжал вести себя с тою же надменностью и с теми же непомерными притязаниями. Но, наконец, и он должен был заметить несомненные признаки охлаждения. Последние выразились тем, что Алексей Михайлович стал не так часто, как прежде, присутствовать на служении патриарха, приглашать его к себе и советоваться с ним о государственных делах. Ненавистный Никону Монастырский приказ не только не был упразднен, а, напротив, стал более, чем прежде, вмешиваться в имущественные отношения черного духовенства. Враждебные Никону бояре воспользовались и частыми его отлучками из Москвы в свои новые монастыри, особенно Воскресенский, чтобы возбуждать царя против патриарха.

Таким образом, полный и открытый разрыв был уже достаточно подготовлен, когда случай помог ему совершиться.

Летом 1658 года в Москву прибыл грузинский царь Теймураз, чтобы лично принести присягу на русское подданство. 6 июля во дворце происходил торжественный пир в честь Теймураза.

При подобных торжествах обыкновенно присутствовал и патриарх. На сей раз, к великому своему огорчению, он не получил приглашения: царская немилость сказывалась очень наглядно. Под предлогом наблюсти за благочинием духовенства Никон послал ко дворцу своего боярина князя Дмитрия Мещерского, который и замешался в толпе, собравшейся посмотреть на шествие Теймураза и его свиты во дворец. Окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, палкой расчищая путь гостю, задел по голове Мещерского. Последний закричал, что окольничий напрасно его бьет, так как он пришел сюда по поручению патриарха. «Не дорожися патриархом», – ответил Хитрово и снова ударил его по лбу так, что у него вскочила шишка. Мещерский поспешил к Никону с горькой жалобой. И без того считавший себя обиженным, патриарх вспылил при столь явном к себе неуважении и тотчас написал государю, прося наказать окольничего, в противном случае угрожал подвергнуть его наказанию духовному. Царь два раза присылал к нему стольника Афанасия Матюшкина с письменными ответами, а обсуждение дела отлагал до личного свидания. Никон твердил одно: что если Хитрово не будет наказан, то он расправится с ним «церковью», то есть грозил отлучением. Разумеется, его речи передавались царю в очень резком тоне и подливали масла в огонь. Обещанное свидание не состоялось. Мало того, спустя два дня, то есть 8 июля, в праздник Казанской Божией Матери патриарх тщетно посылал к царю с известием о начале каждой службы; вопреки своему обыкновению царь не пришел в Казанский собор на патриаршее служение ни к вечерне, ни к обедне, перед которой совершался крестный ход. Зная характер Никона, нетрудно понять, до какой степени он волновался.

Прошло еще около двух дней, и наступило третье испытание.

10 июля праздновалось положение Ризы Господней. На всех службах этого праздника государь всегда присутствовал с боярами в Успенском соборе. Перед вечерней Никон, по обычаю, послал известить его; но тот не пожаловал. Перед заутреней повторилось то же. После нее явился к патриарху князь Юрий Ромодановский и объявил, что царское величество гневается на него, и не велел ждать себя и к литургии; а затем царским именем сделал ему выговор за то, что он пишется на грамотах «великим государем»; «У нас один великий государь, царь». – «Я не сам собою так называюсь, – ответил Никон, – а по царскому велению; о том есть у меня его собственные грамоты». – «Царское величество почтил тебя как отца и пастыря, – продолжал Ромодановский, – но ты зазнался, и теперь он запретил тебе писаться великим государем и впредь почитать тебя не будет».

Ясно было, что охлаждение царя к Никону стараниями ближнего боярства перешло уже в открытую немилость. Сколько-нибудь благоразумному архипастырю оставалось бы только смириться перед самодержавной волей и пережить тяжелую пору, в ожидании лучших дней. Но не таков был Никон: он отдался своему бессильному гневу и с лихорадочной поспешностью стал готовиться к задуманному им решительному шагу. Так, он велел купить для себя простую поповскую клюку, а также заготовить простое монашеское платье. Некоторые приближенные догадались о его намерении отречься и тщетно пытались отговаривать; от них узнал о том преданный ему бывший его патриарший боярин Никита Алексеевич Зюзин и прислал увещание оставить свое дерзновение. Но никто не мог сломить его упрямства. Очевидно, он решил идти напролом, чтобы поразить воображение впечатлительного царя и тем воротить себе прежнее положение, а в случае неудачи разыграть мученика. Отправляясь к обедне, Никон велел иподьяконам надеть новые стихари, говоря: «Пусть проводят меня в последний раз». В соборе он облачился в саккос св. Петра митрополита и взял в руки его же посох. Во время литургии сослужившее ему духовенство уже перешептывалось в алтаре о решении патриарха оставить свой престол. После причастия он написал короткое извещение царю о том, что уходит ради его неправедного гнева, и послал к нему своего ризничего. Но царь тотчас возвратил письмо с тем же посланным. Никон велел соборному ключарю поставить сторожей у всех дверей, чтобы не выпускать народ и объявить ему, что будет поучение. Действительно, при окончании литургии он взошел на амвон и, по прочтении поучения из бесед св. Златоуста о пастырях церкви, повел к народу речь о самом себе. Это было нечто странное и непоследовательное, но сильно и убедительно сказанное. Патриарх бранил самого себя за то, что был ленив поучать народ, отчего и сам он, и его паства окоростовели. Говорил, что его несправедливо называли иконоборцем и хотели убить за то, что он отбирал и уничтожал иконы латинского письма; что его напрасно называли еретиком за исправление книг. Напоминал, как он отказывался от избрания в патриархи и, как великий государь, всенародно дал обещание повиноваться святой церкви, а теперь изменил своему обещанию и наложил гнев на патриарха, почему он и оставляет свое место. «Отныне я более вам не патриарх, и будь я анафема, если помыслю быть патриархом!» – сорвалось с его языка в минуту крайнего нервного раздражения. Затем он торжественно снял с себя митру, омофор и саккос, пошел в алтарь и велел подать мешок с простым монашеским платьем; но духовенство не допустило до того, говоря: «Кому ты нас оставляешь?» – «Кого вам Бог даст и Пресвятая Богородица», – отвечал Никон. Он надел черную архиерейскую мантию и черный клобук, поставил посох св. Петра митрополита на святительское место, взял простую клюку и пошел к дверям. Но теперь уже сам народ, растроганный происшедшей сценой, запер двери и не пускал никого из церкви. Выпустили только митрополитов Крутицкого Питирима и Сербского Михаила, чтобы они доложили государю о всем случившемся. В ожидании царского распоряжения Никон с видом смирения сел на ступени амвона.

Без сомнения, он питал тайную надежду, что царь будет сильно поражен и огорчен, а потому лично придет уговаривать бывшего друга, чтобы тот не покидал кафедры. Но пришел ближний боярин князь Алексей Никитич Трубецкой с окольничим Родионом Матвеевичем Стрешневым и спросил Никона, зачем он оставляет патриаршество, не поговоря с великим государем, и на какое гонение он жалуется. Тот отвечал, что оставляет добровольно без всякого гонения и что еще прежде бил челом великому государю о том, чтобы больше трех лет не оставаться. Никон поручил боярину передать царю письмо и просьбу дать ему келью. Князь Трубецкой отправился и вскоре воротился с некоторыми боярами. Царь снова велел отдать письмо назад и сказать, чтобы Никон не оставлял патриаршества, а что касается кельи, то их много на патриаршем дворе. Никон ответил, что решения своего не переменит. Бояре велели отворить двери. Народ с плачем провожал Никона из собора, не пустил его сесть в колымагу, а у Спасских ворот опять заступил ему дорогу; Никон сел в углубление и тоже плакал. Явились стрельцы и отворили ворота. Никон пешком прибыл на Воскресенское подворье, благословил народ и простился с ним. Сюда снова явился к нему князь А.Н. Трубецкой с товарищами и передал повеление не уезжать, не повидавшись с царем. Казалось бы, Никон мог все еще надеяться на примирение. Но он не выдержал смиренной роли: подождал день, другой, а затем вдруг сел в плетеную малороссийскую телегу и уехал в свой Воскресенский монастырь. Царь послал вслед за ним того же князя Трубецкого с дьяком Лопухиным и с патриаршей каретой. Но князь нашел Никона уже в монастыре. На вопрос, «почему он уехал, не доложа великому государю и не подав ему и его семейству благословения», Никон отвечал, что не в далекое место уехал. Но главное поручение посланных, по-видимому, состояло в том, чтобы взять у Никона благословение крутицкому митрополиту на управление церковными делами, пока нет настоящего патриарха. Никон дал на это свое согласие и благословение. А к царю и царице он написал письмо, в котором слезно испрашивал прощения за свой скорый отъезд и ссылался на свои болезни. Царь прислал ему милостивый ответ со стольником Афанасием Ивановичем Матюшкиным.

Таким образом, казались восстановленными мирные отношения между царем и бывшим патриархом, которому, по-видимому, предоставляли спокойно ведать свои монастыри с приписанными к ним вотчинами и доходами и заниматься постройкой большого Воскресенского храма. Но его упрямый, строптивый характер, а также неискренность отречения вскоре опять дали себя знать.

В марте 1659 года местоблюститель патриаршего престола митрополит Питирим совершил на Вербное воскресенье обычное шествие на осляти. Вдруг к государю приходит дерзкое послание, в котором Никон упрекал его за вмешательство в церковные дела, а именно за дозволение Питириму совершать такое деяние, которое принадлежит патриарху. Царь послал в Воскресенск для объяснений думного дворянина Елизарова и думного дьяка Алмаза Иванова. Посланные напомнили Никону, что он сам оставил свою паству и благословил Крутицкого митрополита ведать дела патриаршие; что и прежде Крутицкие митрополиты в междупатриаршество совершали означенное церковное действо, которое в Новгороде и Казани исполняются тоже митрополитами. Никон возражал, что хотя он и добровольно оставил святительский престол и не намерен на него возвращаться, но не отказывался от патриаршего звания и писал к великому государю по долгу пастыря; а впрочем, не сетует на него и посылает ему свое благословение. Одним словом, он путался в противоречиях и, видимо, старался замять свой дерзкий поступок. Снова начались было мирные сношения. Однако последовало распоряжение, чтобы духовные лица без особого разрешения не ездили в Воскресенский монастырь. Никон узнал о том и не скрывал своего негодования. Для объяснений и с царскими подарками ездил к нему думный дьяк Дементий Башмаков. Никон, между прочим, сообщил дьяку, что с оставлением патриаршего престола он не лишился данной ему благодати Святого Духа; в доказательство чего привел два недавних случая людей, одержимых черным недугом, которые исцелились по его молитвам. Потом, как узнали в Москве, по поводу измены Выговского Никон высказывался в том смысле, что без него не умеют в Москве обращаться с малороссами, а пока он был патриархом, дела шли хорошо и Выговский будто бы во всем его слушал. Когда вместе с известием о конотопском поражении пронеслись слухи о вторжении татарской орды, принялись укреплять столицу. Царь показал заботливость о бывшем патриархе и послал ему предложение из неукрепленного Воскресенского монастыря переехать на время опасности в крепкий Калязинский монастырь. Никон туда не поехал, а прибыл в Москву, на сей раз добился свидания с царем, был им ласково принят, однако в присутствии бояр; а о возвращении на патриаршество не было и речи. Осенью 1659 года Никон отправился в Иверский монастырь, отсюда потом ездил в Крестный, и вообще провел более года на севере: причем не упустил случая и тут подать жалобу царю и затеять дело о том, что какой-то дьякон Федор покушался отравить его (Никона), будто бы подосланный для того крутицким митрополитом.

Меж тем с разных сторон царь слышал сетования на усилившееся церковное нестроение, по отсутствию настоящего архипастыря, и просьбы даровать Русской церкви нового патриарха. Алексей Михайлович как бы воспользовался отъездом Никона в дальние монастыри и в феврале 1660 года созвал духовный собор, которому предложил обсудить вопрос об удалении Никона и об избрании ему преемника. Собор усердно занялся исследованием разнообразных свидетельств об отречении и поведении Никона. Таким путем вполне установлено было, что Никон, добровольно покинув свою кафедру, неоднократно утверждал, будто не намерен возвращаться на нее и не хочет быть патриархом. Царь все-таки отправил к нему в Крестный монастырь стольника, чтобы взять благословение на избрание нового патриарха. Никон хотя и не противоречил, что оставил патриаршество добровольно, однако не признал за созванным собором право выбирать нового патриарха без его личного участия; ибо все власти этого собора были его ставленники и клятвенно обязались ему повиновением, от которого он их еще не разрешил. По сему поводу голоса на соборе разделились. Одни, в том числе несколько греческих архиереев, случившихся в Москве и приглашенных на собор, полагали, что Никон, как самовольно покинувший свой престол и столько времени (18 месяцев) оставляющий его сиротствовать, тем самым по церковным правилам лишается всяких прав и даже священства. Другие, напротив, приводили из истории вселенской церкви примеры возвращения архиереев на оставленные ими кафедры и настаивали на снисхождении к Никону. В числе последних был и ученый киевский монах Епифаний Славинецкий. После многих прений собор в августе того же 1660 года постановил решение низложить Никона и выбрать ему преемника; но дал понять, что не будет против снисхождения, если государь таковое окажет. Узнав о таком решении, Никон назвал собор иудейским сонмищем, а деяния его противуканоническими; так как он осудил бывшего патриарха заочно, не выслушав его оправданий, притом состоял из лиц, им рукоположенных, и был созван только царем, то есть светской властью без участия цареградского патриарха. Во всяком случае, полугодовые труды сего собора оказались бесплодны: его решение не удостоилось царского подтверждения. Очевидно, с одной стороны, набожный государь опасался погрешить против церковных канонов, а с другой – все еще затруднялся поступить резко и властно со своим бывшим другом. Мера его терпения пока не истощилась, и колебание продолжалось.

Продолжались и присылки от царя к Никону то за благословением, то за поминовением кого-либо из ближних людей, а вместе – подарки и пожертвования на строение роскошного Воскресенского храма. Но беспокойный Никон не переставал время от времени досаждать царю своими поступками. Так, он заводил споры о монастырских землях с соседними землевладельцами (Сытиным и Бобарыкиным), причем действовал самоуправно, приказывал жать и косить на спорной земле до судебного решения. А когда по сему случаю произведен был розыск, он написал царю длинное и дерзкое послание, в котором сравнивал его с египетскими фараонами, с Навуходоносором, Ахавом и тому подобными, грозил Божьим гневом и, наконец, повествовал о каком-то своем видении, во время которого св. Петр митрополит встал из гроба и велел передать царю, чтобы тот возвратил отобранные у церкви имущества. Мало того, узнав, что Питирим перестал поминать его при богослужении и запретил то же самое во всех русских церквах и что по желанию государя он рукоположил известного Мефодия во епископа Мстиславского, назначенного местоблюстителем Киевской митрополии (без соизволения Цареградского патриархата), Никон в неделю Православия в 1662 году во время литургии произнес анафему Питириму.

Последний подал царю жалобу; спрошенные о том архиереи ответили, что проклятие это совершенно незаконно и недействительно. Тем не менее бывший патриарх стал широко пользоваться сим духовным орудием против своих недоброжелателей. Дошел до него слух, что дядя царя по матери боярин Семен Лукьянович Стрешнев обучил свою собаку складывать лапки и благословлять наподобие Никона, тогда он и царского дядю предал анафеме[26].

Эпоха распри патриарха Никона с царем была вообще тяжелым временем для Московского государства. Она совпала не только с внешними бедственными для России войнами и малороссийскими неурядицами, но и ознаменовалась еще внутренним экономическим кризисом и новым народным мятежом в самой царской столице.

Огромные расходы на возникшие войны с поляками и шведами легли таким бременем на русские финансы, что правительство затруднялось уплатой жалованья военно-служилым людям и стало прибегать к чрезвычайным денежным сборам, вроде 20-й, а потом 10-й деньги с доходов торговых людей и частновладельческих крестьян. Но и такие сборы оказывались недостаточны. Пытались усилить выпуск звонкой монеты, но недостаток драгоценных металлов служил тому непреодолимым препятствием. Так как попытки отыскать собственные руды, серебряные и золотые, все еще не удавались, за неимением знающих людей, то государство пробавлялось иностранным серебром, которое привозилось в монете и в слитках. Оно приходило из Голландии и ганзейских городов к Архангельскому порту, где серебряной монетой уплачивались пошлины или покупались на нее русские товары. Обычной монетной единицей служили так называемые ефимки (иоахимсталеры). Эти ефимки правительство на Московском монетном дворе перечеканивало в свою монету или просто накладывало свой штемпель; причем принимало ефимок за полтинник, или 50 копеек, а выпускало его за 21 алтын и 2 деньги, то есть за 64 копейки; следовательно, получало около 30 % прибыли.

Ввиду недостатка серебряной монеты в Москве явилась мысль выпустить медные деньги в одинаковой цене с серебряными. Кто придумал такой выпуск, в точности неизвестно, хотя мысль о том и приписана известному Федору Михайловичу Ртищеву. Как бы ни было, в 1656 году царь приказал чеканить медные полтинники, алтынники, грошевики и копейки такой же величины и формы, как серебряные, и с обозначением на них такого же количества денег. Денежный двор находился в ведении приказа Большой казны. Кроме Москвы, новая монета чеканилась в Новгороде, Пскове и Кокенгузене. Сначала эта мера удалась, и медные деньги ходили наравне с серебряными, так как казна сама принимала их в той же цене. Но, разумеется, такое искусственное уравнение не могло долго держаться, и тем более, что оно повело за собой неизбежные злоупотребления. Во-первых, само правительство не соблюдало меры в выпуске монеты; а во-вторых, не замедлило появиться большое количество денег фальшивых, или, как тогда называли, воровских. Их тайно чеканили не только денежные мастера, но и разные серебреники, котельники, оловянщики и тому подобные мастеровые люди, имевшие возможность добыть или украсть чеканы. Заметили, что многие из них, прежде жившие скудно, вдруг разбогатели, построили себе каменные или красивые деревянные дома, одели себя и своих жен чуть не в боярское платье, завели серебряную посуду и стали покупать в рядах всякие товары дорогой ценой. Сыщики подсматривали за ними, накрывали с чеканами и воровскими деньгами и хватали их. Подверженные пыткам, фальшивомонетчики винились и указывали своих сообщников. Их казнили или смертью (между прочим, заливали горло растопленным металлом), или отсечением рук, которые прибивались на стенах у денежных дворов. Но соблазн легко разбогатеть был слишком велик; зло не унималось, и тем более, что богатые воры иногда откупались от казни, давая большие посулы начальным людям, приставленным к денежному делу, именно царскому тестю Илье Даниловичу Милославскому и царскому родственнику думному дворянину Матюшкину (по матери племяннику Евдокии Лукьяновны Стрешневой), а в других городах воеводам, дьякам и приказным людям.

В Малороссии население прямо отказывалось брать медные деньги, отчего бедствовали ратные люди, получавшие ими жалованье. Но и внутри государства медные деньги уже в 1658 году начали понижаться в цене сравнительно с серебряными, а товары и съестные припасы дорожать. Правительство приставило к денежным дворам голов и целовальников, выборных из гостей и торговых людей, известных своею честностью и зажиточностью, чтобы они смотрели за приемом и расходом как меди, так и денег. Однако эта мера не помогла. Современник замечает, что «диавол возмутил их разум, и эти люди нашли, что они еще не совсем богаты». И стали они покупать медь на Москве и в Швеции, и заставляли чеканить из нее деньги для себя вместе с царскими деньгами. Конечно, на них донесли стрельцы и другие служители Денежного двора. С пыток виновные показали, как им мирволили за посулы и тем поощряли все те же боярин Милославский и думный дворянин Матюшкин с дьяками и подьячими. Подвергли пыткам сих последних, и те подтвердили показание. Виновным головам и целовальнкам вместе с сими дьяками и подьячими учинили жестокие наказания – отсекали пальцы или целые руки и ноги и ссылали в дальние города. На боярина царь только прогневался, а думного дворянина отставил от приказа. Такое легкое наказание знатных преступников обратило на себя общее внимание и возбудило народный ропот.

Меж тем медная монета все падала и падала в сравнении с серебряной. В 1659 году на рубль медной монеты против серебряной требовалось прибавки только в десять денег, в следующем – шесть алтын четыре деньги, а в конце 1661 года разница достигла двух рублей с полтиной и затем быстро увеличивалась, так что к лету 1662 года медный рубль уже в двенадцать или тринадцать раз был дешевле серебряного. Вместе с тем росла дороговизна, в особенности на съестные припасы, вопреки всем запретительным указам. Все это произвело сильное народное неудовольствие, и тем более, что в то же время увеличивались сборы на затянувшуюся войну с поляками из-за Малороссии, и весной 1662 года производился со всего государства сбор уже не десятой, а пятой деньги. Московская чернь волновалась и готова была повторить еще памятный ей мятеж 1648 года, в котором она безнаказанно предавалась грабежу чужого добра. Народное озлобление опять направилось на некоторых бояр и богатых людей, известных своим корыстолюбием; в их главе встречаем также лица, и прежде возбуждавшие народные страсти, а именно царского тестя И.Д. Милославского и гостя Василия Шорина. Первого с его родственниками и клевретами обвиняли в разных неправдах, особенно в потачке крупным производителям фальшивых денег; а второй по поручению правительства производил сбор, столь обременительный для населения пятой деньги. Новый мятеж или, точнее, грабеж вспыхнул в последних числах июля 1662 года. Толчком к нему послужили подметные листы, которые неизвестными злоумышленниками ночью были приклеены к воротам и городским стенам и в которых обвинялись в намерении поддаться польскому королю двое Милославских (Илья Данилович и Иван Михайлович), Семен Лукьянович Стрешнев, Ф.М. Ртищев, Б.М. Хитрово и гость В. Шорин.

25 июля, когда на Сретенке происходил мирской сход по поводу пятой деньги, какие-то проходившие мимо сообщили сходу, что на Лубянке письмо приклеено. Толпа, конечно, устремилась на указанное место. Но сретенский сотский Григорьев уже успел о письме донести Земскому приказу; оттуда немедля прибыли дворянин Семен Ларионов и дьяк Афанасий Башмаков, которые сорвали письмо. Возбуждаемая стрельцом Нечаевым, толпа нагнала дворянина и дьяка и угрозами заставила того же сотского Григорьева вырвать письмо у Ларионова. Остановились на Лубянке же у церкви Преп. Феодосия, и тут Нечаев, став на скамью, прочел письмо вслух; потом пошли к Земскому двору, где тот же Нечаев опять читал письмо все умножавшимся слушателям. В то же время происходили сборища и в других местах около тех же листов. С разных сторон народ скоплялся на Красной площади подле торговых рядов и у Лобного места. Решили всем миром идти к царю и просить его выдать означенных бояр миру на убиение, как царских изменников. Оказалось, что царя в городе не было: он пребывал в своем любимом селе Коломенском в семи верстах от Москвы. Толпа с криками двинулась в Коломенское. Алексей Михайлович в этот день праздновал именины одного из членов своей многочисленной семьи (сестры Анны Михайловны) и был у обедни. Увидев приближение шумной, но безоружной толпы и по ее крикам догадавшись, в чем дело, царь велел Милославским, Ртищеву и прочим спрятаться в комнатах царицы и царевен, которые заперлись, сильно перепуганные. Царица, вспомнив все ужасы прошлого мятежа, дрожала за жизнь своего отца и с испугу потом долго была больна. Царь хотел дослушать обедню; но мятежники вынудили его выйти к ним и били ему челом, чтобы выдал им изменников головою. Царь и в этом случае показал находчивость и присутствие духа: стал кротко их уговаривать, чтобы они мирно воротились в город, а сам он, как только отслушает обедню, тотчас поедет в Москву и лично разберет дело. Дерзость некоторых коноводов дошла до того, что они взяли царя за пуговицы его кафтана и спрашивали, можно ли ему поверить. Алексей Михайлович побожился и даже ударил с одним из коноводов по рукам на своем слове. Толпа притихла и пошла назад. Вслед за ней Алексей отправил князя Ивана Андреевича Хованского, чтобы он уговаривал народ смуты не чинить, никого не грабить и ожидать царя для розыску. Но смута и грабеж уже начались; на речи Хованского чернь отвечала, что он человек добрый и царю заслуженный, но до него ей дела нет. В числе пограбленных дворов главное место занимал шоринский. Сам Василий Шорин и на этот раз спасся: он убежал в Кремль и спрятался в доме князя Черкасского; пятнадцатилетний сын его, переодевшись в крестьянское платье, сел в простую телегу и попытался уехать из города; но его поймали и так напугали, что мальчик согласился самому царю показать на отца, будто бы тот побежал в Польшу с письмами от изменников-бояр. Захватив с собой мальчика, несколько тысяч бунтовщиков и грабителей отправились в Коломенское. В Варшавских воротах они повстречали крестьянина с возом, нагруженным мукою; вывалили муку, посадили в телегу молодого Шорина и велели крестьянину везти его. Меж тем бояре, оставленные для оберегания столицы, именно князь Федор Федорович Куракин с товарищи, приняли необходимые военные меры: по требованию из Коломенского они послали на помощь к царю несколько стрелецких приказов, солдатских и рейтарских полков; а по уходе толпы с мальчиком Шориным велели запереть все ворота и никого ни выпускать, ни впускать в город.

По дороге в Коломенское вторая толпа встретила первую, возвращавшуюся в город, и поворотила ее назад. Соединясь вместе, мятежники снова явились к царю, который в это время уже садился на лошадь, чтобы ехать в Москву. Приведенный к нему сын Шорина, запуганный их угрозами, начал показывать на отца, что тот бежал в Польшу с листами от изменников-бояр. Поэтому толпа опять начала просить царя об их выдаче. Когда же он ответил, что едет в столицу для розыска по сему делу, коноводы грубо и невежливо стали кричать, что если не выдадут бояр добром, то они начнут их брать сами своею волею. Но в Коломенское уже подоспела ратная помощь. Тогда Алексей Михайлович велел стольникам, дворянам, стрельцам и наличной боярской челяди ударить на мятежников – одних рубить и колоть, а других хватать живыми. Толпа, большей частью безоружная или имевшая в руках палки, скоро была побита и обращена в бегство; причем многие попали в Москву-реку и потонули. Несколько тысяч народу погибло в этот день; а из захваченных живыми немедля повесили или утопили некоторое число; остальных потом пытали, присуждали к отсечению членов, били кнутом, клеймили лицо раскаленным железом и рассылали по дальним городам. Столь легко был усмирен этот народный мятеж (или так называемый «гиль»), возбужденный медными деньгами. Очевидно, обстоятельства были уже не те, что в 1648 году. С одной стороны, Алексей Михайлович, приобревший правительственную опытность, успел укрепить свою самодержавную власть и устроить около себя надежную охрану; а с другой – и сила движения на сей раз далеко уступала прежней. Служилое сословие не только оставалось спокойным, но и заявило свою преданность царю просьбой о дозволении бить гилевщиков. В мятеже участвовали по преимуществу мелкие торговцы и ремесленники, хлебники, мясники, пирожники, городские и деревенские гулящие люди и праздная боярская дворня столицы. Только несколько сотен солдат полку Агея Шепелева и рейтар разных полков участвовали в движении. По свидетельству современника (Котошихина), в мятежной толпе многие приняли участие из любопытства и пошли за ней в Коломенское посмотреть, что она будет чинить перед царем; а настоящих или «прямых воров» будто бы было не более двухсот. Видя следующих за собой несколько тысяч человек, эти коноводы набрались большой дерзости и буйства, за которые и сами поплатились и многих погубили, так как правительству пришлось быстро тушить пожар и некогда было разбирать правого от виноватого. По усмирении мятежа придворные, военные и приказные люди получили награды за свое раденье в оберегании царского здоровья и за свое стоянье против воров; смотря по чину, им раздавали из царской казны деньги, соболей, камки, атласы, бархаты, сукна и прочее. Шорину за разоренье его двора была прощена пятая деньга, которой приходилось взять с него более 15 000 рублей, и сына его простили за невольный проступок. Но все розыски о том, кто писал воровские письма, возбудившие мятеж, остались тщетными.

Прошло, однако, еще около года, прежде нежели правительство решилось покончить со своею неудачной мерой относительно медной монеты. Летом следующего, 1663 года вышли царские указы о прекращении чеканки этой монеты и закрытии устроенных для нее денежных дворов, вместо которых велено возобновить старый двор в Москве для чекана серебряных денег. Служилым людям приказано выдавать жалованье серебром, все казенные сборы, пошлины, продажу вина и всю торговлю производить на серебро. Медную монету запрещено держать частным людям; ее велено или сливать, или приносить в казну и обменивать на серебряную, причем за медный рубль выдавали по десяти денег, или по 5 копеек серебром. Конечно, не вдруг прекратились неустройства и злоупотребления с медными деньгами. Нашлись такие ослушники указов, которые вместо сливки или сдачи в казну медных денег покрывали их ртутью, полудой или посеребрили и пускали в оборот под видом серебряных. В следующем, 1664 году видим новые указы против сих злоупотреблений. Попавшиеся подделыватели подвергались жестоким казням. Если верить тому же современнику, во время смут, происшедших из-за медной монеты, казнено более 7000 человек, да более 15 000 изувечены отсечением рук, ног или пальцев и сосланы, с отобранием их домов и имуществ в казну. Вот как дорого обошлась московскому населению эта хитроумная затея с уравнением медных и серебряных денег[27].

VII

Собор 1666–1667 годов и начало раскола

Паисий Лигарид и его участие в деле Никона. – Оправдательное сочинение последнего. – Посольство к восточным патриархам. Дело о клятвах. – Зюзин и внезапный приезд Никона в Москву. – Его перехваченные грамоты. – Прибытие двух восточных патриархов. Собор 1666–1667 годов. – Торжественные заседания собора. – Поведение Никона и личное участие царя в его обвинении. – Лишение сана и ссылка. – Вопрос о подчинении патриарха царской власти. – Избрание Иоасафа II и меры церковного благоустройства. – Протопоп Аввакум и его автобиография. – Поп Никита и его челобитная. – Дьякон Федор, поп Лазарь и прочие расколоучители. – Соборный суд над ними. – Симеон Полоцкий и его «Жезл правления». – Осуждение Аввакума и его товарищей. – Мятеж в Соловецком монастыре. – Соборная клятва на раскол. – Его распространение. – Фанатизм раскольников. – Его жертвы: боярыня Морозова и княгиня Урусова. – Общий взгляд на причины раскола

Среди высшего московского клира в то время появилось новое лицо, немало повлиявшее на дальнейшее развитие никоновского дела. То был газский митрополит Паисий Лигарид.

После водворения турецкого ига в Юго-Восточной Европе, когда в греческих и славянских землях закрывались школы и просвещение постепенно упадало, многие молодые греки и славяне стали отправляться в Италию для получения образования, в особенности те, которые назначали себя к духовному званию. Папство не преминуло воспользоваться этим обстоятельством в видах католицизма и унии, и тем более, что со времени Флорентийского собора Римская курия считала греков более или менее униатами. Для них и для славян была основана в Риме особая коллегия

Св. Афанасия (Collegio Greco), где, воспитываясь на папском иждивении и под руководством иезуитов, молодые люди проходили грамматику, риторику, философию и богословие. Здесь-то получил свое образование Пантелеймон Лигарид, уроженец острова Хиос. Он оказал большие способности и окончил курс с блестящим успехом, так что его на время оставили при коллегии Св. Афанасия преподавателем греческого языка. Затем его поставили священником и отправили на Восток; причем Пропаганда[2] назначила ему ежегодное пособие в 50 скуди, увеличенное вскоре до 60. Некоторое время Лигарид служил дидаскалом, или преподавателем, в Молдо-Валахии, где он писал обличительные сочинения против лютеран и кальвинистов. В 1650 году, как мы видели, в Терговищах он встретился с Арсением Сухановым и, если верить последнему, поддержал его в споре о двуперстии. В следующем году он уехал с патриархом Паисием в Иерусалим. Здесь патриарх постриг его в монахи, нарек своим именем, то есть Паисием, и отдал на искус тому же Суханову. А спустя десять месяцев тот же патриарх посвятил Лигарида в митрополиты города Газы. Таким образом, последний обманул возлагавшиеся на него в Риме надежды и отрекся от католицизма. Но, получая слишком ничтожный доход со своей бедной, разоренной турками епархии, он пытался скрывать от Рима это отречение, чтобы не лишиться получаемого от Пропаганды денежного пособия; конечно, такая попытка была безуспешна. Тогда-то задумал он отправиться в Россию, о которой давно мог иметь хорошие сведения; так как в коллегии Св. Афанасия вместе с ним воспитывались молодые униаты из западнорусских областей. А Суханов своими разговорами о Никоне с Лигаридом и потом с Никоном о Лигариде, очевидно, возбудил в них взаимное желание познакомиться; кроме того, Паисий вступил в сношение с Никоном при посредстве своего соотечественника, известного Арсения Грека.

В конце 1656 или в начале 1657 года, находясь на вершине своего могущества, Никон письменно приглашал к себе Паисия Лигарида, проживавшего в Молдо-Валахии. Но прошло более пяти лет, когда митрополит Паисий в сопровождении целой свиты собрался в далекий путь. Он явился в Москву в то время, когда Никон уже пребывал в своем добровольном изгнании. Бывший патриарх чрез того же Арсения Грека приветствовал Лигарида и выражал надежду, что митрополит поможет его примирению с царем. Тот отвечал ему в самых вежливых выражениях. Но, разумеется, хитрый, корыстолюбивый грек скоро узнал и оценил положение дел и поспешил примкнуть к более сильной теперь боярской партии. Он поднес государю модель Гроба Господня, иорданскую воду, иерусалимские свечи и подал челобитную о вспоможении его бедной епархии. Государь велел выдать ему богатые подарки соболями и деньгами и назначил ему со свитой щедрое содержание. Благодаря своей вкрадчивости и находчивости, искусству тонко льстить, знанию многих европейских дел и отношений Паисий сумел так понравиться Алексею Михайловичу и его приближенным, что не замедлил сделаться важным лицом в московских церковных вопросах, продолжая при всяком удобном случае выпрашивать себе все новые милости и денежные пожалования.

Весной 1662 года Паисий Лигарид, конечно по желанию боярской партии, подал государю записку, в которой указывал, что нельзя так долго оставлять Русскую церковь без пастыря и что необходимо или избрать нового, или воротить прежнего, если он окажется невинным. Для обсуждения этого дела он советовал скорее снестись со вселенским, то есть цареградским, патриархом.

Записка эта была сообщена в копии Никону, и тот не замедлил ответить на нее Лигариду длинным письмом, которое Епифаний Славинецкий перевел на латинский язык. Тут он со своей точки зрения излагает повод к своему удалению из Москвы, то есть причиненные ему царем и боярами обиды, и тем старается себя оправдать. Паисий, в свою очередь, ответил также Никону в почтительных выражениях, но с явным осуждением его поступков. Видя, что с этой стороны ему не будет помощи, Никон вдруг заявил, что намерен апеллировать к папе, и прислал Паисию совсем неподходящую к делу справку о папском суде. Это заявление произвело в Москве впечатление, и власти поручили Паисию подвергнуть его критике. Лигарид составил записку, в которой на основании византийских хроник доказывал, что Русь приняла христианство от греков и что церковь наша всегда находилась под властью цареградского патриарха, следовательно, папа не имеет никакого права вмешиваться в дела этой церкви. Так своим искусным пером и своею ученостью Лигарид постепенно приобрел большой авторитет среди светских и духовных властей в Москве, и к нему стали постоянно обращаться за советами по делу Никона. По поручению царя боярин Семен Лукьянович Стрешнев передал Лигариду по этому делу около тридцати вопросов, на которые тот не замедлил написать ответы; последние были переведены на славянский язык толмачом Стефаном. Разумеется, ответы явились не чем иным, как подтверждением тех обвинений, которые высказывались в вопросах; причем обвинения эти равно касались важных и неважных предметов, были иногда совершенно правильны, а иногда не совсем справедливы. Например, Никон обвинялся в том, что при возведении на патриаршество в другой раз был рукоположен во епископа, запретил исповедовать и причащать разбойников, осужденных на смерть, называл себя «великим государем», щеголял роскошными облачениями и смотрелся в зеркало во время богослужения, сам сложил с себя патриаршие ризы во время отречения, рукополагал священников и дьяконов после этого отречения, назвал иудейским скопищем бывший ради него духовный собор 1660 года, называл свой Воскресенский монастырь Новым Иерусалимом, для обогащения которого разорил Коломенскую епископию, не оставил по себе наместника для управления церковью, изрекал проклятия, собственноручно бил подчиненных или отправлял их в ссылку, хулил государя за учреждение Монастырского приказа и даже называл его мучителем и хищником (духовных имуществ) и прочее. Кроме этих личных вопросов, тут были и общие, например: нужно ли созвать собор по делу Никона? Может ли царь сам созвать его, то есть без патриарха? Могут ли епископы судить своего патриарха? Грешит ли государь, оставляя вдовствовать церковь? И тому подобное. На все подобные вопросы Лигарид дал утвердительные ответы, нередко подкрепляя их ссылками на каноны, богословские соображения, на примеры из духовной истории и практики.

Списки с данных вопросов и ответов дошли до Никона. Крайне задетый ими, бывший патриарх дал волю своему и без того большому расположению к бумагописательству. Он написал пространную книгу, в которой подверг разбору и опровержению почти все выставленные против него обвинения. Очевидно, он имел немало свободного времени и над книгой этой работал едва ли не больше года; наполнил ее многими ссылками и цитатами, причем широко пользовался имевшимися у него под рукой Библией, Кормчей книгой, Толковым Евангелием, Апостолом и так далее. За исключением некоторых справедливых возражений, книга эта отличается более или менее неосновательными опровержениями. Неправдивость автора доходила до того, что он пытается отрицать даже свой всенародный отказ от патриаршества и называет его выдумкой. Тон этой книги очень несдержанный, грубый и раздражительный; противных ему сановников (князя Одоевского, митрополита Питирима, Паисия Лигарида) он осыпает бранью, называя их даже антихристами; не щадит и самого царя, выставляя его врагом и гонителем церкви. Любопытно, что тут он доходит до средневековых папских притязаний и аргументов. Так, он пытается доказать, что священство выше царства, ибо священство получает помазание от Бога, а царство от священства; архиерейскую власть уподобляет солнцу, царскую же месяцу, а месяц заимствует свой свет от солнца. Но эта обширная книга не оказала никакой услуги ее автору. Пока она сочинялась, события продолжали развиваться в противном ему направлении, чему содействовали не только Лигарид, но и сам Никон своим необузданным нравом.

Церковные неустройства, порожденные междупатриаршеством, все более и более давали о себе знать. Особенно великий соблазн в народе производило продолжавшееся разногласие в духовных службах и пении. Первые расколоучители пользовались сими неустройствами, чтобы возбудить православных людей против исправления книг и других никоновских мероприятий. Государь видел зло и скорбел. По его желанию бояре спрашивали Лигарида, как помочь горю и прекратить вдовство церкви. Паисий посоветовал созвать собор с участием восточных патриархов или их заместителей. Совет его был принят. Изготовили грамоты к патриархам Константинопольскому Дионисию, Александрийскому Паисию, Антиохийскому Макарию, Иерусалимскому Нектарию и бывшему Константинопольскому Паисию. В посольство к ним, по указанию Лигарида, избрали грека иеродиакона Мелетия, который обучал греческому пению соборный хор и получал за то царское жалованье. Ему вручили грамоты и щедрые подарки для патриархов и в начале 1663 года отправили на восток чрез Малую Россию и Молдо-Валахию. Государь думал созвать собор в июне месяце сего года и к тому времени велел съезжаться из областей русским архиереям, а ростовскому митрополиту Ионе и рязанскому архиепископу Илариону с некоторыми дьяками и боярами поручил изыскать и приготовить для собора всякие вины бывшего патриарха.

Несмотря на запрещение духовным и мирским лицам без особого разрешения посещать Воскресенский монастырь, в Москве были многие приверженцы Никона, которые продолжали сообщаться с ним и передавали ему все, до него касающееся. Таким образом, он скоро узнал о последних распоряжениях и понял, что настает решение его участи. Тогда он прибегает к своему сочинительскому таланту и шлет царю убедительные письма с оправдательными речами, с просьбой то о примирении и прощении, то о дозволении приехать и видеть его светлые очи; причем он пытается набросить тень на грека Мелетия, обвиняет его в подделывании печатей и подписей и тому подобное. Письма эти он доводит до государя при посредстве нового царского духовника, протоиерея Лукьяна. Но все тщетно: царь (по внушению бояр) более всего остерегается свидания с бывшим своим другом, остерегается также давать ему письменные ответы, а ограничивается словесными; ибо Никон был настолько дерзок, что злоупотреблял прежней интимной перепиской с царем, которую припрятал и на которую ссылался в своих притязаниях.

Меж тем помянутые выше соседские земельные столкновения с Сытиным и особенно с Бобарыкиным еще более обострились. По челобитью сего последнего на завладение его землей из Москвы пришел Никону приказ учинить добровольное соглашение. Когда же оно не состоялось, то присланные чиновники приступили к отмежеванию спорной земли Бобарыкину. Это было летом 1663 года. Никон и тут дал волю своему раздражению. Он велел в церкви во всеуслышание прочесть жалованную Воскресенскому монастырю царскую грамоту на имущества; положил ее на аналое под крест и образ Богородицы, совершил молебен Животворящему кресту и затем начал громогласно приводить клятвенные слова из 108-го псалма, а именно: «Да будут дни его мали, да будут сынове его сиры, и жена его вдова, да будут чада его в погубление» и так далее. На следующий день повторился тот же молебен и с теми же клятвами, в присутствии самого Романа Бобарыкина. Тот немедля донес в Москву, будто Никон предавал проклятию государя и весь царствующий дом.

Само собой разумеется, этот донос крайне взволновал Алексея Михайловича, который особенно огорчился за клятву на свое семейство. Посоветовавшись с духовенством и боярами, он для исследования дела отправил в Воскресенский монастырь трех духовных особ, митрополита Газского Паисия, астраханского архиепископа Иосифа и богоявленского архимандрита Феодосия, и трех думных людей, князя Никиту Одоевского, окольничего Родиона Стрешнева и дьяка Алмаза Иванова. Допрос начал Паисий, говоря по-латыни; а толмач переводил Никону. Но последний, задетый тем, что грек не подошел к нему под благословение, не захотел отвечать прямо на его вопросы и разразился грубой бранью, называя его собакой, вором, нехристем, самозванно носящим архиерейский титул. Когда же другие члены посольства стали спрашивать, для чего Никон клал царскую грамоту под крест и на кого произносил клятвенные слова, Никон объяснил, что слова эти относились к Роману Бобарыкину. Но в дальнейших пререканиях он забылся до того, что начал порицать государя за вмешательство в духовные дела и суды, особенно за Монастырский приказ; грозил отлучить его от церкви; уверял, будто он своего патриаршества не оставил; сравнивал присланных сановников с жидами, которые пришли на Христа; беспрестанно прерывал их речи, стучал своим посохом по полу и вообще вел себя крайне дерзко и грубо. На следующий день, воскресенье, он в церкви с так называемой Голгофы говорил длинную проповедь, в которой себя уподоблял Христу, шедшему на страдания, а присланных думных людей – Ироду, Пилату, Иуде, духовных же – Анне, Каиафе и так далее. Меж тем в этот и следующие дни производились допросы монастырской братии и патриаршим детям боярским как о помянутых клятвенных словах, так вообще об образе жизни Никона и о лицах, его посещавших. Власти приехали в сопровождении отряда вооруженных стрельцов, которые брали под караул всех допрашиваемых и сажали их по тюрьмам, вообще наводили большой страх и трепет на обитателей монастыря. Более недели приехавшие власти пробыли на следствии в Воскресенском монастыре и уехали, именем государя запретив Никону отлучаться куда бы то ни было.

Паисий Лигарид в эту поездку впервые увидел Никона и потом в своих записках сообщает, что на портрете и в действительности был поражен его зверообразной наружностью, великим ростом, большой толстокожею головою, черными волосами, узким морщинистым челом, нависшими бровями и длинными ушами, а также болтливостью и зычным голосом. Никону было тогда под 60 лет; но, очевидно, он вполне сохранил свои физические и умственные силы. Несмотря на приведенные сцены и на все признаки изобилия, которыми пользовался Никон (так что за раз угощал за своей трапезой 200 человек мирян или давал по 20 рублей милостыни приезжим духовным лицам), он вскоре потом возобновил свои послания к царю с уверениями в своей невинности и клевете на него и с просьбами о пособии в своей будто бы крайней бедности.

Время, назначенное для собора с участием восточных патриархов, уже миновало, и долго не получалось известий от посланного к ним иеродиакона Мелетия. Достигнув Царьграда, он вручил царские грамоты патриарху Дионисию и случайно бывшему там же иерусалимскому патриарху Нектарию. Они отказались от поездки в Москву, а вместо того написали общий обширный ответ на вопросы о деле Никона, и каждый подписался на отдельном списке. Затем один список с этого ответа отправили с греческим монахом к антиохийскому патриарху Макарию, а другой с тем же Мелетием к александрийскому патриарху Паисию; оба патриарха подписали эти списки. Обратное путешествие Мелетия много затруднялось военными действиями, происходившими в Молдавии и Малороссии. Только в мае 1664 года он прибыл в Москву. Хотя патриархи письменно и давали свое согласие на осуждение и низложение Никона, однако царь полагал, что одних патриарших грамот недостаточно и тем более что у Никона, как известно, грекофила, в самом греческом духовенстве нашлись сторонники, которые писали о возможности его возвращения. Сам иерусалимский патриарх Нектарий прислал царю особое послание в таком примирительном духе. Некоторые из греческих иерархов, пребывавших в Москве (например, иконийский митрополит Афанасий), действовали в пользу Никона, по зависти к Паисию Лигариду; были даже такие, которые отвергали подлинность патриарших подписей на грамотах, привезенных Мелетием.

Царь решил, что нужно пригласить самих патриархов в Москву. С этим приглашением в сентябре того же года вновь были отправлены на Восток тот же иеродиакон Мелетий с несколькими светскими лицами.

Надвигающаяся грозная туча в виде предстоявшего соборного судилища сильно тревожила Никона и преданных ему людей. Между последними особенно усердствовал ему боярин Никита Алексеевич Зюзин, который вел с ним тайную переписку. Боярин постоянно убеждал бившего патриарха смириться, просить у государя прощения и воротиться на свою кафедру; но тот, хотя, несомненно, мечтал о возвращении, однако по своей строптивости и упрямству все откладывал и выжидал удобного случая или первого шага к примирению со стороны самого царя. Зюзин наконец решился на отчаянную меру. Заметив, что Алексей Михайлович стал оказывать Никону более милости и внимания, он письменно уведомил бывшего патриарха, будто государь через Афанасия Ордина-Нащокина (который, по-видимому, был в числе сторонников) велел ему, Зюзину, передать Никону, чтобы вскоре приехал к заутрени в Успенский собор и, став на патриаршем месте, послал бы известить о себе государя. Никон поверил Зюзину и поступил во всем согласно с его наставлениями.

Ночью на 18 декабря 1664 года, под воскресенье, к Никитским воротам Земляного города подъехала целая вереница саней, в сопровождении нескольких вершников, или верховых. На стук в ворота караульные стрельцы спросили, кто едет. «Власти Савина монастыря», – отвечали путники. Их пропустили. То же повторилось у ворот Белгорода и Кремля. Поезд направился к Успенскому собору, где шла утреня. С шумом вошла в собор толпа приезжих. Впереди шли мирские слуги, за ними монахи, потом несли крест, а за крестом шествовал бывший патриарх. Монахи пропели «Исполла эти деспота» и «Достойно есть». Никон приложился к иконам, взял посох Петра митрополита, стал на патриаршее место и подозвал к себе под благословение ростовского митрополита Иону, исполнявшего обязанность местоблюстителя после Питирима (назначенного митрополитом Новгородским). Разумеется, в церкви от такого неожиданного явления произошло большое смятение. Иона растерялся и подошел под благословение; за ним подошли прочее духовенство и многие миряне. Затем Никон отправил Иону вместе с воскресенским архимандритом Герасимом и соборным ключарем известить царя о своем приезде.

Алексей Михайлович, слушавший заутреню в одной из дворцовых церквей, был крайне озадачен этим известием и наскоро созвал своих ближайших советников из бояр и духовных. В числе последних находились три митрополита: Павел Крутицкий, Паисий Газский и Афанасий Сербский. Все более или менее громко выражали свое негодование по поводу столь дерзкого, самовольного возвращения Никона на святительскую кафедру. По решению совета царь послал в собор Павла Крутицкого с боярами – князьями Никитой Одоевским и Юрием Долгоруким, окольничим Родионом Стрешневым и дьяком Алмазом Ивановым. Посланные объявили Никону, чтобы он немедля уезжал в свой монастырь, так как самовольно оставил кафедру и клялся вперед патриархом не быть. Никон отвечал, что он приехал по бывшему у него видению, и просил передать письмо государю. Бояре доложили о том Алексею Михайловичу и только с его позволения взяли письмо. Тут Никон рассказывал, что недавно было ему видение как бы во сне: в Успенском соборе явились ему усопшие архипастыри, в числе их свв. митрополиты Петр и Иона Московские; повелели ему воротиться на свой престол и пасти Христово стадо. К сему рассказу Никон присоединил примирительное послание к царю и всему его семейству. Но письмо это произвело обратное действие. Видению не поверили и еще более вознегодовали. Все три митрополита с теми же боярами отправились в собор и потребовали, чтобы Никон уезжал в свой монастырь немедля, то есть до восхода солнца, во избежание народного смущения. Горько обманувшийся в своих ожиданиях, Никон действительно поспешил выйти из храма, но не выпускал из рук посоха св. Петра митрополита и не слушал бояр, просивших оставить посох. По некоторым известиям, садясь в сани и неуместно применяя евангельское изречение, Никон сказал, что отрясает прах от ног своих. «А мы этот прах подметем», – будто бы заметил стрелецкий голова Артамон Матвеев. «Разметет вас сия метла», – ответил Никон, указывая на хвостатую комету, в то время являвшуюся на небе. Окольничий князь Дмитрий Долгорукий и тот же Матвеев проводили уезжавшего за ворота Земляного города. Прощаясь с ним, они сказали, что государь велел просить у него благословения и прощения. Никон на это ответил, что Бог простит, если смута случилась помимо царской воли, так как он приезжал в Москву не сам собою, а по извещению. Разумеется, слова его тотчас были доложены государю, и Алексей вслед за уехавшим послал Крутицкого митрополита Павла, чудского архимандрита Иоакима, окольничего Родиона Стрешнева и дьяка Алмаза Иванова.

Посланные нагнали Никона на остановке в селе Черневе, лежавшем на полпути между столицей и Воскресенским монастырем. Они царским именем потребовали от него, во-первых, отдачи посоха Петра митрополита, а во-вторых, объяснения, по каким вестям он приехал в Москву. Никон, по обыкновению, заупрямился и не хотел исполнить повеления. Послали к царю с донесением. От него получился новый приказ не выпускать Никона из Чернева, пока тот не исполнит требования. Никон и тут продолжал упорствовать еще несколько часов; наконец уступил просьбам и убеждениям, причем просил передать государю главные условия, на которых он соглашается признать имеющего быть избранным на его место другого патриарха, а именно чтобы вновь избранный обходился с ним как с равным и были бы оставлены ему (Никону) известные монастыри со всеми их имуществами и доходами. А посох и известительные письма (зюзинские) он вручил воскресенскому архимандриту, который отправился в Москву вместе с царскими посланцами. Таким образом, Никон выдал властям своего самого ревностного приверженца, тогда как, по условию, он должен был или возвращать или сжигать все зюзинские письма. Возникло новое следственное дело. Зюзина подвергли тщательному допросу и даже пытке; вымучили у него все подробности его сношений с Никоном; но писем к нему Никона он не мог предъявить, потому что добросовестно их жег. Бояре приговорили его к смертной казни; но царь помиловал от нее и велел сослать его на службу в Казань, отобрав поместья и вотчины. Жена Зюзина Мария умерла от горя во время следствия. Некоторые духовные лица, служившие посредниками в сношениях его с Никоном, подверглись ссылке или заточению. Допроса по этому делу не избег и сам Ордин-Нащокин; а ростовского митрополита Иону за то, что подходил к Никону под благословение, судили целым архиерейским собором; но ограничились тем, что отрешили его от местоблюстительства патриаршего престола, которое было передано крутицкому митрополиту Павлу.

Убедясь в том, что ему не избежать суда восточных патриархов, Никон со свойственной ему дерзостью вздумал предварительно и непосредственно обратиться к сим патриархам, чтобы расположить их в свою пользу и возбудить против своих врагов. Он написал им грамоту, для которой нашел и грека-переводчика. В этой грамоте Никон представил обозрение своего дела, или столкновения с царем, но, конечно, таким образом, что сам он был во всем прав, а царь во всем виноват. При сем темными чертами изображались действия против него бояр и архиереев, в особенности Паисия Лигарида. В заключение он выражал надежду, что патриархи праведно рассудят его с царским величеством. Чтобы переслать списки с грамоты по назначению, Никон воспользовался пребыванием в Москве гетмана Брюховецкого в конце 1665 года. С помощью подкупленного казака в многочисленную свиту возвращавшегося на Украйну гетмана под видом пленника из города Львова был замешан Никонов двоюродный племянник Федот Марисов, служивший в числе его боярских детей. Однако в Москве скоро о том проведали, и царь послал гетману приказ схватить Марисова. Последний, не успевший еще покинуть Украйну, действительно был взят и привезен в Москву. Содержание перехваченных грамот, наполненных тяжкими обвинениями против Алексея Михайловича, сильно его взволновало и уничтожило всякую возможность примирения с Никоном.

Вторичное посольство на Восток иеродиакона грека Мелетия в значительной степени увенчалось успехом. Он убедил к поездке в Россию двух патриархов, Паисия Александрийского и Макария Антиохийского, а кроме них, еще синайского архиепископа Ананию и трапезундского митрополита Филофея. Эти четыре иерарха со своими свитами съехались в Закавказье, в городе Шемахе. Отсюда весною 1666 года они на корабле, присланном из Астрахани, поплыли Каспийским морем, в сопровождении Мелетия. В Астрахани они были встречены торжественно архиепископом, воеводой и всем народом с иконами и хоругвями. Затем Волгой путешественники поднялись до Симбирска; откуда поехали в столицу сухим путем. Везде принимали их и провожали с великими почестями. Гости-патриархи до того увлеклись преувеличенными почестями, что преувеличили и свое значение, стали принимать от жителей челобитные и по ним решать дела, например расстригать попов и дьяконов, прощать сосланных и тому подобное. От Мурома их провожал царский любимец – стрелецкий голова Артамон Матвеев. Только в начале ноября путешественники добрались до Москвы, где устроены были для них самые торжественные встречи. 4 ноября происходил царский прием в Грановитой палате, за которым следовал роскошный пир. Государь выражал большую радость о прибытии восточных патриархов, из которых Макария Антиохийского он узнал и полюбил еще в первый его приезд[28].

С прибытием двух восточных патриархов в Москве составился такой большой духовный собор, какого не было ни прежде, ни после. Кроме патриархов, здесь присутствовало несколько греческих митрополитов и архиепископов; все русские иерархи Московского государства были налицо, в том числе черниговский Лазарь Баранович и Мстиславский Мефодий, как блюститель Киевской митрополии. Рядом с архиереями в соборе участвовали многие архимандриты, игумны, протопопы и другие духовные лица.

Этот большой собор прежде всего занялся делом Никона. Первое посвященное ему заседание происходило 7 ноября 1666 года в Столовой палате дворца, в присутствии государя и с участием Боярской думы. Достоинство верховных судей в этом деле было предоставлено восточным патриархам; а потому суд начался подачей им отдельных сказок или выписей о проступках Никона и одной пространной записки или обвинительного акта, составленного, по-видимому, Паисием Лигаридом, который служил для патриархов главным переводчиком и вообще явился наиболее деятельным членом собора, а потом и его историографом. Патриархи занялись подробным изучением дела. После первого были и еще два заседания, так сказать, предварительные, то есть посвященные обсуждению компетенции данного собора и различным справкам. Только три недели спустя после его открытия решено было от имени патриархов и всего сонма послать Никону позыв лично явиться перед святейшим собором. С таким поручением в Воскресенский монастырь 29 ноября приехали псковский архиепископ Арсений и два архимандрита. Верный своему строптивому характеру, Никон не сразу исполнил требование, а начал с того, что не признавал для себя авторитета патриархов Александрийского и Антиохийского, так как он будто бы имел святительское поставление от Константинопольского; а затем хотя не отказывался от поездки в Москву, но не определял времени. Посланные немедля отправили донесение о его ответе, а сами объявили Никону, что без него не вернутся в столицу. Тогда он начал собираться в путь и сборы эти обставил особой торжественностью.

На следующий день бывший патриарх после заутрени исповедался у своего духовника, совершил над собою таинство елеосвящения, помазал елеем и всю братию; отслужил литургию по чину патриаршему, произнес длинное поучение, говорил о терпении, с которым должно переносить всякие испытания, и вообще ясно давал понять, что он идет на страдания и беседует с братией в последний раз. Тщетно архиепископ Арсений и его товарищи побуждали Никона ускорить отъезд. Он обращался с ними надменно; только к вечеру приказал подать сани и простился с обитателями монастыря, преподав им свое последнее благословение уже за воротами, на так называемой горе Елеонской. Поезд был конвоируем стрельцами. Перед Никоном ехал верхом его поддьяк Иван Шушера с большим крестом в руке.

Извещенный о нежелании Никона немедля явиться на собор, сей последний назначил не только вторую за ним посылку, но затем и третью (на основании правила о троекратном призыве). Не доезжая села Чернева, поезд с Никоном встретил владимиро-рождественского архимандрита Филарета, который остановил путников и объявил второе приглашение от собора: тут Новоспасский архимандрит Иосиф передал третье приглашение. По распоряжению из Москвы приезд совершился в глухую ночную пору. Никон подъехал к Никольским воротам Кремля. Но прежде чем пропустить путников, ожидавший тут стрелецкий полковник велел взять Ивана Шушеру, сказав ему, что до него есть государево дело. Тот передал крест в руки Никону, а затем рано поутру был представлен пред лицо государя, который лично допрашивал его о делах, касавшихся Никона. Этот Шушера состоял доверенным его человеком и был посылаем в Москву, где исполнял разные его поручения. Между прочим, он же входил в сношения со свитой Брюховецкого и подкупил того казака, который взял с собой Никонова племянника, имевшего грамоты к восточным патриархам. По словам самого Шушеры, государь не получил от него требуемых сведений. Его посадили под стражу, а потом сослали в Новгород, где он и написал хвалебную биографию бывшего патриарха.

Никона с его свитой поместили вблизи Никольских ворот на Архангельском подворье, которое окружили стражей; а самые ворота не только наглухо заперли, но и разобрали перед ними мост, чем отрезали ему всякое сообщение с городом. На следующий день, 1 декабря, происходило торжественное заседание собора в Столовой палате с участием самого государя и Боярской думы. Государю были уже известны все подробности Никонова путешествия. Он сообщил патриархам, как тот перед отъездом из монастыря исповедался, приобщался и освящал себя елеем и как теперь за арест поддьяка поносит царя, называя его своим мучителем. Епископ Мстиславский Мефодий и два архимандрита посланы были от собора за Никоном. Сей последний и тут не преминул войти в пререкания. Он велел одному из своих монахов нести перед собой крест; напрасно посланные лица противились такому предписанию, как латинскому обычаю; Никон настаивал. Те запросили собор; патриархи разрешили. Никон сел в сани; на его пути толпился народ, привлеченный чрезвычайным событием: судом над патриархом. Проезжая мимо Успенского собора, где совершалась литургия, Никон вышел из саней и хотел войти в церковь, но двери ее перед ним затворились; он направился в Благовещенский храм; там повторилось то же самое. Когда Никон вошел в Столовую палату, все присутствующие при виде предносимого креста встали, что и было, вероятно, им предусмотрено. Он стал подле царского места и прочел молитву о здравии государя, его семейства, патриархов и прочее; после чего трижды поклонился в землю царю и дважды патриархам. На приглашение сесть на скамью рядом с патриархами он отказался, так как не видел особо для себя приготовленного места; а затем спросил, зачем его звали.

Тут Алексей Михайлович сошел со своего возвышения, стал пред патриархами и со слезами начал говорить о том, какое бесчестие учинил российской церкви Никон своим внезапным и самовольным удалением, после чего сия церковь уже девятый год вдовствует, оставаясь без пастыря и подвергаясь многим смутам и мятежам. Свою речь царь заключил просьбой к патриархам, чтобы они допросили Никона, зачем он оставил свой престол и отъехал в Воскресенский монастырь. Когда патриархи через толмача предложили этот вопрос, Никон сам спросил, есть ли у них согласие судить его от патриархов Константинопольского и Иерусалимского. Ему указали на тут же лежавшие грамоты о его деле, подписанные всеми четырьмя патриархами. Тогда он потребовал удаления из собора митрополитов Новгородского Питирима и Сарского Павла, как его заведомых врагов, покушавшихся будто бы на его жизнь. Разумеется, этого требования не исполнили. Наконец, Никон решился ответить прямо на повторяемый вопрос о причине его удаления и указал на известную обиду от Богдана Хитрово, на неполучение за нее удовлетворения, непосещение царем патриарших служб и объявление царского гнева за именование себя «великим государем», почему он якобы устрашился и уехал из Москвы в свой монастырь. После такого ответа Алексей Михайлович снова сошел с трона и стоя опровергал все взводимые на него обвинения. Смысл сих опровержений был следующий: жалобу на Хитрово он не мог разбирать в то же самое время, когда угощал Теймураза; к службам не пришел, занятый важными государственными делами; о гневе своем говорить не приказывал; в Воскресенский монастырь посылал бояр с увещанием патриарху воротиться на свой престол и тому подобное. Бояре и архиереи подтвердили справедливость царских слов и беспричинность Никонова отречения и ухода. Никон стоял на своем; прибавляя, что он вообще от патриаршего сана будто бы не отрекался, а только от московского патриаршества, что поэтому он взял с собою святительскую одежду; приводил в пример Афанасия Александрийского и Григория Богослова, которые также удалялись вследствие царского гнева.

Затем царь приказал читать перехваченную грамоту к цареградскому патриарху, в которой Никон взводил на него разные обвинения. На каждом пункте чтение прерывалось, и от Никона требовали объяснений. Он пытался, конечно, все объяснять со своей точки зрения; причем сам государь увлекался прениями с ним, уличал его в недобросовестной передаче фактов или в их лжетолкованиях. Иногда, припертый к стене, Никон ссылался на запамятование или просто отделывался молчанием. Например, в грамоте он писал, что царь сначала был благочестив и милостив, а потом возгордился и начал вступаться в архиерейские дела. Алексей Михайлович обратился к патриархам со словами: «Допросите Никона, в какие архиерейские дела я вступался». На их вопрос тот отвечал: «Не упомню, про что я писал». В грамоте Никон с ненавистью отзывался об Уложенной книге, особенно об учреждении Монастырского приказа, и сообщал, будто его не раз хотели убить за намерение уничтожить эту книгу. Когда же ему указали на его рукоприкладство к ней в числе двух духовных лиц, он ответил, что руку приложил поневоле; а на вопросы, почему, будучи на патриаршестве, он не озаботился дать Монастырскому приказу церковный характер и кто хотел его убить, Никон ничего не ответил. В той же грамоте приводились в виде жалобы почти все известные нам случаи: столкновение с Хитрово, дело Зюзина, действия митрополитов Питирима и Паисия Лигарида, собачка Стрешнева и так далее. На все эти жалобы даны были оправдательные объяснения или самим царем, или боярами и духовными сановниками. Между прочим, Никон назвал беззаконным и еретическим бывший перед тем на него церковный собор (1660 г.), в котором участвовал сам царь со своим синклитом или с Боярской думой. На такое тяжкое обвинение горячо восстали и бояре и духовенство; а царь, за название его еретиком, просил патриархов учинить указ по правилам апостольским и свв. отцов. Никон на это позволил себе укоризненно сказать: «Только бы ты Бога боялся, ты бы так со мною не делал».

Чтение Никоновой грамоты и обсуждение ее затянулись до позднего вечера. Государь, подобно Никону, все время оставался на ногах, несмотря на свое утомление.

Следующее соборное заседание, 3 декабря, продолжало разбирать до мелочей все деяния Никона, которого на сей раз не пригласили. На заседание 5 декабря опять позвали Никона и тут главным образом занялись его клятвенным отречением от патриаршества. Никон продолжал уверять, будто он такого отречения не произносил, а просто удалился от государева гнева. Но многие духовные лица присутствовали тогда в Успенском соборе и слышали это клятвенное отречение; бояре, приходившие от царя увещевать патриарха, подтвердили их показание. Никон спорил, пытался даже говорить, что присутствовавшие патриархи не истинные, так как в их отсутствие на их места уже назначены другие лица; возражал даже против некоторых церковных правил, на которые ему указывали. В заключение патриархи обратились к собору с вопросом: какое наказание следует Никону по церковным канонам? «Извержение от священнаго сана», – единодушно отвечал собор.

Приговор этот потом был изложен письменно по-гречески и по-русски с исчислением всех вин. 12 декабря происходило последнее соборное заседание, в Пудовом монастыре, где помещались восточные патриархи. Государь на этот раз сам не присутствовал, а прислал вместо себя некоторых бояр и дворян. Члены собора перешли в небольшую церковь Благовещения над монастырскими воротами и призвали сюда Никона. После краткого молебствия началось чтение соборного приговора с обстоятельным изложением всех пунктов обвинения. Окончательное решение состояло в том, что Никон лишался не только архиерейского сана, но и самого священства, а оставался простым монахом и подвергался ссылке в какую-либо обитель, чтобы там замаливать свои грехи. Бывший патриарх и тут не изменил своему характеру. Во время чтения он то бормотал что-то про себя, то саркастично улыбался. А когда патриархи велели ему снять с себя черный клобук с жемчужным изображением серафима, Никон отказался исполнить их приказание, говорил, что они находятся в турецком рабстве, что его осудили несправедливо и тому подобное. Тогда александрийский патриарх Паисий подошел и собственноручно снял клобук и панагию, так же украшенную жемчугом и драгоценными камнями. Никон при этом не утерпел, чтобы не прибавить: «Бедные пришельцы, возьмите этот жемчуг и разделите его между собою». На голову его надели простой монашеский клобук; но архиерейскую мантию пока не сняли, будто бы из опасения народного неудовольствия, если верить помянутому выше его жизнеописанию (т. е. Шушере). А когда он вышел и садился в сани, то проговорил как бы про себя, но вслух: «Все это тебе, Никон, за то, – не говори правды, не теряй дружбы; если бы готовил им трапезы дорогие да вечерял с ними, то сего тебе бы не приключилось». Не сумев оправдать свои поступки на соборе, очевидно, он был не прочь возбудить народное чувство против своих судей.

Алексей Михайлович, хотя и был удовлетворен торжественным и бесповоротным осуждением строптивого Никона, однако, по всем признакам, скорбел о судьбе бывшего своего друга и советника.

На следующий день, рано поутру, окольничий Родион Стрешнев принес ему от царя в подарок деньги, теплые лисьи и собольи одеяния для дороги, с просьбой преподать благословение его величеству и всему царскому семейству. Но бывший патриарх менее всего думал о смирении. Он не принял подарков и наотрез отказал в благословении. Вслед за тем Никону объявлено, что его отправляют в Белозерский Ферапонтов монастырь, и велели немедля собраться в дорогу. Его под сильным стрелецким конвоем вывезли из города в Арбатские ворота и направили по Дмитровской дороге; а чтобы отвлечь народ в другую сторону, заранее распустили слух, что его повезут из Кремля в Спасские ворота по Сретенке. Сюда действительно и устремились толпы, собравшиеся на проводы своего бывшего патриарха. Предосторожность оказалась не лишняя, ибо нельзя было поручиться за спокойствие столицы при известной несдержанности Никона и народном возбуждении.

Около 20 декабря Никона привезли в Ферапонтов монастырь и поместили с несколькими оставшимися при нем монахами в двух больничных кельях, так как незадолго случившийся пожар произвел большие опустошения в монастырских зданиях. На другой день явились к Никону сопровождавший его архимандрит Печерский Иосиф и стрелецкий полковник Шепелев, отобрали у него архиерейскую мантию и посох, которые отослали в Москву.

Когда миновали рождественские праздники, члены собора должны были выбрать нового патриарха. Прежде чем приступить к этому избранию, они собрались, чтобы подписать приговор о низложении Никона, облеченный в форму особого акта и, между прочим, подкрепленный ссылками на грамоту четырех восточных патриархов. Но тут неожиданно возникло разногласие. Блюститель патриаршего престола Крутицкий митрополит Павел и рязанский архиепископ Иларион, которые более других ратовали против Никона на соборе, вдруг отказались подписать акт о его низложении; они указывали на то, что в сем акте помещено было взятое из помянутой грамоты патриархов положение о полном подчинении русского архипастыря московскому царю и что таким образом Русская церковь будет находиться в совершенном порабощении у мирских властей, от которых и без того она терпит много притеснений.

Некоторые другие архиереи последовали сему примеру и также не хотели подписывать акт. Произошло немалое смущение. Узнав о том, царь огорчился. Патриархи пригласили архиереев приготовить письменные мнения к следующему заседанию, назначенному через два дня. Мнения эти разделились: одни доказывали превосходство царской власти, а другие поднимали значение епископской и вообще священства, причем ссылались на сочинения Иоанна Златоуста, Григория Богослова и прочих. Но тут выступил Паисий Лигарид, который явился красноречивым и горячим защитником преобладания царской власти над епископской. Приводимые из Отцов Церкви места он подвергал искусному толкованию в этом смысле, указывал яркие примеры из истории евреев, египтян, греков и римлян, а особенно распространялся о благочестии и смиренномудрии Алексея Михайловича. Несколько заседаний было посвящено сему вопросу. Кончилось тем, что Иларион и Павел раскаялись и просили патриархов исходатайствовать им прощение у государя. В заключение собор принял толкование спорного мнения в том смысле, что царь преобладает в делах политических, а патриарх – в церковных. Оба протестовавших архиерея после того подписались на акте низложения; тем не менее они подверглись временному запрещению совершать божественную службу; а Павел был отрешен и от местоблюстительства.

Принятое собором 1666–1667 годов мнение восточных иерархов о неограниченной царской власти с полным подчинением ей власти патриаршей, конечно, не внесло никакого нового начала во взаимные отношения сих властей. Это было только теоретическим подтверждением того, что уже давно существовало в Московском государстве. Мы видели, как в церковных вопросах решающий голос принадлежал уже Василию Темному, а еще более его знаменитому сыну Ивану III. При Иване Грозном попытка митрополита Филиппа отстоять авторитет архипастыря окончилась для него трагически. А учреждение патриаршего сана, при всем наружном его величии, не изменило его подчиненного отношения к царской власти. Только исключительный пример Филарета, как отца государева, и смиренное, почти сыновнее отношение к патриарху Алексея Михайловича, очевидно, ввели в некоторое заблуждение властолюбивого Никона, так что он вообразил, будто бы в Московском государстве была возможна борьба патриаршего авторитета с царским. Он не нашел для себя никакой опоры в народе, хотя, по-видимому, и рассчитывал на него. Толпившийся во время суда над Никоном народ обнаруживал естественное любопытство к небывалому у нас событию; пожалуй, показывал некоторое сожаление об осужденном и развенчанном архипастыре, но не более того. А часть духовенства, в лице двух архиереев, подняла было голоса за патриаршую власть, как естественную свою защиту против притеснений и неправд, которые ей приходилось терпеть в областях от воевод и всяких мирских чиновников. В конце концов попытка Никона к открытой борьбе и эти голоса доказали полное развитие московского самодержавия и подчиненное ему положение церковной иерархии, что для восточных патриархов только напоминало отношения, существовавшие в Византийской империи, и было в их глазах совершенно естественным.

Спустя несколько дней, 31 января, в Чудовом монастыре происходили выборы нового патриарха. Собравшееся духовенство наметило двенадцать кандидатов; а из них выбрало троих, наиболее угодных государю, именно двух архимандритов и одного келаря. Окончательное решение принадлежало царю. Алексей Михайлович остановил свой выбор на Иоасафе, архимандрите Троице-Сергие-ва монастыря. Это был уже дряхлый старик. Он попытался отклонить от себя высокую честь, ссылаясь на свои преклонные годы и недостаток учености, но уступил царским настояниям. 9 февраля совершено было его торжественное поставление в Успенском соборе обоими восточными патриархами в сослужении с прочими архиереями. Затем, во время пира у государя, новопоставленный патриарх вставал из-за стола, чтобы сделать обычный объезд вокруг Кремля; но, по своей немощи, он производил этот объезд, вместо осляти, в санях. В следующие дни он также в санях объехал стены Белого города, вставая из-за стола, которым угощал духовенство в патриаршей Крестовой палате[29].

После избрания нового московского патриарха собор, покончив с Никоном, воротился к вопросам церковного благоустройства, которыми он занимался до приезда восточных патриархов. Из новых постановлений собора 1667 года наиболее важны следующие. Архиепископия Астраханская, Рязанская и Тобольская возведены на степень митрополий; учреждена новая митрополия в Белгороде, утверждены архиепископская кафедра в Пскове и епископская в Вятке; в некоторых больших епархиях учреждены подручные (викарные) епископы. Далее, собор выразил желание, чтобы духовенство судилось не мирскими людьми в Монастырском приказе, как это предписывало Уложение, а своими епархиальными архиереями; постановил, чтобы латиняне при обращении в православие не были перекрещиваемы, а только помазывались святым миром, и разрешил богослужение вдовым попам и дьяконам. Между прочим, теперь были вновь подтверждены некоторые постановления, сделанные собором в предыдущем, 1666 году, а именно: предписано совершать службы по новоисправленным при Никоне книгам, употреблять троеперстие для крестного знамения и произносить аллилуйю троекратно. Сии постановления касались тех предметов, которые вызвали наибольшее сопротивление и послужили поводом к началу русского церковного раскола.

Мы видели, что движение среди белого духовенства, вызванное исправлением богослужебных книг и обрядов, принятыми против него мерами было почти остановлено: первые расколоучители частью примирились с исправлением, частью были разосланы в заточение. Но удаление Никона из Москвы или наступившее междупатриаршество с его церковными нестроениями, естественно, ободрило расколоучителей, и движение возобновилось еще с большей силой. Некоторые из них успели умереть (протопопы Даниил Переяславский и Логгин Муромский); но самые главные вожаки раскола были еще живы и вновь выступили со своей проповедью. Таковыми в особенности являются: Неронов, протопоп Аввакум, попы Никита Добрынин Суздальский (впоследствии прозванный Пустосвятом), Лазарь Романо-Борисоглебский и дьякон Благовещенского собора Федор.

Неронов, постригшийся в иноки с именем Григория, хотя наружно раскаялся и получил разрешение от Никона, но теперь, находясь в Игнатьевской пустыни, в Вологодском крае, принялся писать тетради против исправленных книг, подавал челобитные государю в защиту двуперстия и сугубой аллилуии и насаждал раскол в окрестных селениях, в то же время усердно возбуждал Алексея Михайловича низложить Никона и поставить другого патриарха. Пользуясь своими московскими связями и расположением самого государя, он имел возможность успешно хлопотать об облегчении участи бывших своих товарищей по расколу; между прочим, он ходатайствовал перед царем о возвращении из сибирской ссылки протопопа Аввакума. Усердная к расколу деятельность Неронова наконец обратила на себя внимание духовных властей, и этого беспокойного человека послали под начало в Иосифов Волоколамский монастырь.

Протопоп Аввакум, сосланный в 1653 году в Сибирь, рассказывает в своей автобиографии о многих мытарствах и чрезвычайных страданиях, которые он там претерпел. За свой сварливый нрав и за брань на Никона он, по царскому указу, был удален из Тобольска и отправлен на Лену; а отсюда, опять по указу, послан в далекую Даурию священником при отряде ратных людей, которых повел туда енисейский воевода Пашков, чтобы поставить там новые крепостцы или остроги. Воевода действительно основал остроги Нерчинский, Иркутский, Албазинский и прочие и начальствовал в том краю около пяти лет. В течение этих лет Аввакум перенес много обид и всяких мучений от сего жестокого и алчного воеводы, который нередко держал его в тюрьме, морил голодом, подвергал побоям, угнетал работами. Очевидно, коса нашла на камень; строптивый и необузданный на язык протопоп своими укоризнами и всякими обличениями часто навлекал на себя воеводскую злобу. Любопытные подробности дает нам иногда рассказ Аввакума о действиях воеводы, о русских насельниках в этой неприютной стране, об их сношениях и столкновениях с туземными племенами. Для примера приведем следующий случай. Воевода Пашков вздумал послать своего сына Еремея в соседние мунгальские владения для добычи, то есть попросту для грабежа, и дал ему 72 казака да 20 человек туземных инородцев. Перед началом похода невежественный и суеверный воевода, вместо обращения к священнику за молитвой, заставил местного языческого шамана гадать о том, будет ли поход успешен. При наступлении вечера шаман взял барана и начал вертеть ему голову; баран жалобно мычит, а он все вертит, пока не оторвал совсем головы, которую и отбросил прочь. Потом принялся прыгать, плясать и кричать, призывая бесов, и, выбившись из сил, упал на землю; изо рта пошла пена. В заключение объявил, что духи предсказали возвращение людей назад с победой и великой добычей. Конечно, все возрадовались. Аввакум сильно вознегодовал на такую веру в варварское языческое гадание и начал молить Бога о том, чтобы ни один человек не воротился назад. Вообще в своей автобиографии он любит сильно прихвастнуть, так что нередко повествует о бывших ему явлениях святых или Богородицы и даже самого Спасителя, а также о чудодейственной силе его молитвы. Она оправдала себя и на этот раз. Выступление в поход сопровождалось зловещими признаками; лошади заржали, коровы взревели, овцы и козы заблеяли, собаки и сами инородцы завыли, так что на всех напал ужас. Только один Еремей, оказавший почтение Аввакуму и иногда заступавшийся за него перед отцом, просил молиться о нем, что тот и исполнил с усердием. (По словам автобиографии, «стал Владыке докучать, чтоб его пощадил».) Прошел назначенный срок, а люди не возвращаются. Так как Аввакум не только не таил своего злого желания, но громко его высказывал и заранее грозил гибелью всему отряду, то воевода озлился на него и решил его пытать. Уже был приготовлен застенок и разложен огонь. Зная, что после того огня люди недолго живут, Аввакум прощался со своей плачущей женой и детьми. Уже шли за ним два палача; как вдруг мимо его избы едет Еремей, раненый и возвратившийся только сам-друг; он вернул назад палачей. Явясь к отцу, Еремей подробно рассказал ему, как мунгальские люди побили весь его отряд, как один туземец спас его, уведя в пустынное место, где они целую неделю блуждали по горам и лесам, питаясь одной белкой, и как ему наконец во сне явился человек в образе протопопа Аввакума, благословил и указал настоящую дорогу. Если верить сему последнему, то для воеводы не оставалось сомнения, что по молитве протопопа, с одной стороны, погиб отряд, а с другой – спасен сын Еремей, и как ни злобился он, но по просьбам сына на сей раз не тронул Аввакума. Вообще, судя по его собственным рассказам, это был человек не только неукротимого духа, но и железного здоровья, легко переносивший всякие бедствия и телесные страдания.

В 1660 году на смену Пашкову был послан воеводой боярский сын Толбузин. Пашкову велено ехать в Тобольск; а протопопу Аввакуму разрешено воротиться в Москву, где о нем не забыли его усердные почитатели и ходатаи и где сам царь питал к нему расположение. Пашков не взял Аввакума в свой судовой караван, и тот должен был плыть по бесконечным сибирским рекам один с семьей и несколькими убогими людьми в лодке, терпя всякую нужду и опасности от туземцев, особенно от татар и башкир, которые в то время восставали и нападали на русских. Два раза по пути он зимовал: в Енисейске и Тобольске. Приближаясь к пределам коренной России, Аввакум видел, что богослужение совершается по исправленным книгам и обрядам. Тут, по его рассказу, разгорелась в нем ревность к обличению «никонианской ереси»; но жена и дети связывали его, и он запечалился. Когда же протопопица выведала от него причину печали, то сама благословила его на подвиг, и он стал на своем пути дерзостно проповедовать везде излюбленные двуперстие, сугубую аллилуйю, осьмиконечный крест на просфорах и прочие предметы расколоучения. Только в 1663 году добрался он до Москвы. «Яко ангела Божия прияша мя государь и бояре, все мене рады, – пишет он в своей хвастливой автобиографии. – К Федору Ртищеву зашел, он благословился у меня, и говорили с ним много-много; три дня и три ночи домой меня не отпускал, а потом царю обо мне известил. Государь меня тотчас к руке поставить велел и слова милостивые говорил: „Здорово ли-де, протопоп, живешь? Еще-де видатца Бог велел!“ И я сопротив руку его поцеловал и пожал, а сам говорю: „Жив Господь, жива душа моя, царь-государь, а впредь – что изволит Бог!“ Он же, миленький, вздохнул да и пошел, куда надобе ему. И иное кое-что было, да что много говорить! Прошло уже то! Велел меня поставить в Кремле, на Новодевичьи подворьи, и в походы, мимо двора моего ходя, кланялся часто со мною низенько-таки; а сам говорит: „Благослови-де меня и помолися о мне!“ И шапку в иную пору мурманку, снимаючи с головы, уронил, едучи верхом! А из кареты высунется, бывало, ко мне, таже и вси бояра, после его, челом да челом: протопоп, благослови, молися о нас!»

Благоволение к Аввакуму, по его словам, в то время простиралось до того, что ему (за смертью Стефана Вонифатьева) предлагали сделаться царским духовником, если он покается и примет все Никоновы исправления. Но протопоп остался непреклонен и подавал царю челобитные, в которых по-прежнему не только хулил все сделанное Никоном, но многое возводил на него ложно, приравнивал его к Арию, грозил Страшным судом и всем его последователям; а себя изображал страдальцем за веру, рассказывал о претерпенных им мучениях от Пашкова, о своих видениях и чудесах. Челобитные и увещательные грамоты Аввакума написаны языком замечательно живым, сильным и вместе образным; они должны были производить большое впечатление на умы современников; неудивительно поэтому, что он имел почитателей и ходатаев даже в самом высшем обществе. Кроме Федора Ртищева и Родиона Стрешнева, он нашел сочувствие себе в семьях Морозовых, Милославских, Хилковых, Хованских и некоторых других. Особенную преданность оказывала ему Федосья Прокопьевна Морозова. По мужу своему Глебу Ивановичу (через его брата, известного Бориса Ивановича), она находилась в свойстве с царицей Марьей Ильиничной, а по отцу своему (окольничему Соковнину) приходилась ей в родстве. Благодаря влиянию Морозовой сама царица оказывала усердное покровительство Аввакуму; ей же вторили многочисленные родственники и приятели. А родная сестра Федосьи, княгиня Евдокия Прокопьевна Урусова, вместе с нею сделалась духовною дочерью Аввакума и такой же последовательницей его учения. Морозова в это время была уже вдовой и, владея большим богатством, всеми средствами поддерживала расколоучителя. Она сделала из своего дома подобие монастыря, держала при себе инокинь, странниц, приживалок и юродивых. Аввакум, почти поселившийся в ее доме, находил здесь благодатную почву для своей проповеди, которую отсюда его последователи и последовательницы распространяли по городу.

Благодаря всем этим ходатайствам государь оставил было Аввакума в покое, приказав ему только молчать, то есть воздерживаться от своей проповеди и от своих челобитных. Ему даже пообещали пристроить его справщиком на печатном дворе, чем протопоп был очень доволен. Но он выдержал не более полугода; снова принялся утруждать царя своими дерзкими челобитными, а народ смущать своей проповедью против того, что он называл никонианской ересью. По жалобе духовных властей его отправили в ссылку на Мезень. Но он и оттуда продолжал писать свои обличительные послания. В марте 1666 года его перевели ближе к Москве, чтобы подвергнуть соборному суду.

Следующим лицом по значению в основании раскола можно поставить суздальского соборного попа Никиту Константинова Добрынина. Своим дерзким, необузданным нравом он не уступал Аввакуму, а начитанностью и диалектическими способностями едва ли его не превосходил. В Москве он впервые обратил на себя внимание духовных властей и самого государя обличением своего архиепископа Стефана, которого Никон из архимандритов Воскресенского монастыря поставил на суздальскую кафедру еще при жизни ее архиепископа Иосифа, отпросившегося по причине болезни в одну казанскую обитель. Никита считал Стефана незаконно поставленным и подал в Москву донос о его служении не по правилам свв. отец, а в Суздале громогласно называл его изменником государю и еретиком, чем учинил большое смятение в пастве. Из Москвы сюда два раза наряжаемо было следствие, которое поручалось вятскому епископу Александру. Последний, известный своим нерасположением к Никону (за перевод из Коломны в Вятку), собрал многие показания свидетелей не в пользу архиепископа. Собором 1660 года Стефан был лишен епархии и «ради пропитания» устроен при московском Архангельском соборе. Но и Никита, уличенный в некоторых ложных изветах на своего архиерея, также понес наказание; ему запрещено было священнослужение впредь до указа. В таком положении он предался литературной деятельности и, под видом обращенной к государю челобитной, предпринял обширное обличительное сочинение, заключающее критический разбор изданной Никоном книги «Скрижаль», то есть переводных с греческого толкований на правила богослужения. Сочинение его отличается обилием ссылок на Священное Писание, на Отцов Церкви и на летописцев, в подтверждение раскольничьих доказательств; оно написано довольно сдержанным языком (в противоположность Аввакуму) и не без некоторого литературного таланта. Но оно отличается также крайней мелочностью в нападках на никоновское исправление при новых переводах книг. Например, он восстает против того, что слово «церковь» заменено словом «храм»; что вместо «о Бозе» напечатано «в Бозе»; вместо «креста» – «древо», вместо «обрадованная» – «благодатная» и тому подобное. Никита не ограничился книжными и обрядовыми подробностями. Он громит Никона за то, что тот велел из Суздальского собора вынести амвон с колончатыми стенками и на место его поставить открытый рундук; хотя амвон сей, судя по золотой надписи на нем, существовал около 300 лет, ибо был устроен суздальским епископом Дионисием в XIV веке, во время великого князя Нижегородского Дмитрия Константиновича. По сему поводу он ссылается на старинные иконы, где амвоны изображены «по чину Влахернской церкви, а не рундуками»; ссылается и на древний амвон Св. Софии Константинопольской, который имел серебряные столпы. Нападает он на перемены в одеянии духовенства: так, Никон свой белый клобук «надел на рогатую колпашную камилавку, аки сельских баб на волосник»; под мантией стал носить разнополый кафтан, наподобие иноземца; такие же кафтаны, названные «рясами», велел носить всему духовенству, в чем «поревновал жидовским и римским обычаям», и все такие перемены, не согласны-де с изображениями на старых иконах.

Это сочинение попа Никиты получило видное место в распространении первоначального раскола, ибо Никита давал его читать многим лицам. Оно производило большое впечатление, наряду с «Проскинитарием» старца Арсения Суханова, посланиями Неронова, Аввакума и прочих. Все сии сочинения тогда усердно переписывались, читались и обсуждались в Москве в разных обывательских домах, куда сходились люди, увлекавшиеся обличениями Никоновых нововведений и вопросами об истинном благочестии. В числе лиц, усердно читавших челобитную попа Никиты, находился и Федор Иванов, дьякон придворного Благовещенского собора, также один из наиболее крупных расколоучителей, сочинения которого также обнаруживают значительную начитанность и некоторый литературный талант. Дьякон Федор был подвергнут розыску; причем книги и тетради были от него отобраны в декабре 1665 года. При допросах он не скрывал своего отвращения к служебникам новой печати, своих сношений с Нероновым, Аввакумом, Никитой и так далее. В ожидании соборного суда его посадили на цепь.

Почти не меньшим значением в первоначальной истории раскола пользуется борисоглебский поп Лазарь; он также написал большое сочинение, изрыгающее хулы на новоисправленные богослужебные книги, которые считает исполненными ересей жидовской, армянской и латинской. В 1661 году он был сослан в Тобольск, вместе со своим единомышленником и другом патриаршим поддьяком Федором Трофимовым, оба с их семьями. В Тобольске тогда проживал известный сербский католический священник Юрий Крижанич, который изображает Лазаря человеком, подверженным пороку пьянства и сквернословия. За свою нераскаянность поп Лазарь и поддьяк Федор были потом отправлены в Пустозерский острог.

Кроме названных сейчас лиц из белого духовенства, а также и не названных (например, ризоположенского попа Иродиона), в 50-х и 60-х годах XVII столетия в числе расколоучителей является немало и представителей монашествующей братии. Во-первых, бывший игумен московского Златоустова монастыря Феоктист. Он был ближайшим последователем Неронова и под его руководством начал писать челобитные и другие сочинения в защиту раскола и против Никонова исправления книг. Одно время он имел убежище у вятского епископа Александра, который сам разделял некоторые мнения расколоучителей о неправильном исправлении богослужебных книг. Далее бывший архимандрит муромского Спасского монастыря Антоний и бывший строитель московского Покровского монастыря Авраамий; старец того же Покровского монастыря Спиридон Потемкин, происходивший из рода смоленских дворян и находившийся в родстве с Ф.М. Ртищевым; другой Потемкин, старец Ефрем, удалившийся в пустынные леса Нижегородского края и там проповедовавший окрестным жителям о том, что уже народился антихрист, что истинная вера повреждена новопечатными книгами и так далее. Подобно ему, удалился в костромские пустыни старец Капитон, по происхождению крестьянин; человек совсем безграмотный, он тем не менее приобрел столько поклонников своей проповедью против троеперстия, что по его имени они стали называться Капитонами. Были и разные другие старцы (Симоновский Серапион, Кожезерский Боголеп Львов, Богородицкий на р. Инзе Герман и пр.), ратовавшие против исправленных книг и обрядов устно и письменно.

Но что особенно замечательно: на стороне расколоучителей оказался целый монастырь, и притом такой знаменитый и первостепенный, как Соловецкая обитель. Здесь противониконовское движение начал сам настоятель монастыря архимандрит Илья. Когда в 1657 году от новгородского митрополита сюда присланы были новонапечатанные служебники, архимандрит и ближайшие его советники сначала их спрятали; а в следующем году, когда монахи узнали о том и произошли толки, Илья созвал всю черную братию, увещевал ее постоять за православную веру и не принимать латинских новшеств. Увлеченная его единомышленниками братия согласилась с ними и подписала приговор о том, чтобы священники и дьяконы не смели служить по новопечатным книгам. Илья и его помощники после того стали распространять расколоучение по всему Поморскому краю и по многочисленным монастырским владениям. Архимандрит Илья вскоре умер. Преемник его Варфоломей, хотя и пытался отменить помянутый приговор и ввести новые книги, но безуспешно; раскол и проповедь о наступлении времени антихриста нашли очень благодарную почву среди приверженной к старине малограмотной братии и окрестного населения.

Итак, благодаря удалению Никона из Москвы и отсутствию настоящего, властного архипастыря Русской церкви в течение 8–9 лет раскол укоренялся и распространялся в Русской земле, встречая довольно незначительное противодействие со стороны духовных и светских властей. Поэтому Московский церковный собор, съехавшийся в феврале 1666 года и торжественно открытый царем в конце апреля, имел своей первой задачей приготовить меры против раскола и подвергнуть суду его главных деятелей. Не ограничиваясь карательными мерами, собор пытался действовать путем убеждения и канонических доказательств. Он обратил особое внимание на помянутые выше наиболее крупные раскольничьи сочинения, именно: челобитную попа Никиты и свиток попа Лазаря, так как эти сочинения заключали в себе главные основания раскольничьего учения, систематично и ясно изложенные. Написать опровержение на челобитную Никиты поручено было сначала Паисию Лигариду. Написанное им на латинском языке опровержение было переведено на русский иеромонахом Симеоном Полоцким. Но оно оказалось недостаточно убедительным и страдало общими местами. Тогда собор тому же Симеону Полоцкому поручил составить опровержение более подробное и, кстати, разобрать также сочинение или свиток попа Лазаря.

Этот Симеон, по фамилии Ситнианович, был уроженец Белоруссии и получил высшее образование в Киево-Могилянской коллегии, где в его время в числе наставников был известный Лазарь Баранович. Приняв пострижение, он поселился в полоцком Богоявленском монастыре и занял должность дидаскала (преподавателя) в братском училище сего монастыря. При своей значительной учености Симеон обладал еще литературным и даже стихотворным талантом, то есть писал вирши. В 1656 году Алексей Михайлович, во время своего похода под Ригу, останавливался в Полоцке, а также и на обратном пути. При одном из этих посещений молодой дидаскал Богоявленской школы поднес ему свои поздравительные вирши и с тех пор сделался известен царю. Когда же Полоцк перешел опять во власть поляков, он переселился в Москву, и тут его стали называть Симеоном Полоцким. Он был помещен в Заиконоспасском монастыре, при котором было устроено царем небольшое училище, и Симеону, как опытному искусному преподавателю, поручено было обучать в нем латинскому языку молодых подьячих Тайного приказа для приготовления из них переводчиков. (В их числе находился известный впоследствии Сильвестр Медведев.) Это училище стало соперничать с тем, которое около того же времени заведено при Пудовом монастыре; там преобладал греческий язык, а главным преподавателем явился ученый иеромонах Епифаний Славинецкий, который также учился в Киево-Братской школе, но еще до ее преобразования Петром Могилой, то есть когда в ней господствовало грекофильское направление. Пользуясь своим талантом, Симеон Полоцкий начал сочинять вирши по поводу торжественных событий в царской семье, например рождения нового царевича. Таким образом, он сделался придворным стихотворцем и проповедником, а потом и наставником царских детей. За все это он получал щедрые награды и обильное дворцовое содержание. В Москве с Симеоном познакомился Паисий Лигарид и оценил его как очень даровитого и ученого человека. Они своими знаниями помогали друг другу и нередко взаимно служили переводчиками, так как Симеон не знал греческого языка, а Паисий русского. Оба они участвовали в деле Никона и в Московском соборе 1666–1667 годов, и оба описали деяния сего собора.

Симеон Полоцкий успешно исполнил соборное поручение и написал обширное опровержение, которого первая часть, воспользовавшаяся до некоторой степени трудом Лигарида, направлена против челобитной Никиты, а вторая, совершенно самостоятельная, против сочинений Лазаря. Собор остался доволен работой Симеона и постановил издать ее как соборную книгу под заглавием «Жезл правления, утверждения, наказания» и прочее. Книга эта написана по всем правилам схоластической риторики. Превосходя своих противников ученостью, Симеон опровергает их многочисленными ссылками на Отцов Церкви; но именно своею витиеватостью или риторичностью и презрительным отношением к противникам, которых укоряет в невежестве, «Жезл» не имел убедительной силы для расколоучителей. А некоторые из православных книжников (например, старцы Чудовского монастыря, у которых была греческая школа) усмотрели в ней несколько односторонних латинских толкований (особенно о зачатии Пресвятой Богородицы). Но высшее русское духовенство, заседавшее на соборе, с полным одобрением встретило эту помощь со стороны киевской учености в борьбе с возникавшим церковным расколом.

Главным же образом Московский духовный собор занялся допросами и судом над перечисленными выше расколоучителями; те, которые были сосланы, теперь большей частью доставлены в Москву для суда и увещания. Начали с епископа Вятского Александра, который показывал сочувствие противникам Никоновых исправлений и даже письменно выражал некоторые недоумения. Но когда на свои недоумения он получил разъяснения, то поспешил подать собору покаянный свиток и был прощен. Затем пресловутый протопоп Аввакум вызван был на собор из боровского Пафнутьева монастыря (куда его привезли из Мезени). Но тщетно отцы собора пытались убеждать протопопа, чтобы он раскаялся и отрекся от своих хульных писаний против исправленных книг и обрядов. Он, наоборот, резко спорил с ними и называл собор неправославным. Его приговорили лишить священства и анафематствовать. По его собственному рассказу, когда его в Успенском соборе торжественно расстригали и проклинали, он сам в это время проклинал своих противников; а царица Марья Ильинична на ту пору ходатайствовала за него перед царем и избавила его от казни. Аввакума снова заключили в монастырскую тюрьму, сначала на Угрешах, а потом опять в Пафнутьеве.

После Аввакума принялись за попа Никиту и его челобитную. Он также упорно стоял на своих обличениях, не слушал никаких увещаний и осыпал бранью отцов собора. Его также расстригли, отлучили от церкви и заключили в угрешскую темницу. Но темничных страданий он не выдержал и вскоре написал покаянные челобитные государю и собору, отказывался от своих обличений, каялся и молил о прощении пред лицом собора в Крестовой палате. А затем, по соборному указу, принес публичное покаяние на Красной площади, на Лобном месте, перед всем народом. Собор, однако, не вдруг дал ему прощение и разрешение, а только по прибытии двух восточных патриархов. Почти та же история повторилась с дьяконом Федором. Он также упорствовал, был расстрижен и предан анафеме. Когда его вывели из Успенского собора, то он поднял вверх два сложенных перста и кричал народу: «Стражду и умираю, братия, за сию истину». Его заключили в том же Угрешском монастыре. Но отсюда он вскоре послал покаянное письмо с мольбой о прощении и был освобожден из заключения вместе с Никитой. Их раскаяние, однако, было притворное, и оба они потом воротились к своему учению. После них представленные пред лицо собора раскольничьи старцы, Ефрем Потемкин, Сергей Салтыков, Серапион, известный Неронов, Феоктист, Антоний, Авраамий и некоторые другие, не оказали большого сопротивления, принесли свое покаяние и получили прощение. Только соловецкий инок Епифаний и поп Лазарь, доставленные на собор из Пустозерска, остались непреклонными и нераскаянными, подобно протопопу Аввакуму. Приговор им состоялся в следующем, 1667 году, с участием восточных патриархов; их отлучили от церкви и передали суду светскому, который осудил их на вырезание языка и ссылку в Пустозерский острог. Туда же был сослан ученик Лазаря поддьяк Федор; но последний потом раскаялся и был прощен.

Одновременно с соборным судом над Лазарем вновь принялись за Аввакума и неоднократно привозили его в Москву. Очевидно, Алексей Михайлович все еще жалел его и питал надежду сломить упорство этого уважаемого им неукротимого человека. От имени царя и восточных патриархов к нему не раз приходили разные лица и уговаривали покориться собору. В числе этих лиц встречаем Неронова, чудовского архимандрита Иоакима (будущего патриарха) и рязанского архиепископа Илариона. А из мирских людей приходили от царя приближенные его Артамон Матвеев и дьяк Дементий Башмаков. Но никто не мог поколебать Аввакума. Вслед за Лазареем и Епифанием его сослали в тот же Пустозерский острог. Туда же потом отправлен и дьякон Федор, которому, так же как попу Лазарю и иноку Епифанию, предварительно вырезали язык.

Не так легко и скоро решилось дело с монастырем Соловецким.

Настоятель сего монастыря архимандрит Варфоломей был вызван в Москву, чтобы принять участие в церковном соборе. Тут, когда узнали, что в его монастыре продолжают служить по старым неисправленным книгам и что братия поручила ему подать челобитную об оставлении ей старины, архимандрита подвергли допросу. Он сознался в том, что безуспешно пытался ввести новые книги и «наречное пение» и только навлек на себя укоризны со стороны монастырских старцев. Мало того, на собор была прислана от некоторых старцев челобитная, которая обвиняла Варфоломея в пьянстве, любостяжании и вообще дурном поведении и просила дать ей иного настоятеля. В отпор им пришла другая челобитная, написанная от лица келаря и остальной братии; они жаловались на помянутых старцев и на сосланных под начало несколько десятков духовных и светских лиц, которые затевали в монастыре мятежи и бесчинствовали. Для расследования соловецких непорядков и челобитных собор отправил туда комиссию из нескольких духовных особ с ярославско-спасским архимандритом Сергием во главе, в сопровождении небольшого стрелецкого отряда. Но комиссия была там принята самым неприязненным образом. Когда она стала читать в храме царский указ и соборную грамоту, братия подняла шум и крик и решительно объявила себя против троеперстия, трегубой аллилуии и новоисправленных книг. Более всех кричал бывший архимандрит любимого царем Саввы-Сторожев-ского монастыря Никанор, добровольно удалившийся на покой в Соловецкую обитель. Тщетно архимандрит Сергий и его товарищи несколько раз принимались убеждать братию и доказывать неправильность раскольничьего учения; так они и уехали назад, ничего не добившись. А братия вслед за ними послала государю новые челобитные об оставлении в Соловецком монастыре старых книг и устава свв. Зосимы, Савватия и Германа. В Москве решили отставить Варфоломея и на его место назначить архимандритом в Соловецкий монастырь Иосифа. Но когда последний прибыл туда, братия прежде всего спросила его, как он будет служить: по старым или по новым книгам. Иосиф вместо ответа прочел ей в церкви царский указ. Тогда его не допустили отправлять настоятельскую должность и вскоре выслали из монастыря; к царю же снова послали челобитную с просьбой оставить их при старых порядках. После того (в декабре 1667 г.) царь указал отобрать соловецкие вотчины и земли в казну и прекратить подвоз хлебных припасов монастырю. А большой Московский собор изрек анафему на непослушных монахов и послал о том грамоту, призывая братию к послушанию. Но так как мятежники взяли верх в монастыре и продолжали стоять на своем, то в следующем, 1668 году пришлось-таки отправить против них стрелецкий отряд под начальством стряпчего Игнатия Волохова. Монахи со многими находившимися у них в ссылке и на богомолье мирянами вооружились и сели в осаду.

Собор 1666 года, занимавшийся по преимуществу делами о расколоучителях, по окончании суда над ними издал особое «Наставление благочиния церковного». Этим наставлением отцы собора подтвердили почти все сделанное Никоном относительно исправления книг и обрядов, в том числе троеперстие, тройную аллилуйю, четвероконечный крест на просфорах и прочее. Но они не изрекли никакого проклятия на старопечатные книги, двуперстие и прочее. В свою очередь, большой собор 1667 года, происходивший с участием восточных патриархов и занимавшийся преимущественно судом над Никоном, издал так называемое «Изречение», в котором еще более подробно изложил и подтвердил статьи означенного «Наставления», но прибавил от себя проклятие тем, которые не захотят покориться сему соборному определению; а кто из них потом обратится с покаянием, тот может быть снова принят в лоно православной церкви.

В действительности расколоучители и их последователи уже отделились от Греко-восточной церкви, считая ее иерархию неправославной со времени Никона. Тем не менее означенный акт положил открытую и резкую грань между господствующей церковью и так называемым расколом старообрядчества. Раскол этот с того времени принял уже прямо враждебное отношение не только к господствующей церкви и к духовным властям, но и к самой гражданской власти. Дотоле расколоучители старались отделять царя от Никона и подавали первому свои челобитные на второго и на его, якобы еретические, нововведения. Теперь никонианской ересью в их глазах были заражены уже все власти и все государственные учреждения. Поэтому с особою силой проповедовали они теперь о воцарении на земле антихриста, с которым связывали апокалиптическое или звериное число 666, приурочивая его именно к Московскому собору 1666 года. Этим царством антихриста осквернены не только сами никонианцы, но даже и предметы их обихода, до пищи включительно. Отсюда возникла проповедь наиболее фанатичных деятелей раскола не сообщаться с никонианцами и даже не есть с ними из одной посуды. Но, с другой стороны, так как открытое исповедание раскола не всегда было удобно и навлекало преследования со стороны властей, то некоторые расколоучители, в том числе Аввакум, дают своим последователям советы лицемерия и скрытности. Например, вот каковы Аввакумовы советы: если поневоле придется быть в церкви, то «молитву Иисусову твори вздыхая, а пения их не слушай»; если же священник придет в дом с крестом и святой водой, то пусть ребята спрячутся за печью, а хозяин с женой должен поить его вином, но к кресту не подходить, говоря: «бачко, нечисты, недостойны». «Он кропит, а ты рожу-то в угол вороти, или в мошну в те поры полезь да деньги ему добывай; а жена за домашними делами поди, да говори ему: „бачко, не время мне!“» и тому подобное.

Раскол, однако, открыто и сильно распространялся, особенно в северных и северо-восточных краях. Патриарх Макарий Антиохийский, после собора возвращаясь из Москвы Волгою, писал из Макарьевского Желтоводского монастыря патриарху Иоасафу, что в этой стране много раскольников не только в народе, но и между священниками, и советовал обуздывать их строгими мерами. Там раскол усиливался и мало встречал себе противодействия, между прочим, и потому, что Нижегородский край не имел собственного епископа, то есть не составлял особой епархии, а входил в состав епархии патриаршей. Хотя на соборе 1667 года и заходила речь об учреждении Нижегородской кафедры, но вопрос остался нерешенным, вероятно, потому, что московский патриарх не желал лишиться значительной части своих доходов. События, однако, вскоре заставили решить этот вопрос в положительном смысле. Во-первых, в начале 70-х годов XVII столетия мятеж Стеньки Разина отразился в сем краю сочувственным ему движением раскольников. А во-вторых, в том же краю, прежде чем в иных местах, раскольничий фанатизм проявился в самом изуверном виде, то есть в виде самосожжения, которое связывалось с представлением о воцарении антихриста и с ожиданием близкой кончины мира. Многие крестьяне сожигались в овинах и избах вместе с женами и детьми; образовалась даже особая секта самосожигателей. Другие в лесных трущобах луговой стороны запирались наглухо и морили себя голодом. Замечательно, что Нижегородская епархия была учреждена Московским собором в 1672 году, именно в междупатриаршество, то есть после кончины Иоасафа и до выбора его преемника Питирима. Епархия сия была прямо возведена в достоинство митрополии. Первым нижегородским митрополитом поставлен архимандрит Владимирского Рождественского монастыря Филарет, нижегородский уроженец. Не видно, однако, чтобы в Нижегородском краю и после того успешно пошла борьба с расколом, который успел там сильно укорениться.

Раскольничий фанатизм разгорался и скоро выставил из своей среды ряд мучеников за так называемую старую веру. Не было недостатка и в мученицах. Среди них первое место заняла боярыня Феодосия Прокопьевна Морозова со своей сестрой княгиней Евдокией Урусовой.

Вот что повествует о судьбе сих духовных своих дщерей протопоп Аввакум в одном из самых крупных и ярких своих произведений – «Житии боярыни Морозовой», и повествует, конечно, со своей, крайне пристрастной, точки зрения.

Ревность знатной боярыни к расколу и ее хулы на исправление церковных книг и обрядов, очевидно, производили большой соблазн в высшем московском обществе, и царь неоднократно, но тщетно посылал к ней духовных и мирских лиц (в том числе ее дядю Михаила Алексеевича Ртищева) с увещаниями оставить раскол. В наказание он велел отобрать у нее половину вотчин. Но за нее заступалась царица Марья Ильинична, покровительница и протопопа Аввакума. Пока она была жива (до 1669 г.) и несколько времени после ее кончины Морозова продолжала свободно исповедовать расколоучение и чуждаться православной церковной службы. Ее окружали беглые инокини и юродивые; а какая-то мать Мелания пользовалась ее особым почитанием и с помощью некоего отца Досифея тайно постригла ее в иноческий сан, с именем Федора. Но вот наступило время второго брака Алексея Михайловича в 1671 году. Морозову, вместе с другими боярынями, потребовали к обычному участию в брачных обрядах. Она отказалась, ссылаясь на свои больные ноги, которые не позволяли ей ни ходить, ни стоять. Царь на нее разгневался. Спустя несколько месяцев возобновились присылки к ней от царя с убеждениями не отступать от православной церкви и с угрозами, если она будет упорствовать. Но боярыня стояла на том, что она пребывает верна своей отеческой православной вере и хочет в ней умереть, а потому не может принять новых, то есть Никоновых, уставов. Царь все более и более гневался и неоднократно советовался с боярами о том, какими способами сломить ее упрямство. Бояре большей частью молчали; но не молчали духовные лица, которых никоновские «заблуждения» боярыня открыто и громко поносила везде и при всяком удобном случае.

Зимой 1672 года однажды князь Урусов, вечером за ужином, сообщил жене своей о том, что происходит «у них в Верху» (т. е. в царском дворце) и что великие беды предстоят ее сестре. (Он, по-видимому, не знал, что и его жена такая же раскольница.) На следующее утро, когда он собирался к царю «в Верх», княгиня просила его отпустить ее к Морозовой. «Ступай, простись с ней, – сказал князь, – только там не мешкай; думаю, что сегодня же будет за ней посылка». Евдокия поступила наоборот: предупредив сестру о предстоящей беде, она решилась разделить ее участь и совсем не воротилась домой. Они ободряли одна другую, взаимно благословились и приготовились крепко постоять за свою «правую» веру. Ночью действительно пришли чудовский архимандрит Иоаким и думный дьяк Иларион Иванов со свитою, чтобы забрать упрямую боярыню, если она не покорится и не отстанет от своего раскола. Стали искать у нее в доме и старицу Меланию, но вместо нее нашли княгиню Урусову. Спросили ее, как она крестится; та в ответ сложила два перста: указательный и великосредний. Озадаченный тем архимандрит оставил здесь дьяка, а сам поспешил к царю, который на ту пору заседал с боярами в Грановитой палате. Узнав, что княгиня Урусова хотя и скрывала доселе, а с таким же упорством держится раскола, царь велел взять обеих. Морозова отказалась идти сама: ее посадили в кресло и унесли. Молодой сын ее Иван Глебович едва успел проститься с матерью. На обеих сестер наложили оковы, заперли их в подклете под людскими хоромами на том же дворе и приставили стражу. С того дня начались их страдания. Это было время междупатриаршества по кончине Иоасафа. Пробовал увещевать их местоблюститель патриаршего престола Павел, митрополит Крутицкий, в Крестовой палате, куда Морозову принесли в креслах. Но сестры отвечали резкой хулой на Никоновы служебники и называли еретическим все высшее русское духовенство. На следующее утро их разлучили: Феодосию приковали цепью к стулу и повезли на санях мимо Чудова монастыря под царскими переходами. Полагая, что царь с этих переходов смотрит на нее, боярыня высоко подняла правую руку с двуперстным сложением. Ее поместили на подворье Печерского монастыря под крепкой стрелецкой стражею, которая никого к ней не допускала. А Евдокию заключили в Алексеевском монастыре, где ее силой водили или носили к церковной службе. Многие боярские жены нарочно приезжали в монастырь, чтобы посмотреть, как княгиню Урусову на носилках тащили в церковь. Тогда же захватили последовательницу Морозовой, какую-то Марью Даниловну, и, скованную, посадили ее в подвал под Стрелецким приказом.

Сына Морозовой, Ивана Глебовича, царь приказал беречь и послал к нему своих врачей, когда тот с горя разболелся. Но молодой человек умер. Тогда все имение Морозовой, ее вотчины и конские табуны розданы были боярам, а золотые и серебряные вещи, жемчуг и дорогие каменья распроданы. Феодосия со смирением перенесла известие о смерти сына и полном разорении. Двух ее братьев, Федора и Алексея, послали на воеводство в далекие города.

Когда новгородский митрополит Питирим был возведен на московский патриарший престол, он принял к сердцу страдания сестер и стал ходатайствовать перед царем об их прощении. «Святейший владыко! – ответил царь. – Я бы давно это сотворил. Но ты не ведаешь всей лютости Морозовой, как она меня ругала и теперь ругает. Никто не наделал мне столько зла и хлопот, как она. Если не веруешь моим словам, изволь испытать сам; призови ее и расспроси. Узнаешь тогда все ее упорство и всю терпкость. А потом я поступлю по твоему желанию».

В тот же вечер скованную боярыню посадили на дровни и привезли в Чудов, где ее ожидал патриарх с церковными и некоторыми гражданскими властями.

– Доколе ты будешь пребывать в безумии и возмущать царскую душу своим противлением? – восклицал Питирим. – Оставь свои нелепые начинания, послушайся моего совета; жалея тебя, говорю: приобщись соборной церкви и Российскому собору, исповедайся и причастись.

– Не у кого мне исповедоваться и причащаться, – ответила Морозова.

– Много попов на Москве.

– Много попов, но истинного нет.

– По своему о тебе попечению я сам, при всей своей старости, потружусь, исповедаю тебя, а потом отслужу (обедню) и приобщу.

– Не вем, что глаголешь. Разве ты чем от них рознишься. Их же волю творишь. Когда ты был митрополитом Крутицким и держался христианского, от отцов переданного обычая нашей русской земли, то носил клобук старый; то и был нам любезен. Ныне же восхотел творить волю земного царя, а небесного презрел и возложил на главу свою рогатый клобук римского папы. Сего ради мы отвращаемся от тебя.

Патриарх велел облачить себя и принести освященное масло: он счел боярыню повредившейся в уме и хотел помазать ее, чтобы привести в разум. Морозова сама не стояла; ее наклоненную держали под руки сотник и стрельцы. Но когда патриарх приблизился, она вдруг выпрямилась на собственных ногах и приготовилась к борьбе. Крутицкий митрополит Павел, одной рукой поддерживая патриарха, другой хотел приподнять треух на голове боярыни для помазывания; а патриарх, обмакнув спицу в масло, уже протянул свою руку. Но Морозова быстро оттолкнула обе руки и завопила:

– Не губи меня, грешницу, отступным своим маслом. Ты хочешь разом уничтожить весь мой недовершенный труд! Отойди. Не хочу вашей святыни!

Попытка патриарха окончилась тем, что сам он пришел в сильный гнев и (если верить Аввакуму) велел бросить ее на пол и тащить вон цепью за ошейник, так что головой своей она пересчитала все ступени лестницы. В то же время привели к патриарху и княгиню Урусову. Ее он также пытался помазать маслом; но она поступила еще находчивее. Когда архипастырь взялся за спицу с маслом, Евдокия вдруг сбросила с головы покрывало и явилась простоволосой.

– Что творите, бесстыдные? – вскричала она. – Разве не знаете, что я жена! – чем привела духовные лица в великое смущение.

Услыхав из уст патриарха рассказ о его неудаче и особенно его жалобу на Феодосию, царь заметил:

– Разве я тебе не говорил, какова ее лютость? Вот ты только один раз испытал ее на себе, а я уже сколько лет терплю от нее и не ведаю, что с нею творить.

В следующую ночь всех трех женщин, то есть Морозову с сестрой и Марьей Даниловной, привезли на Ямской двор и подвергли огненной пытке в присутствии князей Ивана Воротынского и Якова Одоевского и думного дьяка Илариона Иванова, причем уговаривали их смириться. Но страдалицы выдержали все мучения. Царь, очевидно, затруднялся и не знал, как сломить упорство двух знатных женщин, которое могло послужить большим соблазном для других, им подобных, и вообще для народа. Так как на Печерское подворье многие тайком проникали к Морозовой, утешали ее и приносили ей съестные припасы, то он велел перевезти ее в загородный Новодевичий монастырь, держать ее там под крепким началом и силой влачить к церковной службе. Но и сюда, на лицезрение страдалицы устремились вельможные жены в таком количестве, что весь монастырский двор бывал заставлен рыдванами и каретами. Царь велел перевезти ее опять в город, в Хамовники. Тогда старшая сестра его, Ирина Михайловна, начала ему пенять такими словами:

– Зачем помыкаешь бедную вдову с места на место? Нехорошо, братец! Не мешало бы помнить службу Борисову и брата его Глеба.

Алексей Михайлович вспылил.

– Добро, сестрица, добро, – воскликнул он, – коли ты об ней кручинишься, то место ей будет тотчас готово!

Вскоре потом Феодосию перевезли в Боровский острог и посадили в земляную тюрьму, то есть в яму. Сюда же посадили вместе с нею княгиню Урусову и Марью Даниловну. К заключенным строго приказано никого не допускать и питание производить им самое скудное. У них отобрали старопечатные книги, старые иконы и оставили только самую необходимую одежду. Но тщетной оставалась новая попытка убеждения. Ничто не могло сломить твердости женщин. А потому заключение становилось все суровее и суровее, и пищи опускалось в яму все меньше и меньше. Наступил и конец их страданиям; первой умерла Евдокия, за нею вскоре последовали Феодосия и Мария (октябрь и ноябрь 1672 г.). Неизвестно, насколько верно, во всяком случае, красноречиво и трогательно описывает Аввакум последние минуты боярыни Морозовой, а также ее просьбу к одному из сторожей тайком взять и вымыть на реке ее до крайности грязную сорочку, чтобы надеть чистую перед смертью. Сострадательный сторож исполнил эту просьбу добровольной мученицы-боярыни. Тело Феодосии завернули в рогожу и погребли рядом с Евдокией[30].

Конечно, последовательно мы можем объяснить и рассказать, как мало-помалу из личной оппозиции Никону, то есть его жесткому своенравному образу действия, развилось такое важное историческое явление, как русский раскол старообрядства. Тем не менее крайне странное впечатление производят теперь это неимоверное упорство и готовность жертвовать всем и самою жизнью ради сохранения хотя и привычных, но, в сущности, мелких церковных обрядностей, вроде, например, двуперстия или сугубой аллилуии. Положим, расколоучители сумели и этим мелким обрядностям придать необыкновенно высокое значение в смысле православия и спасения души; всякое отступление от них они объясняли великим грехом, оскорблением Божества и отступлением от истинной веры, без которой нет спасения, так как подобного отступника ожидают адские муки в загробной жизни. И все-таки странно, что на Западе люди умирали за отличные от общепринятых догматы и понятия о Святой Троице, о Сыне Божием или о папском авторитете, а у нас за осмиконечный крест на просфорах вместо четырехконечного, за написание Исус вместо Иисус, за сложение двух перстов вместо трех и тому подобное. Были на Руси большие несогласия и в основных догматах, каковы ереси стригольническая, мниможидовская и тому подобное; но они не удержались или выродились в жалкие секты, тогда как раскол старообрядства оказался очень живучим и охватившим значительную часть великорусской народности. Как бы ни был в XVII веке низок уровень культуры в Московском государстве, все-таки можно было бы усомниться в самых умственных способностях всей народности, если принять буквально и безусловно одно грубое невежество за основу раскола. Конечно, и оно имело свою долю участия в этом явлении. Но, вникая глубже в дело, возможно открыть в нем и другие двигатели.

Во-первых, вообще наклонность великорусского племени к охранению или консерватизму по отношению к бытовой обрядовой стороне жизни, наклонность, доходящую иногда до крайности, до преувеличенного преклонения перед этими обрядами. Во всяком случае, консерватизм – это черта почтенная, свидетельствующая об устойчивости народного характера. Во-вторых, непосредственно связанное с сей чертой нерасположение к иноземному влиянию, в особенности к влиянию латинскому, и преувеличенное мнение о своем превосходстве. Хотя исправление книг и обрядов производилось на основании греческих текстов и традиций и подтверждено было благословением греческих иерархов, но в то время авторитет их в России был уже очень поколеблен: русские считали Греческую церковь испорченной турецким игом, а пастырей ее зараженными латинством еще со времен Флорентийской унии, и тем более, что образованнейшие из них, за неимением высших школ в Турции, учились в западных или латинских академиях, а греческие церковные книги, за неимением типографий, печатались в Италии и других западных странах. Поэтому на греков русские стали смотреть свысока, а на себя как на их преемников в деле православной культуры. В то время более чем когда-либо процветало у наших книжников учение о Москве как третьем и последнем Риме (а четвертому не быть). Таким образом, отрицая авторитет греков, наши книжники обвиняли их в уклонении к латинству, этому исконному противнику православия. А под сим явным предлогом, очевидно, действовали вообще нерасположение ко всему иноземному влиянию и сильная приверженность к собственной старине. В расколе инстинктивно сказалось преувеличенное опасение за русскую народность перед надвигавшейся с Запада эпохой реформ или всяких иноземных новшеств, долженствовавших нарушить основы веками сложившегося оригинального русского быта. Наконец, раскольничья оппозиция, вышедшая из средних и низших слоев духовенства, черного и белого, немало была возбуждена до некоторой степени угнетением от высшей иерархии, то есть от тех ее членов (начиная Никоном), которые слишком деспотично относились к своим подчиненным, слишком усердно занимались любостяжанием или поборами со своих церквей и монастырей.

Само собой разумеется, всем сказанным историк не может оправдать появление русского раскола; но он должен по возможности указать на те обстоятельства, которые способствовали его возникновению. Итак, едва ли можно объяснять его одним невежеством, и тем более, что первые расколоучители были люди книжные, для своего времени очень начитанные. А по своей аргументации некоторые из них выдаются изворотливостью и обилием ссылок, хотя бы и отправляющихся от софистических исходных точек зрения. Надобно при сем еще иметь в виду, что нашей национальной натуре в значительной степени присуща черта полемическая и критическая; а прения, по вероисповедным вопросам в особенности, способны увлекать русского человека, у которого религиозное чувство искони было очень развито.

Ввиду того грубого, фанатического характера, который проявился со стороны значительной части раскола, нельзя не пожалеть, что правительственные меры своей жестокостью и буквальным приложением статей новоизданного Уложения немало способствовали возбуждению сего раскольничьего фанатизма. Суровый, деспотичный характер московской государственности встретился с не менее суровым, крайне тягучим и самоотверженно страдательным сопрогивлением, – черта также вполне присущая русскому народному характеру.

VIII

Стенька Разин. – Соловки. – Дорошенко

Донская голытьба. – Поход Разина на Волгу и в Каспийское море. – Мягкое отношение к нему астраханских воевод. – Возвращение на Дон. – Второе выступление Разина. – Измена стрельцов. – Захват Астрахани и ее оказачение. – Поход вверх по Волге. – Избиение воевод и помещиков. – Неудача воров под Симбирском. – Мятеж и усмирение Волжске-Окского края. – Выдача Разина донцами и его казнь. – Астраханский митрополит Иосиф. – Его мученическая кончина. – Осада и сдача Астрахани. – Мятеж соловецких раскольников. – Осада монастыря и его защитники. – Взятие его. – Хаос малороссийских дел. – Вторжение султана и падение Каменца. – Бучацкий договор. – Возвращение Серка из Сибири. – Переговоры Москвы с Дорошенком и его лукавство. – Поход на правый берег. – Переяславская рада и вторичный выбор Самойловича. – Иван Мазепа. – Лже-Симеон в Запорожье. – Его выдача и казнь. – Хотин – ская победа Собеского. – Его избрание в короли. – Конец гетманства Дорошенка. – Представители малороссийского духовенства

Продолжительная борьба с Польшей за Малороссию, отвлекавшая к западным пределам военные силы Московского государства, неизбежно ослабляла их на других его окраинах и вообще давала простор всякого рода вольнице и разбойничьим шайкам. Особенно усилились они в приволжских областях и на самой Волге, где издавна свирепствовали вольные казачьи шайки, как это наглядно показывают нам приведенные прежде отрывки из записок иностранного путешественника (Олеария). А шайки эти в значительной степени пополнялись охотниками с Дона. То было время не только трудных внешних войн, но также и тяжелого внутреннего положения. Обременительные государственные налоги, повинности и все усиливавшееся крепостное право вместе с притеснениями корыстолюбивых воевод, дьяков и прочих чиновников вызывали многочисленные побеги тяглых людей вообще и крестьян в особенности. Наиболее отважные и энергичные люди бежали преимущественно в казаки на Дон, который тем и отличался, что не выдавал беглецов. Эти беглые или пришлые люди, разумеется, составляли на Дону большей частью бездомную, неимущую часть казачества, так называемую голутвенную, то есть казацкую голытьбу. После Андрусовского договора, оставившего заднепровскую часть Украйны под польским владычеством, усилилось переселение черкас или малороссийских казаков из сей Украйны в пределы Московского государства. Многие из них уходили на Дон, и там эти черкасы, или «хохлачи», как их называли московские люди, значительно увеличили количество голутвенных казаков. Для такой беспокойной вольницы, более всего жаждавшей добычи и разгула, к несчастью, в то время был затруднен главный выход в Азовское и Черное моря, куда дорогу загораживали и турецкие укрепления, и татарская орда, и само домовитое казачество, действовавшее по строгим наказам из Москвы, не хотевшей навлекать на свои южные украйны месть турок и татар. Донской голытьбе для разгула и добычи зипунов оставалась все та же Волга, из которой в случае удачи можно было выйти в Каспийское море; а населенные персидские и кавказские берега его манили к себе грабителей, будучи менее защищены, чем турецкие на Черном море.

К весне 1667 года на Дону произошло большое движение среди голытьбы от прилива из юго-западных украйн беглых холопов и крестьян; последние прибывали с женами и детьми и тем увеличивали и без того бывший здесь недостаток продовольствия. Как обыкновенно бывает в подобных случаях, волнующиеся элементы ждали только подходящего предводителя, чтобы собраться вокруг него и идти, куда он укажет. Такой предводитель явился в лице донского казака Стеньки Разина.

Если верить некоторым иностранным известиям, то Разиным руководило чувство мести, возникшее вследствие того, что брат его, служивший на Украйне в войске князя Юрия Долгорукого, был приговорен сим воеводой к повешению за своевольный уход. Но об этом случае нет ни слова в русских источниках. Некоторые из них сообщают, что Разин однажды был посланцем от Донского войска к калмыкам с приглашением идти вместе на крымцев и что потом он побывал в Москве, откуда ходил на богомолье в Соловки. По всем признакам это человек уже не молодой, бывалый, при среднем росте отличавшийся атлетическим сложением и несокрушимым здоровьем. Владея при этом недюжинными способностями, находчивостью, дерзостью и энергией, он имел те именно качества, которые наиболее пленяют грубую, несмысленную толпу; а став в ее главе и к вящему ее удовольствию, он не замедлил разнуздать свои инстинкты хищного зверя, проявить кровожадную свирепость и так поразить воображение простых людей, что оно из удалого казака-разбойника сделало народного героя. Разумеется, главным поводом к такой славе послужило то обстоятельство, что Разин сумел выставить себя другом простонародья и врагом нелюбимого боярского и дворянского класса; народ видел в нем живой протест против крепостного права и всяких чиновничьих неправд.

Итак, весной 1667 года Степан Разин собрал шайку голутвенных и попытался было сначала пройти на стругах в Азовское море. Войсковым атаманом в то время был Корнило Яковлев, тоже человек недюжинный; руководимые им домовитые казаки Черкасского городка, не хотевшие накликать на себя месть азовских турок и татар, задержали шайку в низовьях Дона. Тогда она повернула назад и погребла вверх. Войсковое начальство посылало за нею погоню; но воровские казаки успели добраться до тех мест, где Дон сближается с Волгой; пограбив окрестные городки и встречных торговых людей, они стали лагерем на высоких буграх между Паншиным и Качалинским городками, защищенные высокою полой водой. В Паншином они принудили местного атамана снабдить их оружием, порохом, свинцом и другими запасами. Сюда стали подходить к ним голутвенные из разных донских городков, так что шайка уже насчитывала до 1000 человек. Ближайшим городом на Волге был Царицын. Корнило Яковлев поспешил уведомить царицынского воеводу Андрея Унковского о походе воровских казаков вверх по Дону и об их явном намерении перейти на Волгу. Унковский сначала послал к Паншину несколько стрельцов проведать о сих казаках, потом отправил к ним соборного попа и монастырского старца, чтобы убеждать их отстать от воровства и вернуться на свои места; но за большой водой посланные не добрались до воровского становища, а привезли только вести из Паншина о том, что казаки собираются идти на Каспийское море, засесть в Яицком городке и оттуда сделать набег на тарховского шамхала Суркая. Между тем из Царицына обо всех этих делах даны были вести в Москву и в Астрахань с просьбой прислать в подкрепление ратных людей, чтобы можно было учинить поиск над ворами. Из Москвы пошли в поволжские города, главным образом в Астрахань, а также на Терек царские грамоты, чтобы воеводы «жили с великим бережением от воровских казаков», чтобы «всякими мерами про них проведывали», чтобы на Волге и на ее притоках не дать им воровать, в море их не пропустить и промысел над ними чинить. О всем воеводы должны немедля писать великому государю и боярину князю Юрию Алексеевичу Долгорукову в приказ Казанского дворца (где ведалось среднее и нижнее Поволжье) и сообщать вести друг другу. По волжским ватагам и учугам (рыбным заводам) также велено жить с великим бережением.

Воеводы астраханские князь Иван Андреевич Хилков, Бутурлин и Безобразов были сменены. На их место назначены князья: боярин Иван Семенович Прозоровский, стольники Михаил Семенович Прозоровский и Семен Иванович Львов. С ними отправлено подкрепление из четырех стрелецких приказов и некоторого количества солдат с пушками и боевыми снарядами; велено идти еще служилым пешим людям из Симбирска и других городов Саранско-Симбирской засечной черты, из Самары и Саратова.

Но пока писались грамоты и медленно приводились в исполнение военные меры, воровские казаки уже делали свое дело.

Стенька Разин перешел со своей шайкой на Волгу, и первым его подвигом было нападение на большой судовой караван, который плыл в Астрахань со ссыльными и казенным хлебом; кроме казенных стругов, тут были струги патриарха, известного московского гостя Шорина и еще некоторых частных лиц. Караван сопровождался стрелецким отрядом. Но стрельцы не оказали никакого сопротивления более многочисленным казакам и выдали своего начальника, которого Стенька велел убить. Изрубили или повесили шоринского приказчика и других судохозяев. Ссыльных освободили. Стенька объявил, что он идет против бояр и богатых за бедных и простых людей. Стрельцы и чернорабочие или ярыжные поступили в его шайку. Увеличив таким образом свои силы и забрав все бывшее на караване оружие и съестные запасы, Стенька поплыл вниз по Волге. Когда казаки поравнялись с Царицыном, из города навели на них пушки, но почему-то ни одна не выстрелила; тотчас сложилась легенда, будто Стенька успел заговорить оружие, так что ни сабля, ни пищаль его не берут. Напуганный тем воевода Унковский не посмел отказать, когда атаман прислал к нему своего есаула с требованием кузнечных принадлежностей. Затем Стенька, не теряя времени, проплыл на своих стругах мимо Черного Яра, вошел в Бузань, один из рукавов Волги, и, минуя Астрахань, вышел в Каспийское море около Красного Яра. Не трогая и сего города, он скрылся в лабиринте прибрежных островов; потом, направясь к северо-востоку, вошел в устье Яика и захватил плохо охраняемый Яицкий городок, где у него были уже единомышленники. Наряжаемый из Астрахани, стрелецкий гарнизон и здесь не сопротивлялся; часть его пристала к казацкой шайке. Начальникам рубили головы; те стрельцы, которые не хотели остаться и отпущены были в Астрахань, потом, настигнутые посланными в погоню казаками, подверглись варварскому избиению; впрочем, некоторые из них успели спрятаться в камышах. Вообще Стенька и его товарищи с самого же начала показали себя дикими, кровожадными извергами, для которых не существовало никаких человеческих и христианских правил или законов.

Засев в Яицком городке, воровские казаки оттуда предпринимали грабительский набег к устьям Волги и Терека, погромили улусы едисанских татар, разграбили несколько судов на море и, воротясь с добычей, вступили в торг с соседними калмыками, у которых выменивали скот и другие съестные припасы.

Тщетно астраханские воеводы, прежний Хилков и новый Прозоровский, посылали к ним грамоты с увещанием отстать от воровства и принести повинную, а также пытались действовать военными отрядами и вооружать против них калмыцкую орду. Казаки смеялись над увещаниями, вешали и топили посланцев; малочисленные военные отряды возвращались побитые или приставали к казакам; а калмыцкая орда, постояв некоторое время под Яицким городком, отошла от него. Стенька зазимовал в этом городке; а в марте следующего, 1668 года он со своими ватагами поплыл к персидским берегам. Вести об его удачах привлекли с Дона новые шайки голутвенных. Так, по Волге пробрался атаман Сережка Кривой с несколькими сотнями товарищей, на Бузане побил загородивший ему путь стрелецкий отряд и вышел в море. По Куме пришли Алешка Каторжный с конными казаками и запорожец Боба с хохлачами. С прибытием сих подкреплений силы Разина возросли до нескольких тысяч человек, и он с большой свирепостью погромил прибрежные татарские города и селения от Дербента и Баку до Решта. Тут он вступил в переговоры и даже предложил шаху свои услуги, если ему дадут землю для поселения. Во время сих переговоров хитрые персияне воспользовались беспечностью и пьянством казаков и нечаянным нападением нанесли им порядочный урон. Разин отплыл от Решта и с помощью вероломства выместил свою злобу на доверчивых жителях Фарабанта. Они согласились пустить к себе казаков для производства торговли, и несколько дней эта торговля мирно производилась. Вдруг Стенька подал условленный знак, именно поправил на голове шапку. Казаки, как звери, бросились на жителей и учинили страшную резню; захватили большой полон, разграбили город и сожгли увеселительные шахские дворцы. С огромной добычей и пленниками они расположились на одном острове, поставили там укрепленный городок и в нем зазимовали. По их приглашению персияне приходили сюда выменивать из плена своих родных на христианских невольников. Казаки давали по одному персиянину за трех-четырех христиан. Это показывает, какое большое количество пленных сбывали в Персию кавказские татары и черкесы, грабившие христианские соседние области. Такое освобождение многих христиан от неволи давало Стеньке и его казакам повод хвастаться, будто они сражаются с мусульманами за веру и свободу.

Весной 1669 года казаки предприняли набег на восточный берег Каспийского моря и пограбили туркменские аулы. В этом набеге они потеряли одного из наиболее удалых атаманов, Сережку Кривого. После того они укрепились на Свином острове и отсюда чинили набеги на соседние берега, чтобы доставать съестные припасы. Меж тем персияне еще зимой начали собирать войско и готовить суда против казаков. Летом это войско напало на них в количестве почти 4000 человек, под начальством Менедыхана. Но оно встретило отчаянное сопротивление и было совершенно разбито; хан спасся бегством с несколькими судами; а его сын и дочь попали в плен. Не совсем понятно, зачем этой дочери понадобилось участвовать в походе. Не была ли она захвачена прежде? Известно только, что Стенька взял красавицу себе в наложницы. В этой отчаянной битве казаки потеряли много товарищей; дальнейшее пребывание на острове становилось небезопасно: персы могли воротиться в большем числе; к тому же по недостатку пресной воды открылись болезни и смертность между казаками. Последние столько раз дуванили (делили) между собой награбленное добро, что были обременены добычей; а соседние берега настолько опустошены, что уже не представляли приманки для грабежей.

Пришлось подумать о возвращении на родной Дон.

Для сего возвращения предстояло два пути: открытый, но мелководный, по Куме и широкий, но не свободный по Волге. Оставляя первый на случай нужды, Стенька попытался идти вторым и поплыл к волжскому устью. Но и тут казаки не изменили своим привычкам. Во-первых, они разграбили принадлежавший астраханскому митрополиту учуг Басаргу, забрали там рыбу, икру, невода, багры и прочие рыболовные снасти; а потом напали на две персидские купеческие бусы, шедшие в Астрахань с товарами под охраной терских стрельцов; на одной из них находились дорогие кони (аргамаки), посланные шахом в подарок московскому царю. Казаки забрали весь груз; хозяин-купец спасся бегством вместе со стрельцами в Астрахань; а сын его Сехамбет попал в плен. Беглецы с митрополичьего учуга и с персидских бус принесли астраханским воеводам весть о приближении воровских казаков. Это было в начале августа.

Князь Прозоровский немедля послал против них своего товарища князя Семена Ивановича Львова с четырьмя тысячами стрельцов на тридцати шести стругах. Казаки, расположившиеся станом на острове Четырех бугров, увидя сильную флотилию, выплывавшую из Волги, не отважились на сопротивление и побежали в открытое море. Воевода гнался за ними, пока гребцы его не утомились. Тогда он послал казакам царскую увещательную грамоту. Стенька остановился и вступил в переговоры. Присланные им два выборных казака били челом от всего войска, чтобы великий государь простил виновных, а они за то будут ему служить, где укажет и класть за него свои головы. Выборные уговорились и скрепили присягой, что казаки выдадут пушки, захваченные ими на волжских судах, в Яицком городке и в мусульманских городах, отпустят бывших с ними служилых людей и своих пленников, а струги отдадут в Царицыне, откуда пойдут волоком на Дон со своим добытым добром. После того князь Львов отплыл в Астрахань, а за ним поплыли и казацкие струги. Последних пропустили мимо города и поставили на Болдинском устье. 25 августа Разин с несколькими атаманами и казаками явился к приказной избе, где заседал воевода князь Прозоровский; положил перед ним свой предводительский бунчук, бил челом на государево имя об отпуске на Дон и испросил позволение послать в Москву шестерых выборных казаков. Злодей, в случае нужды, умел притвориться и выдать себя за преданного слугу государева. А любостяжательных воевод он обошел щедрыми дарами. Казаки далеко не исполнили заключенных с князем Львовым условий. Они выдали только одну половину пушек, а другую оставили у себя, под предлогом обороны дорогой в степях от татарских нападений. Пленных персиян они выдали очень немногих, а остальных заставили выкупать; также не выдали и купеческих товаров, награбленных на персидских бусах. Против настояния воевод Разин говорил, что пленники и товары взяты за саблей и уже подуванены, отдавать их никоим образом нельзя. Точно так же не допустил он дьяков и подьячих переписывать казачье войско, говоря, что того делать «не повелось» ни на Дону, ни на Яике. Тщетно родственники и земляки пленных персиян приступали к воеводам, естественно полагая, что раз казаки в руках царского правительства, то они должны отпустить пленников на свободу и воротить награбленное имущество. Воеводы отказались употребить силу, ссылаясь на милостивую царскую грамоту, и дозволили только выкупать пленных беспошлинно. Вообще князья Прозоровский и Львов выказали иное послабление казакам и слишком любезно относились к Разину, как будто испытывая на себе обаяние его громкой славы и выдающейся личности; чем еще более подтвердили распространявшиеся в народе слухи о чародейских свойствах атамана казацкой голытьбы.

Десятидневное пребывание воровских казаков под Астраханью было каким-то празднеством для них и для жителей. Казаки вели торг награбленными товарами, и местные купцы за бесценок приобретали у них шелковые ткани, золотые и серебряные вещи, жемчуг и драгоценные камни. Казаки расхаживали в бархатных кафтанах и шапках, богато разукрашенных жемчугом и самоцветными камнями. Атаманы щедро расплачивались за все золотыми и серебряными деньгами. Именитые граждане, сами воеводы, немало поживившиеся из казацкой добычи, угощали Стеньку или принимали от него угощение. Толпы любопытных ходили смотреть казачьи струги, наполненные всяким добром. Стенька держал себя гордо и повелительно; казаки и простые люди называли его батькой или батюшкой и кланялись ему до земли. О нем тогда же стали складываться легенды и песни. Рассказывали, например, что на его корабле, носившем название «Сокол», канаты были шелковые, а паруса из дорогах материй. Если верить иноземному известию, в это именно время произошел следующий случай. Кутил однажды атаман и катался с товарищами по реке. Вдруг пьяный Стенька обратился к Волге-матушке, говоря, что она славно носила на себе молодца, а он еще ничем ее не отблагодарил; затем изверг схватил сидевшую рядом с ним персидскую красавицу, помянутую выше ханскую дочь, роскошно убранную, и бросил ее в воду. Астраханские стрельцы и простолюдины, конечно, не без зависти смотрели на звеневших золотом, богато одетых и широко гулявших казаков, а к атаману их прониклись особым уважением и страхом. Эти чувства сыграли важную роль в последующих событиях. Напрасно близорукие и лакомые к подаркам астраханские воеводы отписывали в Москву, что они не употребили строгих мер против казаков из опасения, чтобы не произошло кровопролитие и не пристали бы к воровству многие другие люди. Своей поблажкой и слабостью они именно и способствовали тому, чего опасались.

4 сентября казаки отплыли от Астрахани к Царицыну, снабженные речными стругами и провожаемые жильцом Плохово; от Царицына до Паншина их должен был проводить небольшой стрелецкий отряд. Само собой разумеется, что, очутившись на полной свободе, они не замедлили воротиться к своевольным и грабительским привычкам. В Царицыне Стенька разыграл строгого судью и, по жалобе донских казаков, покупавших здесь соль, на воеводские вымогательства, заставил Унковского заплатить им за убытки. Тот же воевода по наказу из Астрахани велел продавать вино вдвое дороже, чтобы удержать казаков от пьянства. Но казаки его чуть не зарезали, и он спасся тем, что куда-то спрятался. Стенька велел выпустить из тюрьмы колодников и ограбить плывший по Волге купеческий струг. Несколько служилых и беглых людей пристали к его шайке. Плохово тщетно требовал их выдачи. Прозоровский прислал из Астрахани особого человека с таким же требованием. Стенька отвечал обычным «не повелось» у казаков выдавать кого бы то ни было; а на убеждения и угрозы посланца Прозоровского с яростью закричал, как он смел явиться с подобными речами. «Скажи своему воеводе, что он дурак и трус! Я сильнее его и покажу, что не боюсь не только его, но и того, кто повыше! Я рассчитаюсь с ними и научу их, как со мною разговаривать!» С сими и тому подобными словами он отпустил посланца, уже не чаявшего выйти живым из рук неистового атамана. А в это время отправлененые им в Москву выборные казаки добили челом свои вины, получили царское прощение и посланы в Астрахань на службу. Но дорогой они напали на провожатых, захватили у них коней и степью ускакали на Дон.

Достигнув Дона, Стенька и не подумал распустить свою ватагу. Он засел на острове между городками Кагальником и Ведерниковом, окружил свой стан земляным валом и остался здесь зимовать. Сюда же вызвал из Черкасска свою жену и брата Фролку. Многих казаков своих Разин отпустил домой для свидания с родственниками и для уплаты долгов; ибо, отправляясь добыть зипунов, голутвенные брали у домовитых казаков оружие, платье и всякие запасы под условием разделить с ними добычу. Теперь эти должники широкой рукой расплачивались со своими заимодавцами и тем наглядно подкрепляли распространившуюся по донским городкам молву об удачных предприятиях и безнаказанности Стеньки Разина и о предстоящем новом промысле, который он задумывал. И вот эта молва возбудила новое движение среди голутвенного казачества по Дону с его притоками и в Запорожье. Кагальницкий городок наполнился пришлыми людьми, жаждущими добычи. Домовитые казаки с прискорбием видели приготовления к новому походу на Волгу, но не знали, как ему помешать.

Настала весна 1670 года.

В Черкасск прибыл жилец Евдокимов с милостивой царской грамотой к Донскому войску и, конечно, с поручением узнать положение дел. Казаки благодарили за царскую милость, особенно за обещанную присылку сукон, съестных и боевых запасов. Корнило Яковлев собрал круг, чтобы выбрать станицу казаков, которая, по обычаю, должна была проводить царского посланца до Москвы. Вдруг является Разин с толпой своей голытьбы, спрашивает, куда выбирают станицу, и, получив ответ, что посылают ее к великому государю, приказывает привести Евдокимова. Последнего он обругал лазутчиком, избил и велел бросить в реку. Тщетно Яковлев и некоторые старые казаки пытались спасти московского посланца и уговаривали Стеньку. Последний грозил и с ними сделать то же. «Владей своим войском, а я буду владеть своим!» – кричал он Яковлеву. Затем он уже стал громко объявлять, что пора идти на московских бояр. Вместе с боярами он осуждал на истребление попов и монахов; церковные обряды, по его понятиям, были совсем излишни. Пьяный, разнузданный казак потерял всякую веру и кощунствовал при случае. Между прочим, когда кто-либо из молодых его казаков хотел пожениться, он приказывал парам плясать вокруг дерева вместо венчального обряда. Тут, конечно, сказалось влияние народных песен с их венчанием «круг ракитова куста».

Корнило Яковлев с домовитыми казаками видели, что им не осилить буйную толпу голутвенных, находившихся под обаянием Стеньки Разина, и ничего не предпринимали, выжидая более удобного времени. Московское правительство со своей стороны не осталось довольно слишком мягким образом действия астраханских воевод по отношению к воровским казакам. Царская грамота выговаривала им за то, что они так неосторожно выпустили Стеньку и его товарищей из своих рук и не приняли никаких мер для предупреждения их дальнейшего воровства. Воеводы оправдывались и ссылались, между прочим, на совет астраханского митрополита. Но дальнейшие события решительно их осудили.

В числе других казацких атаманов к Стеньке Разину пришел со своей ватагой известный тогда Васька Ус. Теперь собралось тысяч семь или более казацкой голытьбы, и Стенька вновь повел ее на Волгу. Он подступил к Царицыну, где место Унковского уже занимал воевода Тургенев. Казаки спустили привезенные ими суда на воду и окружили город с реки и с суши. Оставив здесь Ваську Уса, сам Стенька отправился на кочевавших по соседству калмыков и татар, погромил их, захватил скот и пленников. Меж тем в осажденном городе оказались люди, сочувствовавшие казакам, которые вошли с ними в сношения, а потом отворили им городские ворота. Тургенев с горстью верных слуг и стрельцов заперся в башне. Прибыл Стенька, был с почетом встречен жителями и духовенством и усердно угощаем. В пьяном виде он лично повел казаков на приступ и взял башню. Защитники ее пали, а сам Тургенев, еще живым попавший в плен, был подвергнут поруганию и брошен в воду. В это время тысячный отряд московских стрельцов со своим головой Лопатиным плыл сверху на помощь Тургеневу и другим низовым воеводам. Стенька внезапно напал на него, но встретил мужественную оборону. Несмотря на большое превосходство в числе противников, стрельцы пробились к Царицыну, рассчитывая на его поддержку и не зная об его участи. Но тут встретили их пушечными выстрелами. Половина отряда погибла; остальные были взяты в плен. Лопатин и другие стрелецкие начальники подверглись варварским истязаниям и утоплены. До 300 стрельцов Стенька посадил гребцами на доставшиеся ему суда. Он ввел казацкое устройство в Царицыне и сделал из него свой опорный укрепленный пункт. Затем он объявил, что идет вверх по Волге на Москву, но не против государя, а для того, чтобы истреблять везде бояр и воевод и давать вольность простому народу. С такими же речами разослал он в разные стороны своих лазутчиков для возмущения народа. Обстоятельства заставили его обратиться прежде вниз, а не вверх по Волге.

Уже Стеньке удалось взять город Камышин такой же изменой, как Царицын, и так же утопить воеводу с начальными людьми, когда к нему пришла весть о приближении судовой рати, посланной против него из Астрахани. Узнав о новом возмущении Разина, князь Прозоровский спешил загладить свою прежнюю опрометчивую нерешительность. Он собрал и вооружил пушками до сорока судов, посадил на них более 3000 стрельцов и вольных людей и послал на Разина опять под начальством своего товарища князя Львова. Но и эта запоздалая решительность также оказалась опрометчивой. Стенька оставил в Царицыне из каждого десятка по одному человеку, около 700 человек конницы послал берегом; а с прочей силой, числом до 8000, поплыл навстречу князю Львову. Но главная его сила заключалась в шатости и в изменах служилых или ратных людей. Среди стрельцов уже замешались его клевреты, которые нашептывали им о вольности и добыче, ожидавших их под знаменами Стеньки. А стрельцы и без того питали к нему сочувствие со времени его пребывания под Астраханью. Почва была так хорошо подготовлена, что, когда около Черного Яра обе флотилии встретились, астраханские стрельцы шумно и радостно приветствовали Стеньку своим батюшкой, затем перевязали и выдали своих голов, сотников и других начальников. Все они были побиты; только князь Львов пока оставлен в живых. Город Черный Яр также изменой перешел в руки казаков, причем воевода и верные служилые люди подверглись истязаниям и смерти.

Стенька раздумывал, куда ему теперь направиться: идти ли вверх по Волге на Саратов, Самару и так далее или вниз на Астрахань?

Передавшиеся ему астраханские стрельцы склонили решение в пользу Астрахани, уверяя, что там его ждут и город ему сдадут.

Говорят, что астраханских жителей уже заранее смущали разные зловещие знамения, каковы землетрясение, ночной колокольный звон, неведомый шум в церквах и тому подобное. Весть об измене посланных стрельцов и приближении казаков произвела окончательное уныние среди городских властей; а крамольники начали действовать почти открыто. Возбуждаемые ими, стрельцы дерзко потребовали от воеводы уплаты жалованья. Князь Прозоровский отвечал им, что от великого государя денежная казна еще не прислана, что он даст им сколько можно от себя и от митрополита, только бы они служили верно и не сдавались на речь изменника и богоотступника Стеньки Разина. Митрополит дал своих келейных денег 600 рублей да у Троицкого монастыря отобрал 2000 рублей. Стрельцы, по-видимому, были удовлетворены и даже обещали стоять против воров. Но воевода плохо полагался на эти обещания и делал что мог для обороны города. Он усилил караулы, осматривал и укреплял стены и валы, расставлял на них пушки и так далее. Главными помощниками его в этих приготовлениях были немец Бутлер, капитан стоявшего под городом царского корабля «Орел», и англичанин полковник Фома Бойль. Воевода ласкал их и рассчитывал особенно на немецкую команду Бутлера; даже персиянам, черкесам и калмыкам он доверял более, чем стрельцам.

Меж тем зловещие знамения возобновились. 13 июня караульные стрельцы донесли митрополиту, что ночью с неба сыпались на город искры, как будто из огненной пылающей печи. Иосиф прослезился и сказал, что это излиялся фиал гнева Божия. Уроженец Астрахани, он был мальчиком во время Заруцкого и Марины и помнил неистовство казаков того времени. Спустя несколько дней караульные стрельцы извещают о новом знамении: видели они три радужных столпа с тремя венцами наверху. И это не к добру! А тут еще падают проливные дожди с градом и вместо обычной жаркой погоды стоит такой холод, что надобно ходить в теплом платье.

Около 20-х чисел июня подошли многочисленные струги воровских казаков и стали обступать город, окруженный волжскими рукавами и протоками. Чтобы не дать приюта казакам, власти сожгли подгородную Татарскую слободу. Ворота городские заложили кирпичом. Митрополит с духовенством обходил стены крестным ходом. Несколько Стенькиных лазутчиков, проникших в город, схвачены и казнены. Стрелецкие старшины и лучшие посадские люди были собраны на митрополичий двор и после архипастырских убеждений дали обещание биться с ворами, не щадя своего живота. Посадские были вооружены и поставлены для обороны города наряду со стрельцами. Видя приготовления неприятелей к ночному приступу, князь Прозоровский взял благословение у митрополита, облекся в ратную сбрую и на боевом коне к вечеру выступил со своего двора при соблюдении обычного на войне церемониала. Его сопровождали брат Михаил Семенович, дети боярские, свои дворовые слуги и приказные люди; вперед вели коней, покрытых попонами, трубили в трубы и били в тулунбасы. Он стал у Вознесенских ворот, на которые казаки, по-видимому, хотели ударить главными силами. Но то был обман: в действительности они наметили другие места для приступа. После тихой ночи на рассвете казаки вдруг приставили лестницы и полезли на укрепления. С последних раздались пушечные выстрелы. Но это были большей частью безвредные выстрелы. Заготовленные камни и кипяток не посыпались и не полились на неприятелей. Напротив, мнимые защитники подавали им руки и помогали влезать на стены.

С гиком и криком казаки ворвались в город и вместе с астраханской чернью принялись избивать дворян, детей боярских, начальственных лиц и воеводских слуг. Брат воеводы пал, пораженный из самопала; сам князь Прозоровский получил смертельную рану копьем в живот и на ковре отнесен своими холопами в соборный храм. Сюда поспешил митрополит Иосиф и собственноручно приобщил Свв. Таин воеводу, с которым находился в большой дружбе. Храм наполнился бежавшими от воров подьячими, стрельцами, офицерами, купцами, детьми боярскими, женщинами, девицами и детьми. Железные решетчатые двери храма заперли, и у них стал стрелецкий пятидесятник Фрол Дура с ножом в руках. Казаки выстрелили сквозь двери и убили ребенка на руках у матери; потом выломали решетку. Фрол Дура отчаянно оборонялся ножом и был изрублен. Князя Прозоровского и многих других вытащили из храма и посадили под раскат. Пришел Стенька Разин и изрек свой суд. Воеводу взвели на раскат и оттуда сбросили вниз; остальных тут же рубили мечами, секли бердышами, избивали дубинами. Потом трупы их отвезли в Троицкий монастырь и свалили в общую могилу; стоявший у нее старец-монах насчитал 441 труп. Только кучка черкесов (людей Каспулата Муцаловича), засевшая в одной башне вместе с несколькими русскими, отстреливались до тех пор, пока у нее не стало пороху; тогда они попытались бежать за город, но были настигнуты и изрублены. Немцы тоже пробовали обороняться, но потом обратились в бегство. В городе происходил неистовый грабеж. Грабили приказную палату, церковное имущество, дворы купцов и иноземных гостей, каковы бухарский, гилянский, индейский. Все это потом было свезено в одно место и поделено (подуванено). Кроме своей кровожадности, Стенька отличался еще особой ненавистью к приказному письмоводству: он велел собрать все бумаги из правительственных мест и торжественно их сжечь. При этом похвалялся, что также сожжет все дела на Москве в Верху, то есть у самого государя.

Астрахань подверглась оказачению. Население было разделено на тысячи, сотни и десятки, и отныне должно было управляться казачьим кругом и выборными атаманами, есаулами, сотниками и десятниками. Однажды утром устроена была торжественная присяга за городом, где население произносило клятву верно служить великому государю и Степану Тимофеевичу, а изменников выводить. Разин, очевидно, не решался открыто посягнуть на царскую власть, столь глубоко внедрившуюся в умы русского народа: он постоянно твердил, что вооружился за великого государя против его изменников московских бояр и приказных людей; а известно, что эти два сословия были нелюбимы народом, который им приписывал все неправды, все свои тяготы и в особенности водворение крепостного состояния. Естественно поэтому, такой дружный отклик находил в низших классах призыв к свободе и казацкому равенству не только среди холопства и крестьянства, но также среди посадских жителей и простых служилых людей, каковы пушкари, воротники, затинщики и, наконец, самые стрельцы. Последние составляли в поволжских городах главную опору воеводской власти; но они не были довольны своей подчас тяжелой, скудно вознаграждаемой службой и с завистью смотрели на вольного казака, имевшего возможность проявить свою удаль, погулять на просторе и обогатить себя добычей. Отсюда понятно, почему стрельцы в тех местах так легко переходили на сторону воровского казачества. Местному духовенству в этих смутных обстоятельствах пришлось играть незавидную страдательную роль. Когда все гражданские власти были истреблены, митрополит Иосиф затворился на своем дворе и, по-видимому, только скорбел о событиях, сознавая свою беспомощность. Среди священников нашлось несколько лиц, самоотверженно пытавшихся обличать Стеньку и его товарищей; но они были замучены; другие поневоле исполняли приказания атамана; например, без архиерейского разрешения венчали дворянских жен и дочерей, которых Стенька насильно выдавал замуж за своих казаков. Притом же воровские казаки менее всего отличались религиозностью. Стенька не соблюдал постов и неуважительно относился к церковным обрядам; его примеру следовали не только старые казаки, но и новые, то есть астраханские жители; а кто думал противоречить, тех нещадно били.

Шумно и весело праздновали казаки свою удачу в Астрахани. Ежедневно шла гульба и попойки. Стенька Разин постоянно был пьян и в таком виде решал судьбу людей, в чем-либо провинившихся и представленных к нему на суд: одного приказывал утопить, другого обезглавить, третьего изувечить, а четвертого по какому-то капризу пустить на волю. В день именин царевича Федора Алексеевича он вдруг с начальными казаками пришел в гости к митрополиту, и тот угостил их обедом. А потом он же велел взять поочередно обоих сыновей убитого князя Прозоровского, которые вместе с матерью скрывались в митрополичьих палатах. Старшего 16-летнего он спрашивал, где таможенные деньги, собиравшиеся с торговых людей. «Пошли на жалованье служилым людям», – отвечал княжич и сослался на подьячего Алексеева. «А где ваши животы?» – продолжал он допрашивать и получил ответ: «Разграблены». Обоих мальчиков Стенька велел повесить за ноги на городской стене, а подьячего – на крюке за ребро. На другой день подьячего сняли мертвого, старшего Прозоровского сбросили со стены, а младшего живого высекли и отдали матери.

Прошел целый месяц пьяного и праздного пребывания в Астрахани.

Стенька наконец опомнился и сообразил, что в Москве хотя и не скоро, а все же получили известие об его подвигах и собирают против него силы. Он велел готовиться к походу. В это время приходит к нему толпа астраханцев и говорит, что некоторые дворяне и приказные люди успели скрыться. Она просила, чтобы атаман велел их разыскать, а иначе, в случае присылки государева войска, они будут им первыми неприятелями. «Когда уеду из Астрахани, тогда делайте что хотите», – ответил им Стенька. В Астрахани он вручил атаманскую власть Ваське Усу, а товарищами ему назначил атаманов Федьку Шелудяка и Ивана Терского; оставил половину показаченных астраханцев и стрельцов и по два от каждого десятка донцов. А с остальными поплыл вверх по Волге на двухстах стругах; берегом шли 2000 конных казаков. Достигнув Царицына, он отправил на Дон часть награбленного в Астрахани добра под прикрытием особого отряда. Следующие наиболее значительные города, Саратов и Самара, были легко захвачены, благодаря измене ратных людей. Воеводы, дворяне и приказные люди подверглись избиению; имение их разграблено; а жители получили казацкое устройство, и часть их подкрепила воровские полчища.

В начале сентября 1670 года Стенька был уже под Симбирском.

Разосланные им лазутчики успели рассеяться в понизовых областях, а некоторые проникли до самой Москвы. Везде они смущали народ заманчивыми обещаниями истребить бояр и приказных людей, ввести равенство, а следовательно, и раздел имущества. Для вящего уловления простонародья хитрый вор прибег даже к такому обману: его агенты уверяли, что в казацком войске находятся несправедливо сверженный царем патриарх Никон и (умерший в начале этого года) наследник престола царевич Алексей Алексеевич, под именем Нечай; последний якобы не умер, а убежал от боярской злобы и родительской неправды. Возбуждая таким образом православное русское население, агенты Стеньки вели другие речи среди раскольников и инородцев; первым обещали свободу старой веры, вторым освобождение от русского владычества. Таким образом, возмущены были черемисы, чуваши, мордва, татары, и многие из них спешили соединиться с полчищами Разина. Он призывал даже и внешних врагов на помощь к себе против Московского государства: для этого он посылал за крымской ордой и предлагал свое подданство персидскому шаху. Но то и другое было безуспешно. Шах, пылая мщением за грабительский набег и гнушаясь сношением с разбойником, велел казнить Стенькиных посланцев.

Город Симбирск был очень важен по своему положению: он входил в укрепленную черту или засечную линию, шедшую на запад до Инсара, на восток до Мензелинска. Предстояла трудная задача не пропустить Стеньку с его полчищами внутрь этой черты. Симбирск имел крепкий город, то есть кремль, и, кроме того, укрепленный посад или острог. Кремль был достаточно снабжен пушками и имел гарнизон из стрельцов, солдат, а также из поместных дворян и детей боярских, которые собрались сюда из уезда и сели в осаду. Воеводой здесь был окольничий Иван Богданович Милославский. Ввиду близкого нашествия он неоднократно просил помощи у главного казанского воеводы князя Урусова. Тот медлил и, наконец, послал ему отряд под начальством окольничего князя Юрия Никитича Барятинского. Последний подошел к Симбирску почти одновременно с разинским полчищем; у него были солдаты и рейтары, то есть люди, обученные европейскому строю, но в недостаточном числе. Он выдержал упорный бой, но не мог пробраться к городу, и тем более, что многие его рейтары из татар дали тыл, а симбирцы изменили и впустили казаков в острог. Милославский заперся в кремле. Барятинский отступил к Тетюшам и запросил подкреплений. Около месяца Милославский оборонялся в своем городе и отбил все казацкие приступы. Наконец, Барятинский, получив подкрепления, вновь приблизился к Симбирску. Тут в начале октября на берегах Свияги Разин напал на него всеми своими силами; но был разбит, сам получил две раны и отошел к острогу. Барятинский соединился с Милославским. Всю следующую ночь Стенька думал зажечь город. Но вдруг он услыхал вдали крики с другой стороны. То была часть войска, отряженная Барятинским с целью обмануть неприятеля. Действительно, Стеньке показалось, что идет новое царское войско, и он решил бежать. Нестройным толпам оказаченных посадских людей и инородцев он объявил, что хочет со своими донцами ударить в тыл воеводам. Вместо того бросился на лодки и уплыл вниз по Волге. Воеводы зажгли острог и дружно напали на толпы мятежников с двух сторон; увидя себя обманутыми и покинутыми, последние также поспешили к лодкам; но были настигнуты и подверглись страшному избиению. Несколько сот взятых в плен мятежников были без суда и пощады казнены.

Праздное пребывание Стеньки в Астрахани и задержка его под Симбирском дали московскому правительству время собрать силы и вообще принять меры для борьбы с мятежом. Но первое неудачное столкновение Барятинского с воровскими казаками и отступление к Тетюшам, в свою очередь, помогли разинским клевретам распространить мятеж к северу и западу от Симбирска, то есть внутри засечной черты. Мятеж уже пылал здесь на большом пространстве, когда разбитый Разин бежал на юг со своими донцами. Можно себе представить, какие размеры мог принять этот пожар, если бы Разин от Симбирска победителем двинулся на север. Теперь же царским воеводам предстояло иметь дело с раздробленными мятежными толпами, лишенными единства и общего предводителя. И тем не менее им пришлось еще много и долго бороться с этой многоглавой гидрой. Так велико было движение посадского и крестьянского люда, возбужденное главным образом против сословий приказного и помещичьего.

Мятеж охватил все пространство между нижней Окой и средней Волгой и главным образом кипел в области реки Суры. Он большей частью начинался в селах; крестьяне избивали помещиков и грабили их дворы, затем под руководством разинских донцов составляли казацкие шайки и шли на города. Тут посадская чернь отворяла им ворота, помогала избивать воевод и приказных людей, вводила у себя казацкое устройство и ставила собственных атаманов. Бывало и наоборот: городская чернь поднимала мятеж, составляла ополчение или приставала к какой-либо казачьей шайке и шла в уезд, чтобы возмущать крестьян и истреблять помещиков. Во главе этих мятежных ополчений обыкновенно становились присланные Разиным атаманы, например Максим Осипов, Мишка Харитонов, Васька Федоров, Шилов и прочие. Некоторые мятежные толпы двинулись вдоль Саранской засечной черты, взяли Корсунь, Атемар, Инсар, Саранск; затем овладели Пензой, Нижним и Верхним Ломовом, Керенском и вступили в Кадомский уезд. Другие толпы пошли на Алатырь, который взяли и сожгли вместе с воеводой Бутурлиным, его семьей и дворянами, запершимися в соборной церкви. Потом взяли Темников, Курмыш, Ядрин, Васильсурск, Козьмодемьянск. Заодно с русскими крестьянами атаманы поднимали и брали в свои шайки приволжских инородцев, то есть мордву, татар, черемис и чуваш. Крестьяне богатого села Лыскова сами призвали к себе атамана Осипова из Курмыша и вместе с ним пошли на противоположный берег Волги осаждать Макарьев Желтоводский монастырь, в котором сложено было на хранение имущество многих зажиточных людей из соседнего края. Воры с криком «Нечай! Нечай!» сделали приступ к монастырю и пытались его зажечь. Но монахи и служки с помощью своих крестьян и богомольцев отбили приступ и потушили пожар. Воры ушли в село Мурашкино; а потом они скоро воротились и нечаянным нападением успели захватить монастырь; хранившееся там добро, конечно, было разграблено. В селе Мурашкине атаман Осипов стал собирать большие силы, чтобы идти на Нижний Новгород, куда городская чернь уже призывала казаков. Но в это время пришла весть о поражении Разина под Симбирском и бегстве его на низ. Царские воеводы могли теперь обратить свои полки на усмирение посадско-крестьянского мятежа.

Однако борьба с многочисленными и широко распространившимися мятежными толпами оказалась не легкой. Во главе царских воевод для этой борьбы поставлен был князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Он сделал своим опорным пунктом Арзамас, откуда и направлял в разные стороны действия подчиненных себе воевод. Главное его затруднение состояло в недостатке войска; назначенные под его начальство стольники, стряпчие, дворяне и дети боярские большей частью числились в нетях, ибо все дороги кишели воровскими шайками, которые не пропускали ратных людей, шедших в свои полки. Тем не менее отряды, посылаемые князем Долгоруким, начали побивать мятежные скопища и мало-помалу очищать от них соседний край. Главные силы мятежников сосредоточивались в селе Мурашкине. Долгорукий послал на них воевод князя Щербатова и Леонтьева. 22 октября эти воеводы выдержали упорный бой с более многочисленным неприятелем, имевшим у себя немалое количество пушек, и разгромили его. Лысковцы сдались без боя, и воеводы с торжеством вступили в Нижний. Затем продолжалось постепенное очищение Нижегородского уезда, несмотря на отчаянное сопротивление воровских шаек, иногда заключавших в себе по нескольку тысяч человек и защищавшихся в трущобах, укрепленных валами и засеками. Само собой разумеется, что победы над ними и вообще усмирение мятежников сопровождались жестокими их казнями, сожжением целых сел и деревень.

За очищением Нижегородского уезда последовало такое же сопровождаемое отчаянными боями усмирение Кадомского, Темниковского, Шацкого и так далее. Когда воровские силы постепенно были сломлены, а многочисленные казни и разгромы устрашили умы, началось обратное движение. Мятежные города и села стали встречать воевод-победителей с духовенством, образами и крестами и бить челом о прощении, ссылаясь на то, что они пристали к мятежу невольно под угрозами смерти и разорения от воров; причем иногда сами выдавали зачинщиков и вожаков. Воеводы казнили этих вожаков и приводили к присяге челобитчиков. Любопытный случай произошел в Темникове. Повинившиеся жители его, между прочим, выдали князю Долгорукову как вожаков мятежа попа Савву и старицу-колдунью Алену. Последняя, крестьянка родом, постригшаяся в монахини, не только начальствовала воровской шайкой, но призналась (на пытке, конечно) в том, что занималась ведовством и портила людей. Мятежного попа повесили, а старицу – мнимую колдунью – сожгли.

Когда Долгорукий в своем постепенном движении с запада на восток дошел до Суры, то есть приблизился к Казани, отсюда был отозван за свою медлительность воевода князь П.С. Урусов. Назначенный на его место князь Долгорукий получил под свое начальство воевод, сражавшихся с Разиным. Из них князь Юрий Барятинский принял самое деятельное участие в дальнейшей борьбе с мятежом. Он имел несколько упорных битв с воровскими скопищами, состоявшими под начальством атаманов Ромашки и мурзы Калка. Особенно замечательна его победа над ними 12 ноября 1670 года под Усть-Уренской слободой, на берегах речки Кондрат – ки, впадающей в Суру; здесь пало столько мятежников, что, по его же выражению, кровь текла большими ручьями, как после сильного дождя. Навстречу победителю пришла большая толпа жителей из Алатыря и его уезда с образами; она со слезами молила о прощении и о защите от воровских шаек. Барятинский занял Алатырь и укрепился здесь, в ожидании нападения. Действительно, вскоре сюда направились соединенные силы атаманов Калки, Савельева, Никитинского, Ивашки Маленького и других. Барятинский соединился с отправленным к нему на помощь воеводой Василием Паниным, разбил воровские полчища и на пространстве 15 верст гнал бегущих, устилая дорогу трупами. Победители двинулись к Саранску, подвергая казни захваченных вожаков и приводя русских крестьян к присяге, а татар и мордву к шерти по их вере. В то же время действовали и другие воеводы, отправленные князем Долгоруковым, который после Темникова расположился в Красной слободе. Князь Константин Щербатый очищал от воров Пензенский край, Верхний и Нижний Ломовы; Яков Хитрово двигался на Керенск и в деревне Ачадове поразил воровское скопище; причем особенно отличилась смоленская шляхта со своим полковником Швыйковским. Керенчане отворили ворота победителям. Пользуясь движением воевод к югу, в тылу у них в Алатырском и Арзамасском уездах снова собрались воровские шайки из русских и мордвы и стали укрепляться в засеках, вооруженных пушками. Против них отправлен воевода Леонтьев, который разгромил воров, взял их засеки и сжег их деревни. По нагорному берегу Волги князь Данила Барятинский (брат Юрия) усмирял мятежных чуваш и черемисов. Он занял Цивильск, Чебоксары, Васильсурск, взял приступом Козьмодемьянск и разбил пришедшее сюда из Ядрина многотысячное воровское скопище; после чего ядринцы и курмышане добили челом. Усмирение сопровождалось обычными казнями воровских вожаков. Любопытно, что в их среде иногда встречаются священники; таковым в Козьмодемьянске явился соборный поп Федоров.

Таким образом, к началу 1671 года волжско-окский край был умиротворен огнем и мечом, то есть потоками крови и заревом пожаров подавлено движение крестьян и посадских против крепостного права, против московских бояр и приказных людей. Но на юго-восточной украйне казацкая голытьба еще свирепствовала; а Стенька Разин еще гулял на свободе.

Однако и ему скоро пришел конец.

Напрасно Стенька распространял молву о своем чародействе, о том, что его не берет ни пуля, ни сабля и что сверхъестественные силы ему помогают. Тем скорее и полнее наступило разочарование, когда сторонники, увлеченные его успехом и обещаниями, вдруг увидали его побитым, израненным и спасающимся бегством. Самарцы и саратовцы заперли перед ним свои ворота. Только в Царицыне нашел он приют и отдых с остатками своих шаек. Хотя в его распоряжении еще были мятежные астраханские силы, но он не захотел явиться туда теперь же и беглецом, а перебрался в свой Кагальницкий городок и отсюда пытался прежде поднять весь Дон.

Пока мятежники имели успех, Донское войско держало себя нерешительно и выжидало событий. Главный его атаман Корнило Яковлев, будучи противником мятежа, однако, действовал осторожно и так ловко, что уцелел от ярых, беспощадных клевретов Разина и в то же время вел негласные сношения с московским правительством. Когда в сентябре 1670 года на Дон пришла новая царская грамота с увещанием о верности и прочитана была в казацком кругу, Яковлев попытался уговаривать братьев-казаков, чтобы они отложили свою дурость, покаялись и по примеру отцов своих служили великому государю верой и правдой. Домовитые поддержали было атамана и хотели уже выбрать станицу, чтобы послать ее в Москву с повинной. Но сторонники Разина еще составляли сильную партию, которая и воспротивилась этому выбору. Прошло еще два месяца. Весть о поражении и бегстве Стеньки немедленно изменила положение на Дону. Корнило Яковлев явно и решительно начал действовать против мятежников и нашел дружную поддержку в среде домовитых. Напрасно Стенька рассылал своих клевретов; никто не шел к нему на помощь. В бессильной злобе своей он (по словам современного акта) несколько захваченных противников сжег в печи вместо дров. Напрасно он явился со своей шайкой и хотел лично действовать в Черкасске; его не впустили в город и заставили уйти ни с чем. Этот случай, однако, побудил войскового атамана Яковлева отправить в Москву станицу с просьбой о присылке войска на помощь против мятежников. В Москве, по распоряжению патриарха, в неделю Православия наряду с другими богоотступниками провозгласили громогласную анафему Стеньке Разину. Донцам ответили приказом чинить промысел над Стенькою и доставить его в Москву; а белгородскому воеводе князю Ромодановскому велено отправить на Дон стольника Косогова с тысячью отборных рейтар и драгун. Но прежде, нежели подоспел Косогов, Корнило Яковлев с Донским войском подступил к Кагальницкому городку. Воровские казаки, видя, что на Дону дело их совсем проиграно, большей частью покинули своего атамана и бежали в Астрахань. 14 апреля 1671 года городок был взят и сожжен. Попавшие в плен сообщники Разина перевешаны; только он с братом Фролкой под сильным конвоем живыми доставлены в Москву.

Одетый в рубище, на телеге с укрепленной на ней виселицей, прикованный к ней цепью, знаменитый разбойничий атаман въехал в столицу; брат его бежал за телегой, также привязанный к ней цепью. Народные толпы с любопытством смотрели на человека, о котором было столько тревожных слухов и всяких толков. Злодея привезли на Земский двор, где думные люди подвергли его обычному розыску. Иностранные известия говорят, будто во время сего розыска Стенька еще раз показал железную крепость своего тела и своего характера: он вытерпел все самые жестокие способы пыток и ничего не отвечал на обращенные к нему вопросы. Но известия эти не совсем верны: Разин отвечал кое-что и, между прочим, говорил, будто Никон присылал к нему монаха. 6 июня на Красной площади он с видом бесчувствия встретил свою лютую казнь: его четвертовали, а части тела растыкали на кольях на замоскворецком так называемом Болоте. Брат его Фролка, закричавший, что у него есть государево слово и дело, получил отсрочку и был казнен спустя несколько лет.

Московское правительство не преминуло воспользоваться обстоятельствами, чтобы стеснить донскую вольность и более прочными узами закрепить войско за государством. Стольник Косогов привез на Дон милостивую царскую грамоту, денежное и хлебное жалованье, а также боевые припасы. Но вместе с тем он привез и требование присяги на верную службу великому государю. Молодые и менее значные казаки попытались было противоречить в казачьих кругах, но старые взяли верх, и 29 августа донцы, с войсковым атаманом Семеном Логиновым во главе, приведены были священником к присяге по установленному чину, в присутствии стольника и дьяка. После того войску предложено было идти на помощь воеводам против астраханских мятежников. Но прежде, нежели оно собралось в поход, в Астрахани дело с мятежом было покончено.

Главным атаманом казаков здесь, как известно, оставался подобный Стеньке изверг Васька Ус. Старшими атаманами показаченных астраханцев были Федор Шелудяк и Иван Терский; а после ухода последнего на Дон его место заступил Иван Красулин. По отъезде Разина казаки занимались некоторое время очищением города от своих врагов, то есть розыском и избиением подьячих и других людей, заподозренных в приверженности к боярскому правительству. Но в Астрахани оставалась еще власть духовная, которая не преклонялась перед грубой силой и твердо держала московское государственное знамя. То был митрополит Иосиф; в это критическое время, окруженный со всех сторон изменой и мятежом, угрожаемый постоянно насильственной смертью, беспомощный старец явился на высоте своего призвания. Невинные люди, осужденные на казнь, не раз искали убежища в митрополичьих палатах. Разыскивая их, мятежники врывались в эти палаты, кричали на митрополита, осыпали его бранью, грозили истребить всех его домовых людей, убить и его самого, однако пока не решались поднять на него руку. Иосиф поведал своим приближенным, что ему было сонное видение: представилась ему палата вельми чудная и украшенная; сидят в ней трое убиенных мятежниками князей Прозоровских, бывший его приятель воевода Иван Семенович с братом и сыном; на их головах сияли золотые венцы с драгоценными камнями, и пили они сладкое питье паче меда; но ему, митрополиту, сидящему поодаль от них, не дали пить и сказали: «Он еще к нам не поспел». – «Да, – прибавил владыка, – еще не пришел час мой».

И действительно, после того прошло несколько месяцев, пока решилась судьба митрополита.

Когда Стенька, разбитый под Симбирском, бежал на Дон, в Астрахань пришла окружная царская грамота с увещанием к мятежникам, чтобы они принесли повинную и добили челом великому государю. Грамота эта была доставлена митрополиту посланцами-татарами. Иосиф велел сделать с нее несколько списков; один из них он отправил к есаулу Лебедеву для убеждения казаков, а сам велел звонить в большой колокол и созывать народ в соборную церковь, чтобы выслушать там царскую грамоту. Есаул поспешил на атаманский двор и донес Ваське Усу о том, будто митрополит со своими попами и домовыми людьми сочиняет подложные грамоты и хочет всех казаков выдать в руки боярам. Меж тем соборный ключарь, по приказу митрополита, облачась, прочел с амвона грамоту и, окончив чтение, передал ее владыке. Но тут бросились к нему казаки и вырвали из его рук грамоту. «Еретики! Изменники!» – обрушился на них Иосиф. Те, в свою очередь, осыпали старца всякими бранными словами. «На раскат его!» – кричали одни. «В воду!» – отзывались другие. «В заточенье!» – перебирали третьи. Однако на сей раз угрозы эти не были приведены в исполнение. Грамоту отнесли к атаману. А на следующий день схватили ключаря и пытками дознались от него о существовании списков с грамоты, которые затем и отобрали у владыки.

Миновала зима.

В апреле вдруг приходит весть, что Кагальницкий городок разорен самими донцами, а Разин схвачен и отправлен в Москву. Смятение и тревога овладели астраханцами. А в это время митрополит узнал, что за Волгой стоят татары, которые привезли из Москвы новую царскую грамоту. Иосиф, в свою очередь, дал о том знать казацким старшинам и тщетно звал их к себе. Наконец лично пришел на базар и стал говорить казакам, чтобы они отправились на ту сторону Волги за новой грамотой, а что сам он не шлет за нею, так как его уже поклепали первой грамотой. «Великий государь свет милостив и вины вам отдаст», – прибавлял он. Но казаки не смели идти без атаманского приказа. Возвращаясь в соборный храм, владыка встретил Ваську Уса с есаулом Топорком, которые стали с ним перебраниваться; особенно дерзок был есаул. Иосиф назвал его окаянным еретиком и замахнулся на него посохом.

На следующий день, в Страстную субботу, привезли грамоты в собор, распечатали их и начали читать. Но казаки не захотели слушать, вышли из собора и составили круг. Митрополит пошел за ними и велел читать грамоты в кругу. Когда окончилось чтение, казаки снова начали кричать, что грамоты сочинил сам митрополит со своими попами и что если бы они были подлинные государевы, то имели бы красные печати. Вся смута происходит от митрополита, шумели казаки: «Он переписывается и с московскими боярами, и с Тереком, и с Доном. По его письмам Терек и Дон от нас отложились». «Ох, тужит по нем раскат!» – прибавляли некоторые. Старец, однако, не смутился этими угрозами и, обратясь к астраханцам, увещевал их исполнить государеву волю, выраженную в грамотах: схватить донских воров и посадить в тюрьму до указу, а самим принести свои вины. «Он государь милостив и вины вам отдаст», – повторял Иосиф. Такое открытое требование схватить воров, а главное, попытка отделить астраханцев от казаков привели последних в бешенство. Они готовы были броситься на старца и тут же с ним покончить; но уважение народной толпы к величию наступавшего праздника пока сдержало их порыв.

Когда прошла Святая неделя, казаки принялись допрашивать в своем кругу соборного ключаря и некоторых митрополичьих детей боярских, с пытками добиваясь признания в том, что грамоты подложные; но такого признания не добились. Ключаря казнили, а детей боярских засадили под караул. Начали думать об убиении митрополита; но остаток уважения к великому духовному сану мешал наложить на него руку. В это время астраханские мятежники сделали отчаянную попытку возобновить бунт в среднем Поволжье и отправили туда войско под начальством Федора Шелудяка. Остановись в Царицыне, Шелудяк собрал сведения о положении дел. Отовсюду получились неблагоприятные для воровских казаков известия об усмирении мятежников и водворении правительственной власти. Оставалась одна Астрахань; но и на ее жителей трудно было полагаться, пока здесь сохранялась церковная власть в лице митрополита, который неустанно убеждал свою паству покаяться, отложиться от воров, выдать их. Шелудяк собрал круг, на котором решено было убить митрополита, а также и воеводу князя Семена Львова, все еще остававшегося в живых. С этим решением он послал казака Коченовского к астраханским атаманам, прибавив, что по письмам владыки Иосифа и князя Семена не только отложились Терек и Дон, но и произошла самая поимка Разина и что от них грозит казакам конечная гибель. Эта присылка дала решительный толчок, чтобы покончить с митрополитом.

Утром 11 мая 1671 года Иосиф слушал проскомидию в соборе. Вдруг пришли несколько казаков и позвали его в свой круг. Старец облачился в святительские ризы, надел митру и с крестом в руке, в сопровождении священников, при звоне большого колокола отправился в казачий круг. Тут Васька Ус велел Коченовскому выступить вперед и говорить, с чем приехал. Тот объявил, что прислан от войска с донесением на митрополита в переписке с Доном и Тереком. Иосиф ответил, что с ними не переписывался. «А хотя бы и переписывался, – заметил он, – то ведь это не с Крымом и не с Литвою». Затем он снова начал увещевать казаков, чтобы они отстали от своего воровства и принесли повинную великому государю. Круг зашумел. «Что он пришел на нас с крестом, как будто мы неверные?» – кричали они. Некоторые потянулись, чтобы сорвать с него облачение. Тут некий донской казак, по имени Мирон, попытался заслонить собою митрополита, говоря: «Что это, братцы, хотите руку поднять на такой великий сан, к какому нам и прикоснуться нельзя!» Но казак Алешка Грузинов бросился на Мирона и схватил его за волосы; с помощью других вытащил из круга, и тут его изрубили. Однако мятежники после его слов не решились сами разоблачать владыку, а велели это сделать священникам. Те медлили. Иосиф снял с себя митру и, обратясь к священникам и протодьякону, сказал: «Разоблачайте. Уже пришел час мой».

Разоблаченного владыку привели на зелейный (пороховой) двор и подвергли жестокой огненной пытке, допрашивая о переписке. Не получив никакого ответа, стали спрашивать, сколько у него казны. «Всего полтораста рублей», – проговорил страдалец. Обожженного, изувеченного старца потом повели к раскату на казнь. Проходя мимо убитого Мирона, он поклонился и осенил его крестным знамением. Алешка Грузинов и его товарищи взвели старца на раскат, посадили на край и стали толкать. По невольному чувству самосохранения митрополит ухватился за Алешку и едва не увлек его с собой. Товарищи отцепили его и столкнули старца. Когда раздался стук упавшего на землю тела и воры увидали предсмертные судороги владыки, на них напал ужас, и несколько минут они стояли в молчании. Очнувшись, они снова составили круг, куда привели князя Семена Львова. Его также подвергли пытке, а потом палач отрубил ему голову.

На следующий день Васька Ус и другие атаманы собрали опять круг и составили запись, на которой все казаки и посадские люди обязывались дружно жить между собой и стоять против изменников-бояр. Священники неволею принуждены были подписаться под этим приговором за себя и за своих духовных детей. Но подобная запись мало подкрепляла дух мятежников и не могла рассеять тяжелого впечатления, произведенного мученической кончиной митрополита. Тело его священники перенесли в собор и там пока похоронили в приделе.

Поход Федьки Шелудяка вверх сначала имел некоторый успех. К нему пристали не только царицынцы, но также саратовцы и самарцы, и он во главе большого полчища в июне дошел до Симбирска. Но тут так же, как у Разина, и окончилась его удача. В Симбирске теперь начальствовал Петр Васильевич Шереметев. Он отбил приступы мятежников; но после имел неосторожность принять от них грамоту о том, что они воюют против изменников-бояр, из которых главные это князь Юрий Алексеевич Долгорукий и оружничий Богдан Матвеевич Хитрово. Мало того, Шереметев отвечал атаманам и вошел с ними в переписку о принесении повинной и о посылке за царским указом. За это он потом подвергся царскому выговору. Меж тем полчище, отступившее к Самаре, большей частью рассеялось; а Шелудяк с своим войском ушел в Астрахань. Тут он взял в свои руки главное начальство, так как Васька Ус, замучивший митрополита Иосифа, вскоре после его кончины и сам умер, как говорят заживо съеденный червями.

Вслед за Шелудяком, в конце августа, под Астрахань приплыла царская рать, начальство над которой было вверено боярину Ивану Богдановичу Милославскому, отличившемуся обороной Симбирска от Разина. Он остановился у болдинского устья и отсюда посылал мятежникам увещания о сдаче с обещанием помилования. Но казаки и астраханцы приготовились к отчаянной обороне. Мало того, приведший к ним на помощь с Дону остатки разинцев атаман Алешка Каторжный укрепился на нагорной стороне Волги и отсюда препятствовал сообщениям Милославского с верховыми воеводами. Тогда последний и со своей стороны велел возвести земляной городок на том же нагорном берегу. Этот городок 12 сентября подвергся нападению соединенных шаек Шелудяка и Каторжного; но они были отбиты. После того воры ограничились простой обороной Астрахани. Осада ее затянулась на целых три месяца. Милославский также не предпринимал решительных действий. Он старался склонить жителей к покорности убеждениями и ласковым обхождением с теми, которые приходили к нему для переговоров или просто перебегали в его стан. На помощь царской рати явился черкесский князь Каспулат Муцалович, верный вассал московского государя. Теперь Астрахань была так стеснена, что прекратила подвоз съестных припасов и осажденным грозил неизбежный голод. В городе началось разъединение: умеренные стали склоняться на увещания боярина. Тщетно самое непримиримое казачество пыталось свирепствовать и застращать коренных жителей. Видя неминучую беду, Шелудяк вошел в сношения с князем Каспулатом; но тот перехитрил воровского атамана, выманил его из города и схватил. Оставшись без предводителя, астраханцы 26 ноября сдались на милость царскую.

Милославский торжественно, при звоне колоколов, вступил в город и обошелся очень мягко с побежденными. Опираясь на обещание царских грамот отдать вины покорившимся, он никого не казнил и не преследовал. Даже Шелудяк свободно проживал на его дворе; Алешка Грузинов отпущен из города, Иван Красулин тоже оставлен на свободе. Впрочем, воевода действовал далеко не бескорыстно и собрал с виновников мятежа обильную дань из награбленных ими богатств. В Москве не совсем были довольны таким образом действия воеводы; но благоразумно выждали время, пока Астраханский край успокоился и дела вошли в обычный порядок. А следующим летом сюда был прислан князь Яков Одоевский, чтобы произвести следствие и суд над главными мятежниками. Все они более или менее подверглись казни; в том числе Шелудяк, Красулин и Грузинов были повешены. Менее значительные мятежники разосланы на службу по другим волжским городам. Владыка Парфений, назначенный митрополитом в Астрахань, прежде всего устроил торжественное погребение убиенному предшественнику своему, Иосифу и положил его в самой соборной церкви за святительским местом. В народе распространились слухи о разных знамениях, являвшихся на том месте, где совершилась его мученическая кончина[31].

Успокоением Астраханского края окончилась смута, поднятая Стенькой Разиным во главе голутвенного казачества против московских государственных порядков. Она приняла большие размеры потому, что нашла себе обильную пищу среди закрепощенного крестьянства, утесненного поборами посадского люда и угнетенного тяжелой службой стрелецкого войска, то есть среди тех низших обездоленных слоев, из которых наиболее смелая и свободолюбивая часть и уходила именно в это казачество. В сей борьбе государства со своими противниками много было потрачено энергии и свирепости с той и другой стороны; но, разумеется, в конце концов, новая смута обнаружила только крепость московского государственного начала и окончательно утвердила его самодержавный строй, вместе с помещичьим крестьяновладельческим служилым сословием. Эта победа государства была также и дальнейшим его шагом в деле централизации, то есть в более тесном подчинении окрайн и вообще областей центральному московскому правительству.

В то же время еще более укрепилось и государственное значение православной церкви после неудачной попытки со стороны последователей раскола, которые подняли открытый мятеж на противоположной или северной окрайне государства, в отдаленном от Москвы Соловецком монастыре.

Этот монастырь представлял собой довольно сильную крепость и имел все средства для продолжительной обороны. Уже самое островное его положение на далеком северном море, в течение полугода закованном во льды и лишенном сообщений, служило наилучшей его защитой. Башни и стены монастыря были вооружены медными и железными пушками и застенными пищалями; всего до 90 орудий. Пороху было заготовлено до 900 пудов. А хлеба и всяких съестных припасов было собрано едва ли не на десять лет; одного меду имелось более 200 пудов и порядочное количество бочек церковного красного вина; притом сообщения с берегом и доставка съестных припасов еще долго не прекращались. Гарнизон превышал 500 человек, в том числе было до 200 монахов и послушников и более 300 мирян, в числе которых, кроме крестьян, были беглые холопы, стрельцы, донские казаки и даже разные иноземцы, именно шведы, поляки и татары. Религиозный фанатизм придавал русским раскольникам еще силу моральную. О новоисправленных книгах мятежники не хотели и слышать; присланные им новопечатные книги в дощатых переплетах они выломали и бросили в море, а переплеты пожгли. Понятно поэтому, что отправленный сюда воеводой стряпчий Волохов с небольшим стрелецким отрядом (человек полтораста) даже не решался осадить монастырь; а посланцы его, приходившие с увещанием, возвращались с дерзким ответом. Воевода стал было на Заячьем острове в 5 верстах от монастыря; но, ничего не достигнув, на зиму ушел на твердую землю. Он поставил в Кемском городке слабую заставу, якобы для того, чтобы не пропускать запасов с берега в монастырь; а сам засел поблизости на юго-западном берегу Белого моря в Сумском остроге и занялся поборами с волостей, населенных монастырскими крестьянами. Но тут он встретил противодействие со стороны архимандрита Иосифа; не принятый монахами, архимандрит поселился на том же острове, откуда управлял сумскими и кемскими монастырскими вотчинами и всякими промыслами: соляным, рыбным, слюдяным и так далее. Иосиф стал посылать в Москву жалобы на притеснения и вымогательства Волохова; а последний доносил, будто архимандрит, его старцы и служки бражничают, за государево здоровье Бога не молят, поют в церкви не единогласно и даже радеют соловецким ворам. Распря их разгорелась до того, что Волохов позволил себе явное насилие над архимандритом, бил его по щекам, драл за бороду и велел своим стрельцам посадить в тюрьму на цепь. Оба противника были вызваны для разбирательства в Москву и уже не воротились на Белое море. Иосифа перевели в Казанский Спасский монастырь; а на место Волохова в 1672 году был отправлен стрелецкий голова Клементий Иевлев. На подкрепление к нему послано с Двины, то есть из Холмогор и Архангельска, 600 стрельцов. Но это были люди, «пехотному строю не обученные», состоявшие под командой двух поручиков и трех «неумелых» сотников. В августе сего года, имея отряд в 725 человек, воевода подступил к монастырю и послал туда сотника с увещательным письмом, но также безуспешно. Свои военные действия он ограничил тем, что пожег ближние хозяйственные строения, сено, дрова, побил скот; а затем ушел опять в Сумский острог, сославшись в своих донесениях на недостаток пороху и свинцу. Тут, подобно Волохову, он стал притеснять монастырских крестьян поборами, вступаться в соляные и другие промыслы, с целью наживы, но под предлогом недостаточных кормов для своего отряда. В следующем году Иевлев был также отозван и воеводой прислан из Москвы Иван Мещеринов с новым подкреплением и людьми, и боевыми запасами, и с указом «быть на Соловецком острове неотступно». Подчиненные ему начальные люди оставлены прежние, а именно иноземцы майор Степан Келер, ротмистр Таврило Буш, поручики Гутковский и Стахорский, которые и должны были обучать стрельцов пехотному строю и стрельбе; хотя сами они были офицеры рейтарского строя. Но этим обучением руководил сам воевода, по докладам которого дело шло успешно.

Летом 1674 года Мещеринов собрал ладьи и карбасы, взял у крестьян гребцов и кормщиков и высадился на Соловецком острове. Тут оказалось, что Иевлев, предав огню хозяйственные постройки, окружавшие монастырь, тем облегчил оборону его и затруднил нападение. Строения эти давали бы возможность осаждающим близко подойти к стенам; теперь же они должны были действовать на совершенно открытой местности, подвергаясь огню крепостного наряда. А грунт был каменистый, и шанцы приходилось копать с большим трудом. Укрепясь кое-как шанцами, Мещеринов начал обстреливать монастырь; откуда отвечали ему также выстрелами. Самым ярым мятежником явился бывший архимандрит Саввы-Сторожевского монастыря Никанор; он не только благословил на стрельбу из пушек, но и часто ходил по башням, кадил и кропил святой водой голландские пушки, приговаривая: «Матушки мои галаночки, надеемся на вас, что вы нас обороните». Он приказывал особенно стрелять по воеводе и для этого поручал караульным на стенах смотреть в трубки, говоря: «Поразишь пастыря, ратные люди разбредутся аки овцы». Рядом с Никанором в таком же воинственном задоре действовали особенно келарь старец Маркел, городничий старец Дорофей, прозванием Морж, сотники Исачко Воронин, из беглых боярских холопов, и Самко, родом поморец. Но среди мятежников возникла распря по вопросу о молениях за великого государя; ибо некоторые старцы и черные священники настаивали на молении. По сему поводу 16 сентября было общее совещание. Тут сотники Исачко и Самко с товарищами сняли с себя оружие и повесили на стену, говоря, что не хотят более служить, так как священники их не слушают, за великого государя Бога молят и заздравные чаши в царские праздники пьют. Тогда келарь добил им челом, и они снова надели на себя оружие, изрекая бранные слова на царя. После того мятежники выгнали из монастыря некоторых черных священников, именно Геронтия с товарищи, а другие (Митрофан и Абросим) и сами ушли. Все они явились к воеводе Мещеринову и принесли свои вины великому государю.

По их рассказам, миряне в осажденном монастыре большей частью ведут безобразную жизнь: в церковь Божью не ходят, у своих духовных отцов не исповедуются, а исповедуются промеж собой, помирают без покаяния и причастия; взаимно предаются содомскому греху и для той же цели держат при себе мальчиков, которым шьют красивое платье из дорогих сукон и материй, похищаемых из монастырской казны. Рассказывали священники и про обилие всяких запасов у осажденных. Все эти раскаявшиеся священники изъявили согласие принять новоисправленные книги и троеперстие. Только Геронтий отказывался, говоря, что сии нововведения для него «сумнительны» и он боится Страшного суда Божия. Меж тем, по удалении священников, почти некому было отправлять в монастыре церковную службу: но Никанор кричал, что можно «обойтись и без священников, и без обедни, а ограничиться чтением в церкви часов». Однако не все были с ним согласны; умы не успокоились, и среди мятежников продолжались распри. Тем не менее о сдаче не было и помину. При наступлении холодного времени Мещеринов не решился зимовать на острове, а разорил свои шанцы и, подобно своим предшественникам, отплыл на зимовку в Сумский острог, вопреки наказам из Москвы.

Повторилось то же, что было при Волохове и Иевлеве. Ведавший в то время монастырскими вотчинами и промыслами, старец Игнатий Тарбеев посылал жалобу за жалобой на притеснения и корыстные действия воеводы Мещеринова и на его ратных людей, которые под видом необходимых кормов насильно производят всякие поборы в Сумском уезде. Мещеринов даже посылал свою меру для сбора хлебных запасов, то есть круп, овса, ржи, толокна, – меру, в которой было 22 фунта лишку против казенной! Мало того, воевода рассылает крестьян со стрельцами разыскивать для него слюду по горам, конечно, с личной корыстной целью. Из Москвы приходят ему грамоты с выговорами и угрозами, но, по-видимому, не производят большого впечатления.

Летом 1675 года Мещеринов снова высадился на острове, имея более 1000 ратных людей, пушки и всякие запасы в изобилии. На сей раз он прочно укрепился и приготовился к земней осаде; для чего устроил вокруг монастыря 13 земляных городков с деревянными раскатами, внутри засыпанными камнем, и на них поставил пушки. А затем повел подкопы под три башни. Но мятежники продолжали успешную оборону, и долго еще тянулась бы осада, если бы не помогла измена. В ноябре из монастыря перебежал в стан осаждающих чернец Феоктист. Он указал Мещеринову слабое место обороны, именно под сушилом у Белой башни слегка закладенное камнями окно, через которое осаждающие могли проникнуть в монастырь. Но воевода сначала не внял этому указанию. 23 декабря он сделал приступ к монастырским стенам и был отбит с большим уроном. Только после того Мещеринов воспользовался помянутым открытием. В ночь на 22 января 1676 года он послал отряд с майором Степаном Кашиным; путеводителем служил Феоктист. Последний знал час, когда караулы расходятся по кельям, а по стенам и на башнях остается только по одному человеку. Стрельцы выломали камни в окне, вошли в Белую башню, затем отбили у нее наружную калитку и впустили войско. К рассвету монастырь был уже в руках царской рати; застигнутые врасплох, мятежники пытались защищаться; но их скоро одолели и обезоружили. Мещеринов велел служить молебен в соборной церкви, а между тем опечатать великую монастырскую казну – денежную, оружейную, портную и чеботную (с платьем и обувью) и прочее. Захваченные вожаки мятежа, как, например, архимандрит Никанор и сотник Самко, были им перевешаны; менее виновные заточены по северным острогам; а толпа, принесшая повинную на имя государя, оставлена в покое. Но едва ли Алексей Михайлович успел получить весть о взятии Соловецкого монастыря, так как он скончался спустя несколько дней после взятия. Его преемником был прислан сюда на воеводство князь Владимир Волконский, который подверг любостяжательного Мещеринова розыску по обвинению в присвоении себе части монастырской казны и в вымогательстве взяток от келаря и старцев[32].

Малороссийские дела за это время не только не приходили в порядок, а, напротив, там царил какой-то хаос, в котором очень нелегко разобраться историку.

Украйна разделилась на три главные части: Левобережная с гетманом Самойловичем признавала себя в московском подданстве; небольшая часть Правобережной с гетманом Ханенком находилась в польском владении; а гораздо большая ее полоса с Дорошенком считала своим верховным государем турецкого султана. Запорожье, по Андрусовскому договору оставленное в общем московско-польском владении, стремилось к самостоятельному образу действий, хотя все-таки наиболее склонялось к московской зависимости. На Правобережной Украйне отражалось еще и то смутное состояние, в котором находилась Речь Посполитая в несчастное царствование Михаила Вишневецкого; он не пользовался никаким уважением со стороны магнатов; некоторые из них даже намеревались свергнуть его с престола. Это смутное состояние дошло до крайних пределов, когда турецкий султан лично вмешался в дела Малороссии.

Хотя в своей борьбе с поляками Дорошенко и получал помощь от крымского хана как турецкого вассала, но терпел поражения от коронного гетмана Яна Собеского и потерял несколько городов. Дорошенко призывал султана на помощь не только против поляков, но и для того, чтобы отвоевать Восточную Украйну у московского царя. В то время Порта, руководимая великим визирем знаменитым Ахмедом Коприли, вновь сделалась грозой соседних европейских народов; незадолго она отняла у венециан остров Кандию и победоносно окончила продолжительную с ними войну (1669 г.). Вскоре потом Людовик XIV напал на Голландскую республику; чем вооружил против себя коалицию из Австрии, Бранденбурга, Испании и прочих. Силы и внимание европейских держав, таким образом, были отвлечены от Юго-Восточной Европы, и Порта не замедлила воспользоваться сими обстоятельствами. Как только начались военные действия на Рейне, весной 1672 года султан Магомет IV выступил в поход из Адрианополя на север во главе стотысячного войска. По пути к нему присоединились с вспомогательными отрядами господари Валахии и Молдавии, а затем крымский хан Селим-Гирей и Дорошенко; так что войска его насчитывали по крайней мере 200 000 человек, когда он вторгся в польские пределы. Но еще прежде его вторжения около Батога на берегах Буга передовая татарская орда столкнулась с польско-казацким войском, состоявшим под начальством подлясского кастеляна Лужецкого и гетмана Ханенка. Несмотря на огромное неравенство сил, поляки и казаки погромили татар, и те бросились за Буг. Вопреки совету Ханенка, легкомысленный Лужецкий с одними поляками перешел реку и на усталых конях погнался за татарами; но был окружен, разбит и с остатком войска едва спасся в подвижном казацком таборе, под прикрытием которого ушел в ближнюю крепость Ладыжин. Это поражение открыло татарам широкий путь в польскую часть Украйны. Главное турецкое войско вторглось в Подолию и 7 августа облегло Каменец, считавшийся самым крепким ее оплотом. Но вследствие польской беспечности или, точнее, правительственной анархии ничего не было приготовлено для отпора грозному неприятелю; хотя об его близком нашествии Речь Посполитая была осведомлена своевременно. Гарнизон едва насчитывал полторы тысячи человек поляков и немцев. Турки сделали подкопы и взяли внешний, или земляной, город. Потом подвели мины под каменный город; взорвали часть стены и сделали приступ; но осажденные храбро его отбили. Однако ясно было, что крепость не может долго держаться, а помощи ждать было неоткуда. А потому после десятидневной осады гарнизон сдал крепость, выговорив себе свободное отступление, а жителям сохранение их веры. Магомет IV, сопровождаемый ханом и Дорошенком, торжественно вступил в Каменец и отправился в соборный костел, тотчас же обращенный в мечеть. Янычары принялись срывать кресты с христианских церквей и заменять их полумесяцем, а святыми иконами мостить улицу. Католического епископа, ксендзов и панов они одели в турецкие кафтаны и отправили в местечко Ягельницу. Молодые польские шляхтянки забраны в гаремы пашей, а наиболее красивые отобраны для султана; несколько десятков мальчиков потурчено; один из них был обрезан в помянутой мечети в присутствии самого султана.

Великий визирь, вместе с Дорошенко и татарами отряженный к Львову, по пути взял и сжег города Бучач, Зборов, Злочов и некоторые другие, причем турки и татары захватили огромный полон. Крепкий Львов и на сей раз оказал мужественное сопротивление и задержал дальнейшее нашествие. Растерявшийся король Михаил тщетно объявлял посполитое рушенье. Оно собиралось крайне лениво и медленно; да и собравшаяся немногочисленная шляхта не показывала никакой охоты идти на неприятеля, а занималась проектами конфедерации и шумным сеймованием, направленным против некоторых магнатов, обвиняемых в измене королю и в турецком нашествии (в том числе примаса Пражмовского и гетмана Собеского).

При таких обстоятельствах король посылает в турецко-татарский стан под Львовом комиссаров с поручением заключить мир во что бы то ни стало. Комиссары вели здесь переговоры с визирем и ханом под давлением самого бедственного положения дел: мимо стана татарские загоны ежедневно проводили множество захваченных всюду пленных, преимущественно женщин и детей. Поляки согласились на следующие главные условия: Подолия и Украйна отходили во владение Турции; Речь Посполитая обязывалась платить султану ежегодную дань в 220 000 червонцев; кроме того, город Львов за освобождение от осады должен был уплатить 80 000 талеров. Так как он не мог за раз внести полную сумму, то граждане выдали десять добровольных заложников. Львовский православный епископ Шумлянский лично приходил в стан Дорошенка и тщетно молил его о заступлении за христиан перед неверными. Затем польские уполномоченные отправились в Бучач, где стоял лагерем Магомет IV, и тут 8 октября подписан был мирный договор на основании упомянутых условий. Никогда еще Польша не заключала такого постыдного мира! И несмотря на него, татарские чамбулы (отряды) продолжали грабить и пленить Волынь и Червонную Русь. На жалобы поляков визирь отвечал: «Благодарите Бога и хана, что крымцы еще не пошли за Вислу». Приближавшаяся зима заставила турок и татар подумать об отступлении. Меж тем как султан, оставив сильный гарнизон в Каменце и залоги в некоторых других городах, с главными силами направился к Дунаю, а Дорошенко пошел в Чигирин, татары, разделясь на три орды, разными дорогами возвращались домой, обремененные добычей и огромным полоном. Тут выступил против них доблестный гетман Собеский; собрав сколько было можно кварцяного войска, он то там, то здесь настигал эти орды и, несмотря на их превосходство в числе, разбивал их, отнимал добычу и освобождал пленных; разбитые чамбулы снова собирались и соединялись, но неутомимый гетман снова обрушивался на них, бил и гнал их до полного изнеможения своей немногочисленной конницы.

В это время посполитое рушенье, собравшееся в Голомбе на Висле, успело составить конфедерацию и двинулось, но не против неприятелей. «Чтобы драться с ними, у нас на то есть кварцяное (т. е. наемное) войско», – говорила шляхта. Вместо неприятелей конфедераты дрались друг с другом по всякому поводу и грабили население на своем пути. Дойдя до Люблина, Голомбская конфедерация начала разъезжаться, постановив, между прочим, отрешить Пражмовского от примасовства, а Собеского от гетманства и сговорясь в скором времени собраться в Варшаве. Собеский со своей стороны сконфедеровал преданное ему кварцяное войско, которое и расположил в Ловиче, ввиду предстоявшего варшавского сейма. На этом так называемом «пацифекционном» сейме (в феврале 1673 г.) при посредничестве короля и папского нунция обе стороны примирились, и уже начинавшаяся междоусобная война была прекращена. Собеский остался гетманом; а Пражмовский вслед за тем умер. Тогда только занялись приготовлениями к новой войне с турками, ибо сейм не утвердил Бучацкого договора[33].

Вести о вторжении турок в польские пределы, о взятии Каменца и мусульманских неистовствах над христианскими храмами и жителями произвели в Москве большую тревогу, и тем более, что те же вести говорили о намерении султана идти на Киев и Правобережную Украйну. Польский король просил о помощи; киевский воевода князь Козловский и нежинский протопоп Адамович умоляли о присылке ратных людей и увеличении московских гарнизонов. Последний, кроме того, просил о перемене воевод, в особенности нежинского – Хрущова, на людей более способных и усердных; указывал также на непостоянство казаков, ввиду усилий Дорошенка склонить их всех к турецкому подданству. Царь, по совету с думными людьми и духовенством, предписал особые сборы на военные издержки помещиков и посадских, отправил на Украйну подкрепления и новых воевод; причем в Киеве князь Козловский был заменен князем Юрием Петровичем Трубецким, в Нежин назначен князь Звенигородский, в Чернигов князь Хованский, а в Переяславль князь Волконский. Алексей Михайлович изъявил намерение даже лично выступить в поход в случае нападения на Киев и велел готовить для себя двор в Путивле. Когда же поляки заключили Бучацкий договор и султан ушел за Дунай, тревога в Москве не прекратилась; напротив, там предполагали, что весной турки воротятся для того, чтобы завоевать Киев и Левобережную Украйну; что, помирясь с поляками, теперь турки и татары все свои силы обратят на войну с Московским государством.

Не ограничиваясь военными приготовлениями, правительство московское отправило посланцев к европейским державам, чтобы пригласить их к общим действиям против Турции в союзе с Польшей и Россией. С таким поручением поехали дьяк Посольского приказа Украинцев в Голландию, Данию и Швецию, переводчик того же приказа Виниус в Лондон, Париж и Мадрид; а в Германию, Австрию, Венецию и Рим был послан находившийся в русской военной службе шотландский выходец Павел Менезий. Миссии эти оказались более или менее безуспешны. Почти все правительства, в том числе и Римская курия, выразили свое сочувствие борьбе с мусульманами; но Людовик XIV ни за что не хотел прекратить начатую им войну с Голландскими Штатами, благодаря чему в борьбу с ним вскоре были вовлечены и другие державы. Россия и Польша, таким образом, предоставлены были собственным силам.

В числе приготовительных мер к войне с мусульманами не последнее место заняло возвращение из Сибири знаменитого запорожского атамана Ивана Серка или Серика, который слыл грозой татарских орд. Об этом возвращении хлопотали не только сами запорожцы, но о том же просил царя и польский король Михаил. Царь внял этим просьбам, и в марте 1673 года Серко был уже в Москве. При отпуске на Запорожье с него взята была клятва верно служить государю; причем сам Алексей Михайлович, бояре и начальник Малороссийского приказа Матвеев увещевали его не изменять своей присяге, а патриарх грозил в таком случае церковным проклятием. Царь прибавил, что отпускает его по заступлению гетмана Самойловича. Но это было сказано только ради их умирения. В действительности Самойлович письменно просил Матвеева задержать Серка в Москве во избежание новых смут на Украйне. Ревнивый к своему гетманству, Самойлович опасался Серка, как бывшего претендента на его булаву. Опасался он также и соперничества со стороны Дорошенка. А потому, когда в Москве вознамерились отвлечь сего последнего от турок и склонить его к московскому подданству, Самойлович предлагал вместо того, чтобы входить с ним в переговоры, ввиду его шатости просто промышлять над ним соединенными силами вместе с князем Ромодановским. Кроме того, он предлагал поход на крымцев, чтобы отвлечь их от Украйны; причем просил о присылке пушек, пороху, свинцу и ядер. Со всеми этими предложениями и просьбами Самойлович в начале марта прислал в Москву своего приятеля и главного советника нежинского протопопа Симеона Адамовича. Для вящего доказательства своей преданности царю с тем же протопопом гетман прислал в Москву двух своих сыновей в качестве заложников, извиняясь, что сам не приехал ввиду смутного состояния Украйны. В Москве этих сыновей и Адамовича приняли очень ласково; наибольшую любезность гетману и протопопу оказывал А.С. Матвеев; по его ходатайству для молодых Самойловичей и их свиты был куплен на казенный счет особый двор и все они были щедро одарены платьем. Боевые припасы также были посланы; но главные просьбы гетмана не исполнены: Серко отпущен в Запорожье; поход на Крым пока откладывался, а с Дорошенком велено гетману и князю Ромодановскому вступить в переговоры о подданстве. Основанием для сих переговоров должно было служить то обстоятельство, что в 1671 году сам Дорошенко просился под высокую царскую руку; но тогда нельзя было этого сделать, так как в силу четвертой статьи Андрусовского договора Заднепровская Украйна была отдана Польше; теперь же, раз Польша по Бучацкому договору отказалась от Украйны в пользу турок, то и статья сия теряет свою обязательную силу, и Москва хочет освободить ее от басурманского ига. В то же время архиепископу черниговскому Барановичу поручено было писать к митрополиту Тукальскому, побуждая его действовать на Дорошенка и на всю правобережную казацкую старшину в данном смысле. В Москве знали, что Тукальский, проживавший то в Чигирине, то в Каневе, имел большое влияние на Дорошенка. У нас имелись сведения, что после опустошительного турецкого нашествия Дорошенко возбудил против себя негодование украинского населения и сам уже тяготился басурманским игом, а потому надеялись на успех переговоров. Но ни Самойлович, ни Баранович не оказали усердия в исполнении сего поручения: первый опасался, чтобы Дорошенко, в случае своего подчинения, не сделался гетманом обеих сторон Днепра; а второй, будучи местоблюстителем митрополичьего престола, совсем не желал видеть Тукальского в Киеве на этом престоле. Малороссийский приказ поэтому летом 1673 года обратился к киево-печерскому архимандриту Иннокентию Гизелю, прося его войти в сношения с Тукальским по данному вопросу.

Но и польское правительство со своей стороны не дремало.

Оправившись от первых впечатлений турецкого погрома и решив не исполнять Бучацкого договора, оно заявило московскому правительству, что четвертая статья Андрусовского договора сохраняет свою силу, а следовательно, Западная Украйна должна принадлежать полякам и что Киев также должен быть им возвращен. Поляки равно прибегли к переговорам с Дорошенко и Тукальским; посредником в сих переговорах они употребили львовского владыку Иосифа Шумлянского, который должен был обещать одному гетманскую булаву, а другому митрополию. Это обстоятельство, а главное, ссылка поляков на четвертую статью произвели недоумение и колебание среди правобережной казацкой старшины, наклонной к московскому подданству. К вящей запутанности положения, Самойлович уговорил белгородского воеводу князя Ромодановского, вопреки царскому наказу, начать тем же летом 1673 года военные действия против Дорошенка, не посылая к нему царских увещательных грамот. Они соединили свои полки, подошли к Днепру и отправили сильный передовой отряд на правый берег под Канев. Начальствовавший здесь генеральный есаул Яков Лизогуб пересылался с переяславским полковником Райчей, сообщал о ненависти населения к турецкому игу и нелюбви к Дорошенку и уверял, что если царские войска появятся на той стороне, то все города сдадутся, кроме Чигирина. Но когда явился помянутый отряд, Лизогуб отказал в сдаче Канева. В это время татары сделали нападение на южные пределы Восточной Украйны. Тогда Ромодановский и Самойлович не пошли за Днепр, отозвали передовой отряд и без всякого успеха со стыдом воротились – первый в Белгород, второй в Гадяч. В Малороссии этот поход вызвал насмешки; а недоброжелатель Самойловича запорожский кошевой Серко сказал левобережному генеральному есаулу (Черняченко): «Какому мужику вы дали гетманство? Он поволочился по Днепру и, ничего доброго не учиня, назад воротился». В Москве остались очень недовольны такими действиями воеводы и гетмана; к обоим были посланы царские грамоты со строгим выговором за неисполнение наказа.

Только после сего похода Иннокентий Гизель вступил в порученные ему переговоры с Тукальским и Дорошенком, приглашая их вступить в московское подданство и обнадеживая царской милостью. Правобережный гетман не отвечал отказом; но он предъявлял непомерные требования: например, на обеих сторонах Днепра должен быть один пожизненный гетман, в руки которого имеет быть передан и Киев, посполитые люди должны быть подчинены казакам, и пусть царь собственноручной присягой подтвердит условия подданства и вольности казацкие. Он ссылался при сем на предложения поляков, которые при посредстве Иосифа Шумлянского обещают принять вновь казаков на гадячских условиях Выговского. По всем признакам Дорошенко питал мечты о самостоятельной гетманской власти, о положении «господаря», пребывающего только под протекцией царского величества; мечтал о водворении на Украйне излюбленного польско-шляхетского строя, при котором казачество владело бы сельским населением так же, как шляхта владела им в польских областях. До чего казацкая старшина увлекалась польским строем, показывает пример помянутого переяславского полковника Дмитрашки Райча, который в начале 1673 года выхлопотал у польского короля себе шляхетское достоинство. Само собой разумеется, что в Москве на подобные требования не могли согласиться; однако продолжали вести таинственные и бесплодные переговоры, вопреки представлениям Самойловича, который уведомил, что Дорошенко лукавит и об этих переговорах сообщает как турецкому султану, так и польскому королю и стремится только захватить Левобережную Украйну, куда подсылает поджигателей, от которых горят целые города.

Меж тем гетман польской части Украйны Ханенко, подвергшийся гонению со стороны коронного гетмана Собеского, отложился от поляков. Он подошел к Киеву со своим небольшим войском и послал в Москву челобитную о принятии его в подданство. Но так как он считался в подданстве короля, то здесь сослались на Андрусовский договор, и Малороссийский приказ предложил ему выгнать сначала Дорошенка, сесть на его место, а потом уже перейти в московское подданство. Ханенко действительно начал войну с соперником; но силы его были слишком недостаточны для решительных действий.

Убедясь в неискренности и лукавстве Дорошенка, царь наконец согласился на представления Самойловича и предписал ему вместе с князем Ромодановским и кошевым Серко идти всеми силами на правобережного гетмана. В начале 1674 года Самойлович и Ромодановский с большим (почти 80-тысячным) войском переправились за Днепр и успешно начали отбирать города: сдались Крылов, Черкасы, Триполье, Канев с Лизогубом; проживавший здесь Тукальский бежал в Чигирин, где вскоре ослеп. Местное духовенство много способствовало успеху русских войск, склоняя жителей к переходу в подданство православного государя. Скоро почти вся Правобережная Украйна добила челом великому государю. Ханенко со своими 2000 казаков присоединился к царским войскам. Не сдавался только Чигирин, где заперся Дорошенко. Русские военачальники, ограничившись нерешительными и неудачными попытками против Чигирина, воротились на левый берег, и здесь в городе Переяславе 17 августа собрали казацкую раду, чтобы выбрать гетмана для Западной Украйны. От этой Украйны присутствовали войсковой есаул (Як. Лизогуб), обозный (Ив. Гулак), судья (Як. Петров) и представители одиннадцати полков; черкасского, каневского, Корсунского, белоцерковского, уманского, торговицкого, брацлавского, кальницкого, подольского, могилевского и паволоцкого (недоставало Чигиринского, где сидел Дорошенко). От восточной стороны присутствовали семь полковников: киевский (Солонина), переяславский (Дм. Райча), нежинский, стародуб-ский, черниговский, прилуцкий и лубенский. Когда князь Ромодановский именем великого государя предложил правобережным выбрать себе нового гетмана, старшина и казаки объявили, что они не желают иметь разных гетманов и просят великого государя утвердить их гетманом того же Ивана Самойловича. Ханенко на этой раде сложил с себя гетманское достоинство и выдал полученные им от короля булаву и бунчук. Его сделали уманским полковником.

На той же раде составлена грамота, заключавшая до двадцати статей, которые вновь определяли отношения Украйны к Москве. Вот главнейшие из них. К иностранным монархам гетман и старшина не должны писать без царского указу. Беглых посполитых людей из Малой России в Великую и обратно великорусских крестьян, бежавших на Украйну, выдавать. Малороссийские жители не должны привозить в пограничные московские города вино и табак. Гетман без совету войсковой старшины и без войскового суда не должен наказывать казаков или лишать их вотчин. У гетмана и полковников не должно быть компаний из серденят, как это заведено у Дорошенка и его полковников (которые, очевидно, окружали себя вольнонаемной гвардией). По смерти казака имение его наследуют жена и дети. Московским ратным людям не останавливаться в казацких дворах, а только у мещан и крестьян. Казаков мужиками и изменниками не называть. В 16-й статье заключается роспись жалованья гетману, старшине, полковникам, есаулам, сотникам, писарям, хорунжим, бунчужному гетману и так далее. Здесь приведена вся казацкая иерархия, все их чины. Реестровых казаков полагается 20 000. Недостающее число реестровых дополнить из мещан и крестьян. Жалованье идет из разных сборов. От этих сборов свободны маетности и подданные архиерейские и монастырские, но не белого духовенства. Для подачи писем и челобитных от гетмана и старшины учреждается особый выборный от казачества, постоянно пребывающий в Москве со свитой в пять-шесть человек. Вообще приезд казаков в столицу и число подвод для них точно определены. Царские почты учинены, кроме Киева, в Нежине и Батурине. Затем идет присяга на верность великому государю. Из сих статей мы видим продолжение все тех же стремлений, то есть как с одной стороны реестровое казачество стремится организовать из себя привилегированное крестьяно-владельческое сословие по образцу польской шляхты, а с другой – московское правительство старается ограничить гетманскую власть, облегчить для себя содержание войска помощью местных средств, ограничить убыточный и беспорядочный приезд в столицу многочисленных казацких депутаций и челобитчиков. Казачество также пытается оградить себя от обид со стороны московских ратных людей. В этом отношении любопытны жалобы киево-печерского архимандрита Гизеля и киевского полковника Солонины на стрелецкие отряды, прибывшие из Москвы вместе с новым киевским воеводой князем Трубецким: они побрали все сено на монастырских лугах, опустошили леса; дорогой забирали лишние подводы, причем возчиков не только бранили скверными словами, но и били их и «драли за хохлы»; кормы у крестьян брали силой, дворы и огороды опустошали и дома жгли. Вообще проход московских ратных людей скорее походил на татарское нашествие, нежели на прибытие христианской помощи против басурман. Жаловались также украинцы на то, что великорусские люди называют их изменниками. Подобные жалобы ясно говорят, как трудно было в то время установить приязненные отношения между двумя русскими народностями, успевшими значительно разойтись по своей культуре, обычаям и понятиям.

После Переяславской рады коварный Дорошенко прислал поздравить Самойловича с избранием в гетманы и сказать, что он и сам отдался бы под царскую руку, но будто бы Чигиринская старшина не позволяет. Вскоре потом, получив помощь от крымского хана, он переменил тон и успел отобрать назад некоторые отпавшие от него города, отчасти силой, отчасти хитростью. Ромодановский и Самойлович в июне 1674 года двинули против него значительные силы, а в июле сами переправились за Днепр и снова осадили Чигирин. У Дорошенка было до 6000 войска, состоявшего из наемных серденят, потом казаков, черемис (польских татар), вооруженных Чигиринских мещан, и притом большое количество пушек. Сам Дорошенко, по некоторым известиям, в это время предавался пьянству и ходил по шинкам, где его забавляли игрой на волынках и скрипках; мещане его не любили и были склонны перейти на царскую сторону, но боялись его казаков и серденят. Он заперся в крепком верхнем замке. Наступивший голод, однако, возбуждал осажденных подумать о сдаче. Но в августе на помощь Дорошенку пришли, с одной стороны, крымский хан со своей ордой, с другой – великий визирь с турецким войском. Ромодановский и Самойлович отступили к городу Черкасам; тут они имели бой с Дорошенком и татарами, после которого сожгли город, оставленный жителями (переселившимися на восточную сторону), и опять переправились на левый берег.

Во время сей войны с Дорошенком впервые на историческую сцену выступает личность Ивана Мазепы, которому суждено было впоследствии играть столь видную роль.

Мазепа был казацкого рода, получил шляхетство и некоторое время находился при дворе Яна Казимира в числе его покоевых дворян. Как подобало шляхтичу, он владел порядочным образованием, внешним лоском, а также пристрастием к женскому полу и романтическим похождениям. Известен рассказ (заключающийся в польских мемуарах его современника Паска) о том, как Мазепа, живя в своем имении на Волыни, завел интимные отношения с женой соседнего помещика (пана Фальбовского) и как обманутый муж отомстил ему: захватив обольстителя по дороге на любовное свидание, он велел своим слугам раздеть его, привязать к спине собственной его лошади и, напугав ее бичами и выстрелами, пустить. Лошадь бросилась сквозь лесную чащу и примчала хозяина домой в самом жалком виде, почти полумертвого. После того Мазепа от стыда покинул Польшу, ушел на Украйну и стал служить в малороссийском войске. Это произошло в первой половине 60-х годов XVII столетия. Трудно сказать, насколько сей рассказ отличается достоверностью; по крайней мере, последующее поведение Мазепы тому не противоречит. Во всяком случае, своим образованием и недюжинными способностями он обратил на себя внимание казацких гетманов и особенно употреблялся ими для дипломатических поручений. В данное время он был женат; но жена его жила в Корсуни, а сам он находился в Чигирине при гетмане Дорошенке.

В феврале или марте 1674 года, когда Западная Украйна уже поддалась московскому царю, Дорошенко отправил Мазепу к князю Гр. Гр. Ромодановскому с письменными уверениями в своей готовности тоже перейти в московское подданство на известных условиях. При сем гетман велел своему посланцу присягнуть, что тот не останется у своей жены в Корсуни, то есть во владениях его царского величества: в этом городе предполагалась избирательная казацкая рада, куда передавшаяся Москве старшина приглашала и Дорошенка. Но рада, как известно, произошла в Переяславле; туда и поехал Мазепа. Исполнив поручение и получив подарки от белгородского воеводы, он вернулся в Чигирин вместе с посланцами от Ромодановского и вновь выбранного Самойловича. Известно также, что все эти переговоры о подданстве Дорошенка были только выигрышем времени с его стороны до получения помощи от Крымской Орды. По собственному показанию Мазепы, летом того же года, то есть в разгар военных действий, он просил Дорошенка отпустить его к жене в Корсунь. Но гетман заподозрил, что он намерен изменить, прельстившись соболями, полученными от Ромодановского; а потому заставил его в присутствии митрополита Тукальского присягнуть в верности и в том, что, будучи в Переяславе, не говорил про него ничего худого. Спустя несколько дней после сей присяги Дорошенко послал Мазепу с письменными и словесными поручениями к турецкому визирю и дал ему в провожатые несколько человек белгородских татар. Главное содержание этих поручений заключалось в просьбе о присылке скорейшей помощи против московской рати и в жалобе на некоторых татарских мурз и царевичей. Посылка эта была неудачна. В степи запорожский кошевой Серко перехватил Мазепу; провожатых его татар побили, а его самого взяли в плен; найденные при нем грамоты препроводили к гетману Самойловичу, а тот отослал их в Москву. Вскоре по требованию Ромодановского Серко прислал и самого Мазепу, которого также отправили в Москву. О дипломатических способностях Мазепы и его умении понравиться видно из того, что Серко писал Самойловичу и просил не лишать Мазепу свободы, а Самойлович, в свою очередь, писал в Москву и ходатайствовал о его скором отпуске. По поручению гетмана о том писал собственно нежинский протопоп Адамович Матвееву, причем заметил о Мазепе: «Человек он ученый, меж высокими людьми бывал».

В Москве Мазепу подвергли подробному допросу в Малороссийском приказе в присутствии Артамона Сергеевича Матвеева. Тут ловкий посланец сумел подкупить в свою пользу и самих недоверчивых москвичей. Словоохотливый и вкрадчивый, с видом откровенности и добродушия он пространно отвечал на все вопросы, входил в подробности и, казалось, раскрывал настоящее положение дел в Малороссии и взаимные отношения главных действующих лиц. Исчислял военные силы Дорошенка, говорил о склонности Чигиринских жителей перейти в московское подданство, передавал о сношениях правобережного гетмана с татарами, турками, с Собеским и Серком; причем постарался набросить тень на последнего, который будто бы вместе с запорожцами отговаривал Дорошенка от поездки в Переяслав на раду, предлагал быть в соединении с ним и с ханом, как это было при Богдане Хмельницком, и просил крымского хана их помирить (Мазепа, вероятно, старался угодить Самойловичу, не любившему Серка). Между прочим, передавал и такой отзыв визиря: удивляется он просьбам Дорошенка о помощи, чего он боится московских ратных людей и не может с ними управиться; московские-де люди не военные, а прежние гетманы давали им отпор с татарами без турецких войск. На эти слова будто бы Дорошенко поручил сообщить визирю, как он (т. е. Мазепа) в Переяславе видел до 20 000 ратных людей его царского величества, до 500 пушек и всяких запасов «и бой у них все огненный и ему-де Дорошенку против них с татары стоять никоими мерами неможно». Сообщал Мазепа и вести из Константинополя, по которым султан собирается опять прийти на Украйну и взять с собой Юрия Хмельницкого, чтобы поставить его гетманом в случае, если бы Дорошенко ему изменил. Вообще Мазепа произвел такое впечатление, что удостоился царского приема, получил государево жалованье соболями и деньгами и скоро был отпущен в Чигирин с увещательными грамотами к Дорошенку и жителям; с их ответом он должен был воротиться к князю Ромодановскому и гетману Самойловичу, а затем ему разрешалось поселиться на левой стороне с женой и детьми.

Не все, однако, верили Мазепе. Так, стрелецкий голова Александр Карандеев, состоявший при малороссийском войске, видел у гетмана Самойловича Мазепу, присланного Серком, и в своих отписках А.С. Матвееву замечает: «И его, государь, лукав ответ, творит себя невинным, а судьбы кладет на Дорошенка» и так далее. При допросах в Москве Мазепа, между прочим, показал, что во время его пребывания в Запорожье у Серка он видел там самозванца, именующего себя царевичем Симеоном Алексеевичем.

Мятеж, вызванный Разиным, все еще отзывался на юго-восточных и южных окрайнах.

Многие донские казаки, бежавшие из Астрахани в верховые города по Дону и на Северский Донец, составили шайку воров, человек в двести; их грабежи и разбои затрудняли проезд царских чиновников и ратных людей. На Дону стоял тогда с отрядом думный дворянин Иван Савостьянович Хитрово; шайка пополнялась отчасти беглецами из этого отряда. Во главе ее находился один из товарищей Разина казак Иван Миуской, родом малороссиянин, «из хохлачей», как выражаются о нем современники. В октябре 1673 года царь послал указ атаману Корниле Яковлеву и всему Донскому войску, чтобы они совместно с Хитрово учинили промысел над ворами. Принятые военные меры очистили Донскую и Северскую Украйну от воров. Миуска куда-то скрылся. Но в наступившую зиму он появился в Запорожской Сечи, расположенной на Чертомлыке; его сопровождали несколько донцов и какой-то молодой человек, которого он выдавал за царевича Симеона Алексеевича, будто бы бежавшего из Москвы после ссоры со своей матерью, царицей Марьей Ильиничной, и дедом своим, боярином Ильей Милославским. Молодец этот был довольно приятной наружности, тонок, долголиц, смугловат; держал себя молчаливо и был одет в зеленый кафтан, подбитый лисьим мехом. Его выдавали за пятнадцатилетнего юношу, хотя на вид ему было лет двадцать. Как это бывало в обыкновении при самозванстве, Миуска уверял запорожскую старшину, что у мнимого Симеона на теле есть какие-то царственные знаки, вроде венца. Восемь донцов Миуски составляли его свиту и носили за ним два знамени с изображениями орлов и кривых сабель. Во время его появления кошевой Иван Серко находился в походе под Тягин (Бендеры). Когда он воротился из похода в Сечь, то лже-Симеон вышел ему навстречу, распустив свои два знамени. Кошевой пригласил его в свою ставку и начал расспрашивать, кто он такой, заклиная сказать правду. Молодой человек с клятвой уверял, что он истинный сын царя Алексея Михайловича; что он бегством спасся от боярских козней в Соловецкий монастырь; там будто бы виделся со Стенькой Разиным, тайно пристал к нему и, никем не знаемый, участвовал в его походах. Серко стал с ним обращаться почтительно как будто с действительным царевичем.

Получив известие о самозванце, гетман тотчас дал о нем знать в Москву. Там еще помнили самозваннические смуты и очень встревожились. Царь немедля отрядил на Украйну стрелецкого сотника Чадуева и подьячего Щеголева с небольшим отрядом стрельцов и с грамотами к Самойловичу и Серку: они приказывали схватить обоих воров, самозванца и Миуску, и за крепким караулом прислать их в Москву. В грамотах объяснялось, что царевич Симеон родился в 1665 году, а умер в 1668-м четырех лет и погребен в Архангельском соборе; на погребении его присутствовали два патриарха, Паисий Александрийский и Иоасаф Московский, митрополиты и архиепископы со всем освященным собором. Если бы он был жив, то ему теперь было бы девять лет, а не пятнадцать. Царские посланцы в декабре прибыли в Батурин к гетману Самойловичу; но тут они задержались более двух месяцев. Гетман показывал усердие в этом деле и уже послал от себя в Запорожье с требованием выдачи самозванца. Но Серко, очевидно, коварствовал и пользовался случаем насолить и Москве, и Самойловичу за свое устранение от гетманской булавы. Конец этой зимы он вновь находился в отсутствии; но запорожцы, настроенные им, охраняли лже-Симеона, как будто истинного царевича, и посмеялись над требованием гетмана, а царским посланцам прямо грозили смертью.

Когда Серко воротился в Сечь, Чадуев и Щеголев отправились туда, приняв разные предосторожности; во-первых, они усилили свой конвой несколькими десятками гетманских казаков; во-вторых, захватили несколько приезжих значных запорожцев и отдали их гетману в качестве заложников. Только 9 марта прибыли они в Сечь и тут начали переговоры с атаманом и старшиной. Запорожцы стояли на том, что у них находится истинный царевич; а Чадуев и Щеголев называли его вором и обманщиком. Сам лже-Симеон однажды напал с саблей на Чадуева, стоявшего у дверей своей избы; а тот схватил пищаль и навел на него. Толпа запорожцев бросилась к избе и начала было разбирать крышу, чтобы побить московских послов; их стрельцы с мушкетами в руках поклялись не выдавать друг друга и дорого продать свою жизнь. До кровопролития, однако, дело не дошло, и запорожцы ограничились тем, что приставили к избе сильный караул. 12 марта происходила рада в присутствии послов. Прочли царские грамоты. Серко напомнил запорожцам, что у них никогда того не бывало, чтобы войско кого выдавало, а тем более не следует выдавать истого царевича. Толпа зашумела, что не выдаст его; мало того, кричала, что послов надо или утопить, или обрубить им ноги и руки. Но Серко уговорил ее потерпеть еще, так как много запорожцев находится в залоге у гетмана. В дальнейших переговорах с послами Серко высказал причины своего негодования: и захват его обманом со стороны князя Ромодановского, и ссылку его в Сибирь, и выбор в гетманы Самойловича, тогда как войско желало его, Серка; а на угрозу гетмана не пропускать хлеб и всякие харчи на Запорожье заметил, что без хлеба запорожцы не останутся и сыщут себе другого государя. Разные казаки и старшина приходили к царским посланцам и угрожали им смертью; сии последние, по словам их донесения, дарили казаков ефимками, занятыми у Самойловича, и тем спасались от беды.

По приказу кошевого куренные атаманы вместе со священником осматривали мнимого царевича и нашли у него на груди несколько белых пятен, подобных лишаям. И эти пятна сочтены были за какие-то царственные знаки! Наконец царские послы были отпущены в Москву в сопровождении запорожских послов, которые повезли грамоты от запорожцев и лже-Симеона и должны были от самого царя узнать правду об именующем себя Симеоном Алексеевичем, ибо, по его уверению, никакие письма его к своему отцу бояре до государя не допускают. Гетман Самойлович и воевода князь Ромодановский со своей стороны доносили обо всем государю и предлагали отписать в казну имущество Серка, а жену его и зятей посадить в крепость. Запорожские посланцы были задержаны в Москве в качестве заложников. Серку царь прислал новую грамоту; он укорял кошевого в неисполнении указа и потворстве самозванцу и вновь требовал его выдачи вместе с казаком Миуской. Укоры, однако, смягчались милостями: царь обещал отправить просимые запорожцами лодки (чайки), пушки, сукна, денежное и хлебное жалованье; но все это будет в Севске ожидать, пока кош не выдаст воров. В этих переговорах прошло целое лето. Настойчивость и меры, принятые московским правительством, увенчались успехом. В августе Серко за крепким караулом отослал лже-Симеона в Москву; но Миуска, по-видимому, успел спастись бегством. Серка потом наградили соболями и по его просьбе пожаловали ему местечко Келеберду на Днепре; но это пожалование не было приведено в исполнение врагом его гетманом Самойловичем.

Самозванца ввезли в столицу, прикованного к телеге таким же образом, как Стеньку Разина. На Земском дворе бояре подвергли его пыточному розыску, спрашивали, кто он такой. Из всех довольно противоречивых и запутанных показаний самозванца выяснилось только то, что он Семен Иванов, веры латинской, родом из Лохвицы, что отец его Иван Воробьев был подданный князя Дмитрия Вишневецкого и что самозванству его научил казак Миуска. Затем лже-Симеон 17 сентября 1674 года был казнен на Красной площади таким же способом, как Стенька Разин, а потом части тела его точно так же были выставлены на кольях на Болоте. В этом деле любопытно то обстоятельство, что новый самозванец вышел из Юго-Западной Украйны и по своему происхождению опять связан с одной из тех польско-русских фамилий, которые выставили и первого, и второго Лжедмитрия, и самозванца Лубу. А кошевой Серко долго уклонялся от выдачи лже-Симеона, подобно тому как уклонялся Богдан Хмельницкий от такой же выдачи лже-Шуйского. Лже-Симеон явился последним представителем самозванщины, порожденной польской интригой против Московского государства.

Посмотрим, что в это время творилось в самой Польше.

В течение лета 1673 года там с обычной медленностью и всякими препятствиями производились приготовления к новой войне с Турцией. Только благодаря энергии коронного гетмана Собеского удалось собрать до 30 000 войска. В сентябре король Михаил произвел ему смотр под Глинянами; после чего, удрученный болезнью, он остался во Львове, а Собеский двинулся к Днестру, перешел реку и приблизился к Хотину, под которым стоял в укрепленном лагере сераскир Гуссейн; последний имел под своим начальством до 80 000 человек; но часть их была рассеяна по разным крепостям Подолии. Между тем рать Собеского усилилась с прибытием литовских гетманов Паца и Радзивилла. Гуссейн не выходил из окопов; поэтому в начале ноября Собеский на рассвете лично с саблей в руке повел свои войска на приступ неприятельского лагеря. Вспомогательные туркам отряды молдаван и валахов перешли на сторону поляков. После нескольких часов упорной битвы лагерь был взят и турки совершенно разбиты; много их потонуло в Днестре во время бегства. Вместе с лагерем и крепость Хотин досталась победителям. Раненый Гуссейн спасся в Каменец. Собеский, однако, не воспользовался моментом паники, чтобы немедля ударить на этот главный оплот турецкого владычества в Подолии. В это время пришло известие о смерти короля Михаила, который скончался во Львове накануне хотинской победы. Литовский гетман Пац тотчас со своим войском отделился от коронного и отправился в Варшаву; а потом и Собеский воротился с театра войны, чтобы принять участие в избирательной борьбе партий.

Число кандидатов на польский престол, выставленных разными партиями, на сей раз простиралось до шести или семи; в этом числе встречались принцы Датский, Трансильванский, Савойский и другие. Но главных партий было две: австрийская и французская. Первая, наиболее значительная, предлагала Карла Лотарингского; во главе ее стояли примас с частью высшего духовенства и вдова короля Михаила, бывшая австрийская эрцгерцогиня Элеонора, которая надеялась вторично выйти замуж за новоизбранного польского короля. Французская партия, поддерживаемая самим Людовиком XIV, предлагала герцога Конде или баварского принца Филиппа Нейбургского; эта партия группировалась около Собеского, его родственников и приятелей. Собеский в бытность свою во Франции сделался личным другом герцога Конде; с французской партией его связывала еще и супруга Мария Казимировна. Молодой девицей прибыла она в Польшу в свите Марии Гонзаго, супруги Владислава IV и потом Яна Казимира. Красавица сначала из всех претендентов на ее руку выбрала пожилого Яна Замойского; но уже при его жизни благосклонно относилась к страстно влюбленному в нее Яну Собескому, а овдовев, сделалась его женой. Польскому герою история справедливо ставит в упрек то, что он слишком подчинялся ее влиянию, не всегда благотворному.

Рядом с этими двумя главными партиями готова была образоваться третья: партия московская.

Незадолго до кончины Михаила московский и варшавский дворы, при длительных переговорах по малороссийским делам, при начинавшейся общей борьбе с турками и татарами, пришли к убеждению в необходимости иметь постоянных резидентов для непрерывных и более удобных взаимных сношений. Таковыми резидентами с польской стороны был назначен в Москву шляхтич Свидерский, а в Варшаву отправлен стольник и полковник В.М. Тяпкин. Прежде нежели последний успел доехать до границы, король Михайл умер; что еще более замедлило его путешествие; ибо пришлось посылать в Москву за новыми инструкциями. Только в конце января 1674 года Тяпкин со своей небольшой свитой добрался до Варшавы и имел торжественный прием у примаса, во время бескоролевья игравшего роль первого правительственного сановника в Речи Посполитой. Спустя некоторое время литовский гетман Пац, разговаривая с Тяпкиным о претендентах на польский престол, вдруг спросил его: «А сколько лет царевичу Федору Алексеевичу?» Таким образом объявилась московская партия, которую представляли сановники Великого княжества Литовского, всегда более, чем поляки, наклонные к тесному сближению и к союзу с Московским государством. Кроме гетмана Паца, к сей партии принадлежали: другой Пац, великий канцлер литовский, брат гетмана; Троцкий воевода Огинский, маршалок великого княжества Полубенский, референдарий Бростовский, виленский кастелян Котович и прочие. Они завязали переговоры с московским двором о кандидатуре царевича Федора на польский престол на следующих условиях: принять католическую веру, сочетаться браком со вдовствующей королевой Элеонорой, составить оборонительный союз против турок из Германской империи, Польши и России и возвратить Польше завоеванные у нее города. Для поддержания сей кандидатуры просили прислать торжественное посольство и несколько миллионов на подкупы. Само собой разумеется, уже одна только перемена веры делала московскую кандидатуру невозможной. По сему пункту немыслима была уступка ни с той ни с другой стороны. Тем не менее в Москве нашли нужным поддерживать бесплодные переговоры; причем Алексей Михайлович, когда-то соблазненный видами на польский престол, вновь предложил самого себя, обещая сохранять польские и литовские права и вольности и прислать свои войска для обороны Речи Посполитой от внешних неприятелей. Тайные переговоры сии кончились ничем, и литовские вельможи присоединились к партии цесарской, то есть к кандидатуре герцога Лотарингского. Бескоролевье на сей раз длилось около полугода, и, когда весной 1674 года собрался избирательный сейм, избрание Лотарингского казалось обеспеченным. Но в начале мая умер престарелый примас князь Чарторыйский, и обязанности его до назначения нового исправлял краковский епископ Требицкий, человек нейтральный.

Ян Собеский, совершивший торжественно свой въезд в Варшаву, занял на сейме самое видное положение; окруженный ореолом хотинской победы, он возбуждал чрезвычайное сочувствие среди шляхты, и она с жадностью ловила каждое его слово. А он высказывался в пользу герцога Конде как знаменитого полководца, ибо Польше при обстоятельствах того времени нужнее всего был король-воин. И вот когда наступил день избрания (около половины мая), воевода русский Яблоновский перед шляхтой своего воеводства громко произнес имя Собеского, прибавив: «Зачем нам искать героя среди чужих, когда имеем собственного?» Его поддержали еще несколько знатных людей, и шляхта тринадцати воеводств с увлечением принялась выкрикивать имя Собеского. Тщетно Пацы с литвинами пытались противопоставить свое veto новому выбору Пяста. Два дня длилась эта жаркая оппозиция; вице-канцлер литовский Михаил Радзивилл, женатый на сестре Собеского, с тремя Сапегами присоединился к его избранию, и на третий день Литва уступила. Собеский был провозглашен королем.

Несмотря на это избрание, война с турками снова приобрела неблагоприятный для Польши оборот. Летом 1674 года турки вновь сделали нашествие на Украйну, с самим султаном во главе. Во время сего нашествия они взяли назад несколько отобранных в прошлом году городов; особенно крупными событиями были взятие и страшное разорение Ладыжина, а потом Умани, после отчаянной обороны. Это появление турок на Правобережной Украйне, как мы видели, заставило князя Ромодановского и гетмана Самойловича покинуть осаду Чигирина и отступить на левую сторону Днепра. В сентябре турецкое войско с султаном ушло за Дунай, обремененное огромным полоном и страшно опустошив страну. Собеский во время сего нашествия бездействовал и не мешал туркам опустошать Украйну, имея слишком мало сил; а после ухода турок обратился в Москву с просьбой соединить московские войска с польскими для действий против татар и Дорошенка. В Москве не спешили исполнить эту запоздалую просьбу, и тем более, что подозрительный гетман Самойлович внушал сомнения насчет искренности поляков. Действительно, Собеский теперь вновь занялся захватом городов Правобережной Украйны под польское владычество; некоторые города сдались добровольно, другие были захвачены силой; таковы: Бар, Могилев, Кальник, Браслав и Паволоч. Перешедший на сторону короля полковник Гоголь был назначен гетманом польской Украйны. В то же время король завел переговоры с Дорошенком, стараясь склонить его в польское подданство. Очевидно, московское правительство имело все поводы не доверять королю. В конце 1674 года на новом Андрусовском съезде польских и русских уполномоченных первые возобновили требование о возвращении Киева, но получили отказ.

Летом следующего, 1675 года многочисленное турецкое войско, предводимое сераскиром Ибрагим-пашою, снова пришло на Правобережную Украйну и, соединясь с Крымской ордой, вновь принялось опустошать страну и брать города. Король и на сей раз бездействовал, расположив свое небольшое войско под Львовом. Когда же крымцы с Нурредин-султаном, отделясь от турок, приблизились к Львову, король напал на них и разбил наголову (в августе). Однако со своим малым войском он не решился напасть на самого Ибрагим-пашу. Турки осадили город Подгайцы, который взяли и сожгли; а затем, после неудачной осады Теребовля, спокойно ушли назад, вновь обремененные большим полоном. Польские легкие отряды издали следовали за уходившими турками почти до самого Дуная; причем в Малой Валахии своими грабежами и насилиями превзошли самих басурман. Несмотря на просьбы Собеского, московское правительство и на сей раз уклонилось от соединения своих войск с польскими. Князь Ромодановский и гетман Самойлович ограничились тем, что выслали отряды на правую сторону воевать Дорошенка и вновь отбирать у него некоторые города. А знаменитый запорожский кошевой Серко по распоряжению из Москвы соединился с черкесским князем Каспулатом Муцаловичем, с отрядом московских стрельцов, предводимым стольником Леонтьевым, с донским атаманом Фролом Минаевым и калмыцким мурзой Мазаном и ходил с ними под Перекоп, погромил крымцев, взял большую добычу, освободил большое количество русских пленников и со славой воротился в Запорожье. В это время (октябрь 1675 г.) Дорошенко, стесненный отрядами Ромодановского и Самойловича, оставленный турками без помощи и угнетаемый общей нелюбовью к нему за союз с басурманами, страшно опустошившими Украйну, склонился наконец на увещания поддаться царю. Он призвал в Чигирин Серка с отрядом запорожцев и в их присутствии присягнул со всем своим войском на верность московскому государю. Но известие о такой присяге было дурно принято как Самойловичем и Ромодановским, так и в самой Москве. Оттуда потребовали, чтобы Дорошенко лично явился в Батурин вместе со своими сторонниками и там принял бы присягу по всем установленным правилам. Серку послан был выговор за самовольное вмешательство в дело, ему не подлежащее. В конце 1675 года от Дорошенка прибыли в Москву посланцы, с Сенкевичем во главе, для объяснений и оправданий.

Но во время этих переговоров скончался царь Алексей I, и малороссийский вопрос не получил своего решения при его жизни.

Любопытна роль, которую в последние годы царствования играли представители малороссийского духовенства в отношениях Украйны к Москве.

Наиболее видное место в их сношениях принадлежало нежинскому протопопу Симеону Адамовичу, который сумел сделаться главным советником гетмана Самойловича и угодить московскому правительству своими сообщениями обо всем, что происходило важного в Малороссии. Благодаря просьбам Адамовича из Москвы в августе 1674 года отпустили к гетману его сыновей, проживавших там в качестве заложников, ибо убедились в его верности и преданности. Но именно вслед за тем Самойлович стал обнаруживать неприязнь к своему главному советнику. Во-первых, гетман, столь ревнивый к своей власти, уже тяготился слишком явным влиянием Адамовича на дела; во-вторых, он недружелюбно смотрел на стремление духовенства к увеличению своих маетностей на счет войсковых имуществ; в-третьих, Адамович, доставлявший в Москву всякие известия, не умолчал о слишком медленных и нерешительных действиях Самойловича и Ромодановского против Дорошенка летом 1674 года, и об их поспешном отступлении от Чигирина при первых вестях о движении татар на помощь осажденным; хотя в начале осады Ромодановский писал в Москву, что без государева указу не отступит даже и в том случае, если к городу придет сам турецкий султан. Ромодановский и Самойлович сочинили на Адамовича донос в измене, именно в тайных сношениях с турецким султаном, – столь обычное в то время обвинение. В этом обвинении принял участие и сам архиепископ Черниговский Лазарь Баранович, недовольный потерей своего политического значения, которое перешло к Адамовичу.

В начале 1675 года Баранович поручил нежинскому протопопу отвезти в Москву отпечатанный в Киеве второй сборник своих проповедей, озаглавленный «Трубы словес проповедных» и посвященный Алексею Михайловичу. Протопоп должен был поднести роскошно переплетенные экземпляры царю, царице, царевичам и царевнам. (Первый сборник, названный «Меч духовный», в 1666 году был лично поднесен Барановичем.) Но суть поручения заключалась в том, что Адамович повез более 350 экземпляров сего сборника и должен был через А.С. Матвеева подать его царскому величеству челобитье, чтобы все эти экземпляры были взяты в казну, а деньги за них уплачены по цене, назначенной самим государем. Архиепископ рассчитывал, что купленные у него книги правительство потом разошлет по монастырям и церквам, с которых и взыщет уплаченные ему деньги, как это бывало прежде. Но царь на сей раз не пожелал никого приневоливать к покупке, а велел продавать книги вольною ценой. Эта вольная продажа в течение двух месяцев дала в результате только один проданный десяток «Труб».

Адамович вновь начал бить челом о принятии книг в казну. В то время политические обстоятельства усложнились, особенно вследствие требования поляков возвратить им Киев; в Малороссийском приказе сочли нужным приголубить Барановича, и его «Трубы» были взяты в казну по 2 рубля с полтиной; а ему выдана значительная сумма (около 10 000 рублей по современной нам цене денег). Книги после того розданы гостинодворским мещанам для продажи; но она пошла очень туго. Таким образом, Адамович успешно исполнил поручение как Барановича, так и некоторых других лиц, имевших дело в Москве, и благополучно воротился на Украйну. Вопреки расчету доносчиков, московское правительство не поверило слишком неискусно составленному ими доносу, не задержало протопопа в столице и продолжало оказывать ему доверие. Это обстоятельство еще более вооружило против него гетмана и архиепископа. Вскоре после кончины Алексея Михайловича им удалось-таки погубить Адамовича, обвинив его в тайных сношениях с Дорошенком и в подстрекательстве сего последнего против Москвы. Протопоп был осужден и сослан в Сибирь.

По смерти митрополита Тукальского (в июле 1675 г.) явились несколько претендентов на занятие Киевской митрополичьей кафедры. Таковы: печерский архимандрит Иннокентий Гизель; отпущенный из Москвы, но задержанный в Киеве и проживавший в Софийском монастыре известный митрополит Газский Паисий Лигарид; потом львовский епископ Иосиф Шумлянский и Антоний Винницкий, еще от Яна Казимира имевший привилей на Киевскую кафедру. Но никому из сих претендентов не удалось получить согласие московского правительства, и Лазарь Баранович продолжал носить звание местоблюстителя Киевской митрополии. Вообще политическая роль малороссийских духовных лиц в это время видимо ослабела, благодаря в особенности ревниво относившемуся к гетманской власти Самойловичу. Но их культурное значение в Московском государстве, благодаря деятельному участию в заведении училищ и в образовании московского духовенства, напротив, еще более усилилось[34].

IX

Восточная Сибирь. Ратное дело. дИпломатия

Распространение русского владычества в Северо-Восточной Сибири. – Опытовщики Стаду хин и Дежнев. – Буряты. – Даурия. – Поярков и Хабаров. – Богатырские подвиги на Амуре. – Степанов. – Албазинский острог. – Первые посольства в Китай. – Спафарий. – Путешествие в Пекин. – Пришествие калмыков. – Подданство их тайшей Москве. – Движение сибирских инородцев. – Раздробленность калмыцких и татарских орд. – Сношения с Грузией. – Засечные линии и Слободская Украйна. – Крымские отношения. – Иностранные офицеры-инструкторы. – Московская рать. – Царский смотр. – Попытка завести флот. – Постоянная почта. – Заводское и торговое дело. – Новоторговый устав. – Сношения с Голландией, Англией, Бранденбургом, Австрией, Швецией, Польшей, Персией и так далее. – Важнейшие посольства и записки иностранцев. – Русские посольские обычаи. – Приказ Тайных дел. – Заседания Боярской думы

Покорение Восточной Сибири, как мы видели, при Михаиле Федоровиче не только было начато, но и доведено до Охотского моря. При Алексее Михайловиче оно было здесь окончательно утверждено и распространено почти до берегов Тихого океана.

Край этот находился в ведении якутского воеводы. В 1646 году воевода Василий Пушкин с товарищи послал служилого десятника Семена Шелковника с отрядом в 40 человек на реку Охту для сбора ясака с туземных тунгусов и для «прииску новых землиц». Шелковник поставил острог на этой реке близ ее впадения в море и начал собирать дань собольими и лисьими мехами с соседних туземных родов; причем брал в заложники, или аманаты, кого-либо из сыновей их старшин или так называемых «князцов». Но вопреки царскому указу приводить туземцев в подданство «ласкою и приветом» служилые люди нередко раздражали их своей грубостью и насилиями. Да и вообще туземцы, разумеется, неохотно подчинялись русскому игу. Поэтому князцы со своими родами иногда поднимали бунт, перехватывали и побивали небольшие партии русских служилых людей и промышленников и подступали к русским острожкам. Так, в 1650 году якутский воевода Дмитрий Францбеков, получив весть об осаде Охотского острога возмутившимися туземцами, на выручку и на смену Шелковника послал Семена Епишева с отрядом около 30 человек. С большим трудом добрался он до Охотска и тут выдержал несколько боев с тунгусами, которые были вооружены стрелами и копьями, одеты в железные и костяные куяки и шишаки. Огнестрельное оружие, как всегда, помогло русским одолеть гораздо более многочисленных неприятелей (по донесениям Енишева, число их будто простиралось до 1000 и более). Острожек был освобожден от осады, а вместе с тем спасена накопившаяся там ясачная казна. Шелковника Енишев не застал в живых; от его товарищей осталось только 20 человек. Получив потом новые подкрепления, он ходил на окрестные земли, облагал данью племена и роды, дотоле не ясачные, и брал от них аманатов.

Не одну борьбу с туземцами и суровой природой приходилось вести начальникам русских партий. Одновременно они должны были усмирять частые ссоры и неповиновения своих же служилых людей, которые на далеком Востоке отличались особенно грубыми нравами и своеволием. Енишев посылает воеводе жалобы на неповиновение своих подчиненных. А года четыре спустя мы находим его уже в другом острожке, на реке Улье, куда он ушел с остатком своих людей после того, как Охотский острожек был сожжен туземцами и аманаты оттуда разбежались. Из Якутска воевода Михаил Лодыженский отправил в ту сторону на реки Ламу, Улью и Охту сына боярского Андрея Булыгина со значительным отрядом. Булыгин забрал с собой из Ульи пятидесятника Оноховского с тремя десятками служилых людей, на месте старого построил новый Охотский острожек (1665 г.), разгромил бунтовавшие тунгусские роды, вновь привел их в подданство государю и наложил дань на более отдаленные неясачные.

В то же время московские владения распространялись далее на север. Тут особенно выдался казачий десятник Михаил Стадухин, который заложил острог на реке Колыме, обложил соболиным, лисьим и песцовым ясаком живших на ней оленных тунгусов и юкагиров и первый принес в Якутск известие о Чукотской земле и чукчах, которые зимой на оленях переезжают на северные острова, там бьют моржей и привозят их головы с зубами. Воевода Василий Пушкин в 1647 году дал Стадухину отряд служилых людей и отпустил его за реку Колыму добывать новых земель. Стадухин в течение девяти или десяти лет совершил целый ряд походов то по волокам на нартах, то по рекам на кочах или круглых судах, там же построенных с большим трудом по недостатку лесу в сих тундровых краях; захватывал юрты и зимовники северных тунгусов, чукчей и коряков, облагал их данью и брал у них аманатов; а рекой Анадырем выходил в море, то есть в Тихий океан, и плавал вдоль его берегов. И все это совершалось ничтожными силами в несколько десятков человек, при тяжкой борьбе с суровой негостеприимной природой, с холодом и голодом и при постоянных битвах с дикими туземцами.

Одновременно со Стадухиным на Крайнем Севере в том же северо-восточном углу Сибири подвизались и другие охочие служилые и промышленные предприниматели, или так называемые «опытовщики». Иногда такие партии служилых людей составлялись самовольно и уходили на добычу без разрешения властей. Так, в 1648 или 1649 году десятка два служилых людей ушли из Якутского острога от притеснений воеводы Головина и его преемника Пушкина, на которых они потом жаловались, что те вымогали взятки, не выдавали государева жалованья, а недовольных наказывали кнутом, тюрьмой, огнем (пыткой), били батогами. Пушкин, по их словам, завел у себя батоги длиной в полтора аршина, толщиной в палец. Эти двадцать человек ходили на реки Яну, Индигирку и Колыму и собирали там ясак. Вообще сии партии воевали туземцев и брали приступом их укрепленные зимовники; причем туземцы оборонялись не только стрелами, но и кольями, а также топорами и ножами, насаженными на длинные топорища. Иногда разные партии сталкивались и заводили взаимные распри и драки. Некоторые дружины сих опытовщиков Стадухин пытался завербовать в свой отряд и даже чинил им разные обиды и насилия; но они большей частью предпочитали действовать на свой страх и собирали ясак соболями и лисицами, а также ценной рыбьей костью, то есть моржовыми зубами, или сами ее промышляли. (К рыбьей кости русские тогда, по-видимому, причисляли и китовый ус, и Мамонтовы клыки.)

В числе таких людей, не подчинявшихся Стадухину, был и промышленно-служилый человек Семен Дежнев со своими товарищами. Сначала он в 1648 году от устья Колымы, плывя вверх по Аною, пробрался к верховьям реки Анадырь, где был заложен Анадырский острог. А в следующем году, по его собственному донесению, он от устья Колымы отправился на нескольких кочах морем; из них осталась только одна коча, на которой он обогнул Чукотский Нос; но бурей и эту кочу выбросило на берег; после чего партия пешком добралась до устья Анадыря, откуда пошла вверх по реке. Из 25 товарищей Дежнева воротились 12. В том же донесении Дежнев сообщает, что против Чукотского Носу есть два острова, на которых живут какие-то зубатые чукчи: у них сквозь губы будто бы прорезываются или вставляются два зуба вроде моржовых. Если верить рассказам Дежнева и его товарищей, не совсем ясным и толковым, то сей Дежнев на 80 лет предупредил Беринга в открытии пролива, отделяющего Азию от Америки. Русское господство в тех отдаленных краях водворялось медленно. Нередко туземцы отказывались платить ясак и избивали сборщиков. Тогда приходилось вновь отправлять на них военные отряды, которые громили их юрты, забирали в аманаты начальных людей или их родственников и вновь приводили в подданство непокорных. Так, боярский сын Григорий Пушкин, отправленный якутским воеводой князем Барятинским, в 1671 году усмирял возмутившихся юкагиров и ламутов, обитавших по реке Индигирке.

Наряду с обильным ясачным сбором на государя русские промышленники так усердно занимались охотой на соболей и лисиц, что даже в 1649 году некоторые тунгусские старшины Якутского уезда били челом московскому правительству на быстрое истребление пушного зверя. Не довольствуясь охотой и облавой с собаками, промышленники всю зиму ловили соболей и лисиц кулемниками (род капканов); отчего эти звери стали сильно выводиться и туземцам уже трудно было выплачивать сполна ясак.

Излишние поборы и притеснения вызывали иногда довольно значительные бунты среди сибирских инородцев. Особенно сильно было восстание бурят, обитавших по рекам Ангаре и верхней Лене, около Байкала. Оно произошло в начале царствования Алексея Михайловича.

Буряты и соседние тунгусы уплатили ясак в Верхоленском остроге, подведомственном якутским воеводам; а казачий атаман Василий Колесников, посланный енисейским воеводой и ставивший город на Байкале, вновь собрал ясак с тех же бурят и тунгус. Тогда соединенные толпы сих двух народцев, вооруженные луками, копьями и саблями, в куяках и шишаках, конные стали нападать на русских и приходить под Верхоленский острог. Восстание это усмирено было не без труда. Посланные на помощь сему острогу из Якутска боярский сын Алексей Бедарев и казачий десятник Василий Бугор с отрядом в 130 человек, не доходя Верхоленска, выдержали три «напуска» (атаки) со стороны 500 бурят. При третьем напуске из служилых людей некто Афанасьев схватился с бурятским наездником-богатырем, братом князца Могунчака, и убил его. С убитого снял куяк, шелом и саадак. Получив подкрепление в остроге, русские опять пошли на бурят, погромили их улусы и вновь выдержали открытый бой, который окончили полной победой.

Из построенных в том краю укреплений впоследствии особенно выдвинулся Иркутский острог (1661 г.) на Ангаре, против впадения в нее речки Иркути. А в Забайкалье нашими главными опорными пунктами сделались Нерчинск (1654 г.), на реке Нерче, впадающей в Шилку, и Селенгинск (1666 г.) на реке Селенге, впадающей с юга в Байкал.

Подвигаясь все далее и далее на восток, русские вступили в пределы Даурии. Здесь, вместо северо-восточных тундр и горных пустынь, они нашли более плодоносные земли с менее суровым климатом, вместо редких бродячих дикарей-шаманистов, обилующих только оленями, рыбой и пушным зверем, более частые улусы кочевых или полуоседлых монгольских (мугальских) племен – ладаитов, полузависимых от Китая, подвергшихся влиянию его культуры и религии, богатых всякого рода скотом и хлебом, знакомых с рудами и с изделиями из драгоценных металлов. У даурских и маньчжурских князцев встречаются серебряные позолоченные идолы (бурханы), укрепленные городки, с расположенными около них передвижными юртами. Мелкие князцы, а также соседние бурятские и тунгусские роды обыкновенно платили дань более крупным владельцам или ханам, которые, в свою очередь, подчинялись маньчжурскому богдыхану. Эти ханы имели крепости, окруженные земляным валом и снабженные иногда огненным боем, то есть пушками. Русским тут уже нельзя было действовать партиями в десяток-другой ратных людей; для успешного покорения нужны были сотенные и даже тысячные отряды, вооруженные не только пищалями, но и пушками.

Первый русский поход в Даурию предпринят был в конце царствования Михаила Федоровича.

Якутский воевода Петр Головин, имея вести о народцах, сидевших на реках Шилке и Зии и изобилующих хлебом и всякой рудой, летом 1643 года отправил партию в 130 человек, под начальством письменного головы Василия Пояркова, на реку Зию, левый приток Амура, «для прииску вновь неясашных людей». Поярков поплыл на дощениках вниз по Лене, потом вверх по ее притоку Алдану, потом по впадающей в него речке Учюре и по ее притоку. Плавание было очень трудное и медленное по причине частых порогов, больших и малых (последние назывались «шиверы»). Когда он достиг волока, настали морозы; пришлось устроить зимовье. Перешедши волок и вновь построив легкие суда, Поярков весной спустился в Зию по ее притоку. Тут он плыл сначала по земле оленных тунгусов; а потом вступил в улусы пашенных дауров. Князцы их жили в городках со своими родами, заключавшими по нескольку десятков человек, а иногда до сотни и более. Письменный голова начал хватать у них аманатов и подвергать расспросам. От них он узнал имена разных князцев, обитавших по Шилке и Амуру, и количество их людей. По их рассказам, наиболее крупным и богатым князцом на Шилке является Лавкай, а выше его на той же реке живут кочевные мугалы, у которых он свой хлеб меняет на скот. Даурские князцы платили ясак какому-то хану, который жил ордою далеко к югу, в земле Богдойской (по-видимому, в Южной Маньчжурии), имел у себя «рубленый» (бревенчатый) город с земляным валом; а бой у него был не только лучной, но и огненный, и даже пушечный. Даурские князцы платят хану ясак соболями. На соболи же они покупают у него серебро, медь, олово, камки и кумачи; а это все он получает из Китайской земли. Если какой князец не захочет платить ясак хану и аманатов ему не дает, то он отправляет на непокорного войско в тысячу, две и даже в три тысячи человек. Поярков посылал впереди себя некоторые партии, а потом сам спустился в среднее течение Амура и поплыл вниз по земле дючеров, которые немало побили у него людей; а потом нижним течением он дошел до моря в земле гиляков, которые никому не платили дани. Русские люди впервые достигли устья Амура, где и зимовали, собрав небольшой ясак с ближних гиляцких улусов. Отсюда Поярков поплыл Охотским морем к устью речки Ульи, где опять зазимовал; а весной перевалился в реку Маю, потом вошел в Алдан и Леной воротился в Якутск в 1646 году, после трехлетнего отсутствия. Это был, собственно, разведочный поход, познакомивший русских с рекой Амуром и Даурией, которую они тогда называли Пегой ордой. Его нельзя назвать удачным: большая часть людей погибла отчасти в схватках с туземцами, отчасти от голода и всяких лишений. Особенно сильный голод терпели они во время зимовки около р. Зии: он доходил до того, что некоторые служилые и промышленные люди принуждены были питаться мертвыми телами туземцев. По возвращении в Якутск они подали новому воеводе Пушкину жалобу на Пояркова за его жестокость и корыстолюбие и обвиняли его в том, что он их бил, мучил и не только не давал им хлебных запасов, но еще отнимал у них и выгонял их из острожка в поле. По донесениям Пушкина, Поярков был вызван на суд в Москву вместе с потакавшим ему прежним воеводою Головиным, также обвинявшимся в разных проступках.

Слухи о богатствах Даурской земли возбудили в сибирских воеводах и в самой Москве сильное желание привести эту землю в подданство великому государю и собирать там обильную дань не только «мягкою рухлядью», но также серебром, золотом, самоцветными камнями и всякими «узорчатыми товарами». Немедленно возобновлены были попытки идти и покорить обитавших по Шилке и Амуру даурских владетелей или князцев Лавкая и его родственника Ботогу (по другим данным, Болтачая). По некоторым известиям, уже Поярков до его позыва в Москву был послан в новый поход в ту сторону, а после него отправлен другой письменный голова Еналей Бахтеяров. Отыскивая более близкий путь, они ходили из Лены по ее правому притоку Витиму, вершины которого сближаются с левыми притоками Шилки. На настоящую дорогу, однако, не попали, не дошли до цели походов и без успеха воротились назад.

В 1649 году якутскому воеводе Димитрию Францбекову подал на имя царя челобитье «старый опытовщик» Ерофей Павлов Хабаров, происхождением посадский торговый человек из города Устюга. Он вызывался на собственные средства «прибрать», то есть снарядить до полутораста или более охочих людей, служилых и промышленных, чтобы идти на Лавкая и Ботогу, привести их под высокую царскую руку и взять с них ясак на государя. При сем этот бывалый, опытный человек объявил, что настоящая «прямая» дорога на Шилку и Амур идет по притоку Лены Олекме и впадающему в нее Тугиру, от которого волок ведет уже в Шилку. Получив разрешение и вспоможение оружием, порохом и свинцом, построив дощаники и нагрузив их хлебными запасами, Хабаров с отрядом в 70 человек летом того же 1649 года переплыл из Лены в Олекму и по Олекме достиг Тугира. Настала зима. Покинув дощаники, Хабаров и его партия двинулись далее на нартах; долиной Шилки и потом Амура они пришли во владения князца Лавкая. Но город его, или зимовник, и окрестные улусы оказались пусты. Русские подивились на сей город, укрепленный пятью башнями и глубокими рвами; из башен вели тайники к воде; в городе находили каменные сараи, в которых могло поместиться человек до шестидесяти и более. Если бы на жителей не напал страх, то крепость их было бы невозможно взять с таким малым отрядом. Хабаров пошел вниз по Амуру и нашел еще несколько подобных, также укрепленных городов, которые также были покинуты своими князцами и жителями. Оказалось, что в том краю у подвластных Лавкаю тунгусов успел побывать какой-то казак или промышленный человек Ивашка Квашнин с несколькими товарищами; он говорил, что русские идут в числе 500 человек, а за ними следуют еще большие силы, что они хотят всех даурских людей побить, имущество их пограбить, а жен и детей взять в полон. Испуганные тунгусы давали Ивашке подарки соболями, а он отдаривал их котлами, топорами, ножами. Услыхав о грозившем нашествии, Лавкай и находившиеся с ним в родстве другие даурские старшины, Шилгиней, Албаза, Атуй, Десаул и прочие, побросали свои городки, или зимовники; со всеми их родами, улусными людьми и стадами они бежали в соседние степи под покровительство маньчжурского владетеля Шамшакана, которого были вассалами. Из их покинутых зимовников Хабарову особенно понравился городок князца Албазы своим крепким положением, на среднем течении Амура. Он занял Албазин. Оставив 50 человек гарнизону, Хабаров пошел назад, построил острожек на Тугирском волоке и летом 1650 года воротился в Якутск. Чтобы закрепить Даурскую землю за великим государем, воевода Францбеков поспешил в следующем, 1651 году отправить того же Хабарова с отрядом гораздо большим и с несколькими пушками.

Меж тем дауры уже приступали к Албазину, который продержался до прихода Хабарова. На сей раз даурские князья оказали русским довольно сильное вооруженное сопротивление; последовал ряд боев, окончившихся поражением даур; пушки особенно нагоняли на них страх. Князья эти снова покинули свои городки и на конях бежали вниз по Амуру. Русские их нагоняли, отбивали у них скот и захватывали знатных аманатов. Наконец местные князья покорились и обязались платить ясак русскому царю. В этот поход Хабаров еще более укрепил Албазин, который сделался опорным пунктом русского владычества на Амуре. Кроме того, он основал еще несколько острожков по Шилке и Амуру. Он собирал царский ясак с туземцев и отправлял его в Якутск, прося о подкреплениях. Воевода Францбеков не замедлил прислать еще несколько партий. Кроме того, вести о богатствах Даурской земли привлекли сюда многих вольных казаков и промышленников. Собрав значительную силу, Хабаров летом 1652 года предпринял из Албазина поход вниз по Амуру и погромил прибрежные улусы, захватывая аманатов и собирая дань на имя великого государя. Он доплыл до впадения реки Шингала (Сунгари) в Амур и вступил в земли дючеров и ачан. Здесь в Ачанском городе он зазимовал; отряд его кормился рыбой, которая ловилась на железные крюки.

Местные князья, данники маньчжуро-китайского богдыхана, послали в Китай известие о нашествии русских и просили о помощи.

Около того времени, как известно, в Китае совершился важный политический переворот: туземная китайская династия Минг была низвергнута некоторыми мятежными военачальниками, с которыми соединились полчища маньчжурских татар, уже давно совершавших набеги на китайские земли. В Пекине водворилась маньчжурская династия Чинг (1644 г.) в лице богдыхана Хуан-чи. Но далеко не все китайские области признали его своим государем; ему пришлось их покорять, усмирять восстания и постепенно упрочивать свою династию. В эту именно эпоху и происходили походы Хабарова и вторжение русских в Даурию; их успехам немало способствовало тогдашнее смутное состояние империи и отвлечение ее военных сил по преимуществу в южные и приморские провинции. Известия с Амура заставили богдыханского наместника в Маньчжурии (которого Хабаров называет Учурва) отрядить значительное войско, конное и пешее, снабженное отчасти огнестрельным оружием, в количестве тридцати пищалей, шести пушек и двенадцати глиняных пинард, в которые насыпалось по пуду пороху; они подкидывались под стены и башни для взрыва. Огнестрельное оружие появилось в Китае благодаря европейским купцам и особенно миссионерам; водворившиеся там иезуиты ради своих миссионерских целей старались быть полезными китайскому правительству и лили для него пушки.

24 марта 1653 года казаки, зимовавшие в Ачанском городе, на утренней заре были разбужены пальбой из пищалей и пушек, – то было богдойское войско, которое соединилось с толпами дючеров и шло на приступ, предводимое князем Исинеем. По отписке Ерофея Хабарова, Исиней будто бы кричал своим людям, чтобы не жгли и не рубили казаков, а брали бы их живьем. Узнав от толмачей о таком приказе, говорит он, «яз Ярофейко и ясаул Андрей Иванов, и служилые люди, и вольные казаки, помолясь Спасу и Пречистой Владычице нашей Богородице и угоднику Христову Николаю Чудотворцу, промеж себя прощались и говорили: умрем, братцы казаки, за веру крещеную и порадеем государю царю Алексею Михайловичу всей Руси, и помрем мы казаки все за один человек, а живы в руки богдойским людям не дадимся». Судя по сей отписке, произошел бой поистине гомерический. Дрались от зари до солнечного заката. Маньчжуро-китайцы вырубили три звена из городской стены и пытались вломиться в город. Но казаки прикатили сюда медную пушку и начали бить в упор по толпе нападающих, в то же время направили на нее выстрелы из других пушек и пищалей и положили много народу. Толпа не выдержала и в беспорядке отхлынула прочь. Этим моментом воспользовались русские: 50 человек остались в городе, а 156, облаченные в железные куяки, с саблями в руках сделали вылазку и вступили в рукопашную свалку. Русские одолели, и богдойское войско побежало от города. Трофеями победителей были обоз в 830 лошадей с хлебными запасами, 17 скорострельных пищалей, имевших по три и по четыре ствола вместе, две железные пушки и восемь знамен. По словам отписки, неприятелей легло около 700 человек; тогда как казаки потеряли только 10 человек убитыми и около 80 было ранено, но последние потом выздоровели. Это побоище напомнило богатырские подвиги первых завоевателей Сибири, то есть Ермака и его товарищей, разрушивших царство Кучума.

Но обстоятельства тут были другие.

Завоевание Даурии вовлекало нас в столкновение с огромной и могущественной по тому времени Китайско-Маньчжурской империей. Понесенное поражение возбудило жажду отместки; захваченные русскими языки из окрестных туземцев единогласно свидетельствовали о новых скопищах, которые собирались опять ударить на казаков и подавить их числом. Поэтому князьки отказывались платить ясак, и его приходилось брать силой или захватом в плен знатных людей (добрых мужиков, по выражению отписки). Хабаров не пошел далее вниз по Амуру в землю гиляков, а в конце апреля сел на дощаники и поплыл вверх. Дорогой он встретил посланное ему подкрепление из Якутска; так что у него было теперь около 350 человек. Но кроме опасности, грозившей со стороны Китая, приходилось бороться еще со своеволием и неповиновением собственных дружин, набранных из разного рода вольных и гулящих людей. Так, 136 человек, возмущенных какими-то Стенькой Поляковым, Костькой Ивановым и другими воровскими казаками, отделились от Хабарова и на свой страх поплыли вниз по Амуру ради добычи и зипунов, то есть принялись грабить туземцев, чем еще более отшатнули их от подчинения русскому царю и от уплаты ясака. По поручению из Якутска Хабаров должен был отправить несколько человек посланцами с царской грамотой к богдыхану. Но туземцы отказались проводить этих посланцев в Китай, ссылаясь на вероломство русских, которые обещали им мир и спокойствие, а теперь грабят их и убивают. В своих донесениях Хабаров прямо говорит, что необходимо прислать большое войско, если мы хотим утвердиться на Амуре, а что с такими малыми силами нам его за собой не удержать. Он указывал на многолюдство Китайской земли и особенно на то, что у нее есть огненный бой.

В следующем, 1654 году на Амур приехал дворянин Дмитрий Иванович Зиновьев с подкреплением, царским жалованьем и золотыми, которые были розданы в награду Хабарову и его товарищам в количестве 320 человек. Собрав ясачную соболиную казну, он воротился в Москву, куда взял с собой и Хабарова. Последний получил от царя звание сына боярского и назначен приказчиком Усть-Кутского острога на Лене. На Амуре после него начальствовал приказный человек Онуфрий Степанов. В Москве намеревались было отправить сюда по крайней мере трехтысячное войско. Но в это время началась война с поляками за Малороссию, и означенная отправка не состоялась. Предоставленный своим небольшим силам, Степанов совершал походы вниз и вверх по Амуру, собирал дани с дауров и дючеров и мужественно отбивался от приходивших им на помощь маньчжурских войск. Особенно сильные бои пришлось ему выдержать в марте 1655 года в новопоставленном Комарском остроге (пониже Албазина), к которому приступало богдойское или маньчжурское войско с пушками и пищалями, правильно разделенное на отряды с их разноцветными знаменами. Число этого войска вместе с полчищами восставших туземцев простиралось до 10 000; предводительствовал им князец Тогудай. Не ограничиваясь пальбой из пушек, неприятели бросали в острог стрелы с «огненными зарядами» и подвезли к острогу арбы с деревянными щитами, обитыми кожей и войлоком, нагруженные смолой и соломой, чтобы зажечь наружный частокол; кроме того, у них «были багры железные и всякие приступные мудрости» (по донесению Степанова). Три недели продолжалась осада острога, сопровождавшаяся частыми, особенно ночными, приступами. Укрепляясь постом и молитвой, русские мужественно оборонялись и делали удачные вылазки. Острог был хорошо укреплен высоким валом с деревянными стенами и широким рвом, вокруг которого шел еще частокол с какими-то потайными железными прутьями. Неприятели во время приступа натыкались на прутья и не могли подойти близко к стенам, чтобы их зажечь; а в это время били по ним пушками из нижних и верхних амбразур, устроенных в стене. Потеряв множество людей, богдойское войско не выдержало и отступило, пометав в воду часть своих огненных зарядов; но все еще значительное количество их, а также пороху и ядер осталось в добычу русским; на огненных зарядах оказались какие-то подписи; а ядра весили в полтора фунта и более. Донося в Якутск воеводе Лодыженскому о своих действиях, Степанов просил о присылке пороху, свинцу, подкреплений и хлебных запасов. Но просьбы его мало исполнялись; а между тем упорная война с маньчжурами продолжалась; туземцы, то есть дауры, дючеры и гиляки, отказывали в ясаке и нередко восставали, при случае захватывали и избивали небольшие партии русских служилых людей. Степанов посылал к ним значительные отряды или ходил сам. Русские обыкновенно старались захватить в аманаты кого-либо из знатных или начальных людей; тогда туземцы, чтобы его выручить, привозили ясак.

Летом 1658 года Онуфрий Степанов, выступив из Албазина на 12 дощаниках с отрядом около 500 человек, плавал по Амуру и собирал ясак и съестные припасы. Ниже устья Шингала, в земле дючеров, он неожиданно встретил сильное богдойское войско; оно представляло флотилию почти в 50 судов, снабженных «большим огненным нарядом», то есть многими пушками и пищалями. В происшедшем бою эта артиллерия дала неприятелю перевес и произвела большое опустошение среди русского отряда. Степанов пал с 270 товарищами; из оставшихся 227 человек одни спаслись бегством на судах, другие бросились на берег и ушли в горы. Часть богдойского войска двинулась вверх по Амуру на русские поселения. Наше владычество на среднем и нижнем Амуре почти утратилось; самый Албазин был покинут. Но на верхнем Амуре или на Шилке оно продолжалось благодаря крепким острогам, из которых выходили партии служилых людей для обычного сбора дани. В это время там действовал енисейский воевода Афанасий Пашков, который основанием Нерчинска упрочил русское владычество в Западной Даурии. В 1662 году Панкова сменил в Нерчинске тобольский сын боярский Иларион Толбузин.

Вскоре потом русские вновь утвердились на Среднем Амуре, и по следующему поводу.

Илимский воевода Обухов отличался не только корыстолюбием и вымогательствами, но и насильством над женщинами своего уезда. Между прочим, он обесчестил сестру одного служилого человека, по имени Никифор Черниговский, родом из Литвы или Западной Руси. Пылая мщением, Никифор взбунтовал несколько десятков своих товарищей; они напали на Обухова под Киренским острогом на реке Лене и убили его (1665 г.). Избегая смертной казни, на которую были осуждены, Черниговский и его соучастники ушли на Амур, заняли опустелый Албазинский острог и возобновили его укрепления. Отсюда беглецы стали вновь собирать ясак с соседних тунгусов, которые вместе с другими туземными народцами, таким образом, очутились между двух огней; от них требовали ясак, с одной стороны, русские, с другой – китайцы. Ввиду постоянной опасности от китайцев Черниговский признал свою подчиненность нерчинскому воеводе и обратился в Москву с просьбой о помиловании. Благодаря своим заслугам он не только получил это помилование, но и утвержден албазинским начальником. Вместе с новым занятием среднего Амура и сбором ясака с окрестных племен возобновились, конечно, враждебные отношения со стороны китайцев. Эти отношения осложнились еще тем, что некий тунгусский князец Гантимур-Улан, вследствие несправедливо решенной китайцами тяжбы с его снохой, ушел из Богдойской (Маньчжурской) земли к Нерчинску при Толбузине, отдался со всем своим родом или улусом под высокую царскую руку и стал платить дань великому государю. Бывали и другие случаи, когда туземные роды, не стерня налогов и притеснений от китайских чиновников, били челом русским начальникам о принятии их в русское подданство. Китайское правительство изъявляло свое неудовольствие и готовилось к войне. А между тем русских служилых людей и казаков в том краю было очень малолюдно. Обыкновенно сюда присылались стрельцы и казаки из Тобольска и Енисейска, и они служили по очереди от 3 до 4 лет (с проездом). Кто из них пожелал бы служить в Даурии более 4 лет, тем прибавлялось денежное и хлебное жалованье. Преемник Толбузина тобольский сын боярский Данило Аршинский доносил тобольскому воеводе Петру Годунову, что в 1669 году приходило полчище мунгалов на соседних ясачных бурят и увело их в свои улусы; смотря на то, и ближние тунгусы отказываются платить ясак; а «поиску учинить некем»; в трех нерчинских острогах (собственно Нерчинский, Иргенский и Теленбинский) служилых людей всего 124 человека. Когда в следующем году из сибирских городов пришли 12 человек и подали заручную запись с просьбой записать их в нерчинские казаки, Аршинский очень охотно исполнил их желание. Русское правительство поэтому старалось уладить распри с китайцами помощью переговоров и посольств.

Чтобы войти в непосредственные торговые и политические сношения с Китаем, уже в 1654 году отправлен был гонцом в Камбалык (Пекин) тобольский сын боярский Федор Байков. Сначала он плыл вверх по Иртышу, а потом путешествовал по землям калмыков, по монгольским степям, у города Калгана вступил внутрь Китайской стены и, наконец, достиг Пекина. Но тут его ожидали неудачные переговоры с китайскими чиновниками, и, ничего не добившись, он той же дорогой вернулся обратно, употребив более трех лет на это путешествие. Но, по крайней мере, он доставил московскому правительству многие важные сведения как о самом Китае, так и о караванном пути к нему. В 1659 году попытка была возобновлена, и тем же путем ездил в Китай с царской грамотой сын боярский Иван Перфильев. Он имел более удачи, удостоился богдыханского приема, получил подарки и привез в Москву первую партию чая. Когда же возникли неудовольствия со стороны китайцев по поводу тунгусского князца Гантимура и албазинских действий Никифора Черниговского, нерчинский приказчик Данило Аршинский, в 1670 году, по приказу из Москвы, отправил для объяснений в Пекин гонцом сына боярского Милованова с несколькими служилыми людьми. Он поплыл вверх по Аргуни и по ее притокам; а затем маньчжурскими степями достиг Китайской стены и прибыл в Пекин. Посланцы были с честью приняты богдыханом и щедро одарены кумачами, камками и шелковыми поясами. Милованов был отпущен не только с ответной грамотой к царю Алексею Михайловичу, но и в сопровождении китайского чиновника (Муготея) со значительной свитой. По челобитью последнего Аршинский послал Никифору Черниговскому приказ, чтобы он, без указу великого государя, не воевал даур и дючер. Такое мягкое отношение китайского правительства к русским, по-видимому, объясняется смутами, все еще происходившими тогда в Китае. Второй богдыхан Маньчжурской династии знаменитый Канхи (1662–1722) был еще очень молод, и ему пришлось много бороться с мятежами и разными затруднениями прежде, нежели удалось упрочить свою династию и целость Китайской империи.

Поощренное успехом последнего гонца, московское правительство решило снарядить большое посольство в Китай, чтобы уладить споры о русско-китайских границах и тем предотвратить дальнейшие неудовольствия, возникавшие по поводу своевольных казаков, которые вооруженной рукой собирали дани с инородцев, считавшихся подвластными Китаю. Во главе такого посольства был поставлен переводчик Посольского приказа Николай Спафарий.

Этот Спафарий был ученый грек, долгое время пребывавший в Молдавии и находившийся на службе у молдавского господаря Стефана-Георгия, которому он служил и после его изгнания и был его резидентом при шведском дворе. По смерти господаря Спафарий побывал в Турции, откуда и приехал в Москву в 1671 году с рекомендательными грамотами от иерусалимского патриарха Досифея и греческого драгомана Высокой Порты Панагиота; это были уважаемые в Москве деятели православного Востока, служившие ей сообщением всяких более или менее важных сведений о турецких делах. Московское правительство благосклонно отнеслось к Спафарию и назначило его в Посольский приказ переводчиком языков греческого, латинского и волошского. Этим приказом заведовал тогда А.С. Матвеев, который приблизил к себе ученого переводчика, любил беседовать с ним и поручил ему учить своего сына Андрея по-гречески и по-латыни. Когда же вскоре потом, по настояниям Досифея и Панагиота (и не без участия Спафария), известный латинофрон Паисий Лигарид был удален из Москвы, то его дело, то есть переводы греческих и латинских книг, поручено Спафарию; ему же отдали и самые хоромы, которые занимал Лигарид. Своею усердной книжной деятельностью Спафарий обратил на себя внимание самого Алексея Михайловича, особенно после того, как в 1673 году посвятил ему свой перевод греческого сочинения «Хрисмологион, или Даниила пророка откровение на сон Навуходоносора о четырех монархиях». Естественно поэтому, что выбор чрезвычайного посланника в Китай остановился именно на Спафарии, и тем более, что вместе с дипломатическими делами на него возлагались ученые географические работы по описанию Сибири и ее путей, а также проект торговых сношений с Китаем. Поэтому с ним были отпущены разные астрономические инструменты и компасы, человек, знавший землемерие и умевший писать чертежи, китайский лексикон, описание Китайского государства и так далее. Для подарков богдыхану были посланы с ним соболя и живые кречеты.

Первоначально предполагалось направить посольство тем путем, которым ходил в Китай Байков. Но известия о междоусобиях в калмыцких степях заставили выбрать более северный путь, то есть на Енисейск, Байкал и Даурию.

В начале мая 1675 года Спафарий с большой посольской и конвойной свитой поплыл на нескольких дощаниках из Тобольска вниз по Иртышу, потом поднялся вверх по Оби до ее правого притока Кети, а Кетью до волока, которым добрался до Енисейска. Пробыв здесь дней десять, посольство поплыло по Енисею и по его притоку Верхней Тунгуске или Ангаре, вытекающей из Байкала. Плавание это было очень трудное и опасное по причине многочисленных порогов и шивер. Только к половине сентября оно добралось до озера Байкал, которое с большими затруднениями по причине бурь переплыло в самом узком его месте (называемом Култук) и вошло в устье Селенги. В начале октября оно остановилось в Селенгинском остроге, который лежал на краю Сибири, на пограничье с монгольской степью. Соседние кочевые монголы вели торговлю с русскими казаками, пригоняя на продажу коней, верблюдов и всякий скот, а также китайские товары и покупая у русских их товары и соболей. (Впоследствии в том краю образовался Кяхтинский пограничный торг.) Спафарий хвалит эту местность, указывая на ее довольно теплый климат, плодородие, обилие садов, лугов и рыбы. Главный тайша над соседними монгольскими князьями или тайшами назывался Саин-хан; а начальный жрец над буддийскими ламами назывался Кутухта-лама, который живет с несколькими тысячами лам около великого идольского капища, похожего на город и построенного китайскими мастерами.

В монгольские улусы посланы были служилые люди, которым не без труда и дорогой ценой удалось закупить вьючных коней и верблюдов у подозрительных кочевников. После того Спафарий отправился из Селенгинска сухим путем через даурские долины и горы. Вперед посольства всегда посылались в следующие острожки вестовые люди, которые предупреждали начальников о приготовлении всего нужного для дальнейшего пути. В первых числах декабря он прибыл в Нерчинск; а отсюда двинулся далее в Китай по пути, проложенному Миловановым и в сопровождении сего последнего. Его же Спафарий послал наперед себя в Пекин, чтобы известить богдыхана о приближении большого русского посольства. Около половины января 1676 года оно достигло Хинганского хребта и вступило в пределы Китайского государства. Здесь была ему первая встреча со стороны китайцев. Но вследствие разных задержек от них только в мае этого года русское посольство вступило в Пекин, то есть уже при преемнике Алексея Михайловича. Там оно подверглось разным притеснениям и проволочкам. Мандарины прежде богдыханского приема потребовали у Спафария царскую грамоту для предварительного просмотра; на что он не соглашался. Так как посредником в переговорах служил один иезуит, то посланник сообщил ему латинский перевод царской грамоты. Мандарины не хотели принять перевода; наконец согласились на том, что подлинную грамоту Спафарий привезет прямо во дворец. Ее взяли и отнесли к богдыхану. После чего посланник был допущен перед лицо его китайского величества, и тут принужден творить низкие поклоны, но не был удостоен никаким вниманием. Только во время второго приема богдыхан соблаговолил, при посредстве переводчиков-иезуитов, спросить его о здоровье и возрасте царя. Во время переговоров мандарины ставили посольству на вид разные вины с русской стороны, особенно нападения казаков на китайские пределы, требовали выдачи Гантимура и так далее. Даже китайские торговцы со своей стороны притесняли посольство, покупая у него русские товары и продавая ему свои по ценам, которые назначали, стакнувшись между собой. Целое лето оно прожило в Пекине и наконец было отпущено ни с чем, даже без богдыханской ответной грамоты, так как Спафарий не соглашался на обычные высокомерные китайские выражения, унизительные для царского достоинства.

Только спустя три года после своего выезда из Москвы Спафарий воротился в нее в начале 1678 года. Важным плодом его посольства было составленное в двух книгах описание совершенного им пути, то есть описание Сибири и Китая, снабженное чертежами; кроме того, имеем любопытные донесения, посылавшиеся царю во время самого путешествия. Но его главный покровитель Матвеев находился уже в ссылке и вообще, вследствие изменившихся обстоятельств, он не нашел достаточно благосклонного отношения к совершенным трудам. Ему пришлось даже в Сибирском приказе оправдываться против возведенных на него обвинений в превышении посланнической власти, в лихоимстве и в сношениях с иезуитами. Например, говорили, что он поднес богдыхану плохих соболей, а добрых оставил себе для продажи; что послал албазинским людям приказ не ходить для сбора ясака по реке Зии и вниз по Амуру; что образ Михаила Архангела отдал католикам для их пекинского костела и тому подобное. Однако ему удалось до некоторой степени оправдаться, и потом он был вновь назначен на должность переводчика Посольского приказа[35].

Меж тем как русское владычество утверждалось в Восточной Сибири до берегов Охотского моря и Тихого океана, в Западной Сибири оно упрочилось и пускало все более и более глубокие корни; хотя ему и пришлось здесь выдержать некоторую борьбу с новым напором кочевых орд. То были пресловутые калмыки. Теснимые другими монгольскими и татарскими ордами, они с 20-х и 30-х годов XVII столетия из монгольских степей передвинулись далее на север и северо-запад и заняли своими кочевьями земли по верхнему течению Иртыша, Ишима, Тобола до реки Яика и даже перешли на западную его сторону в степи волжские и астраханские. В отношении силы и энергии движение этих орд далеко уступало их предшественникам половцам и особенно татарам. Раздробленные на отдельные роды, управляемые своими князьями или тайшами, нередко враждебными друг другу, калмыки не могли быть опасными неприятелями для окрепшего Московского государства, владевшего страшным для кочевников огненным боем; но ему все-таки пришлось напрягать силы, чтобы обеспечить свои юго-восточные пределы и подчинить себе те орды, которые очутились внутри этих пределов, сливавшихся со степями Средней Азии.

Москве помогло и то обстоятельство, что это чисто монгольское племя встретило себе врагов в племенах татарских, с которыми оно столкнулось и потеснило их, а именно с ногаями и киргизами. С ногаями еще резко разделяла его и самая религия: первые были мусульмане, тогда как калмыки принадлежали к ламаитам. За ногаями стояла Крымская орда, с которой калмыки также вступили во враждебные отношения. Московское правительство довольно ловко воспользовалось сими отношениями для того, чтобы в калмыках приобрести себе союзников против крымцев.

Испытав в некоторых столкновениях силу московского огнестрельного оружия, часть калмыцких тайшей, кочевавших между Яиком и Волгой, уже в конце Михайлова царствования прислала в Москву послов с просьбой о принятии под свою высокую руку и разрешении вести торг с русскими городами. Правительство Алексея Михайловича спешило закрепить эти вассальные отношения; оно обещало государево жалованье, но требовало от тайшей заложников, присяги на верную службу, а также удаления орды на восток за Яик. Ближние калмыцкие тайши то соглашались на требования, то давали гордый ответ вроде того, что «никого не боятся, кроме Бога»; но в конце концов, прельщенные подарками и нуждаясь в пастбищах, выдавали аманатов, приносили шерть, или присягу на подданство (1655 г.), и обязывались платить дань. Они не раз выставляли вспомогательные отряды для войны с крымцами, чем отвлекали их от союза с Польшей и оказали значительную помощь Москве в трудное время ее борьбы с поляками из-за Украйны. Часть калмыцких орд, перешедшая на запад от Яика, не ушла за него обратно, а распространилась в степях астраханских, уфимских и саратовских и тут продолжала вести довольно успешную борьбу с татарскими народами, то есть с крымцами, ногайцами и башкирами; но при этом и сами калмыки иногда заводили междоусобия. Кочевники, таким образом, ослабляли себя в этой взаимной вражде и тем облегчали окончательную победу Московского государства над степью. Безобразной наружности, одетые в кольчуги и шлемы, вооруженные стрелами, копьями и короткими, прямыми саблями, жадные к добыче, калмыки первое время наводили большой страх на крымских татар и нередко одним своим появлением обращали их в бегство. (Только башкиры умели наносить поражения калмыкам.) Немало пользы для Москвы принесли они тем, что, заняв астраханские степи, отрезали крымских, едисанских и кубанских татар от их более северных единоплеменников; чем нарушили также их мусульманское единение, поддерживаемое верховенством и влиянием Крыма.

Что касается Большой ногайской орды, то часть ее осталась в тех же степях, которые были заняты калмыками; причем ее мурзы признали себя в некоторой зависимости от калмыцких тайшей; так что последние, давая шерть московскому государю, включали в нее присягу не только за своих родичей, но и за этих мурз. Эта шерть, или присяга, конечно, нередко нарушалась; калмыки и татары изменяли, бунтовали, грабили торговые караваны, нападали на русские поселения и тому подобное. По усмирении вновь давали аманатов и возобновляли шерть. Самыми крупными тайшами среди астраханских и уфимских калмыков в первую эпоху Алексеева царствования были Дайчин и его сын Мончак; исполняя государеву волю, они вместе с донскими казаками предпринимали более или менее успешные походы на крымцев и азовцев. От 1661 года мы имеем шерть, которую учинил Бунчук-тайша за себя, за отца своего Дайчина и племянника Монжика Ялбу. А в 1673 году дает шерть великому государю со своими братьями и племянниками Аюкай-тайша, сын Мончака и внук Дайчина. Они присягали «на своей калмыцкой вере»; причем «целовали бога своего Бурхана (т. е. статуэтку Будды) и молитвенную книгу Бичин, и четки и саблю на свою голову и к горлу прикладывали», клянясь верно служить, государское повеление исполнять и ходить войною, на кого государь укажет, а на русских людей не нападать и в полон их не брать, рыбных учугов по Волге не разорять, мурз и татар едисанских, ногайских и других от воровства унимать; с турецким султаном, кизыльбашским (персидским) шахом, крымским ханом, азовским беем, темрюками и кумыками не ссылаться и в соединении с ними не быть и так далее. Этот Аюкай впоследствии играл немаловажную роль в истории наших юго-восточных пределов.

Таким образом, калмыки, поселившиеся по сю сторону Яика, хотя и не могли, конечно, совершенно отстать от своих хищных, грабительских привычек, однако признали себя подданными московского царя и поступили, так сказать, на его службу. Другое дело было с калмыками, оставшимися по ту сторону Яика, то есть в степях Западной Сибири. Там московское господство поддерживалось немногочисленными русскими колониями, разбросанными на огромном пространстве и терявшимися посреди инородческих племен, подобно оазисам в необозримой пустыне. Подчинение одной царской воле и государственный порядок, затем культурное и расовое превосходство и, наконец, огненный бой – вот чем обусловилось это господство над разноплеменными, разрозненными, полудикими туземцами. Если и бывали с их стороны мятежные попытки и отказы платить ясак, то они довольно легко и скоро усмирялись небольшими отрядами служилых людей при помощи огнестрельного оружия. Прибытие калмыцких орд в сибирские пределы в значительной степени изменило положение дел и дало сильный толчок к новым и более опасным движениям инородческих племен. Уже в последнюю эпоху Михайлова царствования сибирские воеводы должны были напрягать имевшиеся под рукой силы, чтобы оборонить некоторые города и уезды (Тюменский, Тарский, Кузнецкий, Красноярский) от нападений хищных калмыков и соединявшихся с ними туземцев, каковы киргизы, саянские татары, телеуты и прочие. Соединенными усилиями западносибирских воевод удалось, однако, отразить этот первый калмыцкий напор. При Алексее Михайловиче калмыцко-инородческое движение возобновилось и распространилось далеко на север. Кроме калмыков, этому движению способствовали и другие сопредельные монголы.

Среди южных отрогов Саянского хребта между истоками Енисея и озером Упса находились кочевья монгольского владетеля так называемого Алтын-хана. Этот хан при Михаиле Федоровиче признал себя подручником, или вассалом, московского царя и получил от него жалованье, то есть дорогие подарки. Но, конечно, такое подчинение было чисто номинальное. Пользуясь трудными для русских обстоятельствами, Алтын-хан в 1652 году сделал вторжение в Красноярский уезд, повоевал обитавших там киргизов и тубинцев и потребовал, чтобы они платили ясак ему, то есть хану, а не русскому царю. У красноярского воеводы имелось всего 350 воинских служилых людей, которым трудно было стоять против пятитысячного монгольского полчища. Только пущенный воеводой слух о приходе к нему на помощь ратных людей из других городов заставил Алтын-хана удалиться. Но спустя лет пять сын и преемник этого Алтын-хана снова повоевал наших ясачных киргизов и татар в Томском уезде и заставил их признать себя его данниками.

Особенно сильно отразился приход калмыков на иртышских и тобольских татарах. Он оживил их воспоминания о бывшем своем царстве; некоторые татарские улусы соединились вокруг внуков Кучума и под начальством сих царевичей произвели разные мятежные попытки. Так, в 1681 году они напали на монастырь, основанный старцем Далматом на реке Исети (впадающей в Тобол), и сожгли его. В 1659–1660 годах вместе с калмыками они повоевали русские волости в Барабинской степи. По примеру татар стали бунтовать и грабить русские поселения башкиры, даже вогулы и инородцы, обитавшие на запад от Уральского хребта, то есть самоеды, мордва, черемисы, чуваши. В 1662 году мятежники взяли и сожгли Кунгур, а в 1663 году самоеды сожгли Пустозерский острог и перебили там служилых людей. В 1664 году башкиры напали на Невьянский острог и пожгли соседние деревни и монастырь. Остяки волновались и также готовились к бунту; но он не состоялся благодаря энергическим действиям русских воевод. В 1667 году калмыцкий тайша Сенга и киргизский князец Ереняк соединенными силами, хотя и тщетно, осаждали Красноярск. Томск и Енисейск также были угрожаемы, ибо ясачные тубинцы, телеуты, алаторцы бунтовали и помогали калмыкам. Однако благодаря дроблению инородцев и русской стойкости все эти восстания окончились усмирением и торжеством государственного порядка. Наиболее крупные калмыцкие тайши стали склоняться к мирным сношениям, к торговому обмену с русскими и охотно вступали в переговоры о своем подчинении московскому государю и получении от него щедрого жалованья. Такие переговоры иногда нарушались грубыми нравами и вероломством кочевников. Например, в 1673 году, то есть одновременно с подчинением московскому государю Аюкая и его родичей, Дундук, наиболее значительный тайша по ту сторону Яика, кочевавший между реками Ишимом и Вагаем и находившийся во вражде с некоторыми другими тайшами и контайшами, бил челом о принятии его под высокую царскую руку. Из Тобольска отправлен был к нему стрелецкий голова Иван Аршинский с подьячим при конвое служилых людей, чтобы вручить тайше государево жалованье (красное сукно, атлас, юфть, меха, водка, мед, табак) и взять у него аманатов из числа его родственников и зайсанов (знатных людей). Дундук принял подарки, честил посланцев, поил их кумысом; а спустя несколько дней вдруг велел их схватить, связать, ограбить почти донага и отнять у них коней. Причиной тому, между прочим, было его неудовольствие на плохой якобы прием в Москве его посла и на то, что его сына будто бы хотят там окрестить и выучить грамоте. Все это был наговор ему какого-то татарина. Снявшись после того с кочевья, Дундук со своей ордой направился на другой берег Ишима и только тогда отпустил Аршинского с товарищами, дав им всего полпуда круп на 30 человек. Немало дней брели они то пешие, то на лодках, пока добрались до Тобольска. Взаимная вражда и междоусобия тайшей (главным образом, вероятно, из-за кочевьев) и обиды, причинявшиеся сильными более слабым родам, сделали то, что часть калмыцких орд около того времени откочевала обратно на восток в монгольские и китайские пределы; другая часть ушла в Казачью орду, то есть к киргизам.

Итак, калмыцкий народ, раздробись и рассеявшись на огромных пространствах, утратил свою силу и прежнюю опасность для соседей; а оставшиеся в Сибири калмыки все более и более входили в мирные и подчиненные отношения к Москве. Русские товары они выменивали по преимуществу на рогатый и вьючный скот, а также на рабов и рабынь. Бедность, голодные годы заставляли их продавать в рабство собственных детей и родственников. Один современник по сему поводу сообщает следующее: «Если проданный в рабство начинал горевать, то ему говорили: „Ступай, бедняга, и не грусти; тебе будет там лучше – не будешь так голодать, как голодал у нас". Поэтому в Сибири нет ни одного человека хотя бы с малыми средствами, который не имел бы одного или более рабов или рабынь из калмыков». По замечанию этого же современника, калмыцкие тайши любили отправлять послов к москвитянам, под предлогом осведомления о здравии великого государя и готовности своей к его службе, куда бы он ни приказал идти, а в действительности, конечно, ради подарков и угощения. В Тобольске такому послу отводилось помещение в подгорной слободе, и для переговоров с ним назначался подьячий. Ему ежедневно доставлялись съестные припасы в изобилии, и посол заживался здесь по целым годам. При отпуске ему дарили два-три куска обыкновенного сукна, а для тайши сукно получше. Иногда по требованию посла сколько-нибудь значительного его отправляли в Москву, откуда он возвращался с более ценными подарками.

Какое важное значение имел огненный бой для русского владычества в Сибири, показывают меры, принимаемые правительством по сему поводу. Когда при нашествии Алтын-хана под Красноярском собрались вспомогательные нам отряды киргизов, тубинцев и других инородцев, то у них оказалось 30 пищалей и винтовок русских да 15 калмыцких, а также порох и свинец. Русские начальники, очевидно, были озадачены таким вооружением и тщательно допросили, откуда оно получалось. Инородцы ответили, что порох, свинец и ружья привозят им торговые люди из Томска и меняют на их товары. Владевшие сим оружием инородцы стреляли в цель не хуже русских. Потом появились пищали и винтовки у башкир, которые поэтому стали покидать «лучную стрельбу». Московское правительство обратило особое внимание на это обстоятельство. Последовал ряд тайных царских приказов сибирским воеводам о строжайшем наблюдении, чтобы русские люди пороху, свинцу, пищалей, сабель, бердышей, топоров, панцырей, шишаков и вообще никакого оружия, никакой ратной сбруи калмыкам, монголам, китайцам, бухарцам, башкирцам и всяким инородцам «нигде не продавали и ни на что не променивали»[36].

В то время как наши пределы на востоке достигали Приамурья, на юге они вступали в области Прикавказья. Мы знаем, что соседний с Терской областью владетель Черкесский Муцал уже при Михаиле Федоровиче является преданным вассалом московского царя; в начале Алексеева царствования мы видим его вместе с донскими казаками сражающимся против крымских и ногайских татар. А в конце этого царствования действует его сын Каспулат Муцалович, который, соединясь с донцами, калмыками и запорожским кошевым Серком, в 1675 году сделал удачный поиск на самый Крымский полуостров и погромил татарские улусы. Самое Закавказье, утесняемое мусульманскими соседями, уже не раз заявляет свое желание отдаться под высокую руку московского государя. Так, имеретинский царь Александр Георгиевич с сыном Багратом и братом Машуком в 1649 году били челом Алексею Михайловичу о принятии в подданство. Алексей отправил к ним своего дворянина (Толочанова) с дьяком, которые и привели их к присяге, причем дали им государево жалованье, то есть богатые подарки. В 1658 году тот же Александр извещал Москву, что владетельный князь Дадьян изменил православию, обасурманился и отдался во власть персидского шаха, что после его смерти он, Александр, ходил войной на его сына, покорил его землю и привел ее в подданство царя Московского. В том же году мы видим в Москве царя Карталинии и Кахетии Теймураза Давидовича, который вступил в русское подданство еще при Михаиле Федоровиче, а теперь лично подтвердил это подданство; дело в том, что он был лишен своих владений персиянами и тщетно хлопотал о военной помощи. А спустя 16 лет мы видим пребывающим в Москве внука его Николая Давидовича, которому Алексей Михайлович выдал новую жалованную грамоту на владение Иверской или Грузинской землей с обязательством верной службы. Но все эти присяги и жалованные грамоты оставались недействительными, и подданство грузинских владений московскому государю было только номинальное. Закавказье было слишком отдалено от нас и притом загорожено громадным хребтом с воинственными горцами, чтобы возможно было вести там трудные войны за обладание Грузией. Московское правительство при случае давало жалованье грузинским владетелям и дипломатическим путем заступалось за них у персидского шаха. Тем не менее московский царь включил их земли в свой титул, то есть стал называться государем Иверским, Карталинским и прочее. Но при сношениях с мусульманскими дворами эта прибавка к титулу предусмотрительно опускалась. Во всяком случае, пересылки и связи, особенно на церковной почве, с этими отдаленными странами деятельно поддерживались. Точно так же недействительной оказалась царская грамота, изъявлявшая согласие на подданство, о котором через своих посланников в 1656 году бил челом молдавский господарь Стефан, желавший турецкую зависимость переменить на русскую.

Вообще Москва не могла еще оказывать серьезную военную помощь таким далеким владетелям, когда и ближние ее пределы на юге еще страдали от татарских набегов и требовали постоянных забот об их обороне.

С этой стороны при Алексее I мы видим продолжение и дальнейшее развитие все тех же оборонительных линий и постепенное занятие степи новыми городами или укреплениями. При нем выдвинулась на юг в степи Белгородская линия или черта, главным городом которой был Белгород на верхнем Донце. По бокам его в одну сторону, на запад, шли города Олешна, Вольный, Хотмышск, Волхов и прочие, а в другую, на восток, Корона, Яблонов, Новый Оскол, Усерд, Острогожск, Коротояк, Воронеж, Орлов, Козлов и так далее. Из них Волхов, Новый Оскол, Олешна, Коротояк, Воронеж, Острогожск были основаны вновь. На юго-западе эта белгородская черта примыкала к так называемой Слободской Украйне, которая образовалась из укрепленных поселений или слобод, основанных малороссийскими выходцами, уходившими в Московское государство от польского гнета. Особенно сильное движение их за Белгородскую черту произошло в 1651 году после берестецкого поражения. Наиболее значительными явились слободы Сумы, Ахтырка, Харьков, Лебедин, Изюм. После присоединения Малороссии к Москве переселения эти затихли. Но позднее, когда война с поляками приняла неблагоприятный оборот и когда Малороссия была разделена между Москвой и Польшей, то есть во время Руины, вновь усилились движения малоруссов на левый берег Днепра и в Слободскую Украйну именно из Правобережной Малороссии, остававшейся за поляками; последняя, таким образом, страшно запустела. Малороссийские казацкие полки, образовавшиеся в Слободской Украйне, несли теперь пограничную сторожевую службу наравне с великорусскими служилыми людьми белгородской черты.

На восточных пределах, за Волгой и Камой, при Алексее Михайловиче возникли города Уфа, Сергиевск и Кунгур, чтобы утвердить московское владычество в стране башкир и других приуральских инородцев. Со стороны Швеции оборона нашей северо-западной границы была усилена построением крепкого Олонца.

Итак, благодаря усердной оборонительно-строительной деятельности правительства Алексея I военная колонизация значительно отодвинула наши пределы вглубь южнорусских степей. Под защитой засечных линий мало-помалу распространялись обработка земли и скотоводство, то есть насаждалась сельскохозяйственная культура. Но если татарские вторжения в пределы государства большими массами теперь были затруднены и происходили все реже, зато нападения небольших отрядов и шаек на украинные места совершались постоянно и много мешали водворению этой культуры. Отряды в несколько сот или несколько десятков внезапно прорывались сквозь укрепленную черту, жгли хутора и деревни, отбивали стада и захватывали в плен находившихся в деревнях, в поле или на каком-либо промысле мужчин и женщин. Иногда извещенные вовремя воеводы соседних городов устраивали погоню и успевали отбить полон где-нибудь при переходе вала или при переправе через реку; но большей частью хищники безнаказанно уводили пленников и потом продавали их в тяжкое рабство на татарских и турецких базарах. Немногим отважным пленникам удавалось спасаться бегством и после разных приключений возвращаться в отечество. Некоторая часть захваченных людей возвращалась благодаря размену на пленных татар или выкупу. Ради последнего производился особый так называемый «полоняничный сбор», который взимался во всем государстве в Посольский приказ по известному количеству денег с каждого двора и считался делом богоугодным. Мало того, посадский, попавший в плен, освобождался от тягла, а крестьянин от крепостного состояния. Тщетно московское правительство старалось прекратить татарские набеги и построением оборонительных линий, и мирными сношениями с Крымской ордой; получало от ханов шертные грамоты, давало им ежегодные поминки и честило их послов. Крымские послы любили посещать Москву часто и с большой свитой, ради царских подарков и угощений. Им дарили атласные шубы на меху, суконные и камчатные кафтаны, шапки, сапоги. А после угощения во дворце романеей и медом они обыкновенно серебряные кубки и ковши, из которых пили, клали себе за пазуху и присваивали. Поэтому для таких случаев стали заказывать за границей (в Англии) особые медные сосуды, позолоченные и посеребренные. Но все эти средства оказывались недействительными. На поминки крымские ханы, царевичи и мурзы смотрели как на дань, и разбойничьи нападения продолжались. Вообще одна оборонительная система без содействия наступательной не могла достаточно обезопасить наши южные пределы. А наступательную войну против крымцев московское правительство считало еще очень трудной и неудобной; так как нас отделяли от Крыма широкие безводные степи, травы которых в случае нужды выжигались татарами. Тут могла действовать успешно только легкая татарская конница, а не тяжелая и малоподвижная московская рать. К сожалению, правительство того времени мало обращало внимания на возможность чаще громить Крым такими летучими отрядами, каков, например, был поход 1675 года, совершенный князем Черкесским Каспулатом Муцаловичем, донским атаманом Миняевым и запорожским кошевым Серком[37].

Помимо сложных оборонительных сооружений и связанной с ними сторожевой службы, Алексей I большое внимание посвящал ратному делу вообще и много потрудился над устройством регулярных полков, обученных европейскому строю.

В этом отношении он следовал системе, усвоенной в царствование его отца после несчастного смоленского похода, то есть набирались пешие, или «солдатские», полки и конные, или «рейтарские», а обучение их поручалось наемным иноземцам, уже состоявшим в русской службе или вновь приезжим. Кроме офицеров, московское правительство вызывало в качестве инструкторов и опытных иноземных солдат или унтер-офицеров. Хорошее жалованье и награждение поместьями привлекали столько иноземцев в русскую военную службу, что под конец Алексеева царствования прием их был уже обставлен известной процедурой и они должны выдерживать род экзамена в искусстве владеть оружием и в разных военных сведениях.

Один из таких иноземных офицеров, именно шотландец Патрик Гордон, в своих любопытных записках рассказывает следующее.

Он побывал уже в шведской, а потом в польской военной службе; в последней был участником и очевидцем знаменитого поражения русских под Чудновом в 1660 году. Некоторые русские офицеры из иностранцев, взятые в плен в этом бою, склонили майора Гордона перейти на русскую службу, как более выгодную, то есть лучше оплачиваемую. В следующем году вместе с несколькими другими иностранными офицерами (в том числе капитаном Павлом Менезием и освободившимся из плена полковником Кравфордом) он приехал в Москву. 5 сентября эти офицеры были в селе Коломенском допущены к целованию царской руки. А через два дня, по распоряжению начальника Иноземного приказа боярина Ильи Даниловича Милославского, они явились на московском загородном поле, именуемом Чертолье. Боярин велел им взять в руки копья и мушкеты и показать свое боевое искусство. Удивленный тем Гордон возразил, что для офицеров такое искусство есть наименее важное дело, а что главное для них – умение командовать и обучать солдат. Милославский не принял никаких возражений. Тогда Гордон, взяв копье и мушкет, проделал с ними все приемы, и так ловко, что боярин остался им доволен. Он был принят на царскую службу также майором, а его товарищ Менезий также капитаном. Несколько лет спустя Гордон получил чин полковника и драгунский полк в свое командование. С этим полком он принимал деятельное участие в последующих военных событиях на Украйне. Кроме собственно военного дела, он имел сведения и в инженерном искусстве. Московское правительство так ценило его усердную и полезную службу, что потом отклоняло его неоднократные просьбы об отставке и отпуске на родину. А между тем продолжавшийся наплыв иностранных офицеров в Россию вызывал иногда отказ в их приеме. Так, в сентябре 1675 года к Архангельску прибыли на голландских кораблях полковник фон Фростен и более десятка офицеров-иностранцев с предложением своей службы. В числе их находился сам знаменитый впоследствии капитан Франц Лефорт, родом женевец. Из Москвы от Посольского приказа на это предложение было прислано повеление выслать иноземцев за море, так же поступать и с другими новоприезжими иноземцами. Но так как навигация уже прекратилась, за наступлением зимнего времени, то по усильному челобитью офицеров, оказавшихся в безвыходном положении при истощившихся собственных средствах, последовало царское разрешение двинскому воеводе отпустить их в Москву. Сюда они прибыли уже по кончине Алексея Михайловича. Но и тут ждала их неудача. Новый государь указал весной отпустить их за море, о чем им объявил А.С. Матвеев. Только часть их уехала, а полковник фон Фростен с некоторыми все-таки добился приема на царскую службу. Лефорт, приютившийся в Немецкой слободе, на ту пору заболел и таким образом случайно остался в России.

По словам одного иностранного наблюдателя (Мейеберга), уже в половине Алексеева царствования этих полковников-иностранцев было у нас более сотни, а еще более других чинов, то есть подполковников, майоров, капитанов и поручиков.

Рейтарские полки, в состав которых входили гусары с копьями и драгуны с огнестрельным оружием, набирались отчасти по-прежнему из малопоместных боярских детей и вольных охочих людей, а отчасти из даточных, которых выставляли помещики и монастыри, смотря по количеству крестьянских дворов. (Обыкновенно одного рейтара со 100 дворов.) В солдатские же полки хотя и могли записываться охочие люди разного звания, но они составлялись по преимуществу из даточных крестьян и бобылей. (Обыкновенно с 20 дворов один солдат.) Эти рейтарские и солдатские полки, однако, не были в постоянном сборе, а в мирное время собирались только в конце осени и в начале зимы (т. е. по окончании полевых работ) в известные места, где и обучали их инструкторы из иноземных и русских офицеров. При таких больших промежутках, естественно, они не могли освоиться с воинской дисциплиной и еще не представляли вполне регулярного войска. Вооружение их, отчасти приобретенное на свой счет, отчасти доставляемое казной, также не было достаточно исправным и однообразным. Наиболее обученными и привычными к службе являются полки, расположенные на границах (род военных поселений). Так, против шведов устроены были солдатские и отчасти драгунские полки в заонежских погостах, в уездах Новгородском и Старорусском. А на Юго-Западной Украине и на пограничье с татарами поселены драгунские полки, которые обучались и конному и пешему строю, были вооружены мушкетами, пиками и бердышами.

Рядом с этими новыми полками иноземного строя оставались и войска прежнего времени, каковы стрельцы и казаки, нестройные ополчения дворян и детей боярских; а ко времени войны призывались отряды из служилых или наемных татар, мордвы, черемис, башкир, калмыков и других инородцев. Самая конная гвардия царская, то есть стольники, стряпчие, дворяне и жильцы, были только расписаны по сотням, и каждая такая сотня собиралась вокруг своей хоругви, но без определенного строя; ибо никакого кавалерийского учения у них не было.

По поводу пестрого, разнородного состава русской армии при Алексее I любопытен несколько хвастливый отзыв стольника Чемоданова. Он (в 1657 г.) ездил послом во Флоренцию и на вопросы будущего герцога Козимо Медичи о русском войске отвечал приблизительно такими словами:

«У нашего великого государя против его государских недругов рать собирается многая и несчетная и строенья бывает разного: многие тысячи копейных рот устроены гусарским строем, другие многие тысячи конные с огненным боем рейтарским строем, многие же тысячи с большими мушкетами драгунским строем, а иные многие тысячи солдатским строем. Над всеми ими поставлены начальные люди: генералы, полковники, подполковники, майоры, капитаны, поручики, прапорщики. Сила низовая, казанская, астраханская, сибирская, тоже рать несметная; а вся она конная и бьется лучным боем. Татары Большого и Малого ногаю, башкирцы, калмыки бьются лучным же боем. Стрельцов в одной Москве, не считая городовых, 40 000; а бой у них солдатского строя. Казаки донские, терские, яицкие бьются огненным боем, а запорожские черкасы и огненным, и лучным. Дворяне же государевых городов бьются разным обычаем, и лучным, и огненным боем, кто как умеет. В государевом полку у стольников, стряпчих, дворян московских, жильцов свой обычай; только у них и бою, что аргамаки резвы да сабли остры; куда ни придут, никакие полки против их не стоят. То у нашего великого государя ратное строенье».

Не забудем, что этот несколько хвастливый отзыв дан был в счастливую эпоху царствования, после Первой польской войны, под впечатлениями только что совершенного отвоевания Малой и Белой Руси от поляков. При всем преувеличении своем общий характер наших ратных сил того времени изображен тут довольно верно.

Относительно московского войска времен Алексея Михайловича имеем любопытную архивную запись о царском смотре, производившемся на Девичьем поле, между валами Земляного города и Новодевичьим монастырем, зимой 1664 года, то есть в разгар Второй польской войны.

Государь собирался на весну лично выступить в поход против польского короля, а потому в январе объявил большой смотр ратным людям, находившимся в столице. Для сего смотра построили на Девичьем поле «царское место»; а именно: отмерили большой четырехугольный двор, огородили его столбиками с перекладинами, обитыми красным сукном; а посреди двора на помосте поставили «горницу» или род павильона, покрытого шатровой белой жестяной крышей с золоченым крестом наверху и золочеными орлами на всех четырех углах. С трех сторон горница обведена крашеными перилами, а с четвертой, обращенной к Земляному городу, был вход, устроенный широкими ступенями (рундук), которые вели в главную дверь горницы. Она была снабжена печью и слюдяными окнами, уставлена иконами, убрана тисненными золотом кожами, парчою, коврами и красным сукном. По сторонам ее находились чуланцы, также с окнами. А в самой горнице поставили золоченые кресла индейской работы, украшенные алмазами, изумрудами и другими драгоценными каменьями. Сбоку государева двора воздвигнут особый продолговатый помост, обитый красным сукном, или так называемая «накрачейня», для военного оркестра. Сюда же заранее был привезен с Пушкарского двора наряд, то есть пушки и пищали. По обеим сторонам государева двора было поставлено по 14 пищалей; а большой наряд или пушки помещен направо, к Москве-реке.

Смотр состоялся 3 февраля. Государь отслушал заутреню в дворцовой церкви Преподобной Евдокии; после нее отпустил на Девичье поле крестный ход, то есть образа с духовенством и певчими, которые во все время пути пели молебен; по прибытии туда освятили воду и окропили ею государев двор, наряд и накрачейню. Шествие самой отборной части войска направлено было Кремлем под переходы между Патриаршим двором и Чудовым монастырем мимо Успенского собора к Колымажным воротам. Такое направление дано было, конечно, для того, чтобы царское семейство и верховые боярыни из дворцовых окон могли любоваться красивым военным парадом. Впереди шли несколько стрелецких сотен с ружьями, предшествуемые своими полковниками и головами.

Первую сотню вел голова Артамон Матвеев; она была одета в красные кафтаны. Вторая сотня была в белых кафтанах, а третья в лазоревых. Перед каждой шел знаменщик в кирасе или латах. Проходя мимо государевых хором, головы и сотники останавливались и кланялись великому государю до земли. В это время стрельцы играли на сурнах и били в барабаны. Потом следовали три конюшенные роты на конях в стальных латах и шишаках, вооруженные карабинами и пистолетами. Затем конюхи вели царских коней под богатыми седлами, с покрывалами; во главе их выступал любимый жеребец Шарап. А за ними ехал ясельничий Иван Желябужский «с конюшенным чином». Потом шел «трубничий чин», то есть военный оркестр, который трубил в трубы, бил в набаты, литавры и накры. К Постельной лестнице дворца подвели «санника», то есть коня, запряженного в сани, украшенные золотом и серебром и обитые красным золотным и двоеморхим бархатом, с таковой же полостью, но зеленого цвета. Сани были осеняемы большим государевым знаменем с написанным на нем видением Иоанна Богослова («Конь бел и седяй на нем»), окружены рындами и подрындами; последние несли царское вооружение: доспех, большой и малый саадак, сулицу и рогатину. Алексей Михайлович еще раз помолился в церкви Евдокии Мученицы, приложился к образам, взял в правую руку Честный Животворящий крест, вышел на Постельное крыльцо и спустился по лестнице к саням, сопровождаемый сыном Алексеем Алексеевичем, царевичами Касимовским и Сибирским, боярами, окольничими, думными и ближними людьми, одетыми в блестящую ратную «сбрую». Государь передал крест сибирскому царевичу, а сам сел в сани и поехал, предшествуемый конными рындами. Около его саней шли сокольники в своих нарядных кафтанах; а за ними ехали в санях бояре, окольничие и другие думные люди. Когда он прибыл на Девичье поле, там уже были выстроены войска, по обе стороны дороги к царскому месту. На правой стороне стояла конница: три сотни стольников, шесть сотен стряпчих, шесть сотен дворян и так далее, всего около 20 сотен в первых рядах или в первом отделе; за ними стояли их вооруженные дворовые люди. Второй отдел конницы составляли 14 сотен жильцов и три сотни патриарших дворян, также с их служебными людьми. А по левую сторону дороги стояли стрелецкие приказы. Около государева места за пушками расположились солдатские полки и роты, имея во главе начальных людей, большей частью иноземцев, каковы: генерал-майор Данило Краферт, полковники Траурнихт, Фанбокховен, Билс и Фанстаден. Позади них восемь сотен даточных, далее к Москве-реке – солдатский полк Матвея Кровкова, позади государева двора – солдатский же полк генерал-поручика Томаса Дальеля. При пушках были пушкари в «нарядном платье». Кроме того, к Новодевичьему монастырю стояли еще две роты пушкарей, устроенные стрелецким строем с длинными списами (копьями), на конях висели значки. У каждой роты было знамя «венгерской пехоты». В той же стороне стояли служебные люди бояр и других думных людей, одни со значками, другие без значков. Шедшие впереди государя помянутые выше разные отряды также заняли назначенные им места. Рынды слезли с коней и стали у царской горницы; на рундуке по обе стороны расположились бояре и ближние люди, а также часть сокольников, в ратной сбруе с мечами; другая часть сокольников с протазанами стала от рундука до ворот государева двора по обе стороны; на дворе расположились подьячие разных приказов «в цветном платье», держа на древках знамена, которые предстояло раздать в конные сотни. Оркестр, занимавший накрачейню, при приближении государя начал играть в сурны и трубы, бить в набаты, накры и литавры.

Взяв крест у сибирского царевича, государь передал его чудовскому архимандриту Павлу, который поставил его в горнице над царским креслом. Сев на это кресло, Алексей Михайлович приказал войскам проходить. Конные отряды, очутившиеся теперь на левой стороне от государя, стали переходить на правую, начиная со стольничьих сотен. Думный дьяк Семен Заборовский распоряжался «отпуском» каждой сотни и выбором знаменщика; а сам царь назначал ей голову. Перед царским двором сотня останавливалась, знаменщик сходил с коня и шел к воротам. Тут царь подзывал к себе того, кого жаловал головой сотни. «Дьяк в государеве имени» Дементий Башмаков тотчас записывал его имя в сотенный список на месте головы и подносил список царю. Царь передавал его вновь назначенному; а тот, помолясь Богу и поклонясь в пояс царю, шел к воротам и приказывал знаменщику принять знамя от подьячего. Затем они оба садились на коней и ехали к сотне, которая встречала голову поклоном. Тут князь П.А. Долгоруков «отпускал» сотню, то есть направлял ее далее в правую же сторону. Таким образом, хотя конные сотни ехали скоро, однако прохождение их длилось несколько часов. За ними двинулась пехота. Тогда государь приказал открыть пушечную и ружейную пальбу по очереди разным частям наряда и разным полкам. Стрельба была направлена к валам Земляного города. Когда она окончилась, заиграл опять шумный оркестр накрачейни. Государь и его свита тем же порядком шествовали назад в город. Духовенство и певчие с образами и пением молебна последовали во дворец. Девичье поле опустело; только одна стрелецкая сотня осталась для охраны государева места. Алексей Михайлович, который успел уже опять помолиться в церкви Св. Евдокии, встретил крестный ход и проводил его в Переднюю палату. Так окончился этот большой царский смотр, продолжавшийся с раннего утра и до позднего вечера. Дворцовые записи сообщают нам, что поутру в тот день шел небольшой снег; потом сделалось вёдрено при малом полуденном ветре, а ночью стало тепло; в эту ночь дворцовый караул держал голова Андрей Коптев с 500 стрельцами.

В конце царствования Алексея Михайловича подражание иностранным образцам, выправка, роскошь в одежде и вооружении придворного (гвардейского) войска сделали еще большие успехи. Так, в начале следующего царствования член одного польского посольства в записках своих упоминает, что при торжественном въезде сего посольства в Москву в числе встречавших его войск был живописный отряд всадников в красных кафтанах, на белых конях, вооруженный пиками, к которым были прикреплены какие-то позолоченные змеи вместо флюгеров; за плечами у них были пристегнуты крылья; так что они походили на легион ангелов. (Очевидно, то было подражание крылатым польским гусарам.) За этим конным легионом (составленным из царских сокольников) следовал другой, составленный из 200 нарядных всадников, которых автор записок называет пажами. Но, конечно, то были царские стольники, стряпчие и жильцы. Сверх узких, алого цвета, украшенных жемчугом полукафтанов на них были плащи, опушенные собольим мехом, расшитые серебром и золотом, а на головах высокие шапки, также унизанные жемчугом с золотым и серебряным шитьем. Место конских поводов заменяли серебряные вызолоченные цепи, производившие приятный звук; даже на конских ногах блестели металлические украшения. Многие из сих всадников имели при себе запасных коней и отличались такою ловкостью, что, не дотрагиваясь до земли, перепрыгивали с одного коня на другого.

Алексей Михайлович не ограничился заботами об улучшении сухопутных военных сил и введении в них европейского строя. Он пытался завести у себя и флот также по европейскому образцу. Так, когда его войска занимали значительную часть Ливонии, ведавший этим краем А.Л. Ордин-Нащокин построил на Двине целую флотилию мелких судов, которая оказывала немалые услуги подвозом подкреплений, съестных и боевых запасов. После предполагаемого взятия Риги эта флотилия, конечно, должна была послужить началом русского Балтийского флота. Но когда по Кардисскому договору (1661 г.) завоеванная часть Ливонии снова отошла к шведам, естественно, и эта флотилия перестала существовать. Тогда царь вместо северо-запада обратил внимание на юго-восток и задумал построить такие военные суда, которые могли бы ходить по Волге и Каспийскому морю и охранять от разбоев нашу торговлю с Персией. Образцом для них служил известный корабль, построенный в Нижнем Новгороде при Михаиле Федоровиче голштинским мастером и русскими рабочими. Сооружение новых судов царь особым указом (летом 1667 г.) поручил тому же Ордину-Нащокину (очевидно подавшему и самую мысль о том) и местом постройки назначил дворцовое село Дедново, лежавшее на берегу Оки в Коломенском уезде и известное своими плотниками, искусными в речном судостроении. Корабельными мастерами на сей раз были голландцы, которые после ограничения англичан Архангельским портом заняли главное место во внешних торговых и других сношениях России с Западной Европой. Этих мастеров наняли в Голландии при посредстве жившего в Москве голландского купца фан Сведена. В Деднове, спустя полтора года, был выстроен трехмачтовый корабль в 80 футов длины, фут ширины и с осадкой около 5 футов. Ему дали название «Орел» и вооружили 22 пушками. Кроме него, построены одномачтовый бот и две шлюпки. Капитаном «Орла» был назначен племянник фан Сведена Давид Бутлер, которого снабдили чертежами и инструментами для определения географического и астрономического положения прибрежных мест. Команду его составляли десятка два иноземцев, к которым потом присоединили несколько десятков стрельцов. Весной 1669 года, пользуясь половодьем, флотилию эту спустили вниз по Оке и Волге до Астрахани. Но все это начинание, стоившее немалых трудов и денег, имело бедственный конец. Когда под Астраханью появился Стенька Разин со своими шайками, он захватил царскую флотилию и велел ее сжечь.

Счастливее было другое нововведение, предпринятое в царствование Алексея Михайловича, именно постоянные почты. Дотоле письма и правительственные распоряжения посылались с гонцами. Войны с поляками и шведами вызвали учреждение более правильных и постоянных сообщений между Москвой и западными краями. Так, по взятии Вильны учреждена была еженедельная почта между этим городом и Москвой через Смоленск. А по дороге в присоединенную Украйну размещены по станам гонцы, всегда готовые для посылок. Затем сему учреждению помогли проживавшие в Москве иноземные купцы. Вышепомянутый фан Сведен взял на себя подряд на почтовую гоньбу от Москвы в Польшу и Курляндию (1665 г.). Спустя три года торговый иноземец Леонтий Марселис подрядился содержать почтовое сообщение Москвы через Новгород и Псков с Ригой и другими ливонскими городами (Ругодив, Колывань, Юрьев и пр.), для чего он заключил контракт с рижским почтмейстером (1668 г.). Казенные бумаги и грамоты пересылались бесплатно, а с частных писем взималась известная плата (1^1/2—2^1/4 алтына); за пересылку денег частные люди платили 2–3 %. Доходы эти делились пополам между Марселисом и рижским почтмейстером. Когда окончились сроки сим подрядам, заведенная почтовая гоньба и доходы от нее были поручены надзору дьяка Аптекарской палаты Андрея Виниуса, который служил прежде переводчиком Посольского приказа. Кроме постоянных, по обстоятельствам устраивались и временные почты. Так, в 1672 году указом (7 июня) в Ямской приказ велено «учинить по Калужской дороге до малороссийских городов почту» да время рады в Казачьей Дуброве, долженствовавшей избрать нового гетмана. Почтовые учреждения первоначально, по-видимому, находились в ведении приказа Тайных дел, то есть личной канцелярии государя[38].

Начавшиеся при Михаиле Федоровиче разыскания руд железных, медных, золотых и построение заводов продолжались и при Алексее Михайловиче. Первой заботой при сем служило снабжение русской армии всякого рода оружием и снарядами, то есть пушками, мушкетами, ядрами, латами, бердышами, шпагами и так далее. Главными заводчиками являются пока те же иноземцы, которым даны привилегии в предыдущее царствование, а именно голландские купцы Андрей Виниус и Филимон Акема и гамбургский – Петр Марселис. Все трое соединились в товарищество Тульских литейных заводов, с разрешения правительства еще при Михаиле Федоровиче. Но так как они не исполнили добросовестно своих важнейших обязательств, русских людей не научили мастерству и ставили в казну пушки не совсем удовлетворительные, то в 1647 году у них заводы отобрали. Однако спустя года два по их просьбе и по ходатайству Голландских Штатов заводы эти были обратно отданы Акеме и Марселису (без Виниуса). Потом и эти двое разделились: Акеме с племянниками отданы в аренду железные заводы в Малоярославском и Оболенском уездах; а за Марселисом и его сыновьями оставлены заводы тульские и каширские, с приписанными к ним крестьянами. Оба они обязались поставлять в казну военные снаряды и всякого рода железо за известную плату. Таким образом, изготовление огнестрельного и холодного оружия в России было поставлено на прочном основании; хотя в военное время его еще далеко не хватало и приходилось делать заказы и покупки за границей. Заботясь прежде всего об удовлетворении важнейшей потребности, то есть о государственной обороне, московское правительство не оставляло без внимания и нужды главной русской промышленности, то есть земледельческой. Железоделательные заводы обязательно должны были выделывать сельскохозяйственные орудия. По сему поводу любопытные данные представляет царская грамота начальнику Оружейного приказа окольничему Б.М. Хитрово, в 1663 году, о рассылке в дворцовые села разных орудий, изготовленных на железных заводах, именно сошников, плугов, косуль, топоров и кос. (Плуги и косули разосланы в количестве 2400, кос около 5000, а топоров 3300.) Горнозаводская промышленность на Урале, начавшаяся при Михаиле Федоровиче, получила теперь дальнейшее развитие: в Верхотурском и Тобольском уездах открыты были уже не иноземными, а некоторыми русскими плавильщиками медные и железные руды и драгоценные камни (узорочное каменье). Там положено начало известным невьянским заводам (1666–1670). Другие заводы и фабрики, стеклянные, суконные, полотняные, шелковых изделий и тому подобного, заведенные большей частью при Михаиле для потребностей царского двора, продолжались и расширялись при Алексее с помощью иностранных мастеров. Продолжалось также и начатое в Астрахани виноделие, которое попечениями правительства распространилось и в казачьих городках по Тереку. О том, какое количество виноградных вин стали вывозить из сего края в Москву, можно судить по тому, что в 1559 году привезено было из Астрахани 48 бочек (около 1380 ведер) одного церковного вина.

В это царствование приняты были и некоторые меры для облегчения внутренней торговли. Разнообразные мыты и пошлины, взимаемые с возов на мостах и перевозах, а также в гостинных складах и лавках, обыкновенно отдавались на откуп. Жадные откупщики при этом позволяли себе всевозможные придирки и задержки, от которых торговые люди терпели большие убытки и разорение; особенно чувствительны были затруднения в торговле съестными припасами. Алексей Михайлович внял многочисленным жалобам на такое положение дела и в 1653–1654 годах издал «таможные правила» и «Уставную грамоту», которыми отменялись разные пошлины и мыты; а вместо них назначалась одна рублевая пошлина с товаров, именно 10 денег с каждого рубля продажной их цены. К сожалению, сборы на мостах и перевозах все-таки остались; только они были более упорядочены или точнее определены (таксированы). Царь внял также жалобам русских торговых людей на обманы и разные злоупотребления со стороны иноземных купцов. В 1667 году по его указу и боярскому приговору был издан так называемый Новоторговый устав, которым точнее и строже определялись порядки их торговли и взимаемые с их товаров пошлины. Этот устав подтверждал ограничение их торговли окрайными городами, каковы: Архангельск, Новгород, Псков и Путивль. Главную роль играл Архангельск; туда каждую весну приплывали иноземные купеческие корабли и к тому времени отправлялись из Москвы гости с товарищами или целовальниками для того, чтобы ведать таможней и наблюдать за точным исполнением уставов и русскими, и иноземными купцами. От всякого приходящего корабля требовалась подробная роспись его товаров, и если при поверке оказывался излишек против росписи, то он отбирался в царскую казну. Иностранцам не только запрещалось торговать в розницу, но и вести в Архангельске торговлю между собой; они могли вести ее только с царскими агентами и русскими купцами. Но и русские купцы во всяком городе обязаны были подавать таможенному голове точные списки своих товаров и уплачивать за них пошлины; а всякий утаенный товар отбирался на государя. Со всех весчих товаров полагалось по 10 денег с рубля, а с невесчих – по 8 денег. Даже купец, приезжающий в какой-либо город для покупки товаров, обязан был объявить количество привезенных им денег, и с них также взималась пошлина, только вполовину менее, то есть по 5 денег с рубля.

В интересах русских купцов правительство Алексея Михайловича сделало даже попытку сосредоточить в России торговлю персидским шелком. С этой целью в 1667 году начальник Посольского приказа Ордин-Нащокин заключил договор с представителями Армянской торговой компании, чтобы она весь получаемый ею в Персии шелк-сырец доставляла в Астрахань, где его будут покупать русские торговцы, которые потом, конечно, с выгодой продавали бы его западным иноземцам в Архангельске. По смерти шаха Аббаса при его преемнике Сулеймане тот же договор в 1673 году был возобновлен новым начальником Посольского приказа А.С. Матвеевым. Но персы и армяне договору этого не исполнили: вместе с другими товарами они привозили малое количество шелку и то плохого качества, а европейцам доставляли его другими путями[39].

Наряду с усилением нашей внешней торговли и отчасти в связи с нею развивались и дипломатические сношения Московского государства с иностранными державами.

Само собой разумеется, что эта связь наиболее проявлялась в сношениях с такими торговыми нациями, каковы были голландцы и англичане. Деятельные, предприимчивые голландские купцы в эту эпоху являются самыми опасными соперниками английских торговых компаний. Они ловко воспользовались известной отменой данных когда-то англичанам привилегий и теперь выступили на передний план во внешней торговле Московского государства. Дипломатические сношения его с Голландскими Штатами вращались по преимуществу в сфере интересов культуры и торговли. Московское правительство отправляло в Голландию послов и посланников большей частью с поручением набирать там офицеров и разных мастеров (в том числе докторов и аптекарей), закупать мушкеты, карабины, пистолеты, свинец и другие предметы для царского двора. Были поручения и учинить заем у Штатов, но обыкновенно безуспешные. Голландские посланцы в Москве хлопотали о какой-либо торговой льготе или общей для своих гостей, или частной для известных лиц, о каком-либо взыскании их убытков, о дозволении приходить к Архангельску не Пудожемским устьем Двины, а Березовским, более глубоким и удобным, об отмене новой увеличенной пошлины на иноземные товары, о дозволении голландцам построить свою кирху в Москве или иметь у себя русскую прислугу, ездить через Россию в Китай и Хиву, купить в России столько-то десятков тысяч четвертей хлеба и тому подобное. Затрагивались и политические вопросы, например о союзе против шведов, о помощи полякам против турок; но подобные предложения обыкновенно отклонялись с той или другой стороны. В самом конце Алексеева царствования замечательно голландское чрезвычайное посольство Конрада фан Кленка; но он застал царя незадолго до его кончины и оставался некоторое время при его преемнике.

В том же роде происходили дружественные сношения и с Англией, где Москва также нанимала офицеров (и отчасти солдат).

Со стороны англичан видим усердные хлопоты о возвращении им беспошлинной торговли и права торговать внутри России; чего они были лишены в 1649 году. Уже Оливер Кромвель в качестве протектора обращался с такой просьбой к царю, но безуспешно. Сын казненного Карла I Карл II во время своего царствования присылал несколько посольств в Москву, и все они просили главным образом о возвращении утраченных англичанами торговых привилегий, а частью о мерах против их соперников голландцев. Но Алексей Михайлович не поступался интересами русского купечества и непоколебимо стоял на отмене излишних привилегий иностранцам, зная, что, благодаря их конкуренции, наша внешняя торговля уже стояла на твердых ногах. Во время своего изгнания Карл II получил от русского царя вспоможение в количестве 40 000 ефимков (20 000 руб.). Став королем, сумму эту он с благодарностью возвратил, вручив ее русскому послу князю П.С. Прозоровскому (1663 г.); но в то же время отвечал отказом на просьбу в свою очередь ссудить царя известной суммой, ссылаясь на разорение государства по причине междоусобной войны.

Вслед за отъездом помянутого русского посла князя Прозоровского Карл II отправил в Москву графа Карлейля с пышной многочисленной свитой на двух кораблях, военном и купеческом. Его сопровождали супруга и сын; а в свите его, по-видимому, находился и Гебдон, состоявший прежде в русской службе по иностранным поручениям со званием резидента, а теперь пожалованный королем в камер-юнкеры. Во второй половине августа 1663 года посол пристал к Архангельску; затем поплыл по Двине и Сухоне до Вологды; а отсюда в январе следующего, 1664 года он зимним путем на санях через Ярославль поехал далее и только 6 февраля имел торжественный въезд в Москву. Последовали обычные царские приемы и угощения посла с его свитой, а также переговоры с боярами. Но тщетно Карлейль добивался возвращения прежних привилегий английским купцам. После почти пятимесячного пребывания в Москве он отправился в Швецию и Данию, весьма недовольный русским правительством, и, в свою очередь, оставил по себе неблагоприятное впечатление по причине своей надменности и сварливости. Между прочим, он не принял обычных царских подарков, торжественно ему принесенных, и заставил нести их назад на том основании, что миссия его осталась безуспешной. Царь даже посылал в Лондон одного стольника (Дашкова) с жалобой к королю на поведение его посла. На сию жалобу Карлейль подал свои объяснения; тем дело и кончилось. Для нас посольство Карлейля замечательно в том отношении, что кто-то из его свиты сделал описание его пребывания в России. В этом описании находим много любопытных подробностей о виденных им русских краях, о царском дворе, московско-посольских обычаях и тому подобное. Оно принадлежит к числу ценных источников по русской истории XVII века. Спустя года три с половиной к Алексею Михайловичу от Карла II в качестве посланника явился кавалер Иван Гебдон (сын названного выше) с тем же ходатайством о возвращении торговых привилегий английским купцам и о высылке из России купцов голландских, но также безуспешно. А в 70-х годах Карл II, подобно Голландским штатам, отвечал отказом на просьбу Алексея Михайловича подать помощь полякам против турок, и вообще уклонялся от всякого вмешательства в политические дела Восточной Европы.

Наиболее частые сношения и пересылки происходили, конечно, с соседними государствами, Польшей и Швецией, вследствие возникавших иногда с ними войн и постоянных пограничных столкновений. Эти неприязненные шведо-польские отношения повели за собой некоторое сближение московского царя со знаменитым «великим курфирстом» Бранденбургским Фридрихом Вильгельмом; последний, с одной стороны, в качестве прусского герцога добивался полной независимости от Речи Посполитой, а с другой – должен был бороться со шведами, которые старались расширить свои владения на южном Балтийском побережье. В конце царствования Алексея Михайловича, когда шведы и бранденбуржцы вступили в решительную войну, великий курфюрст отправил в Москву своего посланника Скультета с предложением тесного союза; причем советовал царю воспользоваться обстоятельствами для обратного завоевания русских областей, прилежащих к Финскому заливу (1675 г.). Но московская дипломатия, руководимая Матвеевым, уклонилась от новой войны со Швецией. Вследствие опасности, грозившей от этой усилившейся в то время державы, Дания также искала сближения с Москвой, а преемники Христиана IV, кроме торговых сношений, вели дружественные пересылки с царем, стараясь при всяком удобном случае возбуждать его против Швеции. Во время нашей войны с нею был даже заключен род союза. Но, вопреки условию, датчане ранее нас прекратили войну. (Во всяком случае, в эту эпоху на почве балтийского вопроса ясно обозначилась будущая коалиция Руси, Дании и отчасти Польши против Швеции, то есть Великая Северная война.) С другим вассалом Польши, герцогом Курляндским Яковом, московское правительство в военное время по необходимости входило в частые сношения, требуя, чтобы он не давал помощи полякам ни людьми, ни съестными припасами, и даже склоняло его перейти под русскую зависимость. А герцог со своей стороны хлопотал, чтобы царь во время войны с поляками и шведами запретил своим войскам вторгаться в Курляндию.

Те же польско-шведские отношения, с прибавлением турецких, служили главным предметом для посольств, которыми менялись московский царь с римским, то есть австро-германским, императором. Ведя почти постоянную и тяжелую борьбу с Оттоманской державой, венский двор искал союзников и не раз обращался с этой целью в Москву. Во время нашей первой войны с поляками за Малороссию цесарь Фердинанд III вызвался быть посредником для примирения обеих сторон; для чего, как известно, приезжали в Россию его послы де Аллегретис и фон Лорбах. Но их участие в этом примирении было неискренним и для нас невыгодным; они, очевидно держали более сторону поляков, помогали им втянуть нас в войну со шведами и коварно поддерживали виды царя на избрание польским королем. Мало того, Фердинанд III в начале 1657 года, незадолго перед своей смертью, тайно посылал к Хмельницкому, убеждая его отстать от Москвы и предлагая помирить его с Польшей. Тем не менее преемник Фердинанда Леопольд I продолжал дружественные сношения с Алексеем Михайловичем и во время его второй войны с поляками отправил в Москву великое посольство с Августином Мейербергом во главе, чтобы предложить царю свое посредничество для примирения с Польшей и склонить его на подание помощи против Турции. Это посольство около года прожило в Москве (1661–1662) и уехало без успеха. Но оно было успешно в другом отношении, именно в историко-описательном. Вообще некоторые иностранные послы, приезжавшие в Россию, оставили после себя такие записки, которые служат любопытным источником для русской истории; в XVII веке наиболее ценные, после Олеария, принадлежат именно барону Мейербергу. Его «Путешествие в Россию» написано на латинском языке и снабжено многими рисунками, которые заключают виды русских городов и селений, церквей и разных построек, а также изображения лиц духовных, боярского и других сословий и так далее.

В 70-х годах, когда Польша подверглась большой опасности от турок, оживились и переговоры о союзе против них, и от Леопольда (в 1675 г.) прибыли в Москву великие послы Боттони и Гусман. Переговоры этих послов с боярами, главным образом с А.С. Матвеевым, окончились только одним предварительным трактатом.

Наши дипломатические сношения при Алексее Михайловиче столь расширились, что обнимали почти все западноевропейские страны. Так, из Москвы ездили посольства во Францию и Испанию (стольник Потемкин), в Венецию (стольник Чемоданов), во Флоренцию (дворянин Лихачов) и в Рим (майор Менезиус). Этими сношениями положено было начало участию России в политических делах целой Европы. Например, Москва пыталась, хотя и тщетно, заступиться за Голландские штаты перед Людовиком XIV. А на Востоке она имела дружеские пересылки с персидским шахом, особенно по делам торговым, и даже была попытка войти в сношения с Великим Моголом Индии. В конце этого царствования в Москве видим присутствие стольких иностранных агентов и послов, что составился почти целый дипломатический корпус, даже с присущими ему взаимными интригами и стараниями направлять в своих интересах московскую политику. Некоторые государства уже имели здесь постоянных резидентов, как, например, Дания (Магнус Гоэ, сильно интриговавший в пользу разрыва Москвы со Стокгольмом) и Польша (Павел Свидерский); а при польским дворе находился русский резидент (стольник Василий Тяпкин). Для своих заграничных посольств, пересылок, вербовок и покупок московское правительство пользовалось отчасти иноземцами, более или менее состоявшими в его службе. Таковы: Виниус, Марселис, фан Сведен, Гебдон, Менезиус, Спафарий и прочие. Но большей частью снаряжались посольства из коренных русских людей, которые таким образом получали возможность близко знакомиться с европейской культурой, хотя и были немало стеснены в своем заграничном образе жизни как строгими правительственными инструкциями, так и родными привычками и предрассудками, заставлявшими их на все смотреть с оригинальной или своеобразной точки зрения. В этом отношении любопытны их посольские отчеты или так называемые «статейные списки», дошедшие до нас в значительном количестве.

Посольские обычаи и церемонии в Москве при Алексее Михайловиче наблюдались те же самые, которые мы видели при Михаиле Федоровиче из описания Олеария. Те же медленные проезды под надзором пристава от границы до столицы, те же торжественные въезды и царские приемы и то же пребывание на посольском подворье под строгим присмотром московских приставов и стрелецкой стражи. А затем едва ли не главную заботу при дипломатических сношениях с иностранцами московских бояр в столице и русских посольств за границей составляло наблюдение полного царского титула в верительных и договорных грамотах. Особенно по сему поводу велики и часты были споры с поляками, которые по естественной неприязни к Москве старались умалять достоинство ее государя. Был со стороны поляков и другой повод для больших неудовольствий в Москве – это нередко появлявшиеся в Польше пасквили, то есть книги и брошюры, изрыгавшие всякую хулу на царя и на Московское государство. Московское правительство относилось к сим явлениям так строго, что иногда требовало от польского правительства жестоких наказаний и даже смертной казни для оскорбителей государевой чести; но при известной польской распущенности, конечно, такие требования оставались тщетными; зато сии оскорбления имели немалую долю значения в упорных войнах того времени Москвы с Польшей.

Чувствительно относясь к заграничным изданиям, трактующим о Московском государстве, русское правительство при Алексее I иногда принимало меры для того, чтобы с помощью печати опровергать распространенные там неверные известия о каком-либо событии. Так, после поражения под Чудновом и пленения В.Б. Шереметева за границей появились печатные листы, изображавшие это событие в преувеличенном виде и в освещении очень невыгодном для России. Получив уведомление о том от нашего резидента в Голландии иноземца Гебдона и предложение его напечатать опровержение, Ордин-Нащокин, конечно, доложил царю. К Гебдону вскоре было послано из приказа Тайных дел для напечатания и распространения за границей довольно правдивое изложение всего дела с указанием на измену Юрия Хмельницкого и на польское вероломство.

С великими державами московская дипломатия старалась держать себя на равной ноге, а от малых государств требовала самого почтительного отношения к его царскому величеству. Например, несмотря на дружественные пересылки с великим курфюрстом Бранденбургским Фридрихом Вильгельмом, Алексей Михайлович как-то остался недоволен его манерой держать себя и предписал своему посланнику (в 1656 г.), чтобы во время аудиенции курфюрст «противу царского именования и титула встал и шляпу снял и царскую грамоту принял бы стоя, без шляпы», в противном случае грамоты ему не отдавать и к руке не ходить. «А что мы, великий государь, – говорилось далее в наказе, – про курфюрста спрашиваем, сидя в шапке, и вам бы говорить, что мы, государь великий и преславный, и помазан от Бога, не только что посольства отправляем, но и в церковь Божию входим в шапке; а ему, курфюрсту, про нас, великого государя, и про нашу от Бога данную великую честь и говорить стыдно».

Московские чиновные люди, отправленные посланниками в иностранные государства и на посольские съезды, нередко держали себя там без должного достоинства, обнаруживали иногда грубость нравов, жадность к подаркам, пристрастие к крепким напиткам и тому подобное. Поэтому во вторую половину царствования в состав посольства часто помещались подьячие из приказа Тайных дел; на их обязанности лежало надзирать за поведением послов и по возвращении доносить обо всем государю. С подобной же целью таковые же подьячие вводились в походную канцелярию при воеводе, отправлявшемся на войну, чтобы смотреть, не будет ли он чинить притеснения и разные неправды ратным людям.

Любопытны происхождение и значение сего приказа Тайных дел, в котором сидел только дьяк с десятком подьячих и которым ведал сам царь непосредственно, то есть без участия бояр.

Летом 1654 года Алексей Михайлович, отправляясь в свой первый польский поход, по случаю начавшейся войны из-за Малой России, имел, конечно, при себе несколько дьяков и подьячих в качестве своей походной канцелярии. Эта канцелярия оказалась настолько удобной и удовлетворяющей правительственным потребностям царя, что оставалась при нем и после похода. Естественным путем, без всякого заранее составленного плана, она обратилась в постоянное учреждение, в постоянный приказ, лично и ревниво руководимый царем, не допускавшим в нем участия бояр. Так как он учредился в военное время, то первоначальные распоряжения, из него выходившие, относились по преимуществу к разным военным потребностям и лицам, то есть к движению и составу полков, снабжению боевыми и съестными припасами, назначению и поощрению воевод и тому подобное. Но потом сфера деятельности и компетенция приказа постепенно расширялись и охватили самые разнообразные предметы, относящиеся, однако, к ближайшим интересам и заботам царя; таковы: его личная переписка и личная касса, хозяйственные учреждения, постройки, некоторые заводы (соляные, железные, сафьянный), разные дворы (Аптекарский, Гранатный, Потешный), торговые операции, отыскание руд, раздача церковных книг, дела любимого Саввинского монастыря, царская благотворительность или раздача милостыни, дворцовый караул, дворцовые записи и тому подобное. Кроме того, Тайный приказ ведал и дела общего управления, но только в смысле надзора и руководства. Это ведение вызывалось обыкновенно обращенными к царю челобитными на разные несправедливости, злоупотребления и обиды со стороны правительственных учреждений и властных лиц; причем Тайный приказ не лишал самостоятельности эти учреждения и не мешал их деятельности, а скорее объединял их и подводил под общий царский контроль. Главным образом он надзирал дела военные и дипломатические, в особенности украинские, не нарушая компетенции приказов Разрядного, Посольского и Малороссийского. Само собой разумеется, что дела или события чрезвычайные подвергались по преимуществу расследованию и направлению из Тайного приказа, каковы дела о Никоне, расколоучителях и Стеньке Разине. Вообще это учреждение, заметно ограничившее некоторые старые привычки и притязания боярства, давало царю возможность постоянно и чувствительно проявлять в управлении всю полноту самодержавной власти. Оно свидетельствует о деятельном характере и правительственном усердии «Тишайшего» Алексея Михайловича. Оно так тесно было связано с его личностью, что существовало только в его царствование. Московские приказы занимали ряд особых зданий в Кремле; но Тайный приказ помещался в самом царском дворце, в верхнем этаже его, и, следовательно, находился у царя под рукой. Первым дьяком сего приказа, ведавшим его около десяти лет, был Дементий Башмаков, который пользовался любовью и доверием царя; он потом получил думное дьячество и переведен в Разрядный приказ. А в числе подьячих Тайного приказа встречаем известных впоследствии Семена (Сильвестра) Медведева и Федора Шакловито-го. Ведавший Тайным приказом дьяк был наделен правом подписывать за государя его распоряжения и указы; а потому носил звание «дьяка в государеве имени».

Существование сего, так сказать, личного приказа не мешало Алексею I также лично руководить исконным царским советом или синклитом, то есть Боярской думой. При нем в это высшее правительственное учреждение стекалось столько дел, особенно по докладам из приказов, что вместо прежних трех дней оно должно было заседать ежедневно утром и вечером, обыкновенно в Передней палате царского дворца. Государь часто присутствовал на заседаниях Думы, направлял ее деятельность и спрашивал ее мнение по тому или другому важному вопросу. К этому моменту относится известное место из записок московского подьячего Котошихина (бежавшего за границу в 1664 г.). «Кто из больших или меньших бояр поразумней, – говорит он, – тот свою мысль объявляет; а иные бояре, брады своя уставя, ничего не отвещают, потому что царь жалует многих в бояре не по разуму их, но по великой породе, и многие из них грамоте не ученые и нестудерованные». Но тут же подьячий сознается, что всегда сыщется кто-либо из бояр на разумный ответ. Заседания Думы даже и в царском присутствии оживлялись иногда спорами и нареканиями; так как Алексей Михайлович допускал их ради выяснения вопроса. Но он не любил пустословия и похвальбы и в таких случаях иногда в резкой форме проявлял свойственную ему вспыльчивость. Один иностранный посол (барон Мейерберг) в своем сочинении о России по сему поводу рассказывает следующий случай. В 1661 году во время второй польской войны, получив известие о поражении своей рати, царь рассуждал с Думой, как поправить дело. Тут царский тесть, то есть Илья Данилович Милославский, похвалился, что если ему дадут начальство над войском, то он самого польского короля приведет пленником в Москву. Алексей Михайлович вскипел гневом, обругал его бездельным хвастуном, никакими ратными подвигами не отличившимся. «Смеяться, что ли, ты вздумал надо мной? Пошел вон!» – закричал государь; после чего вскочил с места, собственноручно надавал тестю пощечин и пинков, вытолкал его из палаты и захлопнул за ним дверь.

В делах интимных или в вопросах особой важности, прежде нежели такой вопрос отдавался на обсуждение целой Думы, Алексей I, подобно своим предшественникам, собирал у себя в комнате (т. е. в кабинете) малую или ближнюю Думу из наиболее близких бояр и советников. Подобную же малую Думу для занятия текущими делами государь обыкновенно имел при себе во время своих нередких отлучек из Москвы, то есть во время пребывания в загородных местах или на «походах» (поездках). Свои правительственные заботы и занятия он даже не прекращал в церкви, так что за обедней в менее торжественные минуты он выслушивал доклады бояр и делал соответственные распоряжения[40].

X

Двор, второй брак и сотрудники Алексея I

Дворцы Кремлевский и Коломенский. – Соколиная охота и переписка с Матюшкиным. – Придворные забавы и аскетическое направление. – Иноземное влияние и А.С. Матвеев. – Царские смотрины невест. – Наталья Кирилловна Нарышкина. – Неудачная против нее интрига. – Начало театра в Москве. – Библейские сюжеты. – Переводная и придворная литература. – Патриарх Иоаким и царский духовник. – Важнейшие гражданские и военные деятели. – Князья Долгорукий и Одоевский. – Шереметевы. – Хитрово и Ртищев. – Непрочное положение Матвеева. – Наследник престола. – Безвременная кончина Алексея Михайловича. – Его личность и значение. – Котошихин и его сочинение о России. – Крижанич в Москве и Сибири. – Его сочинения и стремления

Трудами Алексея I московский самодержавный строй получил, можно сказать, свою полную обработку не только в отношении внутренней, или чисто правительственной, стороны, но также и в отношении внешней, или обрядовой и обстановочной. При наследованной от предков умеренности, бережливости и набожном смирении этот царь наследовал от своих предшественников также любовь к пышной обрядности и наружному благолепию. Довольно скромный в своем семейном быту, царь являлся во всем блеске своего сана при торжественных случаях, главное, при своих выходах на большие праздники, а также при приеме и угощении чужеземных посольств. Иностранные очевидцы все более или менее свидетельствуют о великой пышности и роскоши московского двора, о многочисленности и нарядности придворного люда, о богатстве утвари, чрезвычайном обилии всевозможных яств и напитков и тому подобном.

Вся эта роскошь, конечно, требовала соответственных дворцовых палат и покоев.

Уже Михаил Федорович, как мы знаем, при своей любви к строительству успел возобновить старый Кремлевский дворец и значительно расширить его новыми постройками, сообразно с увеличением своей собственной семьи. Алексею Михайловичу поэтому пришлось только прибавить немногие новые здания или заново перестроить и украсить прежние; таковы, например, столовая изба, постельные хоромы и прочие. Вместе с тем поправлялись, переделывались и вновь украшались расположенные в верхнем ярусе дворца домовые или сенные церкви царя, царицы, царевичей и царевен. Из них особенно известен храм во имя Нерукотворенного Спасова образа, возведенный при Алексее на степень соборного. Площадка, отделявшая его от теремных покоев со стороны лестницы, ведшая вниз на Постельное крыльцо, теперь ограждена золотой решеткой; отчего и сама церковь получила название «Спас, что за золотой решеткой». Сия последняя была, собственно, медная вызолоченная; а слита (в 1670 г.) из тех медных денег, которые, как известно, были выпущены в непомерном количестве и произвели смуту в народе. В отношении дворцовых зданий время Алексея Михайловича замечательно не столько строительством, сколько их внутренним украшением, в котором главное место занимали живопись, фигурная немецкая резьба по дереву, обои из золоченой кожи или из дорогих тканей. В расписании стен участвовали царские иконописцы, со знаменитым Симоном Ушаковым во главе; между прочим, они возобновили стенное расписание Грановитой палаты. Вообще в украшениях дворцовых в это время проявилось заметное влияние западных и отчасти польских образцов. Алексей Михайлович во время своих походов в первую польскую войну лично познакомился с бытом и искусством польских или, собственно, западнорусских больших городов, получил к нему вкус и потом стал вызывать оттуда художников и ремесленников для украшения своих дворцов. Так, в помянутой столовой избе, построенной иностранцем инженером и полковником Густавом Декенпином, на подволоке (плафоне) западнорусскими живописцами было написано звездочетное небесное движение, то есть небесные светила и двенадцать знаков зодиака, звезды и так далее.

Кремлевский царский дворец составился из разных строений и пристроек, возникших в разное время; а потому представлял пеструю группу зданий, соединенных между собой крытыми сенями и открытыми переходами, балконами, площадками и тому подобное. Он был кирпичный, но сохранял характер обычных русских деревянных построек или клетей с нижними этажами, или «подклетями»; хотя последние были уже со сводчатыми потолками. По тому же типу строились и загородные деревянные дворцы. Самым известным, самым нарядным из них является Коломенский дворец, созданный Алексеем Михайловичем и служивший любимым его летним местопребыванием.

Дворцовое село Коломенское, расположенное на возвышенном берегу Москвы-реки, в семи верстах от столицы, отличалось красивым местоположением. Там в первой половине XVI века Василием III построен каменный храм Вознесения; рядом с ним существовали царские хоромы. Михаил Федорович их обновил. Но Алексей Михайлович решил выстроить здесь новый, более обширный дворец для себя и своей многочисленной семьи и богато его украсить. Постройка его началась в 1667 году, а окончилась в 1671-м. Она была совершена лучшими мастерами плотничного и резного дела. Частью эти мастера были белорусы, работавшие у Никона в Воскресенском монастыре. Из того же монастыря были взяты какие-то две книги с гравюрами (вероятно, немецкие), которые служили в числе образцов для разных украшений, каковы: «гзымзы», подзоры, карнизы, оконные и дверные наличники, точеные столбики и балясы для окон и перил на гульбищах (балконах) и лестницах. Разнообразные кровли, то двускатные, то кубом, бочкой, шатром и тому подобным, делались из деревянной чешуи, окрашенной в зелень, и венчались наверху медным золоченым гребнем или жестяными прапорцами (флюгерами) и орлами. Внутри стены и потолки (подволоки) расписывались царскими иконописцами, с тем же Симоном Ушаковым во главе; кроме того, из Персии был вызван особый живописец, какой-то армянин Салтанов. Наряду со священными изображениями из Ветхого и Нового Завета, образами святых и мучеников, тут были и картины исторические, например из истории Александра Македонского. А подле царского трона были устроены львы с таким механизмом, который производил рыкание (наподобие того, что было в Византии). Кроме палат собственно царских, тут были особые покои для царевичей и царевен. Вся эта группа покоев разной величины и вида ярко раскрашенных, обильно снабженных позолотой и всякими затейливыми орнаментами, вполне соответствовала русскому вкусу и пленяла даже глаз иностранцев. Так, один иностранец (Рей-тенфельс), видевший Коломенский дворец в начале 70-х годов XVII столетия, говорит, что он походил на красивую игрушку. А знаменитый ученый монах Симеон Полоцкий воспел красоту сего дворца своими тяжелыми стихами или виршами, причем называет его осьмым чудом света («Семь дивных вещей древний мир читаше. Осьмый див сей дом время имать наше»). Из окон дворца расстилался широкий кругозор на текущую мимо Москву-реку, зеленые луга, соседние селения и монастыри и на самую столицу. По отношению к Москве эта загородная резиденция имела почти то же значение, какое к Парижу имел Версальский дворец, создаваемый современником Алексея Людовиком XIV.

Не один Коломенский дворец пользовался заботами Алексея I, и другие подмосковные царские хоромы были при нем или обновлены, или вновь построены. А в селе Измайлове вместе с дворцом возведены многочисленные хозяйственные постройки; домовитый царь завел здесь не только образцовую пашню, но также садоводство, пчеловодство, льноводство, даже развел виноград и шелковичные или тутовые деревья. Но Коломенское местопребывание всегда оставалось наиболее любимым. Оно привлекало царя в особенности своими поемными лугами, на которых весной во время половодья появлялись многочисленные стаи всяких перелетных птиц, представлявшие обширное поприще для соколиной охоты.

Охота с ловчими птицами издревле составляла обычную забаву владетельных особ и в Европе, и в Азии. Древние русские князья, хотя любили более трудную или опасную охоту на зверей и вообще диких животных, однако держали также ловчих соколов и кречетов, добывать которых посылали в девственные леса, на озера и реки Печерского, Пермского и Югорского края. В период царский соколиная охота заняла видное место как летняя потеха государей и получила особое устроение или ведомство, с ловчим или сокольничим во главе. Но никто из московских государей не был так страстно привязан с самых юных лет к этой забаве, как Алексей Михайлович. Возможно, что на раннее развитие этой страсти повлиял дядька его Б.И. Морозов, бывший знатоком и любителем соколиной охоты, как это можно заключить из приведенного выше известия (Олеария) о Голштинском посольстве в Москве. До каких размеров простиралось при Алексее Михайловиче придворное Соколиное ведомство, можно судить по тому, что в одном Потешном дворце под Москвой жило до сотни сокольников с их помощниками, а число царских ловчих птиц доходило иногда до 3000, за которыми царские помытчики ездили в отдаленные края Северо-Восточной России и Западной Сибири. Лучших кречетов царь посылал в подарок иностранным государям; особенно ценился такой подарок в Персии при шахском дворе. На окрестных коломенских лугах и болотах водилось много дичи (лебеди, гуси, утки, журавли и пр.), на которую в особенности царь пускал своих ловчих птиц.

Но охотился он с соколами и в других своих подмосковных селах, каковы: Преображенское, Семеновское, Покровское, Измайлово, Воробьево, Алексеевское, Соколово, Хорошово и прочие.

Ведомство соколиное подчинено было приказу Тайных дел, то есть собственной царской канцелярии. Во главе сего ведомства был поставлен родственник царя по матери и сверстник по воспитанию стольник и ловчий Афанасий Иванович Матюшкин, пожалованный потом в думные дворяне. Это был, очевидно, человек также до страсти преданный сему делу. Из дошедшей до нас переписки царя с Матюшкиным раскрывается самое дружеское отношение первого ко второму и нежная заботливость о ловчих птицах, об их содержании, дрессировке и об их здоровье. В случае болезни особенно любимых соколов и кречетов царь обнаруживал беспокойство и даже напускал на себя суровость. «А будет вашим небрежением, – пишет царь Матюшкину и под сокольничему Петру Хомякову (из Калязина от 11 июня 1650 г.), – Адар, или Мурат, или Булат, или Стреляй, или Лихач, или Салтан умрут, то вы меня и не встречайте, а сокольников всех велю кнутом перепороть; а если убережете, то вас милостиво пожалую, а сокольников также пожалую».

Иногда царь извещает своего ловчего о том, как он «ходил тешиться с челигами» и какие подвиги совершали при нем или без него его любимые кречеты. «Во вторник нынешние недели, – читаем мы в письме из села Покровского, – за Сретенскими воротами при нас же великом государе Парфеньевы статьи кречет Бердяй добыл коршака, и ставок было с 15 и добывал добре добро и хотко. Да нынешней же недели в пятницу из утра в 3 часу без нас великого государя добыл красной кречет Гамаюн коршака промеж Сущова и рощи, что к Напрудному, при стольнике нашем князе Юрье Ромодановском; а добывал в великом верху долгое время, и збил с верху и коршак побежал наутек к роще и хотел увалитца от славного Гамаюна кречета добычи, и не допуская до рощи добыл ево с верхней ставки; а в добыче было ставок с 30» и так далее. В том же письме царь извещал, что пропавший было челига Хорьяк пойман на Рязани; «привез во вторник к вечеру нынешняя недели сын боярский, весь (т. е. челига) цел и здоров». «Вы теряете, а мы сыскиваем», – с явным удовольствием прибавляет Тишайший.

В 50-х годах XVII столетия Алексей Михайлович велел написать даже особое, составленное при его личном участии, руководство для сокольников, названное «Урядник, или Новое уложение и устроение чина сокольничья пути». Тут главным образом установлены обряды, с которыми вступали в должность нововыбранные из рядовых в начальные сокольники, вручение им знаков их достоинства, распределение между ними кречетов и челиг (кречатьих или сокольих самцов) и тому подобное. На этой книге царь собственноручно приписал нравоучение или свой взгляд на забаву: «Делу время, и потехе час». Сокольники имели особое нарядное одеяние, а именно: цветной суконный кафтан, с золотыми или серебряными нашивками, желтые сапоги, большие узорные рукавицы, а у начальных людей горностайная шапка.

Какой таинственностью и какими церемониями была окружена царская соколиная охота, показывает случай, приведенный в описании императорского посольства (Мейербергом), относящийся к 1662 году. Посольство желало посмотреть на царских кречетов и срисовать их; но долго не могло этого добиться. Вдруг раз на Масленице явился в его помещение царский сокольник с несколькими товарищами в своих нарядных одеяниях; у каждого из них на правой руке, облеченной в богатую с золотым шитьем перчатку, сидело по кречету с шелковым клобучком на головах и с золотым шнурком, привязанным за левую лапку. Пристав торжественно объявил, что великий государь из любви к своему брату императору Леопольду прислал напоказ его послам шесть своих лучших кречетов. На вопрос послов, где такие птицы добываются, сокольничий сухо ответил: «Во владениях нашего великого государя». Иноземцам при этом удалось срисовать одного кречета.

В упомянутой выше переписке Алексея Михайловича с Матюшкиным встречаются иногда любопытные черты, характеризующие личность Тишайшего царя. Так, в одном письме, очевидно из загородного пребывания, он «извещает» своего любимого ловчего, что каждое утро забавляется купанием своих стольников в пруде; кто из них не поспеет к смотру, того и купает, а после купания жалует, зовет к своему столу; иные стольники сознаются, что нарочно не поспевают, чтобы воспользоваться царским угощением.

Соколиная охота, которою «тешил» себя государь, приходилась на летнее или, собственно, весеннее время; а зимой производилась звериная и псовая охота, на лесных и полевых зверей, каковы: волки, лоси и особенно медведи. Была в обычае при дворе и старая русская «медвежья потеха», которая состояла или в травле медведя собаками, или в единоборстве с ним человека, вооруженного рогатиной, или в комичном представлении ученых медведей. Рядом с сими забавами, происходившими на вольном воздухе, существовали потехи комнатные, имевшие общерусский, народный характер. Сюда относятся шуты и дураки, потешавшие и глупыми, и остроумными выходками своими. В Древней Руси шуты и карлы составляли принадлежность каждого знатного или богатого дома, и естественно, что в государевом дворце они были особенно многочисленны; даже почти у каждой царевны была своя дура. Затем идут бахари, или сказочники, домрачеи и гусельники, то есть мастера играть на домре и гуслях, органщики, цимбалисты, разного рода «веселые», или скоморохи; с помощью их устраивались во дворце увеселения с плясками и музыкой. Были также и канатные плясуны, из немцев и их русских учеников. Все эти дворцовые увеселения и принадлежавшие к ним лица ведались особою «потешною палатою», получали определенный корм и жалованье. Михаил Федорович, очевидно, любил комнатные забавы, и при нем содержалось во дворце большое количество всякого рода потешников; хотя высшее духовенство русское издавна неодобрительно смотрело на подобные народные потехи, наследованные еще от языческих времен. Но в последние годы Михайлова царствования, омраченные болезнями и другими огорчениями, эти забавы отошли на задний план. А его наследник молодой царь Алексей при своей особой набожности мало показывал расположения к означенным забавам. Мы видели, что на его свадьбе в 1648 году вместо труб органов и скоморошьих потех слышалось только стройное пение церковных стихов и триодей. В том же году вышел даже царский указ, направленный против скоморохов и народных игрищ «бесовских», а маски и музыкальные инструменты, то есть гусли, домры, сурны, гудки, повелевалось отбирать и жечь. В патриаршество Никона эти суровые меры были повторены и еще усилены. По свидетельству иностранца (Олеария), он даже велел собрать в Москве музыкальные инструменты; ими нагрузили пять возов и сожгли за Москвой-рекой на так называемом Болоте. Только у немцев их не отбирали, да еще у их друга и покровителя боярина Никиты Ивановича Романова, как царского двоюродного дяди. Из дворцовых потешников Алексей Михайлович, однако, пощадил бахарей; только при нем они получают несколько иной характер, называются то «нищие», то «верховые богомольцы»; по свидетельству другого иноземца (врача Коллинса), это были старцы, и даже столетние, и царь в долгие зимние вечера очень любил слушать их рассказы о старине[41].

В последнюю эпоху сего царствования, после падения Никона и особенно после кончины весьма набожной царицы Марьи Ильиничны, аскетическое направление при дворе заметно ослабело, а иноземное влияние усилилось. Между прочим, в числе комнатных развлечений видим шахматную игру. Появляется и небывалая дотоле царская забава: театр, устроенный по европейскому образцу. Это нововведение и вообще перемена в направлении совершились не без связи со вторым браком Алексея Михайловича и с усилившимся придворным значением Артамона Сергеевича Матвеева.

Происходя из мелкого дворянства, сын дьяка, Артамон мальчиком попал в число тех придворных жильцов, которые воспитывались вместе с наследником престола, царевичем Алексеем Михайловичем. Здесь началось их сближение. Матвеев на несколько лет был старше царевича и сумел приобрести его особое расположение. Раннее знакомство с придворным бытом, с его борьбой разных честолюбий и местническими счетами развило в даровитом молодом человеке умение держать себя скромно, почтительно относиться к знатным людям и не задевать их обычной боярской спеси. Когда наступило царствование Алексея, Матвеев, очевидно, не злоупотреблял его расположением, чтобы выдвинуться по служебной лестнице и стать кому-либо поперек дороги. Мы долгое время видим его в звании стрелецкого головы, а потом полковника и вместе стольника. В этом звании он участвует почти во всех главных походах того времени, а также исполняет разнообразные поручения своего царственного друга, преимущественно поручения военнодипломатические, направленные в Литву и Малороссию. Особенно часты были посылки его к Богдану Хмельницкому и к преемникам сего последнего. Мы встречаем его участником почти всех важнейших событий, сопровождавших как присоединение Украйны, так и последующую за нее борьбу. Добрый нравом и ласковый в обхождении, Артамон сумел приобрести также любовь своих подчиненных. Известно по этому поводу предание о том, что когда он начал строить себе новый дом и был недостаток в камне для фундамента, то стрельцы его полка привезли ему камни, снятые ими с могил своих родных. В Малороссии он также сумел заслужить общее расположение и завязать деловые сношения со многими лицами из казацкой старшины и духовенства. Конечно, никто лучше его не был ознакомлен с положением дел на Украйне; а потому, естественно, когда пошатнулось доверие царя к Ордину-Нащоки-ну, то приказ Малой России в апреле 1669 года был поручен именно Матвееву после его возвращения с Глуховской рады, на которой он был номинально товарищем у царского посла князя Григория Григорьевича Ромодановского, а в действительности его руководителем и душой всего дела.

Во время своего управления Малороссийским приказом Артамон Сергеевич обратил особое внимание на доставку продовольствия московским ратным людям, стоявшим гарнизонами в украинских городах. Доставка хлеба производилась частью на судах по рекам, частью на подводах, которые собирались иногда силой с местных жителей. Эта подводная повинность для хлебных обозов, а также для частых послов и гонцов из Москвы или в Москву вела к постоянным столкновениям и вызывала горькие жалобы украинского населения на обиды от московских ратных людей и казацкой старшины. Матвеев вместо доставки продовольствия натурой ввел посылку денег для покупки его на месте; а взаимные пересылки Москвы с У крайней ограничил самыми важными делами и значительно уменьшил свиту послов и гонцов вообще.

Тесная связь украинских дел с дипломатическими отношениями к западным соседям и необходимость согласовать с ними политику не позволяли на долгое время разделять приказ Малороссийский от Посольского, и потому в феврале 1671 года они были вновь объединены под управлением одного лица, то есть Матвееву велено было ведать и Посольским приказом, с предварительным производством его в думные дворяне.

Этими двумя приказами не ограничивалась деятельность Артамона Сергеевича в ту эпоху. Он ведал, кроме того, приказы Стрелецкий, Казанский, Монетный двор и некоторые другие учреждения. А главное, он был ближайшим советником и другом царя, который свою погребность в сердечных отношениях сосредоточил теперь по преимуществу на нем. Об этих отношениях красноречиво свидетельствуют письма к нему Алексея Михайловича, в которых он называет его «друг мой, Сергеевич». В одном письме говорилось следующее: «Приезжай поскорей; мои дети осиротели без тебя; мне не с кем посоветоваться». На сей раз дружба, привязанность и доверие царя обратились на человека вполне их достойного и едва ли способного ими злоупотреблять. По отзыву иностранных наблюдателей, посещавших Россию в какой-либо посольской свите, Артамон Матвеев своим умом, способностями (и едва ли не образованием) превосходил всех других царских вельмож. Никон также был очень умен и даровит; но сделался невыносим для царя и бояр по своему строптивому нраву и безмерному честолюбию. Матвеев, напротив, с твердостью характера и служебным усердием умел соединить добрый нрав и мягкое, приветливое обращение. Не находим мы также в нем обычной черты того времени: постоянного напоминания о своих заслугах и выпрашивания себе вотчин, жалованья и всяких богатых милостей. Будучи другом царя, он даже не заседал в Царской думе; только после долгого пребывания в скромном звании стольника, уже состоя во главе нескольких приказов, он получил наконец чин думного дворянина, то есть вступил в низший разряд думных людей. Как представитель внешней политики в последнюю эпоху царствования, Матвеев постоянное и главное внимание обращал на малороссийские дела и польско-русские отношения и твердо сохранял мир со Швецией, не поддаваясь на усердные подговоры ее противников, в особенности Бранденбурга и Дании.

Часто посещая западнорусские и польские края, находясь в постоянном общении с умными, учеными людьми, особенно из западнорусского духовенства, наблюдательный, восприимчивый Матвеев приобрел большие и разнообразные познания и естественно проникся уважением к европейской образованности вообще, так что явился одним из передовых западников допетровской Руси. Это уважение, однако, не мешало ему сохранить чисто русское чувство и понимание. Подобно Ордину-Нащокину, он постарался дать хорошее образование своему сыну, но вверил его не польским пленникам, а православному белорусскому шляхтичу (Подборскому) и также православному ученому иноземцу, известному Николаю Спафарию, служившему переводчиком у него в Посольском приказе. Оставаясь вполне русским человеком, Матвеев допустил в своем домашнем быту некоторые черты, взятые от западнорусской и польской знати. Между прочим, он завел у себя музыкальный оркестр, который был набран из дворовых людей, обученных немцами. Его дом, находившийся в Белом городе за Неглинной, выдавался своей изящной архитектурой, по словам иностранного очевидца.

В связи с влиятельным придворным положением Матвеева и его дружескими отношениями к царю совершилась вторая женитьба Алексея Михайловича, еще более укрепившая эти отношения.

26 февраля 1669 года царица Марья Ильинична разрешилась от бремени дочерью Евдокией. Роды, по-видимому, были неблагополучны. Спустя два дня новорожденная царевна скончалась; а вслед за ней, 4 марта, скончалась и царица, уже заметно хворавшая за последние годы. Она отличалась большой набожностью и делами благотворения, но, очевидно, не пользовалась особым влиянием на своего царственного супруга. Еще к большему огорчению царя, спустя три с половиной месяца за царицей последовал в могилу их четырехлетний сын Симеон. Находясь в полном расцвете сил, имея только 40 лет от роду, Алексей Михайлович, естественно, не желал оставаться вдовцом. Уже осенью того же года в Москву собраны были самые красивые девицы средних и высших сословий государства. Часть девиц, имевшая в столице родственников, у них и поселилась; а другая часть размещена в дворцовых хоромах. Начались царские смотрины; производились они по группам в назлаченные дни. Нам известны имена 70 таких девиц, которые большей частью двукратно являлись для царского выбора с ноября 1669 года до мая 1670-го. Наиболее понравившиеся, в ожидании окончательного решения, взяты были в Верх, то есть в царский дворец, конечно, на его женскую половину, где обитали сестры и дочери государя. В числе таких, выделенных из общего числа, находилась родственница А.С. Матвеева Наталья Кирилловна, дочь простого тарусского дворянина Кириллы Полуектовича Нарышкина, некоторое время состоявшего на службе в Смоленске в качестве стрелецкого головы. По поводу незнатности ее рода впоследствии враги Нарышкиных выражались о Наталье Кирилловне, будто когда она в Смоленске была, то в лаптях ходила. Есть основание предполагать, что Алексей Михайлович еще ранее видел ее, посещая иногда запросто своего друга Артамона, в семье которого она воспитывалась, и весьма вероятно, что царь уже был неравнодушен к высокой, стройной, миловидной и веселонравной смуглянке с черными глазами, звонким голосом и приятными манерами. А потому возможно, что и самый сбор девиц был произведен ради соблюдения обычая, и не без совета самого Матвеева, опасавшегося слишком явным нарушением сего обычая возбудить еще большую зависть к своему придворному значению; так как вместе с женитьбой царя на его родственнице, естественно, увеличивалось и это значение.

Со стороны завистников вскоре обнаружилась интрига, пытавшаяся расстроить брак с Нарышкиной и напомнившая попытки, которые удались против Хлоповой и Всеволожской.

Главной соперницей Натальи явилась некая Авдотья Ивановна Беляева, которую взяли в Верх из Вознесенского монастыря, где она пребывала у одной старицы, ее двоюродной бабки. Дядя ее какой-то Иван Шихирев неосторожно начал говорить своим знакомым о счастье племянницы, распуская при сем ложный слух, будто «Нарышкина свезена» с Верху. Мало того, так как предварительно смотревший девицу Беляеву боярин и дворецкий Богдан Матвеевич Хитрово нашел, что у нее руки худы, то Шихирев начал хлопотать о покровительстве для нее у придворных докторов; ибо здоровье девиц при выборе играло очень важную роль, а следовательно, голос докторов имел почти решающее значение. Обращался Шихирев и к царскому духовнику благовещенскому протопопу Андрею Савиновичу.

22 апреля во дворце одним истопником найдены были два подметных письма и представлены Богдану Матвеевичу Хитрово, который тотчас доложил их государю. Эти письма, сколько можно догадываться, заключали в себе какие-то измышления, которые должны были повредить Нарышкиной, а следовательно, принести пользу Беляевой. Алексей Михайлович сильно разгневался на такое небывалое прежде воровство, чтобы подметывать столь непристойные письма в государевых хоромах, и велел произвести строжайшее следствие. Тут сделались известными приведенные сейчас слова и действия Шихирева. На дворе у него нашли еще подозрительные травы. Его обвинили в подметных письмах и подвергли пыткам; но несчастный стоял на том, что в сочинении этих писем он невиновен. Тогда стали разыскивать по приказам, сличая почерки дьяков и подьячих с означенными письмами. Но и здесь виновника не открыли. Наконец, на Постельном крыльце собрали всех наличных служилых людей, показывали им воровские письма и сказали государев указ, чтобы они «всякими мерами сыскивали» виновника, обещая большие награды тому, кто найдет и обличит вора. Но все эти меры оказались напрасными: истинные виновники остались неизвестны.

Беспокойство и тревоги, произведенные сими розысками и вообще царскими смотринами, возбудили недовольство среди служилых людей. Один из них, Кокорев, не скрываясь, говорил: «Лучше бы (дворяне) своих девиц в воду пересажали, нежели их в Верх к смотру привозили»; слова его довели до сведения государя. Может быть, в этих словах сказалось и неудовольствие вообще на самый сбор девиц, когда выбор царский был уже предрешен заранее; о чем наконец догадались по ходу дела и особенно по той горячности, с какою царь отнесся к попытке набросить тень на его избранницу. Относительно главного виновника историк может только оставить в подозрении того же Б.М. Хитрово. Это был один из любимцев и приближенных государя, который, конечно, не желал еще большего возвышения своего соперника по влиянию на царя. Едва ли можно объяснить случайностью, что письма были представлены именно Богдану Хитрово, а им государю. Известно также, что на них стояла надпись: «Артамошка»; отсюда ясно, против кого они были направлены. А розыск, учиненный над Шихиревым, вероятно, послужил для отвода глаз, так как с самого начала из царского гнева видно было, что интрига не удалась и что сердце Алексея Михайловича уже было отдано Наталье Кирилловне.

Произведенные сей интригой смущения и передряги, однако, замедлили брак на несколько месяцев. Государеву свадьбу сыграли только 22 января 1671 года, со всей царской пышностью и с соблюдением обычных обрядов. Венчание, происходившее в соборном Успенском храме, совершал духовник государя благовещенский протопоп Андрей Савинович Постников. Государь был одет при сем в белую суконную ферязь на соболях; а его бархатную двоеморхую шапку держал один из стольников (А.С. Шеин). За венчанием следовали роскошные пиры для бояр и всяких чинов людей, объявленные «без мест». Посажеными отцом и матерью были боярин князь Никита Иванович Одоевский с супругой Авдотьей Федоровной, а тысяцким грузинский царевич Николай Давидович; в числе сидячих бояр и боярынь находились со своими женами царевичи касимовский Василий Арасланович и сибирские два брата, Алексей и Петр Алексеевичи. Меж тем как в числе гостей-бояр находился старый дипломат боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, его преемник думный дворянин А.С. Матвеев был товарищем боярина князя И.А. Воротынского у сенника (т. е. спальни новобрачных) – место скромное, но важное для предупреждения какой-либо интриги со стороны недоброжелателей молодой царицы и его собственных. А супруга его Авдотья Григорьевна и, по мужу Федору Полуектовичу, тетка Натальи Кирилловны Авдотья Петровна находились в числе комнатных боярынь новобрачной царицы и, конечно, также зорко охраняли ее спокойствие и безопасность.

30 мая следующего, 1672 года Наталья Кирилловна родила сына Петра. Алексей Михайлович был очень обрадован и праздновал это событие большими пирами и милостями; между прочим, Матвеев вместе с отцом молодой царицы получил сан окольничего. Новорожденный царевич был окрещен в Чудове монастыре, где обедню служил архимандрит Иоаким совместно с царским духовником Андреем. Восприемниками были наследник престола царевич Федор Алексеевич и сестра государева царевна Ирина Михайловна. Мамкой к младенцу Петру приставлена боярыня княгиня Ульяна Ивановна, вдова князя Ивана Васильевича Голицына.

В том же году дворцовые записи впервые упоминают, что в селе Преображенском «тешили великого государя» иноземцы комедийным действом. Знакомство с театральными представлениями получалось при московском дворе двумя путями. Во-первых, русские послы, бывавшие при польском и западноевропейских дворах, рассказывали о виденных ими театральных потехах. Особенно в этом отношении любопытен статейный список дворянина Лихачёва, который в 1660 году был послом во Флоренции и в числе виденных им диковинок описал театральные представления, дававшиеся при герцогском дворе. Во-вторых, присоединение Малороссии, как известно, повело к более близкому знакомству москвичей с образованностью Киевской украйны, усвоившей многие черты польской и вообще западноевропейской культуры, в том числе и театральные зрелища. Таковые зрелища были в обычае, например, в Киево-Могилянской академии. Меж тем как в Италии и вообще в Западной Европе театр уже принимал характер светской драмы или комедии, в Польше и в Киевской Руси он продолжал оставаться подобием средневековых мистерий и брал свое содержание преимущественно из библейских, хотя бы и апокрифических, повествований. В этом виде он перешел и в Москву на придворную сцену.

Молодая царица Наталья, по всем данным, была веселого нрава и охотно предавалась разным забавам; а сильно любивший ее царь старался ей угождать. А.С. Матвеев, как самый приближенный к ним вельможа и притом почитатель европейских обычаев, по всей вероятности, оказал главное влияние при заведении театра, о котором он мог иметь подробные сведения уже в качестве начальника как Посольского, так и Малороссийского приказов. Ему и было поручено царем устройство всего этого предприятия. Благочестивый государь предварительно заручился разрешением своего духовника протопопа Андрея: на вопрос, можно ли немцам играть комедию во дворце, духовник сослался на пример византийских императоров, которые забавлялись театральными зрелищами. Да и само библейское наставительное содержание сих зрелищ не противоречило введению их при строго православном дворе. В Московской Руси среди торжественных церковных обрядов уже существовал один, который, хотя и в сокращенном виде, являлся подобием средневековых мистерий, именно так называемое «Пещное действо»; оно в лицах представляло повествование из книги пророка Даниила о трех отроках, вверженных в огненную пещь повелением Навуходоносора. Этот обряд, конечно заимствованный из Византии, совершался только в тех городах, где были архиерейские кафедры, архиерейское служение. Перед Святками в субботу во время заутрени посреди церкви ставили легкую переносную храмину, которая озарялась зажженной плаунь-травой и должна была изображать вавилонскую пылающую печь. Три отрока, выбираемые, вероятно, из архиерейского хора, в стихарях и с венцами на головах вводились в нее двумя так называемыми халдеями, одетыми в соответствующее платье. Деревянная резная фигура, представлявшая ангела, посланного Господом, спускалась в пещь; отроки оставались невредимы, а халдеи, как бы опаленные огнем, падали ниц. Все это действо сопровождалось разговором между отроками и халдеями и пением священных псалмов.

Среди иноземцев, подчиненных Посольскому приказу, находился пастор лютеранской церкви в Новонемецкой слободе магистр Иоганн Готфрид Грегори, очевидно хорошо ознакомившийся с театральным делом еще в бытность на родине, то есть в Германии. Ему-то, конечно по указанию Матвеева, и дан был 4 июня 1672 года царский указ «учинить комедию, а на комедии действовать из Библии книгу Эсфирь и для того действа устроить хоромину вновь». Такая хоромина была построена в селе Преображенском; расходы на нее отнесены на счет двух приказов, Володимирской и Галицкой четей, которые тогда находились также в ведении Артамона Матвеева. Комедийная труппа для сего придворного театра в несколько десятков человек была набрана из детей подьячих и посадских и отдана в ученье пастору Грегори; он обучал их, по-видимому, с помощью некоторых заезжих в Москву или уже проживавших здесь немецких актеров. Театральные пьесы переводились в Посольском приказе с немецкого языка, а может быть, и с польского. Первые представления даны были в Преображенском; а затем устроена такая же комедийная палата при Кремлевском дворце, в бывших хоромах боярина Милославского, получивших поэтому название Потешного дворца. Смотря по местопребыванию царя, представления давались то там, то здесь. Действия перемежались танцами и песнями немецких фигляров и немецким музыкальным оркестром, в котором участвовали помянутые выше дворовые А.С. Матвеева. Царь сидел перед сценой на особой скамье; бояре и вообще ближние люди, которых он призывал, стояли; а царица с царским семейством смотрела из ложи, защищенной решетчатой перегородкой.

По всей вероятности, не случайно первой пьесой на придворной сцене была поставлена, и не один раз, комедия, которая имела своим содержанием известный библейский рассказ, относившийся к царю Персидскому (Артаксерксу), его супруге Эсфири, к ее дяде Мардохею и первому вельможе Аману. В этой пьесе современники легко могли приравнивать роли главных действующих лиц к недавним событиям и интригам, происходившим при московском дворе, по поводу второго государева брака. Роль Эсфири напоминала положение Натальи Кирилловны, Мардохей – Матвеева, Аман – Богдана Хитрово. За сей пьесой последовал ряд других подобных, то есть с библейскими сюжетами, каковы: «Юдифь», «Товия Младший», комедии о Прекрасном Иосифе, о царе Навуходоносоре и трех отроках, о Блудном сыне, о царе Давиде и Соломоне; диалог «Алексей Божий человек», сочиненный в честь Алексея Михайловича, и так далее. В переводе и в сочинении этих пьес принимал деятельное участие придворный проповедник и наставник знаменитый иеромонах Симеон Полоцкий. Его перу принадлежат именно комедии о Навуходоносоре и Блудном сыне.

Притом, как бывший студент Киево-Могилянской коллегии, он обладал опытом в подобных драматических упражнениях и, вероятно, немало помогал при их устройстве в Москве.

Все эти переводы и сочинения совершались под непосредственным руководством царя. Он покровительствовал разнообразным отраслям литературы и давал много работы переводчикам при Посольском приказе. Они, между прочим, переводили научные сочинения по географии (собственно, космографии), риторике и фортификации; а в особенности приготовляли выдержки из получавшихся при дворе иностранных журналов и газет, немецких и голландских; эти переводные выдержки назывались вообще «куранты» (по имени одной иностранной газеты); по ним любознательный царь следил за европейскими событиями и явлениями. Его интерес к истории собственно русской выразился в учреждении им особого «Записного приказа» для «записывания степени и грани царственные». Записной приказ должен был продолжать Степенную книгу и, начиная с Федора Иоанновича, описать царствования до Алексея Михайловича включительно; а для того должен был предварительно собрать (преимущественно из монастырей) существовавшие хронографы и летописцы, похвальные слова святым, повести о военных и церковных событиях, сделать соответствующие выписки из Разрядных и Посольских книг. Этот приказ поручен был дьяку (Тимофею Кудрявцеву, потом Григорию Кунакову) и поставлен в непосредственную связь или зависимость от Тайного приказа. Но далее собирания материалов он не пошел и существовал только около двух лет (1657–1659). Задачу его потом, по указу государя, исполнил дьяк Федор Грибоедов, который, сократив старую Степенную книгу, дополнил ее последующими царствованиями и довел повествование до 1667 года, озаглавив ее «История о царях и великих князьях земли русской». Царь не ограничивался тем, что задавал работы другим; по всем признакам, он принимал личное участие в литературной деятельности своего времени. Уже то, что дошло до нас от его обширной переписки, и сокольничий «Урядник» свидетельствуют о его литературных способностях и любви к книжному делу. Но есть основание думать, что его собственному перу или, по крайней мере, его собственной редакции принадлежит еще «Сказание об Успении Пресвятыя Богородицы»; по форме и по составу своему оно представляет отличия от других подобных сказаний.

На поприще придворной литературы ближайшим сотрудником царя явился его любимец Матвеев. Ведая Посольским приказом, он поручал его чиновникам составлять или переводить некоторые объяснительные сочинения, которые и были исполнены с помощью известного Спафария. Таковы: «Хрисмологион – сиречь книга переченословная» (толкование сна Навуходоносорова о четырех монархиях, о Магомете, Антихристе и пр.); потом «Василиологион» (о царях ассирийских, персидских, еврейских, греческих и пр.). Далее следуют: «Титулярник», заключавший обзор русской истории и внешних сношений, Книга об избрании на царство Михаила Федоровича Романова, Родословная московских государей и другие. Все эти книги были иллюстрированы, то есть снабжены рисунками при помощи царских иконописцев[42].

Престарелый Иоасаф II правил Русской церковью до 1672 года. Преемником его был новгородский митрополит Питирим, который свое кратковременное патриаршество не отметил никаким особым деянием. В 1674 году, после его кончины, на патриаршем престоле явился человек недюжинного ума и характера Иоаким. Он происходил из рода можайских дворян Савеловых; в молодых летах служил в московском войске, стоявшем на юго-западных пределах. Овдовев, он покинул военную службу и ушел в украинский Межигорский монастырь, где и постригся. Здесь на Украйне он, по-видимому, ознакомился с киевской школьной ученостью. Патриарх Никон почему-то знал монаха Иоакима, вызвал его из Межигорского монастыря и сделал строителем вновь основанной им Иверской обители на острове Валдае. Конечно, по желанию Никона он был некоторое время строителем в его Воскресенском монастыре, или Новом Иерусалиме, затем в Андреевском, по просьбе Федора Ртищева, при устроенном там братстве. По желанию царя Иоаким перешел оттуда в Новоспасский монастырь на должность келаря, а затем поставлен архимандритом знаменитого Чудова монастыря. В этом звании он принимал видное участие в деле Никона. Уважение, которое питал Алексей Михайлович к Иоакиму, сказалось особенно на дальнейшем его возвышении. Когда Питирим из Новгорода был переведен на патриарший престол, на Новгородскую митрополию был посвящен Иоаким; а когда Питирим скончался, Иоаким и теперь занял его место, имея не более пятидесяти четырех лет от роду и находясь в полном развитии своих сил. Это был первый из высших московских иерархов, если не получивший образование в киевских школах, то по крайней мере близко знакомый с ними; может быть, благодаря именно сему обстоятельству он является потом одним из духовных писателей своего времени и борцов против церковного раскола. Означенное знакомство не помешало ему (а может быть, и побудило его) проявить особую ревность по охране русского православия от сильных в то время латино-польских влияний. В отношении к подчиненному себе духовенству он был строг и с согласия освященного собора издал указы против некоторых возникавших обычаев, несогласных с прежними правилами; например, запрещал вдовым попам у кого-либо на дому исповедовать, крестить, давать молитвы роженицам и тому подобное. Запрещал также в подмосковных боярских вотчинах новопостроенные церкви освящать без присылки из Москвы соборного протопопа, ключарей и дьяконов. Свою строгость по отношению к священникам он распространил и на царского духовника, несмотря на его привилегированное положение.

В начале царствования Алексея мы видели, как его духовник благовещенский протопоп Стефан Вонифатьев смело препирался с патриархом Иосифом по вопросу о единогласии и других исправлений в церковной службе, и царь держал сторону своего духовника. А в конце царствования видим распрю преемника сего последнего протопопа Андрея Савиновича Постникова с патриархом Иоакимом. Впрочем, эта распря имела чисто личные поводы. Очевидно, духовник зазнался и показывал строптивость в отношении патриарха. Последний обвинил его не только в неповиновении, но и в зазорном поведении, а именно в мздоимстве, пьянстве и даже прелюбодеянии, за что хотел его судить. Андрей Савинович не смирялся. Но Иоаким характером не походил на Иосифа; он велел взять протопопа и посадить на цепь для смирения. Это было в первых числах ноября 1674 года. Государь находился за городом, в селе Преображенском. Духовник не поддался патриаршему велению и послал своего сына стольника Ивана Постникова к царю с мольбой о заступничестве. Алексей Михайлович на другой день воротился в столицу и призвал к себе патриарха; но тщетно просил его за своего духовника. Иоаким, обвиняя Андрея в названных выше деяниях, запретил ему священнодействовать, благословлять и исповедовать, пока его дело не будет рассмотрено на соборе. Недели две спустя царь отправился опять в село Преображенское, и, опасаясь, чтобы патриарх не прибег к насилию, приказал поставить на дворе у своего духовника караул из 20 стрельцов, которые бы никого к нему не допускали без особого указу. Прошло еще около месяца. За несколько дней до рождественского праздника царь опять призвал патриарха и едва наконец упросил, чтобы тот простил протопопа Андрея и разрешил ему священнодействовать. Тогда протопоп, по приказу государя, снова «в верх въехал», то есть стал отправлять свои обязанности во дворце. Так Алексей Михайлович умел чтить и благодетельствовать приближенных к нему людей.

Посмотрим, кто были самые крупные сотрудники государя на военном и гражданском поприще, кроме известного временщика Б.И. Морозова, о котором достаточно говорилось выше.

Наиболее популярным, то есть народным любимцем, был двоюродный царский дядя Никита Иванович Романов, который по своему положению мог бы играть самую видную роль после царя. По всем признакам, он обладал приятным, приветливым нравом, но не отличался ни деятельностью, ни честолюбием. Знаем только, что он был поклонник иноземных обычаев и свою дворню даже одел в немецкое платье, за что очень косился на него патриарх Никон. А главное, Иван Никитич был не долговечен; он умер в 1655 году, не оставив после себя детей. Любопытно вообще то обстоятельство, что после Б.И. Морозова мы не видим, чтобы выдающимся влиянием в Боярской думе, а тем менее в ближнем царском совете пользовались люди наиболее родовитые, то есть представители знатнейших боярских фамилий. Кроме недостатка талантов и характеров с их стороны, тут, конечно, действовала и самая правительственная система Алексея Михайловича, ревниво относившегося и к своей самодержавной власти, и к старым боярским преданиям. Наружно он, однако, поддерживал с этой средой весьма дружелюбные и даже отеческие отношения. Важнейшими деятелями из сей среды являются князья А.Н. Трубецкой, Ю.А. Долгорукий, Г.Г. Ромодановский, Н.И. Одоевский и некоторые из Шереметевых.

Боярин и дворецкий князь Алексей Никитич Трубецкой в качестве самого заслуженного московского полководца выдвигался, собственно, в первую половину царствования. Но конотопское поражение омрачило его воинскую славу, и старик немногими годами ее пережил (1663 г.). Его значение первого воеводы перешло к князю Юрию Алексеевичу Долгорукому, также одному из самых заслуженных московских бояр. Последний отличился в войнах с поляками и при усмирении мятежа, поднятого Стенькой Разиным, а в мирное время начальствовал разными приказами. Как известно, при издании Уложения на Земском соборе 1649 года он председательствовал в палате выборных людей. О его решительном характере и преданности государю существует следующее, хотя и не совсем достоверное, предание. Однажды царский духовник (неизвестный по имени) ради посула ходатайствовал о помиловании какого-то дворянина, который убил собственного брата и его жену. Царь отказал, тогда духовник отлучил его от святого причастия. Алексей Михайлович обратился к патриарху Никону; тот принял сторону духовника. Узнав, что царь очень тем опечален, князь Ю.А. Долгорукий, несмотря на то что лежал больной подагрой, поспешил к духовнику и, угрозой немедля сковать его и отослать на заточение в Соловки, принудил его разрешить и причастить царя. Патриарх так был разгневан на Долгорукого, что бранил его и даже проклинал. Во всяком случае, этот князь явился в числе тех бояр, которые наиболее способствовали падению и осуждению Никона. Ю.А. Долгорукий до конца сохранял особое к себе уважение со стороны Алексея I. Князь Григорий Григорьевич Ромодановский своими воинскими заслугами особенно выдавался среди бояр того времени. По замечанию одного современника (Павла Потоцкого), он владел большою физической силой, свирепым характером и львиным мужеством; но искусным полководцем его нельзя было назвать. Известно, что он долгое время служил белгородским воеводой и принимал самое деятельное участие в борьбе с поляками за Малороссию, а потому пользовался особым расположением ее населения.

Князь Никита Иванович Одоевский, наоборот, отличался не на военном, а на гражданском поприще. Так мы видели его главным лицом в законодательной комиссии по составлению Уложенной книги. Позднее мы встречаем его исполняющим посольские обязанности, особенно при переговорах с поляками. Царь не был высокого мнения о его способностях, однако оказывал ему и его семье милостивое внимание и расположение. Так, по поводу смерти его сына, Михаила Никитича, сердобольный царь написал отцу (бывшему тогда, в 1653 г., казанским воеводой) самое сердечное и трогательное послание. Тут он рассказывает о своем посещении сыновей князя Никиты, именно Федора и Михаила, в их подмосковном селе Вешнякове. Они потчевали царственного гостя и ударили ему челом, чтобы принял от них темно-серого жеребца. «Разве я за тем к вам приехал, чтобы вас грабить?» – молвил царь. Но, по слезному их прошению, принял подарок. Затем царь поехал с ними тешиться (охотиться) в соседние рощи карачаровские, а на ночь приехал в Покровское. Здесь во время ужина князь Михаил стал жаловаться на страшную головную боль. А к утру он уже лежал в горячке, от которой скоро и умер. Описывая все это отцу, царь старается утешать его и советует не слишком скорбеть, чтобы не прогневить Бога. «Ведаешь сам, что Бог все на лучшее нам строит, а взял его в добром покаянии». В заключение он извещает: князю Федору «на вынос и на погребальные я послал, сколько Бог изволил», ибо «проведал про вас, что опричь Бога на небеси, а на земли, опричь меня, никого у вас нет». Отсюда можно заключить, что семья Никиты Ивановича Одоевского не отличалась большим богатством; хотя он был женат на Евдокии Федоровне, дочери известного боярина Федора Ивановича Шереметева, который большую часть своего огромного состояния оставил именно внукам своим Одоевским (Ф.И. Шереметев умер в 1650 г. монахом Кирилло-Белозерского монастыря). О князе Никите Ивановиче Одоевском мы имеем отзыв польского пленника (Павла Потоцкого) как об одном из наиболее образованных московских вельмож; он любил книжные занятия и был сведущ в польской истории.

Среди родственной князю Одоевскому многочисленной фамилии Шереметевых боярин Василий Борисович особенно отличался военными талантами, вообще обычными в этой фамилии. По отзыву того же польского наблюдателя, при московском дворе будто бы недостаточно ценили таланты Василия Борисовича. Но, как известно, своей излишней отвагой и неосторожностью он погубил целое войско под Чудновом в 1660 году и после того долгое время томился в татарском плену. Старшим в роде Шереметевых в первую половину Алексеева царствования является боярин Василий Петрович, который был казанским воеводой во время путешествия Олеария и которого сей последний хвалит за его обходительность, гостеприимство и уважение к иноземным обычаям. Во время первой польской войны Василий Петрович явился в числе главных и наиболее удачливых московских воевод. У него было два сына, Петр и Матвей. Младший, Матвей, в пристрастии к иноземным обычаям пошел дальше отца и даже брил бороду; за что подвергся сильным укоризнам от известного протопопа Аввакума. Во время войны со шведами в Лифляндии он был смертельно ранен, сражаясь впереди своего отряда под Валком (1657 г.). А старший Петр, не отставший от других бояр в ратных подвигах и гражданских делах, по словам того же поляка, «надутый своею длинной родословной, отличался необыкновенною гордостью и высокомерием», поэтому был несносен. (Он заслуживает внимания истории и как отец будущего фельдмаршала графа Бориса Петровича.) Замечательно вообще то обстоятельство, что среди московского боярства мы видим много храбрых воевод, но почти не находим искусных полководцев, всегда стоявших на высоте своих задач. В этом отношении особенно типичным является князь Иван Андреевич Хованский. Не менее П.В. Шереметева напыщенный знатностью своего рода, он отличался большой храбростью, но вместе большой запальчивостью и опрометчивостью, а потому прославился не победами, а своими поражениями (по замечанию Мейерберга). Народ дал ему прозвание Тараруя; а царь прямо называл его (в письмах своих) дураком и тем не менее доверял ему ратное начальствование!

Наиболее влиятельными вельможами и прямыми советниками Алексея I являются именно люди незнатного происхождения, каковы: Б.М. Хитрово, Ф.М. Ртищев, А.Л. Ордин-Нащокин и А.С. Матвеев. Любопытно, что все они более или менее были наклонны к уважению европейской культуры, то есть могут быть названы западниками того времени. Боярин и оружничий Богдан Матвеевич Хитрово, по отзыву иностранцев, был человек приветливый, охотно ходатайствовавший перед царем за бедных и несчастных. Столкновение его с Никоном, однако, обнаружило в нем характер решительный и упорный; а известия о втором браке царя бросают свет на его наклонность к интриге. Однако последнее обстоятельство не умалило его придворного значения, и он до конца сохранил доверие и благоволение Алексея Михайловича. Очевидно, он был ловкий царедворец, хорошо изучивший придворные пружины и личные свойства царя и умевший ими пользоваться. Иным характером отличался любимый царский постельничий, а потом окольничий Федор Михайлович Ртищев, человек очень добрый, бесхитростный и – что особенно редко в то время – бескорыстный. Он был большой любитель книжного дела и, как известно, основал на свой счет под Москвой в Преображенской пустыни монашествующее литературное братство, для которого вызвал из Киева ученых старцев с Епифанием Славинецким во главе и поручил им переводы книг с греческого языка. Кроме того, основал загородное убежище для бедных и больных; вообще тратил свои средства преимущественно на дела благотворения и был попечительным отцом для своих крестьян. А своими благоразумными советами он, говорят, не раз сдерживал порывы таких временщиков, как Морозов и Никон. Приписываемый ему известный проект о выпуске медных денег по цене равной серебряным, хотя на практике и потерпел неудачу и породил разные бедствия, однако (если действительно ему принадлежал) указывает на его понятия о государственном кредите и на его финансовую изобретательность. Царь, очень его любивший и уважавший, вверил ему воспитание наследника престола Алексея Алексеевича. Ранняя кончина царевича удручающим образом повлияла на слабое и без того здоровье Ртищева. Он умер в 1673 году, не достигнув еще 50 лет.

С деятельностью и характером «большой печати и великих посольских дел сберегателя» Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина мы достаточно ознакомились при обозрении событий сего царствования и видели, что, при всех своих заслугах как воеводы и дипломата, он не отличался ни политической прозорливостью, ни добрым нравом, так что в конце концов утратил доверие царя и уступил место более мягкому и дальновидному Артамону Сергеевичу Матвееву. Сей последний в политике следовал иным воззрениям, чем его предшественник по отношению к соседям, то есть Польше и Швеции. А в придворной сфере он до конца держал себя скромно и по возможности старался не задевать спеси высокородных вельмож. Только в октябре 1674 года, спустя несколько дней после крестин новорожденной царевны Федоры Алексеевны, Матвеев из окольничьих был пожалован в бояре. В следующем году, по известию Дворцовых разрядов, А.С. Матвеев «челом ударил», то есть поднес любопытные дары государю и царевичам, свидетельствующие о его пристрастии к иноземным предметам. А именно государю поднес немецкую карету темного цвета с хрустальными окнами и раздвижным верхом, запряженную шестью темно-серыми конями; а наследнику престола Федору Алексеевичу карету, обитую красным бархатом, запряженную шестью рыже-пегими конями в красивой сбруе, с немецкими перьями на головах, кроме того, немецкую Библию «в лицах» (т. е. иллюстрированную) и клавикорды с нотами. Трехлетнему Петру Алексеевичу он поднес маленькую карету с четырьмя конями да рыжего иноходца с аксамитной попоной и немецким мундштуком.

Этот трехлетний царевич уже тогда обнаруживал свой живой, подвижной характер. О том свидетельствует, между прочим, эпизод, рассказанный секретарем австрийского посольства (Лизеком). Торжественный прием послов Боттони и Гусмана происходил в Коломенском дворце. Царь устроил так, чтобы Наталья Кирилловна могла смотреть на этот прием из соседней комнаты в дверное отверстие. Вдруг маленький Петр отворил дверь и произвел немалое смущение, открыв присутствие своей матери.

Что касается Матвеева, то никакие угождения наследнику, никакие государственные заслуги не могли избавить его от ненависти со стороны потомства Марьи Ильиничны Милославской, ее многочисленных родственников и свойственников, оттесненных на второй план браком царя с Нарышкиной. А так как престол должен был перейти к сыну Марьи Ильиничны, то, естественно, с какой затаенной враждой к Нарышкиным и Матвееву его противники ждали своего времени. И это время наступило скорее, чем можно было думать на основании обычных человеческих расчетов.

От Марьи Ильиничны Алексей Михайлович имел пять сыновей и восемь дочерей. Старший сын Дмитрий умер еще в младенческих летах (в 1651 г.). Второй сын, Алексей, получил хорошее образование под руководством Ф.М. Ртищева и, говорят, обнаруживал прекрасные способности. Прошло уже около двух с половиной лет со времени торжественного объявления его наследником престола, как вдруг он скончался, имея только 16 лет от роду, в январе 1670 года, к великому огорчению царя и народа. (Еще прежде него умер третий царевич Симеон.) Замечательно, что вообще сыновья Марьи Ильиничны были болезненны и недолговечны; трудно сказать, коренилась ли причина тому в плохом здоровье самой матери или в их противугигиеническом воспитании, то есть в слишком замкнутом образе жизни, в недостатке движения и свежего воздуха, на что именно указывали придворные медики-иностранцы. Может быть, отчасти в том и другом. За Алексеем Алексеевичем следовал царевич Федор Алексеевич. Он получил тщательное образование под руководством Симеона Полоцкого.

1 сентября 1674 года, в Новый год по стилю того времени, происходил обычный царский выход в Успенский собор, откуда царь отправился на Красную площадь, сопровождаемый высшим духовенством, боярами и войском. На сей раз выход совершался с особой торжественностью, потому что на нем царевич Федор Алексеевич был самим государем объявлен народу как наследник престола, с высоты Лобного места. Отсюда процессия направилась в Архангельский собор. Тут около собора находились сыновья малороссийского гетмана Самойловича, резиденты польский и датский. Им также объявили царевича, и государь велел сказать, чтобы они отписали о том с нарочными гонцами в свои государства. Затем последовали царские пиры и пожалования думных, придворных и служилых людей прибавкой поместных и денежных окладов. Старший дядька царевича, боярин князь Ф.Ф. Куракин, награжден денежным подарком в 150 рублей, а младший дядька, думный дворянин Иван Богданович Хитрово, был произведен в окольничие. На другой день во все города к воеводам отправлены были царские известительные грамоты, которые велено громогласно читать перед всеми служилыми и посадскими людьми.

В конце царствования Алексея Михайловича его довольно многочисленная семья состояла, кроме второй супруги, из следующих членов. Во-первых, три царевича, Федор и Иоанн от первой супруги и маленький Петр от второй. Во-вторых, шесть дочерей Марьи Ильиничны: Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария, Феодосия; да две дочери Натальи Кирилловны: Наталья и Федора. Были еще живы и три сестры Алексея Михайловича: Ирина, Анна и Татьяна Михайловны.

Алексей I только что достиг зрелого возраста (47-й год). Благодаря его воздержанности и хорошему сложению можно было надеяться еще на продолжительное царствование. Его приятное румяное лицо, окаймленное подстриженными в кружок русыми волосами и окладистой бородой, и его светлые глаза отражали не только мягкую, добрую душу, но, по-видимому, указывали и на цветущее здоровье. Воздержанность его особенно выражалась строгим соблюдением постов. По свидетельству одного иноземца (Рейтенфельса), во все время Великого поста Алексей не пил вина и не ел рыбы. Но какой-то, может быть наследственный, недуг подточил его организм; несмотря на деятельный образ жизни, он начал страдать излишней полнотой или ожирением, а потому сделался менее подвижен. Хотя выезды его в подмосковные села и монастыри были все так же часты; но эти выезды или «походы» в последние годы, судя по дворцовым записям или «разрядам», он совершал уже не верхом, а сидя в карете, запряженной шестерней. А потому, когда в январе 1676 года царь простудился и серьезно занемог, организм его недолго боролся с болезнью. Среди придворных медиков-иностранцев, очевидно, не нашелся настолько искусный, чтобы помочь ему в этой борьбе. Впрочем, по словам сих докторов, царь отказывался принимать их лекарства, а при сильном своем жаре пил очень холодный квас и приказывал класть ему на живот толченый лед; чем скоро сделал свое положение безнадежным. Чувствуя приближение кончины, Алексей учинил все нужные распоряжения, приобщился Святых Таин, соборовался, в присутствии патриарха благословил на царство своего сына Федора, поручил ему и нескольким избранным боярам беречь маленького царевича Петра (как бы сознавая его опасное положение), велел освободить многих узников из темницы, простить царских должников, заплатить за частных и тому подобное. Второй царь из дома Романовых скончался в ночь с 29 на 30 января. Поутру тело его, положенное в гроб и покрытое серебряной объярью, комнатные стольники снесли из дворца в сани, обитые червленым бархатом; гроб и сани закрыли золотым аксамитным покровом, и все стольники, переменяясь, понесли их в Архангельский собор, предшествуемые патриархом, архиереями и архимандритами с государевыми и патриаршими певчими. А за гробом несли в креслах Федора Алексеевича (больного ногами); за ним шли бояре, думные люди и все придворные чины в траурном платье. Потом в носилках, устроенных наподобие саней, дворяне несли царицу Наталью Кирилловну; голова ее, окутанная черным покрывалом, склонилась на грудь какой-то знатной женщины (эту черту узнаем из иностранного свидетельства, как и относительно Евдокии Лукьяновны). За нею следовали царевны, боярыни и прочие чины женского пола.

По совершении литургии и надгробного пения все придворные и служилые люди с великим плачем целовали руку почившего и «прощались» с ним. Он был погребен на правой стороне собора подле гроба царевича Алексея Алексеевича. Народ, наполнявший Кремль, оплакивал его непритворными слезами, и эта искренняя народная любовь, засвидетельствованная очевидцами-иностранцами, служила самой красноречивой похвалой и наилучшим памятником Тишайшему царю.

О благодушии и живых способностях Алексея I равно отзываются и русские, и иностранные свидетельства. Это благодушие, однако, не мешало ему быть очень вспыльчивым и весьма впечатлительным. А в гневе на кого-нибудь он иногда давал волю своим рукам. Но гнев и раздражение скоро проходили, и тогда царь старался ласками и милостями вознаградить потерпевшего. Если чего недоставало ему, так это твердости воли и выдержки характера. Отсюда нередко замечались нерешительность и колебания в действиях, в личных отношениях и правительственных мероприятиях. Самым ярким примером тому служит история Никона, дружбой с которым царь сначала увлекался до крайности, а потом целые восемь лет колебался и медлил принять решительные меры, в ущерб церковным и государственным потребностям. Политические ошибки и промахи первых 10–12 лет объясняются преимущественно юностью и малоопытностью царя; таковы в особенности несвоевременные перемирие с поляками и объявление войны шведам, решенные по личному усмотрению без совета с великой Земской думой, имевшие бедственные последствия и приведшие к освобождению только половины, а не целой Украйны. На эти промахи немало влияла и несчастная мечта о польской короне, то есть о неестественном соединении всей Речи Посполитой с Московским государством. Во вторую половину царствования, когда государь приобрел более опытности и стал разборчивее в выборе советников, многое было исправлено и упорядочено как во внешних, так и во внутренних делах. Только начавшийся церковный раскол не удалось обуздать, несмотря на строгие, даже жестокие меры. В этом случае царь проявил также много колебаний и нерешительности, а в конце концов вступил на путь гонений, вызвавших резкие проявления фанатизма со стороны крайних поборников старины и противников всяких новшеств. При всем своем религиозном благочестии и строгом православии Алексей I может быть причислен к числу русских западников своего времени, то есть поборников европейской материальной культуры. Да иначе не могло и быть: русский государь должен был ясно сознавать превосходство этой культуры и государственную потребность ее постепенного введения в русскую жизнь; ибо без нее немыслимы были политическое могущество и экономическое преуспеяние. Столкновения с западными соседями, поляками и шведами, слишком наглядно о том напоминали.

В своей правительственной деятельности Алексей I является очень крупным представителем государственной централизации и самодержавного строя, который он окончательно укрепил; так что при нем замерли отголоски Смутного времени, проявившиеся в движениях посадском, крестьянском и особенно казацком. Вместе с этим строем, однако, подвинулось вперед и закрепощение крестьянского люда, которое было следствием известного исторического процесса, и если может быть поставлено в вину, то не каким-либо отдельным личностям, а разве всему военному боярско-дворянскому сословию.

Разумеется, успехи самодержавного строя главным образом опирались на народное ему сочувствие, то есть на сочувствие со стороны народа сильной правительственной власти, которая обеспечивала нашу национальную самобытность и победу над враждебными соседями. Но ближайшим основанием для народной любви к Алексею I служил его чисто русский облик, наружный и внутренний. Он жил общей жизнью, общими чувствами и помыслами со своим народом и окружал себя коренными русскими людьми. Между прочим, он был чужд попыткам своего знаменитого деда, Филарета Никитича, возвысить блеск новой династии родственными связями с европейскими царствовавшими домами; обе его супруги были взяты из чисто русской семьи, а следовательно, могли только поддерживать и укреплять тесное единение царя с народом. Вообще Тишайший Алексей I ближе, чем кто-либо, подошел к народному представлению о русском царе и самодержце, в котором наш народ склонен видеть существо не столько величественное и грозное, сколько ласковое и щедрое – одним словом, подобие князя Владимира Красное Солнышко. Да едва ли и само былинное представление о сем последнем не выработалось окончательно с участием народных впечатлений, полученных от светлой личности царя Алексея[43].

Для знакомства с эпохой Алексея I имеем, во-первых, богатые источники, заключающиеся в наших государственных архивах. Во-вторых, до нас дошли многие и любопытные записки иностранцев, на которые отчасти мы указывали выше (Павел Алеппский, Мейерберг, Карлейль, Павел Потоцкий, Рейтенфельс, Коллинс, фан Кленк, Лизек и пр.). В-третьих, мы имеем об этой эпохе некоторые современные ей сочинения славяно-русские. Между ними наиболее замечательные принадлежат Григорию Котошихину и Юрию Крижаничу.

Котошихин служил подьячим в Посольском приказе, и тут, как человек даровитый и наблюдательный, он мог развить свой умственный кругозор, присматриваясь к сношениям Москвы с иностранцами и даже входя в непосредственное знакомство с сими последними. Это развитие сильно подвинулось вперед, когда ему пришлось участвовать в посольских съездах в свите русских послов, которые вели переговоры о мире прежде с поляками, а потом со шведами. Так, он участвовал в 1658–1661 годах в переговорах, предшествовавших заключению Кардисского мира со Швецией. В это время случилась с ним служебная неприятность. В 1660 году русские послы Ордин-Нащокин с товарищи посылали из Дерпта в Москву донесение о ходе переговоров. В одном из таких донесений, писанных подьячим Котошихиным, случился пропуск: вместо «Великого Государя» было написано только «Великого», а «Государя» пропущено. За такое упущение послы получили выговор, а подьячий бит батогами; каковое обстоятельство, впрочем, не имело дурного влияния на его служебное положение. После того он был отправляем с поручениями в Ревель, а по заключении мира даже ездил гонцом в самый Стокгольм, где получил в подарок два серебряных бокала. Начальство, по-видимому, было довольно его службой, о чем свидетельствует прибавка ему денежного оклада. Но именно в это время уже сказалась нравственная шатость московского подьячего: Григорий Котошихин из-за денег стал изменять своей родине. Хотя Кадисский мир был заключен, но между обеими сторонами шли еще переговоры о разных денежных претензиях. Шведский резидент в Москве Эбере, желая знать, на какие уступки уполномочены русские послы, подкупил Котошихина, который доставил ему копию с инструкции нашим послам, за что и получил 40 рублей. Он и потом продолжал тайно сообщать резиденту нужные ему сведения.

Около того же времени семью Котошихиных постигло несчастие. Отец его Карп, поступивший в монахи, был обвинен в растрате доверенных ему монастырских денег. Взыскание их обратили на сына, у которого отняли дом и движимое имущество. Тщетно Григорий хлопотал о возвращении ему имущества и доказывал, что отец его обвинен понапрасну. Такое обстоятельство могло, конечно, поселить озлобление в душе подьячего и подготовить его к открытой измене. Во время второй польской войны Котошихин был назначен состоять для письмоводства при воеводах князе Якове Куденетовиче Черкасском с товарищи. Вскоре потом князь Черкасский за неудачные военные действия в Белоруссии был отозван и на место его назначен князь Юрий Александрович Долгорукий. Впоследствии Котошихин рассказывал, будто бы Долгорукий потребовал от него письменного доноса на князя Черкасского – доноса о том, как сей последний упустил из своих рук польского короля и едва не погубил царское войско. Тогда, будто бы не желая поступать против совести и опасаясь мщения от нового воеводы, он, то есть Котошихин, бежал в Польшу. Неизвестно, какая доля правды заключалась в этом его рассказе. Вероятнее предположить, что, кроме озлобления за отнятие дома и имущества, на измену Котошихина мог повлиять страх перед жестоким наказанием, если бы открылись его помянутые, основанные на подкупе, тайные сношения со шведским резидентом.

Это бегство произошло летом или осенью 1664 года. В одном правительственном документе находим следующую запись: «Ив прошлом 172 г. (т. е. 7172 г. сентябрьском) Гришка своровал, изменил, отъехал в Польшу».

Котошихин предложил свои изменнические услуги прежде польскому правительству, причем ссылался на свое знание московских политических распорядков, особенно хранившихся в тайне. Сначала он проживал в Литве, потом переехал в Польшу. Тут он переменил свою русскую фамилию и назвался Иваном Селицким. Но, по-видимому, польское правительство недостаточно ценило или вознаграждало Котошихина, а может быть, он опасался быть выданным при заключении мира. Как бы то ни было, в следующем году он бежал из Польши в Силезию; после некоторых скитаний сел на корабль в Любеке и приехал в Ругодив или Нарву. Здесь он также предложил шведскому правительству своими сведениями служить против России, причем ссылался на прежние свои сообщения шведскому резиденту в Москве. О пребывании Котошихина в Нарве узнал новгородский воевода князь Ромодановский и потребовал его выдачи. Ингерманландский генерал-губернатор Таубе изъявил притворное согласие на выдачу; но она не состоялась якобы потому, что Котошихин успел скрыться. В действительности Таубе тайком препроводил его в Стокгольм (1666 г.). Тут он нашел покровителя в лице государственного канцлера графа Магнуса де Ла Гарди. Королевское правительство решило воспользоваться сведениями Котошихина, зачислило его на службу в Государственный архив, назначило ему жалованье (по 300 талеров в год) и поручило составить или окончить ранее начатое им они-сание русского двора и его обычаев, вообще русских государственных учреждений и порядков, а также общественных нравов. Плодом сего поручения и было знаменитое сочинение Котошихина, получившее впоследствии такое заглавие: «О России в царствование Алексея Михайловича». Оно было своевременно переведено на шведский язык.

Вслед за окончанием сего труда автор его трагически окончил свою жизнь, имея около сорока лет от роду.

В Стокгольме Котошихин нанимал квартиру у своего приятеля и товарища по службе в Государственном архиве, русского толмача Даниила Анастасиуса, человека семейного. Приятели, однако, недолго жили в мире и согласии. Размолвка, по-видимому, произошла на почве ревности со стороны хозяина к жильцу. А так как оба они были привержены к спиртным напиткам, то однажды в пьяном виде затеяли брань и ссору, во время которой Котошихин бросился на хозяина и нанес ему смертельные раны. Убийца был предан уголовному суду и сложил на плахе свою буйную голову (осенью 1667 г.). Свою измену родине он усугубил еще тем, что перед казнью перешел в лютеранство.

Сочинение Котошихина обнаруживает в нем широкую, даровитую русскую натуру, большую наблюдательность и огромную память. Как и следовало ожидать, наглядно ознакомясь с европейскими учреждениями и культурой, он критически относится к отечественным порядкам и русскому государственному строю, а местами подвергает их даже глумлению; особенно заметно его нерасположение к боярскому сословию. Для примера укажем на его комичное изображение боярского местничества за царским столом, когда местник кричит: «Хотя-де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть» – и спустится под стол. Выше было приведено пристрастное описание заседания Боярской думы, где на вопросы царя «иные бояре, брады свои уставя, ничего не отвечают» и прочее. Но вообще это сочинение представляет драгоценный материл для изучения и понимания изображаемой им эпохи. За немногими исключениями, оно дает обстоятельные сведения, подтверждаемые государственными актами и другими источниками. Самое изложение его выделяется из многочисленных письменных памятников эпохи своей ясностью и деловитостью.

Юрий Крижанич был родом сербо-хорват из области, находившейся тогда под турецким игом, сын купца. Оставшись сиротой, он попал в итальянский город Падую, где начал свое школьное образование; а продолжал его в австрийских владениях, именно в католической духовной семинарии города Загреба; откуда благодаря покровительству загребского епископа (Винковича) был отправлен в Хорватскую коллегию Вены и потом в таковую же Болоньи. Благодаря тому же покровительству Крижанич прибыл в Рим и здесь был принят в коллегию Св. Афанасия (где, как мы видели, воспитывался и старший его современник Паисий Лигарид). Тут он закончил свое богословское образование и, согласно с назначением сей коллегии, приготовил себя к миссионерской деятельности, направленной на распространение католицизма или унии среди иноверных народов. Будучи истым сознательным славянином, Юрий Крижанич с ранних лет обратил свои помыслы и стремления на далекую Московию, которая привлекала его пылкое воображение как таинственная или мало доступная тогда страна и как сильное славянское царство, возбуждавшее большие надежды среди утративших свою независимость единоплеменных народов, особенно среди балканских славян. Крижанич задумал ни более ни менее как осуществить давний план иезуитов: привести сие царство к унии, то есть к церковному единению с Римом. С этой целью он заранее старался ознакомиться с Московией, а потому усердно изучал труды Герберштейна, Поссевина и других европейских путешественников в Восточную Европу; как славянин, он надеялся легко овладеть русским языком. Из записки, поданной им по сему поводу в римскую Конгрегацию пропаганды веры (в 1641 г., когда ему было 24 года от роду), видно, что Крижанич главным образом рассчитывал получить доступ к царю, расположить его к себе, написанными в прозе и стихами, похвалами как ему самому, так и прежним царям московским, давать ему советы по увеличению государственных доходов и вообще овладеть его доверием, а затем через него действовать в пользу унии. Но не вдруг осуществилась его заветная мечта о миссионерских подвигах на славянском востоке. Некоторое время он служил священником в родной Хорватии. Только в 1646 году он получил от Конгрегации пропаганды миссионерское назначение в Западную Русь и Московию, куда отправился через Вену, Краков и Варшаву. В сем последнем городе Крижанич обратил внимание на латинскую надпись на каплице, в которой были погребены Шуйские. Хотя гробницы с телами Шуйских, как мы видели, были перевезены в Москву при Михаиле Федоровиче, но гласящая о них надпись оставалась над дверями каплицы. Крижанич сообщил ее в славянском переводе бывшему тогда в Варшаве московскому гонцу (Дохтурову) и указал на ее унизительное для русских значение. В Москве не замедлили принять к сердцу это указание; в следующем, 1647 году, воспользовавшись прибытием польских послов, с Адамом Киселем во главе, для заключения договора о союзе (против крымских татар) московское правительство добилось от них обещания о присылке мраморной плиты с означенной надписью. Действительно, она была вскоре доставлена в Москву. Крижанич впоследствии это обстоятельство ставил в немалую свою заслугу перед царем. По некоторым данным можно предполагать, что он впервые побывал в Москве в том же 1647 году, находясь среди многочисленной свиты, следующих после Киселя, польских послов (Паца и Техановича).

В 1650 году Крижанич точно так же в свите австрийского посла побывал в Константинополе. Потом встречаем его опять в Италии. Между прочим, в 1657 году он был очевидцем-наблюдателем посетившего Флоренцию и Венецию русского посольства, со стольником Чемодановым и дьяком Постниковым во главе. По свидетельству Крижанича, и может быть не совсем беспристрастному, русские резко обнаруживали там свою некультурность и грубость своих нравов. Так, в Венеции, когда послы обедали, то в гостиницу к ним приходили многие замаскированные нобили, глядели и хохотали над их застольными обычаями, и тем более, что по дешевизне местного вина почти все русские бывали пьяны; а посещение их женщинами дурного поведения возбуждало к ним особое презрение.

В это время в некоторых немецких изданиях появилось известие о том, что в Москве царь и патриарх (Никон) учредили школу для обучения русского юношества языкам греческому и латинскому (под руководством грека Арсения). Известие это дошло до Италии в преувеличенном виде: будто в Москве вообще открываются философские школы. Крижанич возгорел желанием поступить преподавателем в эти школы и с помощью них начать в Москве свои труды над церковной унией. Он обратился в Римскую курию с просьбой об отправлении его в Россию. Но курия, ввиду тревожного состояния Юго-Западной России, нашла эту отправку несвоевременной. Тогда Крижанич уехал самовольно. Весной 1659 года он является на Украйне, где проживает у известного нежинского протопопа Максима (впоследствии епископа Мефодия), ревностного сторонника Москвы. В это именно время происходило восстание против нее Выговского. Когда после Конотопской битвы на Украйне, благодаря, между прочим, усилиям протопопа Максима, началось опять движение в пользу соединения с Москвой, Крижанич помогал ему своими письменными увещаниями к населению (например, «Беседа с Черкасом»). Затем вместе с казацкими посланцами он очутился в Путивле, а здесь добился от главного воеводы князя А.Н. Трубецкого отправки своей вместе с гонцом от воеводы в Москву, куда и прибыл осенью того же года, под именем простого «сербенина Юрия Иванова», вышедшего на государеву службу. Так он и был записан в Посольском приказе, куда зачислен в переводчики, а за выход, по обычаю, награжден сукнами, тафтой и куницами.

Вопреки своим расчетам, Крижанич не только не получил свободного доступа к царю, а тем менее влияния, но и не сделался преподавателем русского школьного юношества. По его же предложению, ему поручено было заняться славянской грамматикой и лексиконом; а денежное и кормовое жалованье шло ему из приказа Большого дворца. Благодаря своим филологическим, историческим и богословским познаниям он вскоре приобрел расположение боярина Б.И. Морозова и окольничего Федора Михайловича Ртищева, а также завел знакомство с Ртищевским кружком ученых белорусских старцев в Андреевском монастыре, в том числе с Епифанием Славинецким. Но недолго продолжалось его московское пребывание, всего 16 месяцев: в январе 1661 года он был сослан в Сибирь, именно в Тобольск. В точности причина ссылки нам неизвестна. Сам он потом говорил, что пострадал за какое-то «глупое слово», сказанное в разговоре с «неким господином» и донесенное правительству. Вероятнее всего, что за ним тщательно следили и узнали или догадались о том, что он скрыл при своем выходе на царскую службу, то есть о том, что он был католический священник. Вероятно также, что он не удержался и сделал какие-либо шаги в смысле католической пропаганды. Сослан он был, однако, в качестве служилого человека и отдан в распоряжение тобольского воеводы с назначением приличного содержания. Здесь он нашел и других ссыльных иноземцев, между прочим, своих единоверцев из поляков и литовцев, а также иноверных немцев и шведов. Благодаря иноземцам он добывал иностранные книги и даже газеты, так что не прерывал своих ученых и литературных занятий. Здесь он ознакомился с некоторыми русскими расколоучителями, особенно с попом Лазарем, виделся даже с протопопом Аввакумом, когда того из Даурии провозили в Москву; причем на вопрос сего последнего, какой он веры, ответил уклончиво, а потому Аввакум не дал ему своего благословения. В конце своего пребывания Юрий беседовал здесь со Спафарием, отправлявшимся в свое китайское посольство, и снабдил его разными советами и письменными сведениями.

По желанию Крижанича воеводы тобольские предоставили ему заниматься тем же делом, как и в Москве, то есть переводами и сочинениями. Он прожил здесь шестнадцать лет и эту эпоху своей жизни ознаменовал целым рядом учено-литературных трудов, которые обессмертили его имя в русской истории. Нам известно до десяти его сибирских сочинений, написанных частью по-латыни, а большей частью по-славянски. Важнейшие из них: «Славянская грамматика», «Извлечения из иностранных писателей о России», «Политика, или Разговоры о владетельстве», «О Божьем смотрении, или О причинах ратного одоления» (De Providentia Dei sive de causis vicloriarum et claudium) и «Обличение Соловецкой челобитной» (противораскольничье полемическое сочинение). Впоследствии он составил еще краткую «Историю Сибири» (Historia de Sibira) или, собственно, заметки о Сибири, на основании собранных там сведений. Самое обширное и самое любопытное для нас его сочинение – это вышеназванная «Политика». Здесь Крижанич распространяется о состоянии Московского государства в его время по собственным своим наблюдениям и по запискам иностранцев; говорит о его земледелии, промышленности и торговле, о военном деле, о политических отношениях и дает разнообразные советы, как улучшить положение и достигнуть процветания. Относительно, собственно, ратного дела он входит в подробности в помянутом выше сочинении «О промысле Божием», где приводит разные примеры из истории Ветхого Завета, римской, византийской, польской и так далее. При сем, по своему обыкновению, восстает против допущения в русское войско немцев, которых, как протестантов, он особенно не любит, и с прискорбием смотрит на их привилегированное положение и начинавшееся влияние в России. Сочинение это Крижанич посвятил наследнику престола царевичу Алексею Алексеевичу. Вообще все названные труды он назначал для московского правительства с явно выражаемым желанием, чтобы оно обратило внимание на сочинителя и воротило бы его из ссылки. Мало того, ему прямо предлагали вновь креститься и принять православие, чтобы избавиться от ссылки. Таким образом, этот человек, мечтавший об обращении русского народа из «схизмы» в унию или католичество, в России был трактуем как еретик и сам подвергся опасности переменить свою веру. Фанатично ей преданный, он, конечно, устоял, несмотря на то что первоначально назначенное ему достаточное содержание потом было очень уменьшено, так что он терпел во всем большую нужду и его стали посещать болезни.

После кончины царевича Алексея, когда наследником престола сделался Федор Алексеевич, Крижанич стал теперь обращаться к сему последнему. Около 1675 года он послал царевичу латинское письмо, в котором просил о своем возвращении; причем обещал научить его, какими способами можно предотвратить величайшие опасности, грозящие России со стороны внешних врагов, особенно со стороны вероломных и хищных немцев, которые уже захватили большую часть Польши. Вскоре после сего письма автор его действительно был освобожден из ссылки, вследствие изменившихся обстоятельств в самой Москве.

В конце января 1676 года скончался Алексей Михайлович. А в начале марта в Тобольске уже были получены грамоты, которыми новый царь Федор Алексеевич, в числе обычных при восшествии на престол милостей, даровал свободу многим заключенным и ссыльным. Среди их оказался и «сербянин Юрий». Воротясь в Москву и зачисленный вновь в переводчики Посольского приказа, Крижанич теперь настойчиво стал добиваться отпуска за границу, о чем подавал царю слезные челобитные, ссылаясь на данный в Сибири во время тяжкой болезни обет по выздоровлении отправиться на поклонение к мощам св. Николая Угодника. Между прочим он сочинил особое «приветство» на коронацию Федора Алексеевича. Спустя более года по возвращении в Москву Крижанич получил разрешение уехать за границу, куда и отправился потом в свите датского посланника (фон Габеля), который приезжал хлопотать о заключении союза против Швеции. В Вильне Крижанич остановился и вступил в миссионерский орден доминиканцев, ибо миссионерская деятельность все еще составляла его главное желание. Но оно не осуществилось; орден удерживал Крижанича в Вильне, где он продолжал свои литературные труды и, между прочим, написал сочинение о Сибири. Прошло более трех лет, пока он добился возможности отправиться в Рим, чтобы там подать отчет о своей миссии в Московское государство. Но он добрался только до Вены, и тут во время знаменитой осады ее турками, в 1683 году, окончил свое земное поприще этот ученый даровитый славянин, горевший любовью ко всему славянскому миру и снедаемый еще более пламенной мечтой о соединении церквей под главенством римского папы[44].

XI

Федор II Алексеевич

Усиление польского влияния. – Болезненность Федора. – Две придворные партии. – Царевна Софья и происки Милославских. – Обвинение и ссылка Матвеева. – Вопрос о Никоне. – Царские любимцы и старец Иларион. – Сдача и судьба Дорошенка. – Юрий Хмельницкий вновь на Украйне. – Первая осада Чигирина турками. – Запустение Правобережной Украйны. – Мирные переговоры с Турцией. – Посольство Тяпкина в Крым. – Ханский прием его. – Бахчисарайский трактат и возвращение посольства. – Вопрос о Слободской Украйне. – Размен пленных. – Движение восточных инородцев. – Разные правительственные мероприятия. – Комиссия о ратном деле. – Отмена местничества. – Успехи раскола. – Духовный собор и проти-вораскольничьи меры. – Распря Аввакума и Федора. – Их казнь. – Мурзы-помещики. – Проект высшего училища в Москве. – Первый и второй браки царя. – Вновь Никон и Матвеев. – Кончина Федора II

Едва Алексей Михайлович скончался, как Федора Алексеевича облекли в царскую одежду, посадили его на трон и бояре первые принесли ему присягу, прикладываясь к кресту, который держал в руках патриарх Иоаким. Целую ночь во дворце совершалась присяга всех стольников, дворян, жильцов и прочих придворных чинов, а также иностранцев, состоящих на русской службе. На следующее утро в Успенском соборе присягали все служилые люди, а жители столицы – по своим приходам. В то же время гонцы скакали во все концы государства с грамотами о присяге новому царю.

Федору II еще не было полных пятнадцати лет, когда он вступил на престол. По тому времени он был очень хорошо образован.

Благодаря своему наставнику, Симеону Полоцкому, Федор знал латинский язык и получил вкус к литературным занятиям, так что упражнялся в сочинении стихов или вирш; знал и польский язык настолько, что охотно читал польские книги. Понятно, что влияние польской или западнорусской культуры, и без того водворившееся в Москве со времени присоединения Малороссии, при Федоре II еще усилилось. Юный царь был любознателен, умен и добр, а потому возбуждал общее к себе сочувствие и надежды на счастливое царствование. Но эти надежды с самого начала омрачались его крайней болезненностью. Иностранец, той весной видавший его на посольском приеме, говорил, что Федор был довольно красив, но вследствие болезни имел лицо немного желтое и одутловатое; в руках у него был костыль из черного дерева, на который от слабости часто опирался, а когда, спрашивая о здоровье, ему приходилось поднимать свою черную (по случаю траура) суконную шапку с собольей опушкой, то боярин князь Одоевский поддерживал его руку. Главным образом у него болели ноги.

Эта болезнь очень тревожила ближайших родственников и родственниц Федора, в особенности потомство Марии Ильиничны Милославской. По их желанию тот же князь Никита Иванович Одоевский, как начальник Аптекарского приказа, уже в феврале собрал придворных врачей и аптекарей и спрашивал их мнение относительно болезни царя. Врачи просили разрешить подробный осмотр больного. Государь соизволил, и осмотр был произведен в присутствии патриарха и ближайших бояр. После того врачи устроили консилиум; наиболее сведущие из них (фон Розенбург, Блюментрост, фон Гаден, Грамоп) пришли к такому заключению, что болезнь эта – цинга, которой страдал и покойный царь. Составили мазь и пластыри для ног и предписали известную диету, обнадеживая, что «с Божьей помощью можно вылечить, но только постепенно и не скорым временем».

18 июля совершилось коронование юного царя с присвоенными сему акту обрядами и следующими затем пиршествами.

Меж тем государственные дела велись так, как это было установлено при Алексее Михайловиче, и царствование Федора по наружности казалось продолжением царствования его отца. Те же четыре ближних боярина стояли во главе управления, то есть князья Никита Иванович Одоевский и Юрий Алексеевич Долгорукий, Богдан Матвеевич Хитрово и Артамон Сергеевич Матвеев. Последний по-прежнему был «великих посольских дел сберегатель», то есть ведал иностранными сношениями. Федор очень почтительно относился к своей мачехе Наталье Кирилловне, оставил ей весь ее придворный штат и даже велел выстроить для нее и ее детей особые деревянные хоромы с зимним садом. Но недолго длились мир и согласие при дворе Федора; вскоре ясно обозначились две стороны или партии: Милославские и Нарышкины; первая начала враждебно относиться ко второй. Дочери Марьи Ильиничны и ее родственники с тревогой смотрели на болезненное состояние Федора и таковое же следующего затем единоутробного брата Ивана; потому, естественно, опасались, что престол перейдет к маленькому царевичу Петру, а за его малолетством управление может очутиться в руках его матери.

Среди сестер юного царя наиболее выдавалась Софья, которая года на четыре была его старше. Нестройная и некрасивая, она обладала большим умом и еще большим честолюбием. Наряду с братом она пользовалась уроками Симеона Полоцкого, пристрастилась к чтению и литературным упражнениям. Вообще, дочери Алексея Михайловича имели более свободы и получили более широкое образование в сравнении с прежними московскими царевнами, которые ограничивались церковнославянской грамотой и чтением святых житий. Дочери Алексея вместе с мачехой присутствовали на вошедших в моду при дворе театральных представлениях, которые вносили новую, сильную струю в их умственное развитие и мировоззрение. Софья так увлеклась этими зрелищами, что пробовала сочинять драмы и сама разыгрывала их в кругу близких. А чтение хронографов познакомило ее с судьбой некоторых византийских царевен и цариц, которые умели забрать в свои руки правительственную власть, и ее мечты направились в ту же сторону. Окружая больного брата своими попечениями, Софья искусно старалась возбуждать его против мачехи и всей нарышкинской родни. Ей в этом отношении своими наговорами усердно помогала бывшая мамка царя боярыня Анна Петровна Хитрово, большая ханжа и сплетница, которая к деятельному участию в интригах привлекла и своего сродника, влиятельного боярина, дворецкого и оружничего Б.М. Хитрово; а он, как известно, был одним из главных недоброжелателей Матвеева и противников Алексеева брака с Нарышкиной. Соучастником их был также дядька царя, князь Ф.Ф. Куракин; а из семьи Милославских наиболее ревностным врагом Нарышкина и Матвеева явился боярин Иван Михайлович, который при Федоре занял влиятельное положение и получил в свое ведение Иноземский приказ.

Хотя молодой государь продолжал оказывать уважение вдовствующей царице, однако враги умели причинить ей столько всяких неприятностей, что Наталья Кирилловна покинула столицу и удалилась со своими детьми (сын и две дочери) в подмосковное село Преображенское. Но Милославским этого было недостаточно: им нужно было свалить главную опору семьи Нарышкиных, боярина Матвеева, который все еще занимал важный государственный пост и, по-видимому, пользовался милостью и расположением молодого государя. Между прочим, враги против него пустили в ход сплетню о каком-то духовном завещании, которым будто бы Алексей Михайлович, под влиянием Матвеева, назначил своим наследником царевича Петра, а до его совершеннолетия государственное управление предоставил самому Матвееву.

Несмотря на явную нелепость подобных сплетен, им удалось поколебать доверие Федора II к Матвееву. Началось с того, что его устранили от надзора за придворной аптекой и от пробы лекарств, которые приготовлялись для царя. В дальнейших действиях против Матвеева помог его врагам помянутый выше датский резидент Гоэ, человек, отличавшийся дурным поведением, пристрастием к горячим напиткам и вздорными, неверными сообщениями своему двору о московских делах. Матвеев, как начальник Посольского приказа, имел с ним столкновения, и при Алексее Гоэ некоторое время находился в явной немилости у царя. Спустя несколько месяцев по воцарении Федора он был отозван из Москвы и, стакнувшись с врагами Матвеева, задумал теперь ему отомстить. Во время пути к Архангельску он прислал в Москву жалобу на то, что Матвеев будто бы не доплатил ему 500 рублей за рейнское вино, поставленное ко двору. Милославские воспользовались этой жалобой, чтобы выставить сего последнего казнокрадом, стяжавшим себе всякими неправдами большие богатства. Власти и не подумали допросить резидента, а прямо обвинили Матвеева. По указу государя он назначен был воеводой в Верхотурье, куда и отправился с сыном Андреем. Эта почетная ссылка, очевидно, не удовлетворила его врагов. Матвеев с семьей и дворней плыл по Каме; едва он достиг Лаишева, как здесь его арестовали, причем тщательно рылись в его скарбе, разыскивая какие-то подозрительные лекарства, о которых допрашивали и его людей, и его самого. Потом привезли его в Казань, где воеводствовал один из Милославских (боярин Иван Богданович), и здесь содержали под крепким караулом до решения его судьбы. Бывшего царского друга и советника обвинили в разных преступлениях и даже в чародействе, а затем по царскому указу он был лишен боярства, всего имущества и сослан вместе с сыном на далекий север, в бесприютный, голодный и холодный Пустозерский острог. Тщетно посылал он оттуда челобитные царю с указаниями на свои службы и с уверениями в своей невинности. Тщетно обращался письменно с просьбой о заступничестве к разным лицам, в том числе к патриарху, князьям Долгоруковым и Одоевским, Родиону Матвеевичу Стрешневу, Б.М. Хитрово, И.М. Милославскому. Никто не вступился за несчастного опального боярина.

Патриарх Иоаким в это время расправлялся со своим недругом, известным царским духовником протопопом Андреем Савиновичем Постниковым. Последний по своей сварливости на погребении Алексея Михайловича завел спор с патриархом, утверждая, будто право вложить прощальную грамоту в руку покойного царя принадлежит ему, духовнику, а не патриарху; протопоп забылся до того, что грозил убить патриарха. С соизволения молодого царя Иоаким предал протопопа суду церковного собора. Тут он был изобличен в разных проступках, а особенно в пьянственном и блудном поведении. По соборному приговору его лишили священства и сослали в Кожеезерский монастырь.

Сосланный в заточение, бывший патриарх Никон находился в приязненных отношениях с сим царским духовником, посылал ему подарки и при его посредстве подавал Алексею Михайловичу свои письма и челобитные. Хотя он и не добился возврата из своего заточения, однако последнее было смягчено, и Никон, верный своему строптивому характеру, нисколько не смирился. Он продолжал называть себя патриархом и бранить всех осудивших его, в том числе патриарха Иоакима; ни во что ставил состоявшего при нем пристава и монастырские власти, вообще вел образ жизни, не соответствующий монашеским обетам: сильно поил вином приходивших к нему крестьян и крестьянок, под видом лечения; иногда сам напивался допьяна; к церковной службе ходил редко, а за государя и патриарха не молился, истязал старцев, собственноручно наносил побои своим служкам, стрелял по птицам из пищали и тому подобное. Когда в Ферапонтов монастырь из Москвы приехал к нему дворянин с известием о кончине царя Алексея и с просьбой дать покойному письменное прощение, Никон прослезился и сказал: «Бог простит», но на письме прощения не дал. Доселе хотя и приходили в Москву доносы на зазорные поступки Никона, но им не давали ходу. Теперь доносы принимались охотно, и они участились. Патриарх Иоаким воспользовался обстоятельствами, чтобы смирить своего неукротимого противника, и наиболее важные из доносов представил на рассмотрение духовного собора. По соборному приговору, утвержденному молодым государем, летом 1676 года Никон ради исправления из Ферапонтова монастыря был переведен в Кириллов Белозерский, с приказом содержать его в более строгом заточении, не пускать к нему мирян, ни иноков, не давать ни бумаги, ни чернил и тому подобное. На оправдания Никона, объяснявшего все обвинения клеветой и несправедливостью, не было обращено внимания.

Подобно своему отцу, набожный молодой государь любил иноческий чин и искал с ним духовного общения. Но он нашел его не в виде самолюбивого, строптивого Никона, а в образе смиренного, добродушного Илариона, строителя Флорищевской пустыни в Гороховецком уезде.

Из числа близких к царю придворных чинов особое расположение его приобрели постельничий Иван Максимович Языков и комнатный стольник Алексей Тимофеевич Лихачёв со своим братом Михаилом. Первый в особенности сделался его любимцем, благодаря своему острому уму и приятным манерам. Он-то и указал на старца Илариона, который-де своим житием напоминает святых подвижников древнего времени. Федор Алексеевич пожелал было сам отправиться в пустынь, чтобы принять благословение от старца и просить его молить об исцелении своих болезней. Но Иларион на ту пору приехал в Москву ради некоторых монастырских нужд и пребывал у своего родственника, знаменитого царского иконописца Симона Ушакова. Призванный во дворец, он произвел сильное впечатление своим смирением и душеспасительными речами. После того Федор, тяготясь кипевшими вокруг него дворскими интригами, нередко вызывал в Москву Илариона и любил отдыхать душой в дружеской беседе с умным старцем. Сей последний не злоупотреблял царской дружбой и не пошел по стопам Никона, но по возможности уклонялся от прямого вмешательства в государственные дела и придворные отношения, ограничиваясь внушениями юному царю кротости, справедливости и долготерпения, что не помешало, впрочем, его возвышению по иерархической лестнице. В конце сего царствования мы видим Илариона уже владыкой Суздальским[45].

Важнейшим делом внешней политики сего царствования было приведение к концу начатого Алексеем малороссийского вопроса.

Петр Дорошенко, завязавший переговоры о своей присяге московскому царю, все еще колебался, хитрил и сочинял разные условия для присяги, ожидая выручки от своих союзников турок и татар. Но именно этот союз делал его ненавистным малороссийскому народу. Жители Правобережной Украйны продолжали усердно из нее выселяться: часть их уходила на Волынь; но главный поток переселенцев устремлялся на левую сторону Днепра, вопреки всем усилиям Дорошенка тому воспрепятствовать. Правая сторона обращалась в пустыню. Положение ненавистного Дорошенка становилось все труднее, города отпадали один за другим. Только Чигирин с некоторыми из них еще держался его да непостоянный Серко с запорожцами показывал ему приязнь и поощрял к сопротивлению. Московское правительство старалось избегать нового кровопролития, сдерживало Ивана Самойловича, нетерпеливо желавшего стать гетманом обеих сторон Днепра, и приказывало лаской склонять Дорошенка к подданству. Наконец и московское терпение истощилось; надо было покончить с правобережным гетманом, пока не пришли к нему турки и татары. Воевода Ромодановский и гетман Самойлович получили приказ двинуть войска на левый берег и промышлять над Чигирином. Передовые их отряды, московский со стольником Григорием Косаговым и казацкий с бунчужным Леонтием Полуботком, в половине августа 1676 года подошли к Чигирину. Казаки Дорошенка попытались вступить с ними в бой; но скоро его прекратили по приказу своего гетмана. Местный старшина с толпой жителей и духовенство с крестами вышли из города и присягнули московскому царю. Сам Дорошенко с 2000 оставшихся у него казаков отправился за Днепр в стан Ромодановского и Самойловича и сложил перед ними гетманские клейноды, то есть булаву, знамя и бунчук, после чего принес присягу на верное подданство. Чигирин и некоторые другие сдавшиеся города были заняты царскими гарнизонами. С Дорошенко обошлись очень мягко. Сначала его оставили на Украине и водворили в Соснице (местечко Черниговского полка); но потом из предосторожности вызвали в Москву, где он удостоился видеть ясные государевы очи и был осыпан милостями. Его поселили здесь с семьей, дали ему двор и назначили обильное содержание. Дорошенко скучал по родине и неоднократно просил отпустить его на Украйну; но вместо Украйны царь потом дал ему воеводство на Вятке, с жалованием по 1000 рублей в год. Пробыв на воеводстве обычное трехлетье, Дорошенко возвратился в Москву. Царь пожаловал ему большое поместье (в Волоколамском уезде). Он прожил еще немало лет (f 1698 г.).

Так мирно и почетно окончил свое бурное поприще этот энергичный честолюбец, стремившийся идти якобы по стопам Богдана Хмельницкого и пытавшийся с помощью турок и татар сделать из Украйны хотя бы вассальное султану, но самобытное гетманство или государство, а в действительности явившийся ее злейшим врагом и доведший ее до полного упадка и разорения.

Удаление Дорошенко из Правобережной Украйны не прекратило причиненного им зла, то есть притязаний турецкого султана на ее подданство. Султан на место Дорошенко назначил бывшего в турецком плену Юрия Хмельницкого, с пожалованием ему титула не только гетмана, но и князя Малороссийского. Очевидно, турки рассчитывали на громкое и чтимое на У крайне имя его отца. Весной 1677 года в Подолии появились универсалы Юрия, которыми он возвещал о своем назначении и скором прибытии великих турецких сил. Особенно налегал он на Запорожье, где его посланцы вели переговоры с храбрым, но непостоянным атаманом Серком, который не переставал враждовать с гетманом Самойловичем. Серко колебался и не спешил соединиться ни с той ни с другой стороной. В начале августа большое турецкое войско, предводимое сераскиром Ибрагим-пашой, и Юраска Хмельниченко с небольшим отрядом казаков осадили Чигирин. Тут начальствовал московский генерал Трауернихт, который успел наскоро возобновить укрепления верхнего города или замка, где засел с царскими ратными людьми; оборона нижнего города была предоставлена казакам. Неприятель усердно обстреливал оба города, а также вел к ним траншеи и подкопы. Но осажденные делали удачные вылазки и рыли в своих валах пещеры навстречу подкопам, от чего последние при взрыве не причиняли много вреда. В это время воевода Ромодановский и гетман Самойлович успели соединиться и подойти к Днепру. Передовой их отряд переплыл реку и пробрался к городу мимо татар, пришедших с ханом на помощь туркам. После того турки и татары тщетно пытались помешать переправе наших главных сил. Последние 28 августа вступили в бой уже на правом берегу и поразили неприятеля. Попав в неудобное положение между гарнизоном с одной стороны и русскими войсками – с другой, Ибрагим-паша на следующий день зажег свой стан под Чигирином и поспешно ушел, не преследуемый победителями. Мусульманские историки говорят, что крымский хан Селим-Гирей, участвовавший в этом походе, на военном совете более других настаивал на отступлении от Чигирина. Султан Магомет IV, раздраженный этой неудачей, велел Ибрагима-пашу заключить в Еди-Куле (Семибашенный замок), а Селим-Гирея свергнуть с престола. На его место был посажен его двоюродный брат Мурад-Гирей.

Чигирин на сей раз отстояли; но не было никакой вероятности, чтобы турки оставили его в покое и не воротились еще с большими силами. Кроме того, предстоял неизбежный вопрос о запутанных отношениях самой Правобережной Украйны. По Андрусовскому договору она была уступлена полякам, и, хотя большая часть ее, с Дорошенко во главе, отпала от них и поддалась Турции, однако поляки не оставляли на нее своих притязаний. Потом, вследствие присяги Дорошенко московскому царю, Москва фактически завладела прибрежной полосой Тогобочной Украйны, а затем отбила нападение турок; но Польша упорно продолжала всю ее считать своим краем. А тут еще явный раздор Самойловича с запорожским атаманом Серко, который сам метил на гетманство. Поэтому в Москве тревожно смотрели на дальнейшую борьбу с могущественной Турцией и колебались принять какое-либо твердое решение. В Малороссию был отправлен умный московский дипломат, стольник Василий Тяпкин, чтобы сказать воеводе Ромодановскому и гетману Самойловичу милостивое царское слово за успешную оборону Чигирина, а главное, спросить их мнение, как поступить далее: держать ли Чигирин или его разорить и покинуть, особенно ввиду затруднений снабжать его хлебными и боевыми запасами и ратными людьми при постоянных неудобствах днепровской переправы? Оба, и воевода, и гетман, высказались за удержание Чигирина; в особенности Самойлович, стремившийся быть гетманом обеих сторон Днепра, горячо настаивал на том вместе с казацким старшиной, говоря, будто без Чигирина нельзя будет удержать и Киева. Когда же особый московский посланец спросил мнение Серко, тот, наоборот, советовал разорить и бросить Чигирин. В Москве, однако, приняли мнение гетмана и распорядились вновь укрепить город и приготовить все нужное для его обороны. Попытка склонить султана к миру оказалась тщетною. Посланный для того в Царьград стольник Поросуков даже не был допущен до аудиенции. Он обращался за советом к греческому патриарху. Последний советовал не уступать Украйны султану и приводил какое-то ходившее между турками пророчество о том, что они будут побеждены его царским величеством.

Воеводой в Чигирин назначен окольничий Иван Иванович Ржевский. Он нашел здесь разрушенные укрепления и отсутствие хлебных запасов. Человек умный и распорядительный, Ржевский принялся вновь укреплять город, собирать запасы и пополнять гарнизон. Усердным помощником его в этих приготовлениях был известный генерал Гордон. Гетман Самойлович и князь Ромодановский снова двинулись с главными силами на помощь Чигирину, но только в начале июля достигли Днепра и начали переправу на Бужинском перевозе. Предводитель турецких полчищ визирь Мустафа-паша (преемник знаменитого Ахмеда Коприли) упредил их и явился под Чигирином. Он осадил город, начал бомбардировать его и вести подкопы; а часть войска с крымцами выслал против русских главных сил, которые в нерешительности остановились на днепровских берегах, где и отразили ряд неприятельских нападений. По наказу из Москвы они должны были ожидать к себе на помощь известного князя Каспулата Муцаловича с черкесами и калмыками. Только в конце июля пришел Каспулат с отрядом всего в 2000 человек. Такая ничтожная помощь отнюдь не могла вознаградить русских за потерянное в ожидании время. Теперь начальники решили идти к самому Чигирину, который тщетно молил о скорейшей выручке и уже едва держался. Ржевский был убит разорвавшейся бомбой. Его заменил генерал Гордон, который и продолжал энергичную оборону крепости. К несчастью, турецкие подкопы успешно взрывались и производили большие опустошения и пожары. Не доходя до Чигирина, Ромодановский и Самойлович должны были вступить в генеральное сражение с турками и татарами 5 августа. Оно было очень упорно и стоило нам больших потерь. Московские и казацкие полки наконец сломили неприятеля и обратили его в бегство. Но Ромодановский и тут не изменил своей медленности; вместо того чтобы спешить скорее к городу, он переночевал на поле битвы, а на другой день хотя и двинулся далее, но все-таки не подошел к самому городу и не ударил на осаждающих, а стал посылать подкрепления малыми частями. Тщетно Гордон умолял главного воеводу о более решительном наступлении. Вялость и нерешительность его повели к тому, что в его собственном войске дисциплина заметно падала; московские ратные люди начали уходить толпами, не слушать команды, прятаться в обозы; только солдатские полки и стрелецкие приказы не уклонялись от битвы с неприятелем. Гетман без воеводы также ни на что не решался, а его казацкие полки подверглись еще большему расстройству, чем московские. Дело кончилось тем, что 11 августа, когда большой подкоп взорвал часть укреплений, турки бросились на приступ, ворвались в нижний город и зажгли верхний. Наступили страшная сумятица и бегство осажденных. Вечером к Гордону пришел приказ от Ромодановского вывести гарнизон и из верхнего города. Уходя, русские подожгли свои складочные магазины. Когда турки вошли в замок, произошел взрыв порохового склада, от которого погибло их несколько тысяч. Ромодановский и гетман пошли обратно к Днепру, построив свои войска табором. Турки и татары преследовали их, но не могли разорвать русских таборов. В 20-х числах августа русские переправились на левую сторону. Но и турки не задержались в Чигирине, а покинули его дымившиеся развалины и ушли дамой, предоставив Правобережную Украйну Юраске Хмельницкому.

Таким образом, известный своей продолжительной службой на юго-западной московской украйне, князь Григорий Григорьевич Ромодановский под Чигирином похоронил свою боевую славу. Его нерешительный образ действия и не совсем понятное иной раз поведение возбудили нарекания и толки среди современников. Между прочим, говорили, что Ромодановский был запуган неприятелями: его сын Андрей находился в татарском плену, и турецкий визирь тайно дал знать воеводе, что если он помешает взять Чигирин, то получит голову своего сына, набитую сеном. В этой угрозе нет ничего невероятного, а также и в том, что она могла ослабить рвение старого воина. Но еще вероятнее, что на его поведение влиял тайный царский наказ, который разрешал ему в случае особой трудности отстоять Чигирин, покинуть и окончательно разорить этот город. По крайней мере, правительство не сделало Ромодановскому никакого упрека и ограничилось отозванием его в Москву. А между тем, по отзыву самих мусульманских источников, в этом первом открытом столкновении Московского государства с Оттоманской империей русские обнаружили такие доблести, которые смутили мусульман, и они воочию убедились в угрожающем для них возрастании русского могущества.

Юраска Хмельницкий остался на Западной У крайне с толпой татар и поляков; настоящих казаков было у него мало. Он рассылал по городам универсалы о покорности; страх, наведенный турецким нашествием и разорением Чигирина, был так велик, что некоторые приднепровские города поддались ему добровольно, каковы Корсунь, Канев, Черкасы, Ржищев, Жаботин и прочие; а некоторые подольские места перешли к нему от поляков на основании незадолго заключенного у них с Турцией Журавницкого договора; таковы: Кальник, Немиров, Межибож, Бар и прочие. Хмельницкий утвердил свое пребывание в Немирове и отсюда стал управлять страной. Но управление это состояло в выжимании деньгами и съестными припасами последних средств из опустелой страны, и притом отличалось варварской жестокостью. Не ограничиваясь разорением правой стороны, он посылал свой сброд и сам ходил на левую для грабежа и добычи. Он даже пытался захватывать здесь жителей и заселять ими правобережные пустыни. А некоторые жители, бежавшие прежде с правого берега на левый, прельщенные его универсалами, стали переходить на свое старое пепелище. Такое обратное движение встретило энергичное противодействие со стороны московского правительства и гетмана Самойловича. Весной 1679 года он послал на правый берег своего сына Семена с казаками и царскими ратными людьми; кроме того, отправлены были туда и другие отряды. Левобережные отряды сожгли Ржищев, взяли Канев, Корсунь, Жаботин и некоторые другие места, разорили их, а жителей перегнали к себе на левую сторону. Это событие известно в народной памяти на Украйне под названием «сгона». Правое Приднепровье теперь совсем обезлюдело. Только Побужье и северная часть Западной Украйны, остававшиеся в польских руках, еще имели малороссийское население.

Приближался к концу срок Андрусовского перемирия, и оба правительства, московское и польское, вели длительные переговоры о его возобновлении. Поляки, по обыкновению, требовали возвращения завоеванных нами областей, а также возвращения Киева. Москва же более всего хлопотала об удержании за собой этого священного для русских города.

После многих споров в июле 1678 года полномочные польские послы, Михаил Чарторыйский и Казимир Сапега, заключили в Москве новое тринадцатилетнее перемирие (считая с июня 1680 г.). Москва довольно дорого заплатила полякам за Киев: она уступила им уезды или поветы Невельский, Себежский и Велижский и, кроме того, уплатила им некоторую сумму денег. Польское правительство неоднократно предлагало московскому воевать турок и татар общими силами. Но с русской стороны постоянно уклонялись соединить свои войска с польскими. Особенно восставал против такого соединения гетман Самойлович, который советовал более всего опасаться польского коварства и предпочитал союзу с Польшей заключение мира с Турцией и Крымом. Это мнение разделяли и в Москве. Хотя московское правительство принимало разные военные меры, особенно для обороны Киева, на случай нового нашествия турок; однако оно попыталось завязать непосредственные переговоры о мире в самом Константинополе, куда в конце 1678 года и был с сею целью отправлен дворянин Даудов. Оказалось, что и турецкое правительство тяготилось войной, так как походы под Чигирин стоили ему больших потерь, а польза от них получилась очень малая. Тем не менее султан не хотел отказаться от Западной Украйны и неуклонной границей ее полагал реку Днепр. После разных пересылок условлено было перенести мирные переговоры в Крым, где хан Мурад-Гирей должен был служить посредником и уполномоченным со стороны султана.

Для сих переговоров из Москвы, осенью 1680 года, были отправлены посланниками полковник и стольник Василий Михайлович Тяпкин, долгое время бывший резидентом в Варшаве, и дьяк Посольского приказа Никита Моисеевич Зотов, известный тем, что обучал грамоте царевича Петра Алексеевича. Тяпкин по пути в Крым заехал в Батурин к гетману Самойловичу, который присоединил к московскому посольству писаря Прилуцкого полка Семена Раковина, знавшего татарский язык. Вместе с сим посольством ехал из Москвы крымский гонец Халиль-ага со своей свитой. От города Сум посланников провожал конвой в 600 человек, взятых частью из гетманских казаков, частью из рейтар Белгородского разряда. В статейном списке посольства, принадлежащем перу дьяка Зотова, находим любопытное описание перехода известным Муравским шляхом по степям, отделявшим тогда Московское государство от Крыма, – перехода трудного и крайне опасного вследствие нападений и грабежей от рыскавших по степи ногаев, калмыков и воровских казаков из Запорожья. В городке Валки путники вышли за укрепленную Белгородскую черту и вступили в открытую степь. Далее Муравский шлях шел по водоразделу между притоками с одной стороны Днепра, с другой – Дона и Азовского моря. По вершинам Орели, Самары, Тора, Конских, Овечьих и Молочных вод местность более или менее не лишена была рыбных речек и озер, сенных лугов и дубрав, обилующих зверями и дичью, а далее расстилалась уже голая безводная степь с выжженной травой; и люди, и кони должны были довольствоваться своими запасами, которые везли на телегах. На вершине Молочных вод начальник конвоя (майор Моканаков) взбунтовал рейтар и казаков, так что они, несмотря ни на какие убеждения посланников, покинули их и воротились домой. Путники после того шли с великим страхом от разбойников и по ночам отдыхали, держа в руках оружие и коней. Но затем начали встречаться пасшие стада перекопские татары, которые, благодаря вмешательству Халиль-аги, помогли посольству 19 октября благополучно добраться до города Перекопа. Он представлял небольшую четырехугольную крепость, окруженную каменной стеной и довольно глубоким рвом; а вокруг крепости теснились посады, состоявшие наполовину из жалких избенок и полотняных кибиток.

25 октября посольство остановилось в деревне на берегу речки Альмы, близ ханского стана; ибо хан на ту пору уехал из своей столицы Бахчисарая по поводу морового поветрия. Посланников и свиту поместили в каких-то каменных избах без потолков, без полов и дверей и не давали от хана корму ни им самим, ни их лошадям; приходилось все покупать, и дорогой ценой. Затем начались для них всякие мытарства и притеснения. Вместо того чтобы представить посланников ханову величеству, почти силой заставили Тяпкина прежде идти на поклон к ближнему ханову человеку Ахмет-аге; последний принял стольника высокомерно, сидя на коврах и облокотись на бархатные золотные подушки, одетый в зеленое суконное платье турецкого покроя на соболях и с белой чалмой на голове. Когда же посланники представились самому хану, то по уговору с Ахмет-агой дворцовые люди не брали их за шею, чтобы силой нагнуть до земли, и они сами сделали земной поклон. Мурад-Гирей сидел в углу палаты на красном бархатном ковре, опершись на золотные подушки. Он был среднего роста, довольно красив; волосы имел черные с проседью, а бороду красил; платье его также было белого сукна и турецкого покроя, а исподний кафтан тофтяной алого цвета, шапка татарская красного сукна с собольей опушкой. По обеим сторонам его стояли ближние люди, частью в турецком, частью в татарском наряде, кто в чалме, кто в шапке. Посланники проговорили свою речь по наказу, подали государеву грамоту, завернутую в тафту, и поднесли поминки из сороков соболей. Хан спрашивал о здоровье великого государя, не снимая шапки. Он пожаловал посланникам золотные кафтаны, которые тут же на них и надели. Потом посланники были с поклоном у царевичей, или салтанов, Калги и Нурадина, говорили им речи по наказу и поднесли поминки при таких же церемониях, как у хана. Каждый из них также принимал посольство, сидя на бархатном ковре с подушками, имея ближних людей, стоявших по обе стороны, и также отдаривал золотыми кафтанами. Посланникам разрешили съездить в Жидовский городок (Чуфут-Кале), чтобы повидаться там с пленным боярином В.Б. Шереметевым, которому они привезли жалованье от царя червонным золотом и соболями; отдали царское жалованье и другому пленнику, стольнику князю Андрею Ромодановскому. Шереметев потом был призываем к участию в мирных переговорах, которые велись со стороны хана Ахмет-агой и другими ближними людьми.

Тяпкин и Зотов настаивали на том, чтобы граница шла по рекам Роси, Тясмину и Ингулу. Но татары не признавали никакой другой границы, кроме Днепра. Тщетно наши посланники пытались подкупить хана и его ближних людей; ему предлагали 10 000 червонцев, а им 3000; кроме того, обещали богатые дары турецкому султану и великому визирю. Мурад-Гирей ответил, что не возьмет и 100 000, ибо он человек подневольный и должен исполнить волю султана. Чтобы сломить упорство русских дипломатов, их стали держать в тесном заключении и грозили посадить в яму. Тяпкин и Зотов, имея тайный наказ заключить мир во что бы то ни стало, наконец уступили. К главному условию, то есть границе по Днепру, они присоединили следующие статьи: чтобы перемирию быть на 20 лет и в это время ни султану, ни хану между Днепром и Бугом новых городов не ставить, а старых не поправлять; Киев с ближайшими городами и селами, каковы Васильков, Триполье и прочие, остаются за Москвой, также Запорожье, с правом казакам и промышленникам ловить рыбу на Днепре и его притоках и ездить до Черного моря ради соляного и звериного промысла; пленники, Шереметев, Ромодановский и прочие, подлежат выкупу или размену. Хану обещаны ежегодные поминки. Хан согласился на эти условия. Послали их в Константинополь, откуда привезли согласие султана Магомета IV. Однако при окончательном договоре и шерти (присяге) возникли новые споры, так как в татарской шертной грамоте были пропущены некоторые статьи, например о Запорожье. Но и тут русские дипломаты в конце концов уступили. 4 марта 1681 года они имели у хана отпускную аудиенцию в шатрах близ Бахчисарая; причем хан шертовал (присягал) на Коране в соблюдении заключенного договора. А 7 марта были на отпуску у калги-салтана Тохтамыш-Гирея в селении Акме-чети (ныне город Симферополь), потом у Нурадын-салтана Саадет-Гирея в другом селении. Оба царевича также шертовали на Коране. Спустя два дня русское посольство выехало в обратный путь. Около Перекопа к нему присоединились отправленные в Москву крымские послы со своей свитой: от хана мурза Сулешов, от калги Халиль-ага, от Нурадына другой ага. Отсюда с татарским конвоем они совершили путь к Днепру до турецких каменных городков (Шан-Кермень, Казы-Кермень и пр.), построенных на обоих берегах и снабженных огнестрельным снарядом, чтобы отнять у запорожцев путь к морю. Турецкий бей или начальник этих крепостей (некий Ян Муравский, родом из литовских татар) дал послам новый конвой, который проводил их до Запорожской Сечи, стоявшей тогда на реке Базавлуке.

Знаменитого кошевого атамана Дмитрия Серка уже не было в живых: он умер более полугода назад у себя на пасеке недалеко от Сечи. Последнее время своей боевой деятельности этот запорожский богатырь и гроза басурман в особенности ознаменовал шатаньем между Москвой и Польшей и враждой с гетманом Самойловичем, которого власти над собой не признавал, считая себя более достойным гетманской булавы и, кроме того, злобясь на него за отнятие некоторых запорожских маетностей (земельных угодий). На место его кошевым был выбран Иван Стягайло, который склонил непокорных запорожцев к новой присяге на верность московскому царю и оказывал уважение власти гетмана Малороссийского или, как тогда выражались, «поддался под его регимент». Он вместе со старшиной любезно встретил послов, помолился с ними в сечевом храме Покрова Богородицы, накормил обедом и затем отпустил с честью. Особенно довольно было заключенным перемирием малороссийское войско. Гетман Самойлович в своей резиденции Батурине принял посольство, русское и татарское, с большими почестями и угостил большим пиром, сопровождавшимся музыкой и пушечной пальбой. При выезде из города «ближний человек» гетмана Иван Мазепа поднес от него Тяпкину и Зотову в дар по булатной сабле в серебряной оправе с шелковыми поясами.

Этот Мазепа успел вкрасться в расположение и доверие Самойловича и сделался его правой рукой, особенно при сношении с московским правительством. Незадолго до посольства Тяпкина в Крым Мазепа вместе с гадяцким полковником Васильевичем ездил в Москву по следующему важному поручению. На левой стороне Днепра скопилось тогда много переселенцев с правого берега (до 20 000 семей), которые не находили себе земельного помещения и обременяли местных жителей. Гетман просил отвести им земли в четырех слободских полках (Харьковском, Ахтырском, Сумском, Острогожском), которые образовались также из украинских переселенцев, вышедших ранее с той же правой стороны. Вместе с тем он просил, чтобы эти полки, находившиеся в ведении Белгородского разряда, были переведены под регимент малороссийского гетмана. Таким образом, лишаясь всякой надежды на воссоединение запустелой Правобережной Украйны с Левобережной, Самойлович желал возместить эту потерю присоединением Слободской Украйны к Гетманщине. Но московское правительство на такое предложение отвечало уклончиво и обещало распорядиться отведением свободных земель под новые поселения. Отпуская Тяпкина и Зотова в Москву, гетман просил их напомнить царскому величеству о правобережных выходцах, которых приходится ему, гетману, кормить из собственных средств. Но и это напоминание не имело успеха; в Москве также были рады заключенному перемирию, но отнюдь не желали за счет собственных областей увеличивать территорию гетманского регимента. В том же 1681 году дьяк Возницын ездил в Константинополь за султанским подтверждением или ратификацией Бахчисарайского перемирия. Там выдали ему требуемую грамоту, но также не внесли в нее статью о принадлежности Запорожья к Московскому государству. После многих споров дьяк принужден был взять грамоту с таким пропуском.

Между тем дело о размене пленных замедлилось. Только в ноябре 1681 года под Переволочной на берегу Днепра совершился наконец этот размен. Но при этом за В.Б. Шереметева пришлось все-таки внести очень большой выкуп (40 000 серебряных рублей, более полумиллиона теперешних). Целый 21 год томился в тяжкой неволе этот знатный боярин после чудновского поражения, успел там состариться и освободился только для того, чтобы спустя около полугода окончить свои дни в родной Москве. Вместе с ним были освобождены князь Андрей Ромодановский и многие другие русские пленники.

Вскоре после того сошел с исторической сцены неудачный сын знаменитого отца, Юраска Хмельницкий. Своей чрезмерной жестокостью он вызвал слезные жалобы, был возвращен из Немирова в Константинополь и там умер или, как полагают, казнен.

Правобережную Украйну султан отдал во владение соседнему молдавскому господарю Иоанну Дуке; а последний назначил туда гетманом какого-то Драгинича с приказом возобновлять разоренные города и заводить новые поселения из валахов и малороссиян. Универсалы его, обещавшие всякие льготы обратным переселенцам, производили волнение на левой стороне и даже некоторых переманили, что побудило Самойловича и московское правительство принимать меры против обратного движения помянутых выше выходцев правого берега. Решено было отвести им новые земли на границе Слободской Украйны со степью, а для защиты их провести новую черту, то есть вал с крепостями и засеками, вдоль реки Коломака, впадающей в Ворсклу.

Любопытно, что первая война Московского государства с мусульманской Турецкой империей нашла отголосок на его восточных окраинах. Узнав о падении Чигирина, башкиры и соседние с ними татары заволновались по обе стороны Уральского хребта. «Турки и крымцы нам родня и одной с нами веры», – говорили они и стали готовиться к войне с русскими. Они ходили под Кунгур, взяли его острог и разорили окрестные селения (1679 г.). С башкирами готовы были соединиться калмыки. Почти в начале Федорова царствования (январь 1677 г.) главный калмыцкий тайша Аюкай Мончаков с разными другими тайшами, а также кочевавшие вместе с ними ногайские мурзы вновь присягнули на подданство московскому царю под Астраханью в присутствии местного воеводы князя Щербатова; причем тайши, по обычаю, целовали своих божков или бурханов, книгу Бичик и четки, а на голову клали саблю и приставляли ее к горлу. Однако калмыки нисколько не думали покидать своих грабительских привычек. Шайки их, между прочим, нападали на станицы донских казаков, угоняли у них скот, брали в плен их жен и детей. В отместку им казаки собирались партиями и ходили громить калмыцкие улусы. Эта мелкая война очень обеспокоила московское правительство: оно посылало казакам указы не трогать калмыков, которые присягнули на подданство и служат тому же великому государю; посылали и к калмыцким тайшам звать их на службу против крымских татар (1678 г.). Но тайши, с Аюкаем во главе, отказались от похода, ссылаясь на обиды от донских казаков. Тогда правительство обратилось к известному черкесскому князю Каспулату Муцаловичу и поручило ему помирить калмыков с казаками. Но, по-видимому, и эта попытка не увенчалась успехом; Аюкай, наоборот, начал мириться со своими старыми степными соперниками, то есть с крымцами и башкирами. Соединенные толпы калмыков и татар нападали на украинные поволжские города; явились под Пензой и сожгли внешний город и посад. Заключенный вскоре Бахчисарайский договор очевидно умиротворяющим образом повлиял на наши ближние юго-восточные украйны.

Около того же времени произошло движение на Яике. Толпа воровских казаков, с атаманом Васькой Касимовым, завладела Гурьевом-городком, взяла там пушки, порох, свинец, денежную казну и засела в устье Яика на острове (1677 г.). Московское правительство опасалось, как бы не повторился разинский мятеж, и приняло энергичные меры. Против воров послан был из Астрахани сильный отряд на стругах. Те начали уходить морем; но были настигнуты и разбиты. Остаток их спасся на юг и стал грабить туркменские и персидские берега; но там был истреблен.

В Западной Сибири к движению башкир, калмыков и татар присоединились и киргизы, которые нападали в особенности на уезды Томский и Красноярский и разорили много деревень. Даже самоеды воспротивились сборщикам ясака и приступали к Мангазейскому острогу, но были отбиты. В Восточной Сибири пытались заводить бунты якуты и тунгусы. Главный повод к тому давали сами русские воеводы и служилые люди своими притеснениями и вымогательствами, особенно при сборе ясака в царскую казну. Последние часто действовали вопреки постоянным из Москвы наказам, по которым следовало привлекать инородцев в государево подданство более всего ласкою, а не суровостью. Но все эти местные движения обыкновенно усмирялись, благодаря моральному и физическому превосходству русских ратных людей, а главное, благодаря разрозненности племен и родов и даже их взаимной вражде между собою; так что русские нередко находили помощь против мятежных инородцев со стороны их же соплеменников.

Меж тем как ясачные сибирские инородцы заводили мятежи и пытались освободиться от московского владычества, более далекие их соседи, некоторые монгольские владетели, присылали в Москву с предложением подданства и выражениями преданности. Так, от монгольского хана Лоджана и его родичей в 1680 году приходило посольство, чтобы подтвердить «верное подданство и обещание служить и всякого добра хотеть и против неприятелей его царского величества поиск чинить» подобно тому, как «служил верою и правдою» его отец Алтын-хан деду и отцу Федора Алексеевича. Но, конечно, за этими пышными фразами скрывалось простое желание получать от царя жалованье, и подобные посольства отпускатись обыкновенно с богатыми подарками[46].

Что касается мер ради внутреннего порядка и государственного устроения, то кратковременное царствование Федора Алексеевича отличалось обилием таких мер и как бы усиленной правительственной деятельностью. Замечательны, между прочим, указы о точном распределении времени и дел для самих правительственных занятий, о поддержании наибольшего благочиния и уважения к особе и жилищу государя и вместе о смягчении прежнего, слишком рабского, к нему отношения. Таковы: во-первых, расписание, в какие ближайшие дни и числа и из каких приказов вносить дела на рассмотрение Боярской думы (1676 г.). Например: в пятницу 4 августа из приказов Разрядного, Посольского, Малороссийского, Новогородской чети; в понедельник, 7-го числа, из приказов Большой казны, Иноземского, Рейтарского, Большого прихода, Ямского и так далее. Затем следовало определение времени, в которое бояре, окольничие и дьяки, ведающие приказы, должны приезжать и выходить из них (1679 г.). А именно: приезжают они поутру за час до начала дня, а выезжают в шестом часу дня; вечером приезд в первом часу ночи, отъезд в седьмом. В следующем году постановлено, чтобы начальные люди, дьяки и подьячие сидели в приказах днем пять часов и вечером тоже пять часов. Далее Федор запретил своим придворным чинам, именно стольникам, стряпчим, московским дворянам и жильцам, писать в челобитных к царю, «чтобы он великий государь пожаловал умилосердился яко Бог»; вместе с тем указал сим чинам, чтобы в случае какой заразной болезни у них в доме (горячка, оспа и т. п.) они заявляли о том в разряде, а сами не являлись во дворец на Постельное крыльцо и государя в походах не сопровождали впредь до указа (1680 г.). Тем же придворным чинам было запрещено на дороге при встрече с боярами, думными и ближними людьми слезать с коней и кланяться в землю: сию честь подобает воздавать только ему, великому государю (1681 г.). Федор прибавляет, что такого обычая не было при державе его деда и отца. В том же году последовало распоряжение, ограничивающее доступ во внутренние палаты дворца стольникам, дворянам и жильцам, которые собирались на Постельном крыльце. (На том же крыльце объявлялись им царские указы.) В зимнее время разрешалось одним входить в соседние с Постельным крыльцом сени, называемые Передней палатой, другим проходить в старую Золотую палату, причем полковникам из стольников не водить за собой денщиков и стрельцов, никому не водить и детей, а за переграду с Постельного крыльца дозволялось переступать только судьям, «которые сидят по приказам», но и тем «в верх не ходить» (т. е. в государевы покои). Разумеется, туда приходили только те, которых государь позовет. В то же время боярам и прочим думным людям разрешено ездить в городе летом в каретах, а зимой в санях парой, но в праздничные дни бояре могли ездить четверкой, а на свадьбу даже шестерней. Другие же придворные чины, то есть спальники, стольники, стряпчие и дворяне, в летнее время должны были ездить верхом, а в зимнее и на санях, но в одну лошадь; на санях же парой или в каретах ездить им не дозволено. Кроме того, имеем особый именной указ, определявший одежду бояр, думных и придворных чинов, в которой они должны являться в праздничные и торжественные дни при царских выходах. В самые большие праздники они надевали золотые ферязи, в другие бархатные, а третьи объяренные. Этот указ издан в декабре 1680 года. А уже в октябре следующего года царь повелел всем думным людям, дворянам и приказным носить короткие кафтаны, а в длинных охабнях и однорядках не являться не только во дворец, но и в Кремль. Это было началом реформы старой долгополой одежды.

Видим некоторые попытки к смягчению судебных жестокостей. Например, за первую и вторую татьбу запрещено отсекать пальцы, руки или ноги, а приказано ссылать воров в Сибирь на пашню вместе с женами и с детьми, которые не старше трех лет. Жестокий обычай окапывать в землю по шею тяжких преступниц (особенно мужеубийц) смягчается тем, что, обыкновенно не дожидаясь смерти, их откапывают и постригают в монастырь. Но крепостное право, очевидно, входит в большую и большую силу. Например, имеем боярский приговор о том, что если помещик уедет из Москвы, не заплатив пошлинных денег (с судебных актов), то «править (чинить правеж) те деньги на людях их (т. е. на холопах) и на крестьянах» (1676 г.). Крестьяне, таким образом, уже приравниваются к холопам. А спустя пять лет самый приказ Холопьего суда решено уничтожить и дела его перенести в общий Судный приказ, что указывает на объединение всех крепостных людей. О полном прикреплении крестьян свидетельствует также статья, подтверждающая Уложение (в указе, относящемся к поместным и вотчиным делам, в 1681 г.): если помещик в драке, без умысла или «пьяным делом», убьет крестьянина другого помещика, то обязан взять из своего поместья лучшего крестьянина с женою и детьми и отдать владельцу убитого. В судебном отношении важен указ (1679 г.), совершенно отменивший губных старост и сыщиков и повелевавший «губные избы во всех городах сломать». Губные же дела (т. е. уголовные) подчинены воеводам, и губные подьячие переведены в съезжие или воеводские избы. Вместе с тем отменены горододельцы, ямские приказчики, осадные, пушкарские головы, хлебные и денежные сборщики: все их дела приказано ведать воеводам, «чтобы впредь градским и уездным людям в кормех лишних тягостей не было». Следовательно, видим усиление воеводской власти и распространение воевод не на одни только пограничные или инородческие области, но и на все Московское государство. Вместе с ними растет и усиливается государственная централизация. Далее заслуживает внимание отмена таможенных и винных откупов вследствие больших недоимок, чинимых откупщиками, и с 1 сентября (нового) 1681 года сбор доходов с таможенных и кружечных дворов вновь отдан «на веру» таможенным головам и целовальникам. Любопытно также распоряжение о торговле шелком. Армяне хотя и обязались доставлять в Россию весь шелк, который они покупали в Персии, но это обязательство исполняли очень плохо. Западные иноземцы, как известно, постоянно добивались в Москве разных торговых льгот. Между прочим, голландцы через своего посланника фан Кленка просили разрешения торговать непосредственно с персиянами в России и получать от них шелк-сырец. Московское правительство, как истинно национальное, по этому вопросу спросило мнение своих гостей или наиболее крупных торговцев. Гости дали умный ответ и разъяснили, какой произойдет ущерб для государства, если иноземцы по всей России будут между собой торговать помимо русских людей; а потому последнюю торговлю можно дозволить только в Архангельске. Правительство поступило согласно с их мнением.

Самым важным внутренним мероприятием в царствование Федора Алексеевича является, конечно, отмена местничества.

Это учреждение уже давно сыграло свою главную роль: разъединить, ослабить боярскую знать и тем укрепить, обеспечить московское самодержавие. Дальнейшее существование его уже стесняло это самодержавие, заставляя вращаться все в том же заколдованном кругу, назначать на высшие места в государстве не наиболее способных и энергичных людей, а наиболее родовитых и знатных. На царских выходах и пирах, конечно, обычай местничать не имел большого влияния на государственные дела; но при назначении правителей, послов и судей он уже причинял немало затруднений и ущерба. А самый большой вред, как известно, он приносил в военное время, и сколько неудач терпели русские рати от местничества воевод! Против этого зла употреблялось объявление похода «без мест». При Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче почти все походы были объявлены «без мест», с угрозой отобрания вотчин и поместий и заключения в тюрьму. Однако и эта угроза не всегда оказывалась действительной, и случаи местнических счетов нередко продолжали повторяться.

Большое напряжение сил, вызванное борьбой за Малороссию, и особенно неудачный исход Чигиринских походов и войны с турками заставили Федора Алексеевича и его ближайших советников выдвинуть вопрос об улучшении ратного дела. В это время едва ли не самым влиятельным лицом при юном царе по высшим государственным делам является молодой боярин и воевода князь Василий Васильевич Голицын, человек, бывавший за границей, очень образованный по тому времени и сторонник западных обычаев, следовательно, близко подходивший в этом отношении к самому Федору Алексеевичу. В ноябре 1681 года царь назначил из думных людей род комиссии по вопросу о лучшем устроении ратного дела и во главе ее поставил именно князя Голицына; а для вящего рассмотрения сего вопроса в комиссию были призваны выборные от стольников, занимавших начальничьи места в войске, от рейтарских и пехотных полковников, стряпчих, жильцов, городовых дворян и детей боярских. В царском наказе для комиссии прямо было указано на последние военные неудачи, происходившие от нашей отсталости в сравнении с неприятелями, и поручалось «переменить на лучшее то, что показалось в боях неприбыльно».

Объявив этот наказ выборным людям, князь Голицын с товарищи спросил, какому ратному строению, по их мнению, пристойнее быть для стольников, стряпчих, жильцов, то есть для тех чинов и статей, к которым принадлежали сами выборные. Последние ответили, что следует расписать их не в сотни, а в роты и вместо сотенных голов пусть будут ротмистры и поручики, и притом «без места», а кому в каком чине укажет быть великий государь. Царь соизволил на эту меру. Составлены были именные списки ротмистров и поручиков. Выборные били челом, что они-то со своими родственниками расписаны, а знатных родов, каковы Трубецкие, Одоевские, Куракины, Репнины, Шеины, Троекуровы, Лобановы-Ростовские, Ромодановские и прочие, в этих списках нет, а потому пожаловал бы великий государь велеть, чтобы и тех родов молодые люди были здесь записаны, дабы впредь от них «в попреке и в укоризне не быть»; да и не одним молодым, а всем боярам, окольничим, думным и ближним людям быть в приказах, в полках, в городах, у посольских и всяких дел без мест, а где кому великий государь укажет, и чтобы впредь разрядом и местами не считаться, а разрядные случаи оставить и местничество искоренить.

Так прямо и просто подошли к главному вопросу выборные люди дворянского сословия; возможно предполагать, что он подсказан был председателем комиссии и с соизволения самого царя. Князь Голицын доложил государю челобитные выборных. Для обсуждения его Федор Алексеевич назначил соединенное заседание Боярской думы с Освященным собором на 12 января 1682 года. Тут, когда князь Голицин прочел челобитные выборных людей, царь обратился к патриарху и архиереям с горячим словом, указал на свою священную обязанность «устроять и укреплять православных христиан к лучшему состоянию», на вред, приносимый местничеством в военном деле, на старание его деда и отца ослабить этот вред безместием в походах, на конотопское и чудновское поражения и так далее. В заключение спрашивал мнения иерархов относительно челобитной выборных. Патриарх Иоаким от имени церковных властей ответил полным ее одобрением и благословением царю на отмену местничества. Затем государь спросил мнения бояр, всех думных и ближних людей. Получился тот же ответ и с их стороны. Федор Алексеевич объявил тогда совершенное уничтожение местнических счетов на будущее время; а чтобы закрепить это решение, приказал князю Михаилу Юрьевичу Долгорукову и думному дьяку Семенову принести из Разрядного приказа разные дела по таковым счетам и предать их огню в сенях Передней палаты. При сем сожжении присутствовали от лица государя упомянутые князь Долгоруков и Семенов, а от лица патриарха – все архиереи. Но родословные боярские книги царь велел хранить и указал иметь в Разряде общую родословную книгу, которую пополнить именами вновь выслужившихся родов при державе его деда и отца, кроме того, выписать в особые книги их службы из полковых росписей, посольских списков и десятен. Ослушников указа, то есть будущих местников, предписано наказывать лишением государской милости, «бесповоротным» отобранием поместий и вотчин. Тот же князь Долгоруков объявил этот указ на Постельном крыльце всем стольникам, стряпчим, дворянам и жильцам. Вопреки прежним московским обычаям, царь скрепил соборный приговор собственноручной подписью. За ним подписались патриарх и церковные власти, потом бояре и думные люди, а затем выборные люди.

Полный успех этой меры, то есть действительное после нее прекращение местничества, показывает, что оно уже было вполне устаревшим обычаем и не соответствовало народившимся новым понятиям и нравам в самом русском обществе. Однако нельзя сказать, чтобы родовитое боярство без сожаления рассталось с сим обычаем. Оно, конечно, уступило решительному соизволению государя и влиянию его молодых советников. Возможно, что со стороны последних (а особенно князя В.В. Голицына) был употреблен какой-то дипломатический прием, чтобы отклонить или смягчить оппозицию родовитого боярства. На это намекает один дошедший до нас проект, явившийся, очевидно, не без связи с отменой местничества. Вскоре после этой отмены или одновременно с нею составлена была, по совету бояр, роспись наместничествам, на которые предполагалось разделить Московское государство, а наместничества эти распределить между членами Боярской думы, по степени их старшинства. Во главе росписи поставлен первый боярин как начальник судебного ведомства в царствующем граде Москве, соответствовавший византийскому Доместику фем (Δoμεδτιχoσ Θεματων). Потом следуют дворовый воевода или севастократор, наместник Владимирский, воевода Северского разряда, наместник Новгородский, воевода Владимирского разряда и так далее, всего 34 степени. В предыдущее время обыкновенно при отправлении посольских дел чиновникам давались титулы наместников того или другого города; но это был чисто поминальный почет. Теперь же как будто предполагалось с сими титулами соединить и действительное их значение. С одной стороны, по упоминанию при некоторых титулах соответствующего византийского чина тут видно влияние византийских воспоминаний. С другой – можно предположить вошедшее тогда в силу польское влияние и подражание польско-литовским воеводам и каштелянам, которые, будучи членами сената, в то же время стояли во главе и областного управления. Судя по некоторым данным, предполагалось связать с этим гражданским делением государства и его деление церковное или епархиальное, может быть, по образу польско-литовских епископов, которые уже по самому своему сану были членами сената. Но весь этот проект рушился, благодаря несогласию патриарха Иоакима, к которому он был представлен на рассмотрение. Патриарх указал на опасность, которая может угрожать царскому единовластию и самодержавию от постоянных и «великородных» наместников, и при сем напомнил бедственные времена разделения России на удельные княжения. Но уже сама легкость, с которой был после этого оставлен сей проект, свидетельствует, что царь и его ближайшие советники не придавали ему важного или серьезного значения.

Что касается отмены местничества, то подобное, столь долго существовавшее и вкоренившееся явление, разумеется, не могло легко и быстро исчезнуть из истории и время от времени потом напоминало о себе разными местническими случаями; но они были сравнительно редки и незначительны. С одной стороны, масса дворянского сословия, подобно польской шляхте, стремилась уровнять с собою в правах (демократизировать) боярскую знать; с другой – самодержавная власть все решительнее ставила службу и царскую милость выше знатной породы, чем подготовляла новый и очень разнообразный состав русской аристократии.

Рядом с делами собственно гражданскими правительству Федора Алексеевича немало причиняли забот и дела церковные, особенно успехи раскола. Еще и двадцати лет не прошло от его начала, а он уже распространился на отдаленные окраины государства, каковы в особенности донское казачество, Северное Поморье и Сибирь. На Дон уходили некоторые попы и чернецы, устраивали там, в глухих местах, приюты или пустыни, где служили по старым книгам и перед старыми иконами и смущали окрестных жителей хулою на новые иконы и новоисправленные книги. В Поморском краю было сильно влияние Соловецкого монастыря; после его погрома уцелевшие иноки рассеялись по всему краю и, как потерпевшие за правую веру, находили особое сочувствие среди населения. Сибирь, или собственно Тобольская область, манила расколоучителей своими удобствами скрываться от правительственного надзора в глухих, пустынных местах. Они строили там часовни, около них кельи; совершали церковные службы, за которыми не поминали царя, патриарха и своего местного митрополита; троеперстие проклинали, а четырехконечный крест на просфорах называли латинским крыжем, антихристовой печатью. Их проповеди и рассказы о чудных видениях привлекали многих людей в эти пустыни, где они и постригались. Тобольский воевода боярин Петр Васильевич Шереметев начал посылать ратных людей, чтобы захватывать расколоучителей с их последователями и предавать их гражданскому суду со всеми его суровостями. Но такие грубые меры возбуждали фанатизм среди раскольников и желание пострадать за правую веру: они сжигались еще до прихода ратных людей или запирались в каком-либо дворе, натаскивали туда пеньки, смолы, бересты и угрозою поджечь все это удерживали сыщиков от насилия. Случалось, что из такого добровольного заключения раскольники посылали на царское имя челобитные, в которых жаловались на притеснения от приказных и служилых людей; уверяли, что их напрасно называют еретиками и раскольниками, что они держатся старого благочестия, утвержденного апостолами, семью вселенскими и девятью поместными соборами. Ссылались при сем на подходящие изречения Святого Писания и Отцов Церкви, например: «аще и ангел с небеси благовестит вам иначе, анафема да будет» или «аще кто пребудет в правде, утвержденной вселенскими соборами, спасен будет, а кто отступит, погибнет вовеки» и тому подобное.

В 1681 году состоялся в Москве в Крестовой патриаршей палате духовный собор, которому от имени царя предложено было несколько вопросов, относившихся к разным предметам церковного благоустройства, в том числе и к расколу. Тут прежде всего царь предлагал, во-первых, увеличить число епископов с подчинением их митрополитам; а во-вторых, спрашивал, какие меры принять против «неразумных» людей, которые, оставив Святую Церковь, износят на нее страшные хулы и устраивают свои особые мольбища. Собор бил челом, чтобы великий государь был милостив к архиерейскому чину и не умалял бы его достоинства подчинением митрополитам; но вполне соглашался, что надобно умножить архиерейские кафедры. При сем он указал на те города, в которых было желательно учредить новых епископов или архиепископов, и какие пригороды для них отделить от прежних епархий. Так, для Галича, Арзамаса, Уфы, Тамбова, Воронежа, Волхова, Курска он полагал назначить епископов, а для Севска, Холмогор, Енисейска, Устюга Великого – архиепископов, Вятскую епископию повысить в арихиепископию. Умножение архиерейских кафедр, кроме церковного благоустройства вообще, должно было служить одним из средств для борьбы с расколом, который пользовался обширными глухими пространствами, лишенными архиерейского надзора, каковы лесные области на северо-востоке, степные на юге и в особенности громадная, но малолюдная Сибирская епархия, населенная народцами, «не знающими Христа». Но главным оружием в этой борьбе, по мнению собора, являлись не духовный меч, а гражданский, не проповеди и убеждения, а судебные пытки и казни. Собор просил, чтобы тех развратников и отступников, которые не послушают церковного увещания и не раскаются, государь повелел отсылать «к градскому суду», а которые раскольники на архиерейские посылки за ними «учинятся сильны» (т. е. не послушны), за теми посылать служилых людей, о чем должно быть написано в самих наказах, которые давались воеводам и приказным. Учреждение намеченных новых архиерейских кафедр было осуществлено только отчасти. Так, Иона, епископ Вятский и Великопермский, учинен архиепископом; поставлены архиепископы на Великий Устюг и Холмогоры, епископы в Тамбов и Воронеж (в последнем знаменитый и св. Митрофан). Что же касается градского суда для раскольников и посылки за ними военных команд, то эти меры вошли в полную силу. На том же соборе указано было от имени царского, что «на Москве всяких чинов люди пишут в тетрадях и на листах, и в столбцах выписки» как бы из Божественного писания и продают их у Спасских ворот и в иных местах; в тех письмах «является многая ложь, а простолюдины приемлют их за истину». Собор поэтому просил поставить особого человека от государя и особого от патриарха, чтобы они вместе надзирали за письмами, и у кого объявятся лживые, тех приводить в Патриарший приказ, а в случае непослушания на помощь сим надзирателям давать стрелецкие караулы. Также кто будет продавать богослужебные книги старой печати, у тех отбирать на Печатный двор, а им безвозмездно давать взамен исправленные книги. Но едва ли подобные меры могли справиться с раскольничьей проповедью, которая все более и более усиливалась. Встречались на все готовые ревнители; например, в том же 1681 году, в день Святого Богоявления, некий Герасим Шапочкин с Ивановской колокольни бросил «воровские письма на смущение народа».

Но между самими начальными расколоучителями недолго существовало согласие, и произошли неизбежные распри.

В далеком, глухом Пустозерске томились в земляной тюрьме протопоп Аввакум, поп Лазарь, дьякон Федор и соловецкий инок Епифаний. Несмотря на строгие предписания, они пользовались некоторой свободой, так что виделись друг с другом и со своими последователями, которые приезжали сюда со всех сторон. Благодаря подкупу, стрелецкая стража дозволяла узникам по ночам выходить окном из ямы и даже за ограду, чтобы беседовать с посетителями. Кроме личных бесед, сии расколоучители вели обширную переписку, получали письма, посылали ответы и сочиняли целые, так сказать, окружные послания к «верным». Эти ответы и послания распространялись в списках или тетрадках и с горячим интересом читались раскольничьим миром в разных его гнездах, а главным образом в Москве. Особенной плодовитостью на сем поприще отличились главный апостол раскола Аввакум, а за ним Федор.

Около пятнадцати лет продолжался этот пустозерский период в истории раскольничьей проповеди и литературы. Сначала узники хранили согласие или, точнее, послушание Аввакуму. Но скоро между ними возникли споры по поводу некоторых труднейших догматических или вероисповедных учений, а именно: о Святой Троице, о воплощении Бога Слова, о сошествии Святого Духа на апостолов, о сошествии Христа в ад, об ангелах, о душе и так далее. Повод к тому подал Аввакум, который в толкованиях на тексты священных книг слишком увлекался образностью своих представлений и выражений и впадал в ошибки. Более его сведущий в догмах и более точный в выражениях, Федор вздумал поправлять протопопа; а последний оскорблялся таким неуважением к своему авторитету со стороны духовного сына и отвечал ему не только с обычной резкостью, но и с проклятиями. Например, Аввакум в одном послании пытается толковать о трисущной Троице (по выражению Цветной Триоди иоасафовского издания) и слишком резко разделять три Ее лица. При сем сидение вознесшегося на небо Христа одесную Отца стал представлять как бы отдельно от Второго лица Святой Троицы. Федор же учил веровать в единосущную Троицу и упрекал протопопа в том, что он Ее «четвертит» и сочиняет особый четвертый престол. Или: Аввакум стал учить, что Бог Слово воплотился не существом, а благодатью. Федор обличил его заблуждение и заметил при этом: «Аз бо и в никанианах не слыхал такового зломудрия отнюдь». Аввакум в своей полемике называл Федора «худой еретичешка Федька», «окаянный» и тому подобное. Их полемические тетрадки возбуждали движение в раскольничьем мире; причем его большинство решительно становилось на сторону протопопа и посылало упреки Федору. Из узников поп Лазарь также принимал участие в этих пустозерских спорах и также склонялся более на сторону Аввакума; а Епифаний безусловно подчинялся его авторитету. Мстительный протопоп не ограничился бранными словами и письмами; он натравил на своего противника сторожей – стрельцов с их сотником. Бедный Федор подвергся побоям; в окно его тюрьмы вставили железную решетку и пресекли ему выход из нее.

Эти внутренние распри среди расколоучителей были прекращены внешней силой. За Московским собором 1681 года последовали жестокие меры против раскольников. В ту же эпоху подверглись казни и пустозерские узники. Не имеем подробных известий об их трагической судьбе. Знаем только, что в конце царствования Федора II они были всенародно сожжены в срубе на Страстной неделе.

В числе деяний помянутого собора 1681 года замечательно еще постановление о нищих. Государь предложил отделить немощных и больных, для которых архиереи по городам устроили бы особые богадельни и больницы, а для ленивых учредить рабочие дома. Собор утвердил его предложение. В Москве потом указано было царем соорудить больницу на Гранатном дворе у Никитских ворот и богадельню в Знаменском монастыре; но тех нищих, которые намеренно себя уродуют для возбуждения сострадания, велено строго наказывать и осуждать на работы.

Об усердии Федора Алексеевича к православной церкви свидетельствуют и некоторые его указы относительно инородцев. Так, служилые татарские мурзы, испомещенные в восточных областях, до того зазнались, что стали принуждать к принятию мусульманства своих крестьян, обременяя их налогами и работами. В мае 1681 года царь указал отобрать у них поместья и вотчины, населенные православными крестьянами, а взамен им пообещал поместья, населенные темниковской и кадомской мордвой; но если они примут православие, то прежние поместья за ними оставить; а равно и языческой мордве велено объявить, что та, которая крестится, получит шестилетнюю льготу от всех податей. Меры эти, однако, мало воздействовали на упорных магометан. А потому в следующем, 1682 году в Курмышском уезде велено было объявить сроком 25 февраля некрещеных татарских мурз и вообще татарских помещиков: если к сему сроку они не примут крещения, то поместья и вотчины у них будут отобраны и отданы тем, которые успеют принять православие. В то же время инородцев Восточной Сибири, каковы буряты, тунгусы и мунгалы, правительство старалось привлечь к христианству раздачей новокрещеным государева жалованья по 3 рубля и по сукну, но, по-видимому, результаты этих мер были не очень значительны.

Во всех правительственных мероприятиях того времени, касавшихся Русской церкви, несомненно, деятельное участие принимал патриарх Иоаким, как мы сказали, по всем данным человек рачительный и твердого характера. Между прочим, он постановил, чтобы по делам о духовных завещаниях, когда в приказы призываются в качестве свидетелей духовные отцы завещателей, то их можно спрашивать только о предметах, относящихся к делу, но никак не о грехах, в которых каялся завещатель, то есть чтобы тайна исповеди не была нарушена (1680 г.). Строгий характер Иоакима сказался и в вопросе о мощах княгини Анны Кашинской, супруги Михаила Тверского, замученного в Золотой Орде. Эти мощи были открыты при Алексее Михайловиче. При Федоре Алексеевиче патриарх послал двух архиереев, чтобы их освидетельствовать. Рассмотрев соборное донесение посланных и рукописное житие Анны, Иоаким нашел, что сие последнее в некоторых чертах несогласно с летописями и что известие о нетлении не подтвердилось осмотром, а потому велел гроб запечатать, отменить молебны и все дело о сих мощах отложить до большого церковного собора.

Известный Паисий Лигарид по поводу церковных нестроений в России в одном своем сочинении выразился так: «Если бы меня спросили, какие столпы церкви и государства, я бы отвечал: во-первых, училища, во-вторых, училища и, в-третьих, училища». При Алексее Михайловиче мы видели некоторые попытки в этом смысле, но довольно слабые. От его преемника, такого образованного государя, как Федор Алексеевич, ученик знаменитого Симеона Полоцкого, Россия вправе была ожидать особых забот о просвещении. К сожалению, ранняя юность и кратковременность царствования помешали им обнаружиться в достаточной мере, но о них свидетельствуют одна среднеучебная школа и один широко задуманный план высшего училища. В 1679 году с Ближнего Востока приехал в Москву греческий иеромонах Тимофей и своими рассказами об утеснениях, которые в Святой земле терпели греки от католиков, возбудил царя и патриарха учредить греческое училище при Московской типографии и надзор за ним вверить тому же Тимофею. Но около того времени в голове молодого царя уже возникла мысль об основании в Москве высшей школы наподобие Киево-Могилянской академии. Такая мысль, без сомнения, возникла не без участия бывшего питомца сей академии, а теперь близкого к Федору Симеона Полоцкого. (Его Спасская школа для молодых подьячих закрылась еще при Алексее Михайловиче.) По-видимому, нерасположение патриарха Иоакима к Полоцкому, как представителю западного или латинского образования, замедляло осуществление задуманного учреждения. Симеон не дожил до него. Он скончался в 1680 году еще в полном развитии сил (на 51-м году жизни) и погребен в Заиконоспасском монастыре. Ученик его Сильвестр Медведев, по поручению государя, сочинил большую эпитафию, в которой прославил ученость, красноречие и кротость покойного; а царь велел золотыми буквами вырезать сию эпитафию на двух каменных досках и поместить их над гробом.

С кончиной Полоцкого не умерла мысль о высшей школе. В 1682 году появилась царская грамота, заключавшая проект будущей академии с представлением ей разных прав и привилегий. Она должна быть устроена в том же Заиконоспасском монастыре; на содержание ее кроме сего монастыря назначались еще несколько других, в том числе древний Данилов и сравнительно новый Андреевский, основанный Ртищевым. Учениками ее могли быть люди всякого сословия и возраста, и на время учения они подвергались суду самого училища (кроме уголовных преступлений). Науки предполагались и гражданские, и духовные, а именно: грамматика, пиитика, риторика, диалектика, философия и богословие, языки славянский, греческий, латинский и польский. Но состав преподавателей и все преподавание должны быть строго православные. Академии предоставлялось право подвергать испытанию иностранцев, желавших поступить на русскую службу, и также обязанность преследовать тех мирян и духовных, которые держали у себя чародейные и гадательные, вообще запрещенные и богохульные книги, и даже осуждать на казнь тех иностранцев и русских, которые будут извергать хулу на православную веру.

За последовавшей вскоре кончиной Федора II академия была открыта только при его ближайших преемниках[47].

Когда Федору Алексеевичу пошел 20-й год, сам собою явился вопрос о его браке, от которого он не думал отказываться, несмотря на свою болезненность. В решении этого вопроса, по всем признакам, ясно сказалось влияние молодых царских любимцев, Языкова и двух братьев Лихачёвых. Выбор Федора пал на незнатную девицу Агафью Семеновну Грушецкую, которую он увидел на крестном ходу, и, может быть, не совсем случайно. При посредничестве Языкова царь узнал, что она живет в доме думного дьяка Забаровского, жена которого приходилась ей родной теткой. Дядю и тетку предупредили, чтобы племянницу не выдавали замуж без указу. Повторялась история со вторым браком Алексея Михайловича. Как и тогда, Милославские встревожились, опасаясь за свое придворное положение и влияние. Наиболее деятельный из них, Иван Михайлович, прибег к каким-то интригам и клеветам. Но тщетно. 18 июля 1680 года состоялось бракосочетание Федора с Грушецкой. Патриарх Иоаким венчал их в соборном Успенском храме; но обычные свадебные торжества и обряды были весьма сокращены. После того Иван Михайлович Милославский впал в немилость и удален от двора, а Иван Максимович Языков еще более возвысился. Он был пожалован в окольничие и оружничие (на место умершего Б.М. Хитрово), а потом и в бояре. Постельничим на его место назначен Алексей Тимофеевич Лихачёв. Молодая царица, как говорят, была польского происхождения; а потому влияние польских обычаев при царском дворе еще усилилось; особенно это влияние сказалось модой на бритые подбородки и польский костюм. Один поляк-современник, восхваляя царицу, говорит, что по ее желанию в Москве стали волосы стричь, бороды брить, сабли и польские кунтуши носить, школы заводить; ратных людей, бежавших с поля битвы, более не заставляли носить женские охабни; из церквей велено вынести собственные иконы прихожан, которые не позволяли другим на них молиться. Царь очень любил свою супругу. Но недолго пришлось ему пожить с нею. В июле следующего, 1681 года царица Агафья скончалась родами. Федор Алексеевич так был огорчен, что не нашел сил присутствовать на погребении. Новорожденный царевич, названный Ильей (в честь своего деда Ильи Д. Милославского), скончался вслед за матерью. Эти тяжелые потери еще более надломили слабый организм Федора. А потому царская семья немало была удивлена новым его браком, который совершился по прошествии неполных семи месяцев после кончины первой супруги. Очевидно, и тут влияние молодых любимцев превозмогло. Второй выбор пал на юную Марфу Матвеевну Апраксину, также незнатного происхождения, но находившуюся в свойстве с И.М. Языковым. По болезни государя вторая его свадьба (15 февраля 1682 г.) была еще скромнее первой. Венчал царский духовник благовещенский протоиерей Никита Васильевич в дворцовой Воскресенской церкви и, для устранения всякой толпы, Кремль еще с утра в тот день наглухо заперли. Свадебных празднеств совсем не было. Только 23 февраля устроен был пир у царя в Столовой палате для высшего духовенства, думных и ближних людей, а у царицы – для боярынь. По случаю бракосочетания все три ее брата были пожалованы в стольники. Со второй супругой Федор пожил только два с половиной месяца!

Незадолго до своей кончины он успел облегчить участь двух заточников, прежде бывших сильными людьми и любимцами его отца, то есть Никона и Матвеева. За них ходатайствовали некоторые из женских членов царского семейства.

Старшая из трех царских теток, Ирина Михайловна, когда-то невеста датского принца Вальдемара, безуспешно заступавшаяся перед братом за Феодосью Прокопьевну Морозову, скончалась в 1679 году и была погребена в усыпальнице бояр Романовых, то есть в Новоспасском монастыре. Оставались еще в живых Анна и Татьяна Михайловны. Младшая Татьяна, питавшая благодарное воспоминание о том времени, когда Никон спасал царскую семью от моровой язвы, усердно ходатайствовала об его освобождении из кирилло-белозерского заточения. Под ее влиянием Федор стал посещать основанный Никоном Воскресенский монастырь и так полюбил его, что принялся доканчивать его постройки. Но царскому желанию воротить сюда основателя энергично противился патриарх Иоаким, ссылаясь на приговор собора и вселенских патриархов, без согласия которых будто бы не может ничего изменить. Он противился тем более, что низложенный Никон не признавал соборного приговора и упорно продолжал именовать себя патриархом. Последний не отказался от этого сана и тогда, когда впал в предсмертную болезнь и написал послание к воскресенской братии, прося ее еще раз бить челом государю о возвращении его, Никона, в их обитель. На сей раз Федор настоял на разрешении высшего духовенства исполнить просьбу умирающего. Но бывший патриарх, пособорованный и принявший схиму, не доехал до Воскресенского монастыря и умер, плывя по Волге, на струге под Ярославлем (в августе 1681 г.), приблизительно 76-летним старцем. Его торжественно погребли в Воскресенском монастыре. Царь с царевнами и Натальей Кирилловной приехал на погребение и, идя за гробом, сам подпевал певчим стих: «Днесь благодать Святаго Духа нас собра». Так как Иоаким не соглашался называть Никона патриархом при отпевании, то оно было поручено новгородскому митрополиту Корнилию.

Ослабление придворного значения Милославских и преобладание молодых любимцев сказалось также переменой в судьбе Матвеевых, отца и сына. Ввиду усилившейся слабости и, несомненно, приближавшейся кончины Федора Алексеевича Языков и Лихачёв со товарищи, естественно, могли опасаться возвращения к власти их противников Милославских, а потому уже чувство самосохранения клонило их на сторону Нарышкиных и к возвращению главного руководителя последних, то есть А.С. Матвеева. Начали с некоторого облегчения его участи: в 1680 году из Пустозерска его с сыном перевели на Мезень, хотя также в заключение, но менее суровое. Когда же царь помолвил за себя Апраксину, по некоторому известию, крестницу Артамона Сергеевича, то она не преминула ходатайствовать о его освобождении и потом вообще старалась улучшить придворное положение вдовствующей царицы Натальи Кирилловны и ее детей. Следствием означенного ходатайства был перевод Матвеевых в город Лух, с возвращением некоторых вотчин и имуществ, не успевших перейти в другое владение, и с пожалованием села Верхний Ландех и приписанных к нему деревень в Суздальском уезде. В Лухе они должны были ждать нового царского указа. Но вместо сего указа вскоре пришла весть о кончине самого царя.

Федор II скончался 27 апреля 1682 года, в четверг на Фоминой неделе, на 21-м году от рождения. На другой день с обычными обрядами он погребен в Архангельском соборе. Унылым и тревожным настроением умов сопровождалось сие погребение: прежде чем гроб был опущен в землю, вокруг него уже закипела отчаянная борьба двух партий за верховную власть[48].

Кратковременное Федорово царствование с полным правом может быть названо не по наружности только, но и вообще продолжением отцовского. Те же внешние и внутренние вопросы его занимали, а некоторые даже получили свое разрешение. В самом характере Федора видим преобладание отцовских черт, хотя бы и не успевших в достаточной степени развернуться: те же благодушие, наклонность к подчинению ближним советникам, глубокое благочестие и вместе еще большее расположение к западным европейским обычаям и порядкам, – расположение, свойственное тому историческому периоду, который являлся неизбежным переходом к эпохе великих реформ.

XII

Время царевны Софьи

Милославские и Нарышкины. – Присяга царевичу Петру. – Царица Наталья и царевна Софья. – Смута в стрелецком войске и заговор Милославских. – Трехдневный мятеж и избиения. – Двоецарствие. – Софья-правительница. – Раскольничье движение и челобитная о старой вере. – Прение в Грановитой палате и Никита Пустосвят. – Хованский. – Отъезд царской семьи. – Казнь Хованских и умиротворение стрельцов. – Князь В.В. Голицын. – Указы в пользу крепостного права и против раскола. – Самосожигание раскольников. – Сильвестр Медведев и хлебопоклонная ересь. – Начало Московской академии и братья Лихуды. – Богословская полемика. – Киевская кафедра и Гедеон Четвертинский. – Гетман Самойлович и польские отношения. – Вечный мир с Польшей. – Первый крымский поход и отступление. – Донос старшины на гетмана. – Свержение Самойловича и избрание Мазепы. – Второй крымский поход и вторичное отступление князя Голицына. – Дипломатические сношения. – Нерчинский договор с Китаем

Le roi est mort, vive le roi![3] Это французское изречение приложимо ко всем монархиям с наследственным престолом. Такое государство не должно ни минуты оставаться без верховной власти. То же было и на Руси, а иначе безгосударное время грозило обратиться в смутное время. Обыкновенно наследник престола был известен заранее, и по кончине государя духовенство тотчас приводило к присяге его сына и преемника ближних и придворных людей, а затем и все население. Но Федор II скончался бездетным, не объявив своего наследника. По праву старшинства престол должен был перейти к следующему за ним единоутробному брату, шестнадцатилетнему Ивану; но он уже был известен своей болезненностью и умственной неспособностью. А рядом с ним стоял цветущий здоровьем и подававший большие надежды младший брат, десятилетний Петр, рожденный другой матерью. Естественно, двор разделился на две стороны или партии: Милославских и Нарышкиных. Эти партии сложились и определились еще прежде ввиду близкой кончины Федора. Сторона Нарышкиных при дворе была многочисленнее и сильнее; в ее рядах стояли самые знатные семьи, каковы: князья Черкасские, большая часть Голицыных, Долгорукие, Ромодановские, Шереметевы, Трубецкие, Стрешневы, Лыковы, Троекуровы и прочие. К ней примыкал патриарх Иоаким с высшим духовенством. Милославских поддерживали их родственники и свойственники, а из бояр-князей на сей стороне выдвигались только В.В. Голицын и И.А. Хованский. Душой этой партии явились два лица: искусившийся в придворных интригах Иван Михайлович Милославский и умная, энергичная царевна Софья.

Когда большой соборный колокол возвестил о кончине Федора и Кремль стал наполняться народом, высшее духовенство или Освященный собор и Боярская дума собрались в Передней палате, под председательством патриарха, чтобы решить вопрос о том, кого из двух царевичей посадить на престол. Собственно, этот вопрос был уже заранее решен в пользу младшего из них. Но партия Нарышкиных ожидала всякого зла от своих предприимчивых противников, и многие члены этой партии, отправляясь во дворец, на всякий случай надели броню под верхнее платье. На поставленный патриархом вопрос о новом государе собрание предложило спросить о том всех чинов Московского государства. Патриарх с синклитом вышел на крыльцо, велел созвать в церкви Спаса стольников, жильцов, дворян, детей боярских, торговых людей и обратился к ним с тем же вопросом. Очевидно, и в этой среде уже была подготовка. Послышались немногие голоса в пользу Ивана Алексеевича, но их заглушили многочисленные крики: «Быть государем царевичу Петру Алексеевичу!» Патриарх тут же спросил бояр, и они подтвердили народное избрание. Тогда он немедля благословил на царство Петра и заставил в своем присутствии учинить присягу думных людей и придворные чины; затем происходила присяга столичного населения и распространилась по областям.

К несчастью, среди партии Нарышкиных не оказалось таких лиц, которые бы сумели вовремя принять все нужные меры, чтобы укрепить это избрание и твердой рукой поддержать общественный порядок. За малолетством Петра, естественно, правительницей или регентшей становилась его родительница Наталья Кирилловна; но характером и энергией она не напоминала мать Грозного Елену Глинскую, которая выступила на сцену действия при подобных же обстоятельствах. Царица-мать хотя и видела свое трудное положение, однако ничего не предпринимала и, по-видимому, возлагала все свои надежды на правительственное искусство и опытность Артамона Сергеевича Матвеева, за которым в город Лух был отправлен стольник с царским повелением спешить скорее в Москву.

Но Милославские не дремали, они ловко пользовались нерешительностью и всяким промахом Нарышкиных.

Царевна Софья не только проводила дни у постели больного Федора, подавала ему лекарства и утешала его, но и после смерти брата, вопреки обычаям, устранявшим царевен от присутствия на торжественных обрядах, явилась на другой день 28 апреля в Архангельский собор на погребение. Царица Наталья не дождалась окончания долгой заупокойной службы и, совершив последнее целование усопшего царя, возвратилась с сыном во дворец, опасаясь переутомить мальчика дальнейшим стоянием, и притом натощак. За ней вышли и некоторые бояре. Этот преждевременный уход был замечен и навлек на царицу упреки со стороны теток покойного царя. Софья, наоборот, осталась до конца погребения и воплем провожала брата в могилу; а по выходе из собора, если верить маловероятному иностранному известию, она обратилась к народу с жалобой, будто Федора отравили его враги, а брата Ивана незаконно устранили от престола, и с просьбой отпустить ее с сестрами в иные христианские земли. Народ, конечно, заметил эту разницу в уважении к покойному царю. А тут еще пошли неодобрительные толки о братьях царицы Натальи, особенно об Иване Кирилловиче, который по поводу упомянутого ухода из Архангельского собора будто бы сказал, что не об умершем царе надо заботиться, а о живом. Бросилось в глаза и слишком быстрое придворное возвышение многих членов партии, особенно пятерых братьев Нарышкиных, не имевших за собой никаких заслуг. Старшему из них, Ивану, было не более 23 лет; а его уже пожаловали в бояре и оружничие.

Возбуждаемые в народе толки не имели большого значения, пока на сцену не выступила вооруженная сила. Милославские нашли себе опору в лице стрелецкого войска и ловко воспользовались его смутным настроением в данную минуту.

Стрелецкие полки в Москве жили по окраинам города в особых слободах, главным образом в Замоскворечье. Московские стрельцы были ратные люди оседлые, семейные и в значительном числе зажиточные; так как, получая жалованье, могли еще заниматься разными промыслами и торговлей, не неся за это посадских повинностей. Но подобные льготы не всегда согласовывались с воинской дисциплиной, и последняя к данному времени оказалась несколько расшатанной, чему особенно способствовал недостаток высшего правительственного надзора в царствование болезненного Федора II. Тем же недостатком воспользовались ближние начальники стрельцов. Приказные люди Стрелецкого приказа заодно с полковниками присваивали себе часть стрелецкого жалованья. Корыстолюбивые полковники старались поживиться на счет наиболее зажиточных подчиненных, покупали на их счет лошадей и принадлежности полкового пушечного наряда, стрелецкое платье; заставляли стрельцов, их жен и детей даром на себя работать, и даже в праздники, при постройке своих домов, при уходе за огородами, при уборке полей; причем неусердных жестоко наказывали батогами. Стрельцы роптали и волновались. Незадолго до кончины Федора они стали подавать царю челобитные на своих полковников. Сначала подали на Богдана Пыжова. Царь поручил своему любимцу Языкову разобрать дело. Языков взял сторону полковников. Некоторых челобитчиков наказали кнутом и сослали. Ободренные тем полковники усилили свои притеснения. 23 апреля в Стрелецкий приказ явился выборный от полка Семена Грибоедова и подал на него жалобу за его неправды и мучительства. Принявший ее дьяк, мирволя полковнику, доложил начальнику приказа князю Юрию Долгорукому, будто выборный стрелец приходил пьяный и грозил. Когда на следующий день тот же стрелец вновь пришел, по распоряжению князя дьяк взял его под караул и повел в слободу к съезжей избе, чтобы наказать кнутом. Но тут однополчане вырвали его из рук приказных служителей и жестоко их избили. Дьяк успел ускакать. Полк Грибоедова поднял бунт; а на следующий день к нему пристали почти все стрелецкие полки и солдаты Бутырского полка. Они написали челобитные на своих полковников и, в случае новой поблажки, грозили расправиться с ними собственноручно. Последовавшая в это время кончина Федора на несколько дней приостановила движение, и стрельцы беспрекословно присягнули Петру. Но уже 30 апреля ко дворцу явилась толпа с помянутыми челобитными от шестнадцати стрелецких полков и одного солдатского (Бутырского) и шумно, с угрозами требовали подвергнуть правежу полковников, чтобы те выплатили должные стрельцам деньги. Правительство Натальи Кирилловны растерялось и бросилось в противоположную крайность, то есть пошло на уступки мятежным требованиям. Сначала оно велело схватить обвиняемых полковников и посадить под караул; но так как стрельцы не унимались и потребовали выдачи полковников головой, то власти исполнили и это требование, хотя не вполне. А именно: по усиленной просьбе патриарха и архиереев стрельцы согласились, чтобы полковников не присылали к ним в слободы на расправу, а поставили бы на правеж перед разрядом. Тут несчастных били батогами, пока они не уплачивали иски, предъявленные стрельцами. Последние присутствовали толпами при истязаниях и своими криками заставляли продолжать или прекращать правеж. В то же время беспорядки и самоуправство стрельцов происходили в их слободах. Там они собирались перед своими съезжими избами и травили второстепенных начальников, глумились над ними, били их палками, бросали камнями; а тех, которые пытались строгостью обуздать своеволие, взводили на каланчи и оттуда сбрасывали вниз; толпа при этом кричала: «Любо, любо!»

Такое смутное состояние стрелецкого войска как нельзя более было на руку партии Милославских, то есть царевны Софьи и ее сообщников. Главный из них, Иван Михайлович Милославский, прямо устраивал заговор: под предлогом болезни он не выходил из дому; но по ночам к нему собирались разные доверенные люди и обсуждали план действия. По некоторым данным, роль главных его помощников играли: стольники братья Толстые, Иван и Петр Андреевичи, подполковники стрелецкие Циклер и Озеров, выборные стрельцы Одинцов, Петров и Чермный. Софьина постельница Федора Семенова Родимица, из украинских казачек, ходила в стрелецкие слободы, сыпала деньгами и всякими обещаниями от имени Софьи. Князь Хованский, прозванный Тараруем, смущал стрельцов предсказаниями всяких бед и наказаний от Нарышкиных, а также опасностью, которая будто бы грозила православной вере от их склонности к иноземцам. Его поджигательные речи падали на благодарную почву, ибо среди стрельцов было уже много приверженцев раскола. Мятежному настроению немало способствовало и то обстоятельство, что после разинского бунта многие участвовавшие в нем астраханские стрельцы были переведены в северные города, и между прочим в самую столицу. Таким образом, почти все стрелецкие полки были подготовлены к мятежу и уже громко похвалялись свергнуть Нарышкиных. Исключение составлял только Сухарев полк, который сдерживали в особенности пятисотенный Бурмистров и пятидесятник Борисов. Всех стрелецких полков в Москве тогда было 19, численностью от 700 до 800 человек в полку; общее их число составляло 14 000 человек с лишком.

12 мая воротился в Москву из ссылки А.С. Матвеев и был с великой радостью встречен Натальей Кирилловной и ее близкими. На следующий день чуть не все бояре приезжали к нему на дом с приветствиями, предполагая, что он займет место главного правителя при царе-отроке. Даже выборные из всех стрелецких полков поднесли ему хлеб-соль и били челом о своих нуждах. Опытный государственный муж, не теряя времени, начал знакомиться с положением дел и обсуждать его с помощью таких начальственных лиц, как патриарх Иоаким и престарелый больной князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Милославские, конечно, поняли, что власть готова сосредоточиться в твердых, умелых руках, что нужно спешить действием; иначе будет поздно и дело их навсегда проиграно.

И они поспешили.

Прежде всего, составлен был список тех лиц, которые должны быть истреблены как изменники государевы и враги царскому роду. Этот список пущен в стрелецкие полки. Вместе с тем разносились между ними разные более или менее нелепые слухи насчет Нарышкиных. Например, рассказывали, что старший из братьев, Иван Кириллович, надел на себя царское облачение, сел на трон и, примеривая корону, сказал, что она ни к кому так не пристанет, как к нему; а когда царевны за это стали его упрекать, он бросился на царевича Ивана Алексеевича и схватил его за горло. Подобные россказни, разумеется, сильно раздражали легковерных, буйных стрельцов и отлично подготовили почву для бунта.

Утром 15 мая в стрелецкие слободы прискакали один из Милославских (Александр) и один из Толстых (Петр) с криком, что Нарышкины задушили царевича Ивана, и звали стрельцов в Кремль. Тотчас в слободских церквах загудели набатные колокола. Стрелецкие полки быстро собрались и с распущенными знаменами, с пушками и барабанным боем двинулись к царскому дворцу и захватили правительство врасплох. Время было около полудня. Члены Боярской думы только что окончили заседание и начали расходиться; в приказах еще сидели. А.С. Матвеев, сходя с дворцовой лестницы, встретил князя Ф.С. Урусова и от него услыхал о приближении мятежного полчища. Боярин вернулся в Верх и поспешил к царице Наталье. Послали за патриархом, а караульному Стремянному полку велели запереть Кремлевские ворота и никого не впускать. Но мятежники уже ворвались в Кремль и прежде всего разогнали толпившиеся здесь боярские кареты, колымаги и верховых коней. Затем они подступили к Красному крыльцу и громкими криками потребовали выдачи Нарышкиных, которые-де убили царевича Ивана. По совету Матвеева и других близких лиц Наталья Кирилловна взяла обоих братьев, Ивана и Петра Алексеевичей, в сопровождении бояр вывела их на крыльцо и воочию показала, что оба они живы. Толпа опешила, видя, что ее нагло обманули. Некоторые стрельцы приставили лестницы, влезли на крыльцо и спрашивали старшего брата, точно ли он царевич Иван Алексеевич и кто его изводит? «Я самый, – отвечал царевич. – И никто меня не изводит». Тут боярин Матвеев сошел вниз к стрельцам и повел умную речь об их прежних заслугах, напоминал о том, как они сами укрощали бунты и тому подобное. Стрельцы притихли и даже просили Матвеева ходатайствовать за них перед царем. Тот обещал и воротился в Верх. Видя, что планы их готовы были рушиться, заговорщики употребили все усилия вновь поджечь потухавшее пламя. По некоторым известиям, им помог своей неосторожностью князь Михаил Юрьевич Долгорукий, товарищ своего отца Юрия Алексеевича по начальствованию Стрелецким приказом, и очень нелюбимый своими подчиненными. Он будто бы стал кричать на притихших стрельцов и грозить им, если они сейчас же не уйдут из Кремля, чем привел их в ярость. Меж тем клевреты Милославских, вращаясь в толпе, всякими способами возбуждали ее против намеченных бояр-изменников, которые как только избавятся от опасности, так и начнут-де жестоко мстить стрельцам и их семьям. Такими и тому подобными подстрекательствами им удалось вновь увлечь толпу. Часть стрельцов проникла наверх. Одни схватили Долгорукого и бросили его вниз на копья товарищей, которые затем изрубили его бердышами. Другие напали на Матвеева. Царица Наталья и князь Михаил Алегукович Черкасский пытались его загородить собой; но тщетно; убийцы также сбросили его вниз, где он был изрублен в куски. Патриарху Иоакиму, пытавшемуся увещевать стрельцов, они не дали говорить, крича, что им не нужно никаких советов. С копьями наперевес толпа ворвалась во дворец и принялась искать свои жертвы, занесенные в список. Тут все предалось к бегству, и дворец быстро опустел. Бояре, сопровождаемые всегда своей отборной челядью, многочисленные дворяне, жильцы и прочие придворные чины, будучи людьми военными, могли бы оказать значительное сопротивление и даже опереться на некоторую наиболее разумную часть самих же стрельцов, если бы действовали мужественно, дружно и грудью стали на защиту царственного жилища и царской семьи. Но неожиданность нападения и отсутствие прямого, энергичного вождя произвели между ними панику, и они рассеялись, как овцы без пастыря.

Стрельцы рыскали по дворцовым покоям, рылись в сундуках, заглядывали под кровати, перины и в темные углы; причем не щадили недоступных в обычное время теремов цариц и царевен, врывались в дворцовые храмы и даже в алтари, где святотатственными руками ощупывали престолы и копьями тыкали под жертвенники. Приходили также со своими розысками в покои патриарха и даже шарили в алтаре Успенского собора. Они искали главным образом Нарышкиных. Встретился им молодой стольник Салтыков; они приняли его за брата царицы Афанасия Кирилловича Нарышкина и убили. А потом нашли и самого Афанасия; он спрятался под жертвенником в алтаре церкви Воскресения, но царицын карло Хомяк, подвергнутый допросу, указал его убежище. Злодеи схватили его, умертвили и выбросили на площадь. Туда же сбрасывали и другие жертвы, причем спрашивали: «Любо ли?» Стоявшая на площади толпа любопытного народа должна была отвечать: «Любо!» Кто молчал, того стрельцы били. В этот день в числе погибших в Кремле находились знаменитый белгородский воевода князь Григорий Григорьевич Ромодановский, обвиняемый в измене за сдачу Чигирина туркам, и начальник Посольского приказа думный дьяк Ларион Иванов. Тела убитых из Кремля волокли на Красную площадь чрез Никольские и Спасские ворота к Лобному месту; причем изверги глумились над ними и кричали: «Се боярин Артемон Сергеевич! се боярин Ромодановский, се Долгорукий, се думной едет, дайте дорогу!» Стрельцы разделились на кучки и рассыпались по городу, разыскивая везде намеченных жертв. Между прочим, стольника Ивана Фомина Нарышкина схватили за Москвой-рекой близ его двора и убили. Перед вечером толпа убийц явилась к больному восьмидесятилетнему князю Юрию Алексеевичу Долгорукому и притворно раскаивалась в убиении его сына. Рассказывают, что старик скрыл свои чувства и даже велел вынести им пива и вина; а когда они удалились, утешал свою невестку, жену убитого, словами: «Не плачь, щуку они съели, но зубы у нее остались. Быть им повешенным на зубцах Белого и Земляного города». Какой-то холоп-предатель поспешил слова эти сообщить стрельцам. Те воротились, вытащили князя на двор, изрубили и бросили труп в навозную кучу. Другие толпы в это время громили Судный и Холопий приказы, с ожесточением рвали и выбрасывали акты, особенно крепостные и кабальные. Они объявляли боярских холопов людьми свободными, явно опасаясь их вооруженного сопротивления и стараясь привлечь их на свою сторону. На ночь стрельцы ушли в свои слободы, оставив крепкие караулы у всех городских ворот, чтобы никого не пропускать в Кремль или из Кремля.

Следующим утром 16 мая с барабанным боем они снова устремились в Кремль и другие места города и снова начали разыскивать занесенных в список «изменников». В числе погибших в этот день находился известный любимец царя Федора боярин Иван Максимович Языков. Он спрятался в доме своего духовника у церкви Николы на Хлынове; но и тут нашелся холоп-предатель, который его выдал. Стрельцы схватили Языкова и изрубили его на Красной площади. Любопытно, что при подобных мятежах всегда из числа домашней челяди являлись предатели, очевидно мстившие недобрым господам за свое подневольное состояние. Но были и другие челядинцы, отличавшиеся преданностью. По крайней мере, во время сего стрелецкого мятежа погибло и некоторое количество слуг. Между прочим, по известию одного современника, у лестницы Аптекарского приказа было убито каких-то девять боярских холопей. Во всяком случае, старание мятежников возбудить к бунту многочисленный класс холопской дворни обещанием свободы осталось тщетным. Несвободное состояние до того было в нравах времени, что человек, освободившийся от одного господина, нередко тотчас же сам закабалялся в холопство к другому.

Стрельцы пока тщетно разыскивали Нарышкиных, главным образом Ивана Кирилловича и, кроме того, царского доктора Даниила фон Гадена, крещеного еврея, которого обвиняли в отравлении Федора Алексеевича. Доктор в платье нищего убежал из Немецкой слободы и скрылся в Марьиной роще. А Нарышкины, Кирилл Полуэктович с сыновьями, и Андрей Матвеев, сын убитого Артамона Сергеевича, спрятались сначала в тереме восьмилетней царевны Натальи Алексеевны (младшей сестры Петра), а потом – в комнатах вдовой царицы Марфы Матвеевны. Не нашедши Нарышкиных и в этот день, стрельцы объявили, что придут за ними на следующий, и ушли, опять расставив везде караулы.

17 мая мятеж и убийства продолжались с той же свирепостью. Главная толпа стрельцов оцепила дворец и кричала, чтобы им выдали Нарышкиных. Постельница царицы Марфы, Клушина, теперь спрятала их в темном чулане, наполненном перинами и подушками, а дверь в него оставила непритворенной, чтобы отклонить подозрение. И действительно, стрельцы несколько раз проходили мимо, заглядывали в чулан, но тщательных поисков там не производили. Наконец они объявили, что не уйдут и побьют всех бояр, пока им не выдадут Ивана Нарышкина. Очевидно, гибель этого молодого боярина руководители мятежа, то есть Милославские и князь Хованский, почему-то считали для себя необходимой. Хованский, по известию одного иностранца, накануне спрашивал стрельцов, не выгнать ли из дворца самое Наталью Кирилловну? Те отвечали: «Любо, любо»; однако не решились на такое дело.

Скрывавшаяся дотоле в тени, душа всего мятежа царевна Софья теперь выступила вперед и, пришедши к царице Наталье, решительным тоном, в присутствии бояр, сказала ей: «Брату твоему от стрельцов не отбыть; не погибать же нам всем за него». Бояре, по-видимому, вторили ее словам. Наталья Кирилловна, потеряв всякую надежду на спасение брата, велела привести его к церкви Спаса за Золотой решеткой. Тут его исповедали и приобщили Святых Тайн. Софья посоветовала дать ему в руки икону Богородицы, которая может послужить защитой от убийц. Эти приготовления и слезное прощание царицы с братом показались боярам слишком долгими. Один из них, престарелый и робкий князь Яков Никитич Одоевский, не удержался и сказал: «Сколько вам, государыня, ни жалеть, а расставаться надобно; а тебе, Иван, надо идти скорее, чтобы за тебя одного нам всем не погибнуть». Держа за руку брата, царица вывела его из церкви. Стрельцы, как только увидали свою жертву, не обращая внимания на икону, бросились на него, как звери, и потащили в Константиновский застенок; там его подвергли жестокой пытке и розыску в мнимой измене и покушении на жизнь царевича Ивана. На все вопросы он отвечал молчанием. Его повлекли на Красную площадь и там разрубили бердышами на части. Младшие братья Ивана Нарышкина успели спрятаться. А самого Кирилла Полуэктовича стрельцы освободили от смерти с условием, чтобы он постригся в монахи. В тот же день схватили доктора фон Гадена; томимый голодом, он воротился в город и был узнан. Когда его привели во дворец, царица Марфа Матвеевна и царевны тщетно пытались спасти его, уверяя стрельцов, что он невиновен в смерти Федора, что все лекарства, которые приготовлял и давал царю, он прежде сам отведывал. Злодеи кричали, что он чернокнижник, что у него нашли каких-то засушенных змей. Его даже пытали в Константиновском застенке, где слабонервный врач, чтобы прекратить свои мучения, подтверждал взведенные на него обвинения. Он также был изрублен в куски на Красной площади.

Трехдневные убийства наконец пресытили кровожадных мятежников. Перед вечером они собрались к дворцу и кричали: «Мы теперь довольны. Дай бог здоровья государю, царицам и царевнам; а с остальными изменниками пусть его царское величество чинит по своей воле». Стрельцы, конечно, не думали о том, какие потрясающие впечатления произвели они своим кровавым мятежом на самого этого государя, отрока Петра, и каким страшным возмездием он отплатит им впоследствии за убиение своих сродников, за тяжкое унижение своей матери и своего собственного царственного достоинства.

Замечательно, однако, то обстоятельство, что сей мятеж не был соединен с грабежом имущих классов, как это бывало в прежних случаях. Начиная свой бунт для истребления мнимых изменников, стрельцы даже наперед дали заклятье не трогать имущества побитых ими людей и сдержали в общем свою клятву, а тех, которые ее преступали, они сами казнили за самую ничтожную кражу. Но когда окончилось это истребление, начался широкий разгул: разнузданные, самодовольные якобы совершенными подвигами, стрельцы стали ходить по кружалам и торговым погребам, пить и бражничать; пьяные, они шатались по городу вместе со своими женами, пели срамные песни и выкрикивали разные нелепые слова. По чьему-то внушению, вместо стрелецкого войска они стали называть себя «государевой надворной пехотой». Иногда выборные от них являлись во дворец и требовали наград за свою «верную» службу или недоданного им жалованья, которое высчитывали за много лет назад. Некоторое время все перед ними безмолвствовали и трепетали. Правительство как бы отсутствовало. Но такое положение не могло продолжаться. Власть, выпавшую из рук Нарышкиных, схватили Милославские в лице наиболее энергичного своего представителя, царевны Софьи.

Сами события помогли Софье выдвинуться на передний план. Царица Наталья заботилась прежде всего сохранить жизнь и здоровье сына и укрывалась с ним от мятежных стрельцов. Приходя к дворцу со своими требованиями и заявлениями, они, за отсутствием других властей и царственных особ, стали обращаться к царевнам; а от имени своих сестер и теток отвечала и действовала Софья. В счет недоданного жалованья за прошлые годы она раздала стрельцам большие суммы денег, которые можно было собрать из приказов, по монастырям, у вельмож и купцов, и обещала уплатить еще по 10 рублей на человека в награду за верную службу. Она же согласилась на название «надворной пехоты», начальником которой, на место убитых Долгоруких, назначен был князь Хованский. А этот Хованский, в свою очередь, стал действовать от имени стрельцов, которыми он же и руководил. Так, 23 мая он явился во дворец с выборными от полков и объявил, что все стрельцы, а равно и чины Московского государства требуют, чтобы на царском престоле были посажены оба брата, Иоанн и Петр Алексеевичи. Для решения сего вопроса царевны, то есть в сущности Софья, созвали Боярскую думу, духовенство и выборных от разных чинов столицы. На этом частном Земском соборе послышались было некоторые возражения против двоевластия; но большинство под давлением стрелецких угроз нашло, что такое двоевластие полезно в случае войны, так как один царь может отправиться с войском, а другой будет управлять царством. Привели и подходящие примеры двоевластия из истории, особенно византийской. Собор решил быть двум царям, и в Успенском храме торжественно провозгласили им многолетие. Однако Софья хотела точнее определить их взаимные отношения, и вот снова явились стрелецкие выборные и потребовали, чтобы первым царем был Иоанн, а Петр вторым. На следующий день, 26 мая, Боярская дума вместе с Освященным собором подтвердила требование стрельцов. В силу такого приговора мать отрока Петра Наталья Кирилловна, разумеется, отодвигалась на задний план, а на передний выступили сестры болезненного, неспособного Иоанна или все та же царевна Софья. От имени обоих царей стрельцам была объявлена особая милость, и во дворце каждый день угощали по два полка. Софья хотя фактически и захватила власть в свои руки, но не ограничилась тем, а пожелала и юридически закрепить ее за собой. Ее желание исполнилось немедленно благодаря тому же стрелецкому войску. 29 мая оно заявило новое требование: по юности обоих государей вручить управление их сестре царевне Софье. Это требование не встретило препятствия, и, тем более что примеры тому были в византийской истории; напомним знаменитую Пульхерию, сестру Феодосия II. Бояре и патриарх обратились к царевне с просьбой принять на себя правительственные заботы. Софья сначала отказывалась, как этого требовал обычай; а потом согласилась. Теперь она стала именовать себя «великая государыня, благоверная царевна и великая княжна Софья Алексеевна».

Едва ли не первым правительственным актом после того является новое утверждение новой стрелецкой челобитной от 6 июня. По-видимому, опомнившееся от пережитых ужасов население столицы стало выражать свое негодование на совершенные убийства; особенно горькие жалобы высказывали, конечно, родственники и приятели погибших. Стрельцов называли бунтовщиками, изменниками, злодеями и тому подобное. В ответ на это «надворная пехота» вместе с посадскими (последние, вероятно, по принуждению) подала царям челобитную, в которой просила дозволения поставить на Красной площади каменный столб не только с именами убитых, но и с прописанием их вины и с похвалой надворной пехоте за верную службу; просила о запрещении называть ее бунтовщиками, изменниками и другими поносными словами, а также о разных служебных льготах и правах. Просьба была немедленно исполнена, каменный столб воздвигнут, и на четырех железных листах, прибитых с четырех сторон столба, прописаны имена и вины людей, побитых 15–17 мая[49].

Но, добившись власти с помощью стрельцов, Софья ясно видела, что их самоволию и разнузданности пора положить предел. В ее собственных интересах было теперь освободить верховную власть от частого вмешательства и давления со стороны так называемой надворной пехоты. Удобный случай к тому представило поддержанное стрельцами старообрядческое движение.

Несмотря на жестокое гонение, воздвигнутое против старообрядцев в царствование Федора II, раскол все более и более укоренялся и множился, чему немало способствовало и самое это гонение. Он имел уже своих мучеников, с Аввакумом и Лазарем во главе, память о которых и оставленные ими заветы благоговейно чтились во всех местах старообрядчества, особенно в главном его центре, то есть в столице. После их казни сношения Москвы с Пустозерском прекратились; но их многочисленные ученики и последователи продолжали в ней дело раскольничьей проповеди. Наиболее сочувствия находили они среди стрельцов и подгородных слобожан; однако встречались сторонники раскола и среди знатных фамилий, у которых еще сохранялась живая память о мученичестве Морозовой и ее сестры. Такова в особенности была семья Хованских. Уже самая растерянность правительства в дни майского мятежа помогла расколу поднять голову; а когда во главе стрелецкого войска явился князь Хованский Тараруй, раскол вздумал опереться на вооруженную силу и смело выступил вперед со своими требованиями.

Спустя несколько дней после майского мятежа в стрелецком полку Титова старообрядцы надумали подать властям, церковным и гражданским, челобитную и потребовать от них ответа: зачем они возненавидели старые книги и старую веру, в которой российские чудотворцы и великие князья и цари угодили Богу и зачем возлюбили новую веру латино-римскую? Но затруднение оказалось в неимении сведущего, искусного человека, который бы мог сочинить такую челобитную и вести прение о вере с патриархом и властями. Стрельцы обратились в гончарную слободу; там нашлись радетели за старую веру, и в их числе архимандричий келейник из Макарьевского Желтоводского монастыря, некто Савва Романов. (Он потом описал все это дело со стрелецкой челобитной.) Они отыскали какого-то монаха Сергия, с помощью которого и написали челобитную. Когда Савва Романов прочел в Титовом полку эту челобитную, наполненную указаниями на мнимые погрешности исправленных при Никоне книг, стрельцы удивились такому количеству ересей, заключающихся в этих книгах. Читали ее и другим полкам. Решено было «постоять за старую веру и кровь свою пролить за Христа света». Очевидно, движение это происходило с ведома и поощрения стрелецкого «батюшки», то есть князя Хованского. Он при удобном случае говорил раскольникам, что теперь не допустит, чтобы их по-прежнему вешали или сожигали в срубах; чем немало придавал им смелости. Когда Хованскому донесли, что челобитная готова, он пожелал выслушать ее от самих сочинителей. На него также произвело большое впечатление множество ересей, найденных в новых книгах. Но монаха Сергия он нашел смиренным и недостаточно речистым для того, чтобы держать ответ патриарху и властям. Тогда ему указали на известного суздальского попа Никиту, прозванием Пустосвят, снова трудившегося над проповедью раскола, несмотря на свое торжественное от него отречение. Хованский знал его и с радостью согласился на его участие в прении. Ревнители старой веры хотели, чтобы это прение совершилось всенародно на Лобном месте или, по крайней мере, в Кремле у Красного крыльца в присутствии обоих царей, и притом не откладывая, а в ближайшую пятницу, которая приходилась на 23 июня. Но это оказалось невозможным, так как на воскресенье 25-го назначено было царское венчание. Старообрядцы обеспокоились тем, что на этом венчании патриарх будет служить по новому требнику и таинство Причащения совершит на пяти просфорах с латинским (четвероконечным) крыжем.

В пятницу все-таки состоялось шествие старообрядческой толпы в Кремль; во главе их шли Никита с крестом в руках, монах Сергий с Евангелием, другой монах Савватий с иконой Страшного суда; народ сбежался посмотреть на эту небывалую процессию. Они остановились у Красного крыльца. Вызвали Хованского. Тот притворился ничего не знающим, приложился к кресту и спросил, зачем пришли честные отцы. Никита изложил ему челобитье о старой православной вере, о семи просфорах, трисоставном кресте, о том, чтобы патриарх дал ответ, зачем он гонит людей за старую веру, а соловецких монахов велел вырубить и перевешать и так далее. Хованский взял помянутую выше челобитную и понес в Верх, чтобы доложить ее государям и патриарху. Воротясь, он объявил, что государи назначили быть собору через несколько дней после своего венчания. По сему поводу Никита настаивал на семи просфорах с изображением истинного креста. Хованский посоветовал ему приготовить такие просфоры и обещал поднести их патриарху, чтобы тот служил на них литургию при обряде коронования.

25 июня совершилось торжественное коронование обоих царей в Успенском соборе со всеми обычными обрядами. Никита Пустосвят взял свои просфоры, которые по его заказу испекла некая вдовица, и понес их в Кремль. Но тут столпилось такое множество народа, что он не мог пробраться в собор и со стыдом воротился. Тем не менее московские староверы готовились к всенародному прению с патриархом и для подкрепления себя вызвали из волоколамских пустынь некоторых «отцов», то есть расколоучителей, каковы: помянутый Савватий, потом Досифей, Гавриил и прочие. Но патриарх и правительница, по-видимому, принимали свои меры, и часть стрельцов ласками, угощением и подарками отклонили от единомыслия с раскольниками. Когда выборные от Титова полку ходили по слободам и убеждали подписываться под челобитной, то к ней приложили руки только девять стрелецких приказов и десятый Пушкарский; в десяти же полках возникли споры; многие возражали, что не их дело входить в прение с патриархом и архиереями, да и сами старцы едва ли сумеют держать ответ перед собором, а, пожалуй, только нашумят и уйдут. Впрочем, и эти полки обещали, что будут стоять за православную веру и не дадут снова жечь и мучить.

3 июля к дворцу собрались выборные от всех стрелецких полков вместе с расколоучителями и толпой посадских и чернослободских. По изволению правительницы Хованский ввел их в патриаршую Крестовую палату и вызвал к ним патриарха. Тут Иоаким кротко уговаривал их не вторгаться в дела архиерейские и пытался объяснить необходимость исправления книг, которое совершилось по согласию со вселенскими патриархами. Некоторые раскольничьи отцы возражали ему и главным образом восставали против несогласного с Христовым учением гонения на старую веру, против стремления убеждать в истине троеперстия не словом, а огнем и мечом. Патриарх отвечал, что власти наказывают не за крест и молитву, а за неповиновение церкви. В этом споре из раскольников особенно отличился некий Павел Данилович, и, когда выборные подошли к патриарху под благословение, Павел отказался принять благословение не по старому обычаю. Хованский поцеловал его в голову со словами: «Не знал я тебя до сей поры!» Условились быть соборному прению через день, то есть 5 июля, в среду.

В это время на московских улицах и площадях раскольничьи отцы свободно проповедовали свое учение. Толпы мужчин и женщин собирались около них и слушали рассуждения о старой вере. Но когда православные священники и монахи пытались оправдывать троеперстие или исправление книг, то подвергались побоям. Казалось, что Москва накануне нового мятежа.

Утром 5 июля толпа староверов, отпев молебен, с Никитой во главе, с крестом, Евангелием, налоями, старыми иконами и книгами, двинулась в Кремль, сопровождаемая стрельцами и народным множеством. Раскольничьи старцы, имея постные лица и надвинутые на брови клобуки старого покроя, производили впечатление и вызывали нелестные замечания о тучности православного духовенства. Раскольничья толпа расположилась между Архангельским собором и Красным крыльцом, поставила налои, покрыла их пеленами, разложила на них книги, иконы и зажгла свечи. Патриарх, отслужив молебен в Успенском соборе, удалился в свои палаты. По его приказу к толпе вышел спасский протопоп Василий и начал читать отпечатанное накануне отречение Никиты от раскола и его покаяние, произнесенные перед собором 1667 года. Тут стрельцы бросились на Василия; но помянутый выше монах Сергий вступился и велел ему продолжать чтение. Однако за происшедшими криками ничего не было слышно. Тогда Сергий, по желанию толпы, встал на скамью и читал соловецкие тетради, заключавшие поучения о крестном знамении, о просфорах и тому подобном. Толпа, на время притихшая, казалось, с умилением, вздохами и даже со слезами слушала эти поучения. Но потом снова поднялись шум и волнение, и чтение прекратилось.

Меж тем Хованский тщетно хлопотал в Верху, чтобы Иоаким с духовенством вышел к староверам и учинил прение на площади перед народом. Софья также не соглашалась на такое требование и указывала на Грановитую палату, где она сама хотела присутствовать. Напрасно Тараруй отсоветывал ей и вообще царским особам это присутствие под опасением нового стрелецкого бунта; убежденные им, бояре также просили Софью отказаться от своего намерения. Но она не желала оставить патриарха с архиереями без поддержки светской власти и отправилась в Грановитую палату; вместе с нею пошли царица Наталья Кирилловна, царевны Татьяна Михайловна и Марья Алексеевна, окруженные боярами и выборными стрельцами. Со своей стороны раскольники, когда Хованский пригласил их войти в палату, не вдруг согласились, также опасаясь какого-либо насилия; но Хованский поклялся, что никакого зла им не сделают. Тогда раскольничьи отцы в сопровождении многих людей из народа шумной толпой вошли в палату со своими налоями и свечами.

Патриарх обратился к ним с прежними увещаниями не суемудрствовать, не вторгаться в церковные дела, повиноваться своим архиереям и не вмешиваться в исправление книг, не имея для того «грамматического разума». Тут выступил вперед Никита и воскликнул: «Не о грамматике пришли мы с тобой толковать, а о церковном догмате!» И тотчас спросил: зачем архиереи, осеняя крестом, берут его в левую руку, а свечу в правую? Ему стал отвечать Холмогорский архиепископ Афанасий. «Я не с тобой говорю, а с патриархом!» – закричал Никита и бросился на архиепископа, но выборные стрельцы его удержали. Тогда Софья, встав со своего кресла, с негодованием начала говорить о том, что Никита осмелился бить архиерея в присутствии царских особ, и напомнила ему его покаянное, клятвенное отречение от раскола. Никита сознался, что приносил покаяние под страхом казни, но что сочиненный на его челобитную Симеоном Полоцким «Жезл» не отвечает и на пятую часть сей челобитной.

Софья приказала читать ту челобитную, которую принесли теперь раскольничьи отцы. В ней, между прочим, говорилось, что еретики чернец Арсений и Никон «поколебали душою царя Алексея». Услыхав такие слова, Софья снова встала и со слезами на глазах сказала: «Если Арсений и патриарх Никон еретики, то и отец наш и брат и все мы еретики. Такой хулы мы не можем более терпеть и пойдем вон из царства». Она сделала несколько шагов в сторону. Но бояре и выборные стрельцы уговорили ее воротиться на свое место. При этом она не преминула упрекнуть стрельцов в том, что они попускают таким мужикам и невеждам приходить к царям с бунтом, против которого остается одно средство: уйти царскому семейству в другие города и возвестить о том всему народу. Стрельцы встревожились такой угрозой и клялись положить свои головы за царские величества.

Чтение челобитной продолжалось с небольшими перерывами и возражениями. Когда оно окончилось, патриарх взял Евангелие, писанное рукою святого митрополита Алексея, и соборное деяние патриарха Иеремии, заключавшее в себе Символ веры, и показал, что этот Символ в новоисправленных книгах буквально тот же. А один из священников указал старообрядцам на книгу, напечатанную при патриархе Филарете, в которой разрешалось на мясо в Великие четверг и субботу! На это Никита пробормотал: «Такие же плуты печатали, как и вы». Затем, по причине наступивших сумерек, прение было отложено, и раскольники отпущены с обещанием издать о них особый указ. Вышедши к народной толпе, они подняли два пальца и кричали: «Тако веруйте, тако творите; всех архиереев перепрехом и посрамихом!» На Лобном месте они остановились и поучали народ. Потом отправились на Яузу в Титов полк, где их встретили с колокольным звоном; в Спасской церкви, что в Чигасах, отслужили молебен и, наконец, разбрелись по своим домам.

Не давая времени разрастись старообрядческому движению, Софья приняла решительные меры. По ее требованию во дворец явились выборные от всех стрелецких полков, за исключением Титова. Правительница снова выговаривала им и спрашивала, неужели они готовы царскую семью и все Российское государство променять на шестерых чернецов и отдать на поругание святейшего патриарха и весь Освященный собор? Снова грозила покинуть Москву вместе с государями. Выборные Стремянного полка ответили, что за старую веру не будут стоять, что это дело не их, а святого патриарха и Освященного собора. За ними то же повторили и другие. Всех их угостили и одарили. Но когда они воротились в свои слободы, стрельцы упрекали их за измену и грозили побить; особенно шумели в Титовом полку. Однако многие рядовые стрельцы не устояли перед лаской и угощением из царского погреба и явно приняли сторону властей против раскольников. Тогда Софья велела схватить главных вожаков. Никите Пустосвяту отрубили голову на Красной площади, а других сослали в разные места. Но главный потакатель старообрядческого движения, князь Хованский, пока оставался во главе стрелецкого войска и пользовался его любовью, так как позволял ему всякое своеволие и не унимал стрельцов, которые продолжали приходить ко дворцу с разными наглыми требованиями. Между прочим, однажды они потребовали выдачи многих бояр на основании слуха, будто те хотели истребить все стрелецкое войско. Оказалось, что слух этот пустил один крещеный татарский князь, Матвей Одышевский, недовольный тем, что ему отпускали мало корму и мало его честили. На пытке он повинился в своей клевете. Его казнили. Были и другие случаи подобных слухов, которые поддерживали тревогу и волнения между стрельцами. Все лето 1682 года двор и столица провели в страхе от этих волнений. Открыто действовать против Хованского двор не решался: во-первых, еще недавно партия Милославских с его помощью завладела правлением; Тараруй выходил всегда окруженный толпой стрельцов, а его двор охранялся целым отрядом. Он не ограничился дерзким поведением и явной потачкой стрелецкому своеволию; пошли еще слухи о каких-то его замыслах, а именно: в качестве Гедиминова потомка он будто бы мечтает овладеть престолом с помощью стрельцов и хочет женить своего сына на одной из царевен, чтобы породнить свой род с родом Романовых. Известный заговорщик, Иван Михайлович Милославский до того боялся нового стрелецкого мятежа, что покинул столицу и «как подземный крот» укрывался в своих подмосковных вотчинах. Из опасения этого мятежа 19 августа никто из царского семейства не решился участвовать в крестном ходе, который на тот день совершался из Успенского собора в Донской монастырь. А вслед за тем все это семейство внезапно уехало в село Коломенское. Разъехались из Москвы и большие бояре. Стрельцы встревожились отлучкой царского двора, который ускользал из их рук и мог легко собрать вокруг себя ратную силу из дворян и боярских детей. Явились выборные из стрелецких полков, убеждали не верить слухам об их мятежных намерениях и просили государей воротиться в столицу. Выборных постарались успокоить ответом, что эта отлучка есть не более как царский поход в подмосковные села.

2 сентября двор из Коломенского переехал в село Воробьеве, потом из Воробьева в Павловское, далее в монастырь Саввы Сторожевского и на несколько дней остановился в селе Воздвиженском. По поводу приезда гетманского сына Семена Самойловича и других правительственных дел в Москву от имени государей послан указ всем боярам и думным людям, в том числе Хованским, а также стольникам, жильцам и дворянам московским спешить в Воздвиженское. 17-го числа Софья праздновала здесь свои именины. После обедни и поздравления открылось заседание Боярской думы в присутствии царей и царевны. Тут сделан был доклад о беззакониях, чинимых князем Иваном Хованским и его сыном Андреем в их приказах, Стрелецком и Судном; а затем представлено найденное в Коломенском селе подметное письмо, которое извещало, будто бы Хованские отец с сыном призывали к себе некоторых стрельцов и посадских и уговаривали их возмутить свою братию, чтобы истребить царский дом, на престол посадить князя Ивана, а сына его Андрея женить на одной из царевен, патриарха и противных бояр перебить и так далее. Одним словом, излагались помянутые выше замыслы. Дума не стала разбирать подлинность или справедливость сего известия. Государи указали, а бояре приговорили: казнить Хованских смертью. Последние в это время, по вышепомянутому царскому призыву, разными дорогами ехали в Воздвиженское. Навстречу им выслан князь Лыков с дворянским отрядом. Старика Хованского он захватил подле села Пушкино, а Андрея неподалеку отсюда в деревне на р. Клязьме, и обоих доставил в Воздвиженское. Здесь в присутствии бояр и думных людей дьяк Шакловитый прочел им смертный приговор с изложением их вин и помянутое подметное письмо. Хованские пытались оправдываться, взывали к правосудию, требовали очных ставок – все напрасно; Софья велела поспешить казнью. Заплечного мастера под рукой не оказалось, и стремянной стрелец отрубил голову отцу, а потом и сыну.

Эта казнь произвела быстрый поворот в положении стрелецкого войска.

Оно сильно всполошилось, когда младший сын князя Хованского, Иван, убежавший из Воздвиженского, привез известие о казни отца, учиненной боярами будто бы без царского указу. Стрельцы вооружились, захватили пушечный наряд, расставили везде караулы, грозили убить патриарха и тому подобное. Но угрозы сменились страхом и унынием, когда они узнали, что двор переехал в укрепленную Троицкую лавру, куда по царским призывным грамотам уже со всех сторон шли вооруженные отряды служилых людей. А когда в столицу приехал боярин М.П. Головин, чтобы ведать ею в отсутствие государей, и пришел указ прислать к Троице по два десятка выборных от каждого стрелецкого полку, стрельцы повиновались и упросили патриарха послать с ними архиерея (Илариона Суздальского) ради спасения их от казни. 27 сентября, дрожа от страха, явились они в лавру. Тут вышла к ним Софья и осыпала упреками за их неистовства и возмущения против царского дома. Выборные пали ниц, каялись и обещали впредь служить верой и правдой. Царевна отпустила их с приказом, чтобы все полки смирились и подали общую челобитную о прощении. Меж тем по четырем главным дорогам, ведущим в столицу (по Тверской, Владимирской, Коломенской и Можайской), уже расположились многочисленные ратные силы дворян и детей боярских, готовые ударить на мятежное стрелецкое войско. Последнее теперь не помышляло о сопротивлении и поспешило исполнить требование царевны, то есть послало ей общее челобитье о прощении. По просьбе челобитчиков патриарх опять отправил с ними от себя ходатая, на сей раз чудовского архимандрита Адриана, своего будущего преемника.

Софья велела вручить челобитчикам статьи, на которых все стрельцы должны были присягнуть, а именно: не заводить казацких бунтовщичьих кругов, не приставать к раскольникам, о злых умыслах, словах и письмах немедля доносить, бояр, воевод и полковников почитать и слушать, самовольно под караул никого не брать, боярских холопов, записавшихся в стрельцы, возвратить господам и так далее. На исполнении этих статей стрельцы торжественно присягнули в Успенском соборе в присутствии патриарха. Выданный стрельцами младший сын Хованского был приговорен к смертной казни, но помилован и отправлен в ссылку. Однако и после того двор не спешил возвращением в столицу. Софья желала, чтобы уничтожен был вещественный памятник мятежа, то есть каменный столб, стоявший на Красной площади. Узнав об этом желании, стрелецкие полки испросили разрешение сломать столб и поспешили его исполнить.

Спустя несколько дней после того двор 6 ноября воротился в столицу в сопровождении дворянской рати, члены которой щедро были награждены прибавкой поместий и денежных окладов. Вскоре потом царевна начальником Стрелецкого приказа назначила человека ловкого и вполне ей преданного, думного дьяка Федора Леонтьевича Шакловитого. В правительственных актах перестали употреблять название «народной пехоты». Однако вкоренившийся между стрельцами дух своеволия и самоуправства еще давал себя знать некоторыми вспышками. Но Шакловитый, опираясь на Софью, сумел скоро его укротить решительными мерами, не отступая и перед смертной казнью. Притом наиболее беспокойные стрельцы были переведены из столицы в украинные города, а на их место призваны люди более надежные. В первое время стрельцам даже запрещено было ходить по Москве при оружии, которое дозволялось иметь только караульным; между тем как придворным чинам, приказным людям и даже боярским слугам велено быть вооруженными[50].

Справясь с движениями стрелецким и раскольничьим в столице, Софья могла теперь обратить внимание на другие дела управления, внутренние и внешние. Главным ее советником и помощником явился князь В.В. Голицын.

Подобно Хованскому, бывший потомком Гедимина князь Голицын, как известно, выдвинулся при Федоре Алексеевиче, милостивым расположением которого он пользовался. В первый же год своего царствования Федор пожаловал его из стольников прямо в бояре. Во время Чигиринской войны с турками он был главным воеводой запасной рати, которая собиралась в Севске, но, по-видимому, непосредственного участия в боях не принимал. При отмене местничества, как мы видим, он является председателем комиссии, назначенной по сему вопросу. Сближение его с Софьей, очевидно, относится еще к этому царствованию. При начале ее правления ему было лет около сорока или с чем-нибудь, и он имел уже почти взрослого сына Алексея. К нему, как открытому западнику и наиболее образованному вельможе, перешло наследие Ордина-Нащокина и Матвеева, то есть Посольский приказ или ведомство Иностранных дел, и он награжден пышным титулом «Царственный болыпия печати и государственных великих посольских дел сберегателя». Некоторые иностранные свидетельства изображают его большим почитателем европейцев, особенно французов, человеком очень умным и настолько образованным, что он мог с западными посольствами поддерживать разговор на латинском языке. Его московский дом был убран в европейском вкусе; тут виднелись потолки с изображением солнца, луны, планет, знаков зодиака, с лицами пророков и пророчиц, портреты русских государей и королевских особ, заграничные зеркала, статуи, картины, географические чертежи, мебель с резьбой, обитая бархатом или золотной кожей, часы стенные и столовые с изваянными фигурами, немецкий барометр и тому подобное. Библиотека его заключала в себе много книг русской и заграничной печати, а также немало и рукописных. Кроме немецких изданий, были в особенности книги на польском языке или русские переводы с польского. Содержание библиотеки очень разнообразное. Тут встречались и завещание византийского царя Василия Македонянина сыну его Льву Философу, и Магометов Алькоран, и грамматики разных языков, конский лечебник, календари, иллюстрированная естественная история, судебник, летописец, родословец, Соловецкая челобитная, история о Могилоне Кралевне, ратные уставы, землемерие, сочинения Юрия Крижанича, наставление посольствам, о комедийном или театральном искусстве и так далее. Но любопытно, что при своем выдающемся для того времени образовании Голицын в некоторых отношениях не стоял выше народной массы. Например, он держался свойственных ей суеверий, верил в приметы и колдовство. Так, некий Бунаков подвергнут был жестоким пыткам по обвинению в том, что «вынимал княжий след», то есть с дурным намерением подбирал землю там, где проходил князь.

При всем своем уважении к западной культуре вообще и к польской в особенности, и Софья, и ее главный советник князь В.В. Голицын неуклонно продолжали водворение крепостного права и жестокие меры против раскола.

Относительно крепостного состояния правительственные акты указывают, что в данную эпоху велась все та же борьба с постоянными побегами крестьян. Помещики, в особенности некрупные, то есть военно-служилые люди, дворяне и дети боярские, бьют челом о том, что крестьяне уходили от них на земли государевых дворцовых сел и черных волостей или на монастырские, в посады и ямские слободы, а также на украинные черты или засечные линии и за Уральский хребет в Сибирь. Нередко бояре и дворяне по-прежнему перезывали к себе крестьян от мелких помещиков, конечно склоняя более льготными условиями или ссудами. По челобитьям потерпевших правительство посылает сыщиков, чтобы разыскивать беглых и возвращать их прежним владельцам, а с незаконных владельцев приказывает взыскивать пени по суду; под строгими карами запрещает приказчикам и старостам принимать в свои села и слободы чужих крестьян и бобылей. (Замечателен особенно указ о том в марте 1683 г.) Но, очевидно, эти угрозы часто не достигали своей цели, и самые сыщики нередко были доступны подкупу, несмотря на грозившие им наказания. Розыски беглых крестьян обыкновенно ограничиваются известным сроком, приблизительно двадцатилетним, на основании писцовых книг; бежавшие ранее того оставлялись на новых землях. Во всяком случае, правительственные меры все более и более лишали свободы крестьянское население и постепенно закабаляли его труд и самую личность военно-служилому сословию. Исходным пунктом для подобных мер обыкновенно служит Уложение царя Алексея. Суровый характер сего Уложения отражался и на всей системе уголовных кар. В этом отношении если и встречаются смягчения, то крайне незначительные. Так, преступникам, осужденным на отсечение пальцев перед ссылкой, велено вместо пальцев резать уши, вероятно в видах сохранения работоспособности (указ в марте того же 1683 г.). Любопытно также распоряжение, чтобы в столице торговая казнь (битье кнутом) впредь производилась не в Кремле перед Судным приказом, а «за Спасскими воротами в Китае на площади против рядов» (указ 1685 г.). Вероятно, тут имелось в виду поместить эту казнь подалее от царского дворца и соборов и притом сделать ее более публичной. Во время стрелецкой и раскольничьей смуты уважение к царскому жилищу, по-видимому, ослабело. А потому потребовался (в 1684 г.) особый указ, и притом повторный, чтобы караульные стрельцы строже смотрели за порядком и не допускали слуг или холопов, сопровождавших бояр и дворян, стоять с лошадьми подле Успенского и Архангельского соборов и подле самого дворцового крыльца, а отодвигали бы их дальше, к Ивановской колокольне, к Троицким воротам и к приказам Судному, Большого дворца и Конюшенному. Слугам повелевалось стоять смирно, без крику, шуму и свисту; драк между собой и кулачных боев не заводить, сторонних людей и в особенности иноземцев не задирать и не бранить, прохожих не толкать и под ноги не подшибать, по Кремлю на лошадях не скакать; а во время царских выходов слуги должны слезать с лошадей, снимать шапки и близко к царскому пути не стоять. Нарушителей сего указа велено брать в Стрелецкий приказ и там «чинить им жестокое наказанье и торговую казнь».

Само собой разумеется, что старообрядческое движение, подавленное в столице, отсюда распространилось по областям. Так, из царской грамоты новогородскому митрополиту Корнилию (в ноябре 1682 г.) мы узнаем, что в его епархии раскольники «чинят церквам Божиим смущение», а ему непослушание и непокорность. Грамота предписывает принять строгие меры, брать у воеводы служилых людей для посылки и привода виновных в приказ Духовных дел для розыска, а потом отсылать их к «градскому суду». В том же году видим отписку тобольского воеводы верхотурскому воеводе, чтобы он в своем уезде устроил по всем дорогам крепкие заставы, которые должны задерживать людей, в большом количестве стремящихся на р. Тобол в Утяцкую слободу, где вновь заводится раскольничья пустынь. Таковая пустынь в том краю уже существовала прежде; но при Федоре Алексеевиче собравшиеся здесь раскольники, со своим учителем монахом Даниилом во главе, учинили самосожжение, когда узнали, что за ними послан военный отряд.

Особенно чувствительно это движение отозвалось на Дону, где раскол успел свить одно из крупных своих гнезд. Здесь какой-то старец Иосиф со товарищи волновал умы подложным письмом от имени царя Ивана Алексеевича, который будто бы призывал казаков в Москву, чтобы смирить непокорных ему бояр. Из Москвы послали туда толмача Посольского приказа Тараса Иванова, который потребовал от войска выдачи воровского старца (летом 1683 г.). Войсковой атаман Фрол Минаев и старшины должны были выдержать бурное сопротивление простых казаков прежде, нежели удалось устроить поимку воров. Старшины при этом внушали московскому посланцу, что у них смута происходит от раскольников, сосланных в украинные города и бежавших оттуда на Дон, на Хопер и Медведицу. Они просили доложить князю Василию Васильевичу Голицыну, чтобы подобных воров не ссылали в такие близкие к Дону места. Любопытно, что в том же году донская голытьба попыталась броситься на Волгу с атаманом Скалозубом, по примеру Разина. Но, отбитые от Царицына, воры эти потом сгинули бесследно.

Умножившийся в областях раскол вызывал все новые меры и строгие указы со стороны правительства. Замечателен в особенности указ 1685 года, направленный против расколоучителей и совратителей. Таких людей, которые на Москве и в городах церковь Божию не посещают, священников к себе не пускают, на исповедь к ним не приходят и Святых Тайн не причащаются, указано «накрепко пытать», давать им меж собой очные ставки, и если не раскаются, то казнить их сожиганием в срубах, также жечь и тех, которые подговаривают других к самосожжению; «без всякого милосердия казнить смертию» и таких «воров» обоего пола, которые ходят по деревням и склоняют взрослых и детей к перекрещиванию, «нарицая прежнее святое крещение неправым». Мало того, если раскольники живут у других, а эти, зная об их расколе, о том не известили, то сих последних «бить кнутом и ссылать». Но подобные указы и меры не могли прекратить зло; наоборот, оно все усиливалось.

Дело в том, что среди раскольников укоренилась мысль о наступлении царства Антихриста и о близкой кончине мира; а вместе с нею росла проповедь самоистребления, которое стало совершаться преимущественно посредством огня. Этот способ добровольной смерти особенно сделался излюбленным после того, как был одобрен самым авторитетным расколоучителем, то есть Аввакумом, который с похвалой отозвался о помянутом иноке Данииле, устроившем «гарь» в Тобольском уезде, на реке Березовке. Выше мы говорили, что добровольное «горение» или самосожигательство началось в Нижегородском краю; отсюда оно распространилось потом за Урал, в Пошехонье, в Поморье и в Новгородскую область. Нередко осуждавшие себя на горение мужчины и женщины предварительно постригались от своих учителей в иноческий чин, а иногда подвергались и новому крещению. Являлись особые проповедники, которые ездили по волостям, смущали верующих рассказами о разных видениях и убеждали к самосожжению как к самому верному средству спасти свою душу и наследовать вечное блаженство. Например, некий дьякон Игнатий посредством разосланных им проповедников собрал в Палеостровском монастыре значительную толпу так называемых «посмертников» и заперся с нею в одной из монастырских церквей. Целую неделю провели они в посте и покаянии, готовясь к смерти. Игнатий думал только устроить «гарь» для своего «стада», а сам хотел уйти под предлогом «иных поучить». Но проповедники не пустили его и заставили сгореть вместе (1687 г.). Спустя года два в том же Палеостровском монастыре инок Герман вместе с учеником Игнатия, Емельяном Ивановым, собрал новую толпу посмертников обоего пола, постриженных им в монашество. Они перевязали и посадили под караул монастырских старцев, награбили в разных местах старые иконы и книги, запаслись порохом и пищалями и вступили в сражение с посланным против них военным отрядом; а затем подожгли монастырские здания. Тут сгорело до полутора тысяч человек; вместе с ними погибли тринадцать человек братии с игуменом.

В то же время среди донских казаков раскольники до того умножались, особенно по реке Медведице, что отсюда начали действовать вооруженной рукой. В 1688 году против них двинулся донской атаман Кутейников с отрядом и осадил построенный ими городок Кузьмин (названный по имени их расколоучителя Кузьмы Косого). Осада, однако, была неуспешна, и только в следующем году атаману Аверкиеву удалось взять и разорить городок, а защитников его перебить. Другие толпы раскольников, теснимые войском, ушли с Дона в землю тарховского шамхала и там поселились. Вообще немало русских приверженцев старой веры начали тогда спасаться от гонений в соседние страны, особенно польские и шведские пределы.

Меж тем как приверженцы старой веры обвиняли русскую иерархию в искажении православия разными ересями, заимствованными от латин и новогреков, в самой этой иерархии не было единодушия. Среди нее обозначались два главных течения: латино-польское и собственно греческое. Проводниками первого были киевские ученые домогилянского периода, с известным иеромонахом Симеоном Полоцким во главе; а во главе грекофилов явились известный старец Епифаний Славинецкий, киевский ученый домогилянского периода, и патриарх Московский Иоаким. Латинствующая партия была сильна не числом своим, а значением при дворе, где, кроме личного влияния царского наставника, то есть С. Полоцкого, во время Федора и Софьи преобладало вообще польское культурное влияние. После кончины Полоцкого главным представителем латинствующей партии является любимый ученик его даровитый Семен Медведев, постригшийся в монахи под именем Сильвестр. Благодаря своему учителю, Медведев приобрел покровительство царя Федора и получил видную и хорошо оплачиваемую должность справщика Патриаршей типографии (т. е. редактора или, собственно, корректора печатаемых там церковных книг); а по смерти Полоцкого к нему перешло придворное значение последнего как ученого деятеля и стихотворного панегириста; тогда же он занял важное место строителя или настоятеля Заиконоспасского монастыря. При Софье он стал в ряды наиболее усердных ее сторонников, заодно со своим другом и бывшим товарищем по службе в приказе Тайных дел, а теперь начальником стрельцов и доверенным лицом правительницы Федором Шакловитым.

Столкновение двух указанных течений в особенности ярко проявилось по поводу так называемой «хлебопоклонной ереси».

Уже в Средние века в западной, или латинской, церкви утвердилось мнение о пресуществлении Святых Даров в тело и кровь Христову во время произнесения слов: «примите, ядите» и прочее. С Запада это мнение вместе с богословской наукой перешло в киевские школы, а отсюда проникло и в Москву; чему способствовало и вообще польское культурное влияние того времени. Но Греческая церковь держалась другого мнения о времени пресуществления, отнеся его к словам: «и сотвори убо хлеб сей». В Москве эти два мнения уже в конце Алексеева царствования вызвали спор между Симеоном Полоцким и Епифанием Славинецким. После них этот спор горячо продолжали, с одной стороны, Сильвестр Медведев как последователь Полоцкого, то есть хлебопоклонной ереси, а с другой – инок Евфимий, ученик Славинецкого. Ефимия поддерживал патриарх с некоторыми приближенными лицами из духовенства; а Сильвестр опирался на сочувствие Софьи, князя Голицына и прочих полонофилов. Слишком полагаясь на их покровительство, он неуважительно относился к патриарху Иоакиму и в своем кружке позволял себе отзываться о нем как человеке малого образования. («Учился мало и речей богословских не знает».) Латинствующую партию втайне подстрекали и снабжали аргументами иезуиты, которые при Софье и Голицыне проникли в Москву, завели здесь свою школу и занялись пропагандой. Но партия православных нашла себе сильных поборников в двух ученых греках.

Задуманное при царе Федоре II учреждение в Москве высшего училища или Академии, наподобие Киевской, теперь было приведено в исполнение, однако не без некоторых препятствий и осложнений.

Уже в 1682 году, как скоро утихло в столице мятежное движение, поднятое стрельцами и раскольниками, иеродиакон Чудова монастыря Карион Истомин подал царевне Софье изложенную виршами просьбу о совершении дела, начатого ее братом. Однако просьба эта пока не имела успеха. Спустя с небольшим два года (в январе 1685 г.) то же ходатайство и также в стихах возобновил влиятельный при дворе Сильвестр Медведев, который, очевидно, рассчитывал стать во главе проектированного высшего училища. Но патриарх Иоаким отнюдь не желал поручить его своему латинствующему противнику. Делу грозила новая отсрочка, если бы случайно в том же 1685 году в Москву не приехали греческие наставники, о присылке которых просил восточных патриархов московский двор еще при Федоре Алексеевиче. То были два брата иноки Иоанникий и Сафроний Лихуды. Они происходили из знатной византийской фамилии, переселившейся на остров Кефалению, а образование свое получили в Венеции и Падуе, после чего занимали на родине должности преподавателей и проповедников. В Москве они встретили ласковый прием при дворе и нашли себе покровителя в лице князя В.В. Голицына, большого почитателя ученых людей. При его помощи в Заиконоспасском монастыре было выстроено обширное здание для будущей академии. В следующем, 1686 году высшее училище было торжественно открыто в присутствии патриарха и Освященного собора. Сюда были переведены ученики из типографской школы; кроме того, поступило в учение несколько десятков из дворян и детей боярских, из монахов, священников и прочих. Лихуды начали преподавать, отчасти на греческом, отчасти на латинском языке, обычные тогда науки, а именно: грамматику, пиитику, риторику, логику и физику.

Уже при самом начале своей московской преподавательской деятельности братья Лихуды принуждены были принять близкое участие в помянутом споре о времени пресуществления. Патриарх Иоаким воспользовался сими учеными греками, чтобы противопоставлять их латинствующей партии и ее главе Медведеву. Последний, обманувшись в своих расчетах на место блюстителя или ректора академии, очень недружелюбно отнесся к Лихудам и даже завел с ними тяжбу о земле, которая отошла от его монастыря под академию. Почти одновременно (1687 г.) Медведев в защиту своего мнения написал довольно обширное сочинение, озаглавленное «Манна» (собственно: «Книга о манне хлеба животнаго»); а Лихуды в опровержение сего мнения сочинили «Акос, или Врачевание, противополагаемое ядовитым угрызениям змиевым». Полемика не замедлила разгореться. Один из сторонников Медведева дьякон Афанасий против «Акоса» выпустил «Тетрадь на Иоанникия и Софрония Лихудов», а последние в ответ ему «Диалоги Грека учителя к некому Иисуиту». Эта полемика о священном таинстве Евхаристии – полемика письменная, а еще более устная – возбудила живейший интерес в московском обществе, которое своею чуткостью к отвлеченным вероисповедным вопросам напоминало общество византийское первой половины Средних веков. По современному свидетельству (книги «Остена», изданной под руководством Иоакима), не только мужчины, но и женщины принялись обсуждать момент пресуществления, заводить о нем собеседования и словопрения при всяком случае, даже на торжищах и на пирах, кстати и некстати («временно и безвременно»). «И от такого их нелепого любопрения прозябоша свары и распри, вражды и ересь хлебопоклонная». Так как сия последняя пришла в Москву вместе с некоторыми южнорусскими книгами (требник Петра Могилы, екзегезис С. Коссова, известный Литое той же эпохи и пр.), то патриарх Иоаким с вопросами о них обратился к малорусским иерархам, именно к киевскому митрополиту Гедеону Четвертинскому, черниговскому архиепископу Лазарю Барановичу и архимандриту Киево-Печерской лавры Варлааму Ясинскому. Но южнорусские иерархи или отмалчивались, или отвечали уклончиво. Мало того, когда «Манна» Медведева и полемика Лихудов были отосланы в Киев на обсуждение, то ученые киевские, угождая Софье и Голицыну, оправдали «Манну» и осудили ее противников. Возмущенный Иоаким обратился к восточным патриархам и от них получил подтверждение того, что мнение Лихудов о таинстве Причащения согласно с учением православной церкви. Иоаким созвал в 1689 году церковный собор, который предал анафеме хлебопоклонную ересь и осудил Медведева на заточение, хотя сей последний подал собору покаянное отречение от своей ереси. Но это произошло уже после падения Софьи и Голицына. Начавшееся влияние малороссийских иерархов и ученых на Великорусскую церковь и культуру вследствие означенного столкновения на время сократилось и притихло, но только для того, чтобы потом воспрянуть с новой силою[51].

Сейчас мы упомянули киевских иерархов, именно митрополита Гедеона и архимандрита Варлаама.

По смерти знаменитого Иннокентия Гизеля преемником ему местное духовенство выбрало игумна Пустынно-Никольского монастыря Варлаама Ясинского (1684 г.). Киево-Печерская лавра как ставропигия считалась в непосредственной зависимости от цареградского патриарха, который обыкновенно и ставил ей архимандрита. Но гетман Самойлович по сему поводу, вместо цареградского, обратился к московскому патриарху за благословением на выборы и за утверждением избранного. Это был первый шаг к церковному подчинению Киева Москве. Теперь предстояло сделать второй, гораздо важнейший, по поводу выборов митрополичьих. Киевская кафедра вдовствовала уже десятый год при номинальном местоблюстительстве престарелого Лазаря Барановича. Усердный к православию, гетман Самойлович указывал на происходившие отсюда церковные нестроения в Малороссии и обращался в Москву с просьбой о разрешении выбрать митрополита, притом искренне преданного московским властям. Патриарх Иоаким начал действовать в согласии с гетманом и известил его о царском разрешении и своем благословении на сии выборы.

Около того времени в гетманской резиденции Батурине, именно в Крупецком монастыре, поселился луцкий епископ князь Гедеон Святополк-Четвертинский (Четвертинские вели свой род от великого князя Киевского Святополка II). Он был поставлен на епископскую кафедру митрополитом Дионисием Балабаном. Так как Луцкая епископия находилась в польских пределах, то ему пришлось бороться с папистами, которые всеми способами принуждали его к унии. Наконец, не стерпев гонения, он покинул свою паству и удалился на левую сторону Днепра под защиту православного казацкого гетмана. Как архиерея смиренного и непритязательного, его-то и наметил властолюбивый гетман кандидатом на митрополию; но пока хранил о том молчание. Снесясь с черниговским архиепископом, киево-печерским архимандритом и игумнами важнейших малороссийских монастырей и получив от них письменное благословение, Самойлович устроил в Киеве выборы, на которые представителем своим прислал войскового есаула Ивана Мазепу с четырьмя полковниками (черниговский Василий Борковский, переяславский Леонтий Полуботок, киевский Григорий Карпов и нежинский Яков Журавский). Для сих выборов в киевском Софийском храме собрались игумны, протоиереи и священники. Председательствовал архимандрит Ясинский, так как не ладивший с гетманом архиепископ Баранович не приехал. Мазепа и полковники постарались сообщить под рукой духовенству о гетманском желании, которое и было исполнено: 8 июня 1685 года единогласный выбор пал на епископа – князя Гедеона Четвертинского. Осенью новоизбранный отправился в Москву, в сопровождении нескольких игумнов и протопопов (в числе их был игумен Выдубецкий Феодосий, впоследствии черниговский владыка, ныне причтенный к лику святых). Здесь Гедеон и был посвящен в сан митрополита патриархом Иоакимом (8 ноября). Московское правительство согласилось подтвердить права и вольности малороссийского духовенства, считать киевского митрополита первым между русскими митрополитами, в суды его не вступаться и прочее. Так мирно и беспрепятственно совершилось подчинение древней Киевской митрополии московскому патриарху, благодаря в особенности тому обстоятельству, что Гедеон был чужд эгоистическим стремлениям своих предшественников к самостоятельному, независимому положению. Но дело не могло считаться оконченным, пока от цареградского патриарха не получилось формального на то согласия. Московские хлопоты по сему поводу начались в Константинополе еще в предыдущем году, а потом продолжались и после посвящения Гедеона. Патриарх Иоаков отклонял решение вопроса, ссылаясь то на болезнь великого визиря, то на необходимость спросить совета других патриархов. Наконец затруднения были устранены с помощью щедрой раздачи соболей и золотых, но уже при патриархе Дионисии, вскоре сменившем Иокова, и с согласия самого султанского правительства. Московским посланцам выданы были грамоты от имени вселенского патриарха и его синода на отделение Киевской митрополии и подчинение ее московскому патриарху (1686 г.). Турецкое правительство, угрожаемое тогда австро-польским союзом, старалось отвлечь Москву от сего союза, а потому охотно исполнило ее просьбу относительно киевской кафедры.

Однако туркам не удалось отвлечь Москву от направленного против них союза.

Радение гетмана Самойловича об устройстве церковных дел на Украине и старания о теснейшей ее связи с Москвой (для чего предлагал несколько тысяч великорусских семей переселить в главные украинские города) тем более заслуживают внимания истории, что в это время его постигло сильное семейное горе.

Гетман породнился со знатной боярской фамилией Шереметевых; один из членов сей фамилии, Федор Петрович, женился на его дочери Пелагее Ивановне. Но брак не был счастливым. Отец Федора известный боярин Петр Васильевич, при своей гордости и тщеславии, отличался еще и скупостью, так что давал скудное содержание сыну. А при недружелюбных отношениях отца с всесильным князем Голицыным сын не пользовался щедростью и со стороны правительства. Гетман с женой очень огорчался, смотря на нужду, которую терпела в Москве их дочь. Желая иметь ее ближе к себе и снабжать хозяйственными запасами, он стал хлопотать о том, чтобы зятя его назначили воеводой в Киев. Желание его было исполнено; но недолго пришлось родителям утешаться близостью дочери. Пелагея Ивановна Шереметева скончалась в марте 1685 года, вскоре после родов; а спустя месяца три умер и старший любимый сын гетмана Семен, полковник Стародубский. Патриарх Иоаким и сам В.В. Голицын прислали гетману сочувственные письма, которыми старались утешить его в несчастье.

Одновременно с церковными заботами и семейными потерями тому же Самойловичу пришлось принимать деятельное участие в важных политических осложнениях и событиях, которые вскоре его и доконали.

Польское правительство думало воспользоваться смутным временем, наступившим в Москве после кончины Федора II, чтобы воротить под свое владычество Украйну, утрата которой была столь чувствительна. С этой целью оно подсылало агентов возмущать умы и склонять население к переходу в королевское подданство. Но такие интриги оказались несвоевременными. С одной стороны, в Москве водворилось вскоре спокойствие и твердое управление царевны Софьи, а с другой – усилившаяся опасность от турок не только повела к заключению союза Австрии с Польшей, но и заставила их хлопотать о привлечении московского правительства к тому же союзу против общего врага. Но прежде, нежели добиться сего союза, необходимо было заключить прочный мир вместо Андрусовского перемирия, для чего и были назначены с обеих сторон полномочные послы, которые должны были съехаться в том же пограничном селении Андрусове осенью 1683 года. Во главе польских уполномоченных поставлены воевода познаньский Гримультовский и воевода Троцкий Огинский, а во главе русских – князь Яков Никитич Одоевский.

12 сентября 1683 года под стенами Вены совершилась знаменитая победа соединенных немецко-польских войск, предводимых Собеским, над турецкими полчищами великого визиря Кара Мустафы. Преследуя визиря, Собеский еще раз разбил его в Венгрии под Парканами. В Москву после этого скакали гонцы от короля с известиями о сих победах и с приглашением поднять оружие на врагов христианской веры. Но это приглашение оставалось безуспешным, пока не был заключен прочный мир. Вновь начавшиеся в Андрусове переговоры остались так же безуспешны, как и предыдущие. Около сорока раз собирались на совещание уполномоченные обеих сторон. Главным предметом спора служил Киев: поляки не соглашались его уступить, а русские отказывались его возвратить, по-прежнему ссылаясь на польскую уступку Украйны турецкому султану, на несоблюдение ими царского титула и на издание пасквильных книг. На требование военной помощи против турок русские возражали тем, что поляки не помогли им против обороны Чигирина. В феврале 1684 года уполномоченные разъехались с условием, чтобы переговоры продолжались при посредстве письменных сношений. А в мае в Москву прибыли цесарские послы бароны Жировский и Блюмберг, чтобы хлопотать о диверсии против турок нападением на Крым, то есть о привлечении России к австро-польскому наступательному союзу.

Кроме официальной грамоты на имя обоих царей, послы вручили князю Голицыну особое лестное послание к нему императора. Но временщик не поддался на эту удочку и стоял на том, что до заключения прочного мира с Польшей Россия не может приступить к диверсии со стороны Крыма. Меж тем война с турками приняла неблагоприятный оборот для поляков, и стесненные обстоятельства заставили усиленно хлопотать о соглашении с Москвой. В январе 1686 года в Москву прибыло великое польское посольство, имея во главе тех же панов воеводу Гримультовского и литовского канцлера Огинского, которые были полномочными комиссарами в андрусовских переговорах. Пышная посольская свита заключала до тысячи человек и с лишком полторы тысячи коней.

Несколько боярских дворов отведено было для ее помещения и в нескольких монастырях очищены для нее конюшни; из казны назначено соответственное количество денег на людской и конский корм. Въезд послов в столицу был обставлен весьма торжественно. По сторонам были выстроены конные и пешие полки с иностранными офицерами, которые отдавали честь; шествие сопровождалось звуком воинских труб и литавр. Наибольшее внимание иноземцев привлекли нарядная конница конюшенного чина и крылатой сотни, также стрелецкая пехота, впереди которой выступал на коне с булавой начальник ее Шакловитый. Несколько дней спустя послы имели торжественный прием обоими царями в Грановитой палате и тут предъявили многочисленные дары от имени короля и от себя лично.

Однако, когда начались переговоры, с послами особо назначенных для того ближних и думных людей под руководством самого «посольских дел сберегателя» князя Голицына, снова возникли те же споры и пререкания, и главным образом из-за Киева. Спорили целых семь недель. Наконец послы согласились уступить Киев за денежное вознаграждение в миллион золотых или 200 000 рублей, но и тут встретили отказ. Гримультовский и Огинский сделали вид, что прерывают переговоры, и потребовали отпуска. Им дали отпускную аудиенцию. Но они не уехали и возобновили переговоры. Благодаря обоюдной уступчивости 21 апреля был заключен вечный мир на следующих главных условиях. Польша уступает России Киев вместе с ближними к нему местами (Трипольем, Стайками, Васильковым); Россия уплачивает за него 146 000 рублей; запорожские сечевики переходят исключительно под царскую державу; Чигирин с некоторыми разоренными городами правого берега не должен быть возобновлен; православные жители в польских владениях свободно отправляют свое вероисповедание, католикам в России разрешено богослужение только в домах. Россия обязалась разорвать с крымским ханом, немедля послать войска для обороны польских пределов от татарских набегов и донских казаков в Черное море, а в следующем году двинуть свои главные силы на самый Крым. Обе державы условились с султаном турецким в особые переговоры не входить и отдельного мира не заключать. Царей московских поляки впредь обязались титуловать «пресветлейшими и державнейшими великими государями».

Окончательный отпуск польского посольства с обычными церемониями происходил 27 апреля во дворце в присутствии обоих царей, причем с той и другой стороны усердно пили за королевское и царское здоровье. После целования руки цари удалились; а послов провели в другую палату. В приемный покой пришла царевна Софья и села в кресло; послов снова пригласили. Царевна жаловала их к руке, спрашивала о здоровье, выражала надежду на прочное сохранение заключенного мира и потчевала вином; после чего они откланялись. Ближние и думные люди собрались в Грановитой палате и тут поздравляли царей и царевну с совершением такого славного дела, как выгодный и вечный мир с Польшей, увенчавший столь ожесточенную и продолжительную борьбу за Украйну. Софья от имени царей и своего собственного пышными манифестами известила столичное население и областных воевод о сем мире, который приказывала праздновать торжественными молебнами. Членам Боярской думы, служилым людям и посадским объявлены похвальные и жалованные грамоты: смотря по степеням, им назначены награды прибавкой денежных и поместных окладов, льготами в отбывании повинностей и тому подобное. Особая похвальная грамота и особые награды были выданы главным участникам в переговорах и заключении трактата, то есть «сберегателю» князю В.В. Голицыну со товарищи, каковы: ближние бояре Борис Петрович Шереметев и Иван Васильевич Бутурлин, ближние окольничие Петр Дмитриевич Скуратов и Иван Иванович Чаадаев, думный дьяк Емельян Игнатьевич Украинцев, Дьяки Бобинин, Постников, Возницын и Волков. Оберегатель получил золотую чашу в полтора фунта, атласный золотой кафтан на соболях ценой в 400 рублей, к окладу придачи 250 рублей да в вотчину Белгородскую волость в Нижегородском уезде. Два помянутые боярина получили по серебряному золоченому кубку в 5 фунтов, по такому же кафтану в 250 рублей, придачи к окладу по 150 рублей да по 4000 ефимков на вотчины. Остальным идут награды в соответственной пропорции. Во всяком случае, Софья и князь Голицын имели полное право торжествовать и гордиться таким крупным дипломатическим успехом своим, как заключение вечного мира с Польшей, разрешившего трудный малороссийский вопрос. Что условия этого мира были гораздо выгоднее для русских, чем для поляков, о том свидетельствовало огорчение, которое он вызвал у Яна Собеского. Для королевской ратификации трактата отправились в Польшу полномочные русские послы боярин Борис Петрович Шереметев и окольничий Иван Иванович Чаадаев. Им пришлось во Львове ожидать короля, который предпринял поход в Молдавию против турок и татар. Поход был неудачен; Собеский принужден к отступлению и с трудом пробился сквозь неприятельские полчища. Во Львове он с честью принял наше посольство; но когда ему пришлось произносить присягу в соблюдении новозаключенного трактата, то, по свидетельству очевидцев, слезы навернулись на его глаза. И потом без горечи он не мог о нем говорить; так чувствителен был для поляка формальный отказ от Киева и Левобережной Украйны.

Но и для Москвы существовала обратная сторона в сем трактате: это – обязательство всеми силами идти войной на Крымскую орду.

Самым упорным противником всякого соглашения, а тем более союза России с Польшей против татар и турок, явился украинский гетман Самойлович, которого из Москвы постоянно извещали о ходе переговоров и старались внушить ему расположение к сему союзу. Но гетман настойчиво твердил московским посланцам, что нельзя доверять полякам, столько раз обнаружившим свое вероломство и неизменную вражду к русскому народу; что присяга их некрепка, так как папа от нее разрешает; что не следует разрывать заключенный Федором Алексеевичем мир с турками и татарами и затевать большой, но трудный и неверный поход на Крым; что если мусульмане в своих владениях утесняют Греческую церковь, то и поляки постоянно воздвигают гонение на православие у себя в русских областях и тому подобное. Свое упорное недоверие к польским разговорам и обещаниям гетман подкреплял наглядными доказательствами, например перехваченными польскими грамотами, в которых украинское казачество призывалось к воссоединению с Польшей. Но в Москве не внимали сим убеждениям и, постановив мирный договор с поляками, решили разорвать с Крымом. Самойлович был в особенности огорчен теми статьями договора, по которым Правобережная Украйна оставлена за Польшей, да еще с обязательством не возобновлять разоренные города. В своем кругу, среди казацкой старшины, он не скрывал своего неудовольствия и говорил: «Купила Москва себе лиха за свои гроши, данные ляхам», «Жалели малой дачи татарам, будут большую казну им давать», «Не так оно станется, как Москва в мирных договорах с ляхами постановила; учиним так, как надобно нам». Подобные речи гетмана сделались известны в Москве. Правительница и сберегатель переменили с ним тон и от имени государей послали ему (с окольничим Неплюевым) выговор за его «противенство». Самойлович тотчас изъявил раскаяние и просил о прощении, которое и получил. Но своим неприятелям и завистникам он дал в руки оружие, и с этого времени положение его сделалось непрочно.

Насколько князь В.В. Голицын старался разъяснить себе вопрос о союзе с Австрией и Польшей и о предстоявшем крымском походе, показывает следующее. Уже во время цесарского посольства 1684 года от обратился с сими вопросами к генералу Гордону, считая его, как образованного европейца и опытного военачальника, знатоком политического положения вообще и условий похода на Крым в частности. Не довольствуясь устной беседой, князь потребовал от генерала письменного изложения. Тот исполнил требование и подал довольно обширную записку; в ней он обсуждает разные обстоятельства как за, так и против наступательного союза с Польшей и разрыва с турко-татарами. Однако в итоге, как истый воин, а не политик, Гордон явно склоняется в пользу вторжения в Крым и разорения этого разбойничьего гнезда, столь пагубного для соседних христианских народов. В успехе похода он не сомневается, полагая достаточным для него 40 000 пехоты и 20 000 конницы, а путь считая нетрудным, за исключением только двух суток безводия. События показали, как ошибался Гордон. Тем не менее его авторитетное мнение, по-видимому, не осталось без влияния на решимость князя Голицына.

По заключении вечного мира с Польшей в Москве приступили к военным приготовлениям, которые совершались с обычной медленностью и разными затруднениями. В октябре 1686 года объявили в столице и по городам, чтобы стольники, дворяне, жильцы и всякие ратные люди «строились к государевой службе», готовили запасы, кормили лошадей и ждали указа о выступлении на сборные пункты. На военные расходы определен особый денежный сбор. Вместе с тем от имени царей оглашалась грамота, в которой исчислены все неправды и злодеяния крымских басурман; вопреки заключенному (Бахчисарайскому) договору, они разоряют украинские города, захватывают православных людей в полон и продают их на базарах в неволю, как скот, грабят и бесчестят наших гонцов и посланников (например, Никиту Тараканова); хан и салтаны требуют от нас ежегодной дани и тому подобное. Поэтому, «прося у Бога помощи», великие государи решили послать на них своих воевод с полками. К весне 1687 года в городах Слободской Украйны (Ахтырке, Сумах и Хотмыжске) собралась обычная трехполковая рать. Воеводой большого полку и общим начальником назначен ближний боярин и оберегатель, наместник новгородский князь В.В. Голицын со товарищи; другим полком командовал боярин Алексей Семенович Шеин с окольничим князем Ф.А. Барятинским, третьим боярин князь Владимир Дмитриевич Долгорукий с окольничим Скуратовым. Кроме того, в Красном Куту собран был передовой Севский полк, под начальством окольничего Неплюева; а в Запорожскую Сечь отправлен особый отряд с генералом Косаговым. Число московского войска для похода определено в 20 000 конницы или рейтар и 40 000 пехоты, то есть солдат и стрельцов (согласно с проектом Гордона); а вместе с украинскими казаками и разными инородцами оно должно было заключать в себе более 100 000 человек. 22 февраля князь Голицын с воеводами торжественно выступил из Москвы, после молебствия в Успенском соборе и приняв благословение от патриарха. Но воеводам пришлось немало бороться с известным злом наших военных сборов: несмотря на все строгие указы и понуждения, при поверке собравшихся полков, многие ратные люди оказались в нетях; одних дворян и детей боярских не явилось 1300 с лишком.

По всем признакам, принимая на себя главное начальство, князь Голицын рассчитывал добыть себе славу победоносного полководца, приобрести расположение ратного сословия и тем упрочить положение правительницы и свое собственное. Но, выехав из столицы, он на первых же порах должен был испытать явное к себе неуважение со стороны военно-придворных (гвардейских) чинов и убедиться, как много у него было в этой среде противников, не сочувствовавших ни крымскому походу в частности, ни царевне Софье и ее любимцу вообще.

Согласно с выработанными при отмене местничества правилами, Голицын велел расписать эти чины, то есть стольников, стряпчих, дворян и жильцов, не по сотням, как было прежде, а по ротам с назначением ротмистров, поручиков и хорунжих. Но это распоряжение не понравилось, и некоторые стольники (между ними князья Борис Долгорукий и Юрий Щербатый) явились на смотр со своими людьми на конях, покрытых черными попонами, то есть как бы в трауре. При суеверии того времени это было принято за дурное предзнаменование. Причастный сему суеверию, сберегатель встревожился и просил царевну о примерном наказании, «чтобы все (противники) задрожали»: он хотел, чтобы виновных заключили в монастырь навсегда, а земли их раздали неимущим. Софья готова была исполнить его желание. Но когда виновные узнали о грозившей каре, то со слезами выпросили у него себе прощение. Однако сберегатель не считал себя безопасным со стороны своих столичных противников, то есть многочисленной боярской партии Нарышкиных, и все время похода старался следить за действиями сей партии, которая, естественно, могла воспользоваться его отсутствием для разных против него интриг. С этою целью он вел деятельную переписку со своим главным подручником и доверенным лицом, то есть Шакловитым, и постоянно требовал от него уведомлений о том, что предпринимают его противники и какое впечатление производили в столице известия из армии. Так, однажды главнокомандующий угощал обедом воевод и высших офицеров; причем провозгласил чашу великих государей и царевны Софьи. Он тотчас написал Шакловитому, спрашивая, что говорили по Москве о прибавке имени царевны. Оказалось, что на сей раз мнительность его была излишняя, и прибавка прошла незамеченной. Но вообще из уведомлений Шакловитого он узнал, что противная ему боярская партия не дремлет: что во главе ее стоит князь Михаил Алегукович Черкасский; что сам патриарх Иоаким склонился на ее сторону и так далее[52].

В мае вся русская рать выступила из Слободской Украйны на юг в степи; минуя Полтаву, переправилась чрез Коломак (впадающий в Ворсклу), потом чрез Орел. Она двигалась огромным четырехугольником, который простирался на две версты в длину и более чем на версту в ширину. Обе его стороны ограждал обоз, заключавший до 2000 повозок. В центре помещались стрельцы, а по флангам солдатские полки, под начальством генералов: Гордона на левом и Шепелева на правом. В авангарде шли несколько полков стрелецких и солдатских; часть конницы отдельными отрядами высылалась в разные стороны для наблюдения. Не доходя реки Самары, к московской рати присоединился гетман Самойлович с казацкими полками. При выезде из его батуринского двора на мосту конь под ним споткнулся, и этот случай принят был за дурное предзнаменование. Лето стояло сухое, жаркое, так что трава в степи посохла; войска очень томились от нестерпимой духоты и пыли; последняя ела глаза, так что у многих они заболели, а в особенности у старика гетмана, который и без того страдал глазами. Он не раз принимался ворчать на самый поход, не подозревая того, что об этом ворчании доносилось куда следует.

Около половины июня войска перебрались на речку Конские воды и расположились на так называемом Великом лугу, верстах в пятидесяти от Запорожской Сечи. Тут ожидало их большое бедствие. С юга неслись на них черные смрадные тучи. То был степной пожар. Татары зажгли степь, и сухая трава горела на большом пространстве, крайне затруднив дальнейшее движение русской рати. Она, однако, попыталась двинуться вперед, задыхаясь от копоти; люди заболевали, лошади падали от бескормицы. 16 июня выпал обильный дождь; войско обрадовалось и освежилось; но затем снова пошла выжженная степь; люди и лошади едва передвигали ноги; пушки приходилось тащить с большими усилиями. На берегах степной речки Карачакрака остановились. Главнокомандующий созвал военный совет и спрашивал, что делать. Татары не показывались; а до Крыма оставалось еще верст двести по совершенно безводной обгорелой степи; для коней почти не было корму, а для людей взятые из дому запасы уже истощались. На совете после разных споров большинство голосов склонилось в пользу возвращения. Последнего мнения держался и гетман Самойлович. Однако решено было часть ратных сил послать в Сечь на помощь Косагову, чтобы он чинил промысел над крымцами и Казикирме-нем, турецко-татарскою крепостью на нижнем Днепре. Голицын отрядил для того 20 000 московского войска с окольничим Неплюевым, а гетман несколько казацких полков со своим сыном Григорием.

На обратном пути главная рать остановилась на Конских водах, где нашла достаточно воды для коней, и отдыхала здесь около двух недель. Отсюда немедля поскакали в Москву гонцы с донесениями от князя Голицына и Самойловича. Оба они писали в том смысле, что хан, испугавшись русских войск, уклонился от боя и зажег степи, чем и побудил их несколько отойти назад. Но именно во время стоянки на Конских водах и разыгралась давно подготовлявшаяся интрига против злополучного гетмана. Между московскими ратными людьми пущен был слух, что не татары виновны в степном пожаре, а что траву зажгли сами казаки по тайному приказу гетмана. Как ни был нелеп такой слух, но он нашел благосклонное внимание со стороны главнокомандующего, который был не прочь свалить на кого-либо вину своего неудачного похода. А так как гетман заранее высказывался против сего похода и во время его не умел скрывать своего неудовольствия, то в руках ловких людей слух получал некоторую вероятность. Указывалось и на то обстоятельство, что казаки при Богдане Хмельницком поднялись против поляков за свои права и привилегии, опираясь на татарскую помощь, но Москва также грозит их исконным правам, а потому они не желают завоевания Крыма Москвой.

Интрига против гетмана подействовала тем успешнее, что он и без того сделался очень нелюбим своим народом (непопулярен). В этом отношении свидетельства малороссийских летописцев и вообще современных наблюдателей нисколько не противоречат официальным обвинениям его врагов. В начале своего гетманства Самойлович был приветлив, ласков и доступен. Но по мере того, как укреплялся в своем властном положении, он становился горд и заносчив, в особенности после падения своего соперника Дорошенка. Постоянное милостивое внимание московского правительства и частые от него подарки еще более его возгордили. Он стал держать себя надменно не только с простыми казаками, но и со старшиною, и даже с духовными лицами, хотя сам был из поповичей, ездил в карете, вообще образом жизни и высокомерным обращением походил на польских панов. Такими же панами держали себя и его сыновья. Но что в особенности вооружало население против гетмана и его сыновей – это их ненасытная алчность или любостяжательность. Полковничий или другие войсковые уряды получались только за посулы; многие угодья отбирались у владельцев на гетмана; а чтобы некому было приносить жалобы, он несколько лет не назначал генерального судью и тому подобное. Учреждение оранд, то есть аренд или откупов, на продажу горелки, дегтя и тютюна (табака) вызывало большое раздражение, хотя они были установлены с согласия московского правительства и предназначались собственно на жалованье наемных полков, пеших сердюцких и конных компанейских. По всем признакам, существовавшее против гетмана народное неудовольствие еще более раздувалось его противниками из среды казацкой старшины.

Главным двигателем интриги, без всякого сомнения, явился облагодетельствованный Самойловичем, самый доверенный и приближенный к нему из сей старшины – генеральный есаул Иван Степанович Мазепа; а сему последнему помогало доверенное у гетмана лицо, его канцелярист Василий Кочубей. В Москву часто ездили тот или другой с поручениями от гетмана, и вкрадчивый Мазепа пользовался сими поездками, чтобы расположить московские власти, а особенно князя Голицына, в свою пользу; кроме того, через окольничего Неплюева, несколько раз приезжавшего в Батурин по поручению из Москвы, они передавали интимные переговоры и планы, а также все те неосторожные речи, которые недовольный гетман иногда позволял себе в кругу старшины насчет московских правителей, да и передавали то, по всей вероятности, в преувеличенном смысле.

Таким образом, почва со всех сторон была подготовлена, и яма искусно вырыта недальновидному Самойловичу.

Во время обратного похода сочинен был обширный донос на гетмана и 7 июля подан князю В.В. Голицыну за подписью казацкой старшины. Во главе подписавшихся видим генерального обозного (ведавшего войсковую артиллерию) Василия Борковского. За ним следуют: судья Воехович, писарь Прокопович, есаул Иван Мазепа, полковники Константин Солонина, Яков Лизогуб, Григорий Гамалея, Дмитрашко Райча, Степан Забела. Внизу отдельно стоит подпись Василия Кочубея, еще не принадлежавшего к войсковой старшине, а только канцеляриста. Этот донос главным образом распространялся о неприязненных отношениях Самойловича к вечному миру с Польшей и к войне с Крымской ордой: по поводу вечного мира он даже не велел служить благодарственные молебны; а пристрастие его к басурманам будто бы доходило до того, что он радовался, когда слышал о победах турок над поляками и цесарцами, и не любил читать присылаемые ему с Москвы выписки из курантов о победах христиан над басурманами. Тут приводились его вышеуказанные и другие неосторожные выражения насчет московского правительства; повторялось нелепое обвинение в умышленном степном пожаре, в каких-то коварных советах, например, относительно того, что поход был предпринят не осенью, а ранней весной. Мосты, построенные на реке Самаре, гетман, переправясь с казаками, будто велел сжечь, и шедшая за ним московская рать принуждена была делать новые мосты. Поставлен был ему в вину даже такой случай. Однажды на обеде у обозного московский полковник Борисов заспорил с Гамалеем. Последний возразил: «Что ты, полковник, на меня кричишь? Ведь (вы) не саблею нас взяли!» Гетман при этих словах рассмеялся и ничего не сказал, следовательно, одобрил. Наконец, исчислены были и разные черты его властолюбия и корыстолюбия, возбудившие к нему общую нелюбовь, грозившую перейти в явный бунт. А в доказательство его замыслов сделать из Малороссии для себя удельное княжество приводилось то обстоятельство, что младшую свою дочь он не хотел выдать ни за украинского, ни за великороссийского человека, а вызвал для нее из польских областей князя Четвертинского (сын киевского митрополита). На основании всех сих обвинений доносчики от имени всего войска Запорожского били челом великим государям, чтобы Самойлович как изменник был лишен гетманства, со всей семьей взят в Москву и там казнен.

Голицын, конечно сам поощрявший сей тайный донос, немедля отправил его в Москву. Когда войско стояло на берегах реки Орели, из Москвы приехал доверенный Софьи и Голицына Федор Шакловитый. Он привез воеводам похвальное царское слово и утешительную грамоту от патриарха; а Самойловича вдруг дерзко спросил: зачем тот велел жечь траву в степи? Озадаченный сим вопросом, гетман отвечал только, что ничего подобного он не приказывал. Когда же войско перешло реку Коломак и остановилось недалеко от Полтавы, из Москвы прискакал гонец с ответом на донос: главнокомандующему именем великих государей повелевалось отрешить гетмана и отослать его с семьей в московские города, а на его место избрать другого вольными голосами. Самойлович и сын его Яков арестованы были с разными предосторожностями.

Никто не вступился за нелюбимого гетмана; напротив, в казацком таборе начались было своеволие и беспорядки, которые Голицыну пришлось усмирять великороссийскими полками. Некоторое замешательство произошло при аресте другого гетманского сына, Григория, который в качестве наказного гетмана пошел вместе с Неплюевым в Запорожскую Сечь и дошел до Кодака. Его казаки также произвели беспорядки и мятеж против старшины и гетмана и, между прочим, умертвили прилуцкого полковника Лазаря Горленка. Наемные сердюки решились было защищать Григория и окопались вокруг его палатки. Однако Неплюеву удалось уладить дело одними переговорами; Григорий сдался ему и был отправлен в стан князя Голицына. Сей последний вполне показал свое пристрастие тем, что осудил Самойловичей без всякого розыска или расследования, а основался на одном доносе. По царскому указу сам Самойлович был сослан в Тобольск, а сын его Яков в Енисейск; жена с дочерьми поселена в Черниговском краю, где жила в большой бедности. Черниговского полковника Григория Самойловича известный донос обвинил в измене, ссылаясь, между прочим, на то, что он не дозволил черниговскому войту выставить над ратушей изображение московского герба, то есть двуглавого орла. Главное же, помянутую попытку сердюков Неплюев истолковал в смысле сопротивления московскому воеводе, а не обороны против мятежных казаков. Григория подвергли допросу с пыткой, а затем в Севске отрубили ему голову. Полагают, что Неплюев, захвативший в Кодаке наличное имущество Григория, хлопотал об этой казни, чтобы спрятать концы в воду. Все накопленное гетманом богатство, состоявшее из большого количества монеты (червонцев, талеров, левков и пр.), серебряной посуды, золотых и серебряных украшений, дорогого платья, сбруи, экипажей, коней и так далее, было описано и конфисковано. Казацкая старшина просила отдать его на войско; в Москве решили отдать в войсковой скарб половину, именно на жалованье компанейским и сердюцким полкам; а другую половину взяли в царскую казну на жалованье ратным людям.

Так жертвой интриги, с одной стороны, пристрастия и неправосудия – с другой, погиб Иван Самойлович. Из целого ряда гетманов после Богдана Хмельницкого до Мазепы включительно это был единственный, безусловно недоступный польским интригам, горячо преданный православию и далекий от измены Московскому государству. Но именно эти качества не были оценены современным московским правительством (т. е. Софьей и Голицыным). А его властолюбие и корыстолюбие являются слишком общими чертами казацкой старшины того времени, чтобы ими оправдывать свержение и ссылку Самойловича.

Между тем ввиду произведенных сим свержением волнения умов и казацких беспорядков, грозивших принять большие размеры, Голицын поспешил избранием нового гетмана. Он назначил выборы на 25 июня там же, то есть в обозе на берегах Коломака. Накануне в его ставку явилась казацкая старшина, чтобы условиться о статьях, на которых должен будет присягнуть новый гетман. В основу взяли прежние статьи, переяславские и глуховские; их только слегка изменили и дополнили. Войсковые права и вольности вообще подтверждены; число реестрового войска определено в 30 000; жалованье ему положено производить из малороссийских доходов; в Киеве, Чернигове, Переяславе, Нежине и Остре стоять московским ратным людям для обороны от неприятелей; в Батурине, резиденции гетмана, быть для его охраны стрелецкому полку; беглых из Великой России на Украине отнюдь не принимать, а из Украйны не ввозить в Московское государство вино и табак, но малороссийским переселенцам сюда не препятствовать, а также способствовать сближению обеих русских народностей, в особенности взаимными браками и прочее.

На том же совещании был предрешен и гетманский выбор; ибо Голицын прямо указал на Мазепу. Нет никакого сомнения, что сей последний вкрался в расположение и доверенность временщика, действуя не только лестью и угодничеством, но и прямо подкупил деньгами и вещами, которые частью выдал, частью обещал и о которых впоследствии (после падения Голицына) даже не считал нужным хранить молчание. Посредником в передаче сего подкупа служил корыстолюбивый окольничий и севский воевода Леонтий Неплюев, немало получивший и на свою долю.

Несомненно, не все члены старшины, подавшие известный донос, сознательно работали в пользу Мазепы; были и такие, которые питали мечту о собственном возвышении и, может быть, поощряемые к тому самим Мазепой. По крайней мере, это можно с некоторой достоверностью сказать относительно обозного Борковского. Но всех их обошел и опутал хитрый есаул.

На следующий день несколько стрелецких и солдатских полков двинулись в казацкий табор и расположились близ походной церкви. Приехал князь Голицын с другими московскими воеводами и вместе с чиновными казаками отстоял молебствие в церкви. А после него открыл казацкую раду для избрания нового гетмана по старому обычаю вольными голосами. Но на эту раду московское войско пропустило сравнительно небольшое или отборное число казаков. Тут после некоторого молчания послышались нерешительные голоса: одни назвали Борковского; большее число сказалось за Мазепу. Голицын обратился к значным казакам и спросил: «Кого же они хотят гетманом?» С этой стороны раздались громкие крики: «Мазепу!» Тогда Голицын с товарищи поспешил поздравить последнего гетманом и, после его присяги на помянутых статьях, вручил ему булаву, бунчук и другие гетманские клейноды. На радостях новоизбранный задал большой пир московским военачальникам.

Итак, недальновидный, опутанный интригой сберегатель помог будущему изменнику свергнуть неповинного в измене старика и захватить в свои руки украинское гетманство.

Свержение Самойловича и возвышение Мазепы были главным плодом неудачного крымского похода. Несмотря на неудачу, правительница издала от имени царей пышный указ, в котором возвестила народу о трудах и подвигах, совершенных русским войском, и о страхе, наведенном им на татар. Воеводы были щедро награждены, а особенно князь Голицын, который получил золотую медаль с драгоценными камнями и золотой цепью, ценностью в 300 червонцев.

Не более удачны были в этом году и военные действия поляков против турок и татар. Малочисленное коронное войско, с сыном Собеского Яковом во главе, дошло до Каменца и, ничего не сделав, воротилось назад. Но в общем ходе военных дел русский поход 1687 года все-таки оказал большую пользу нашим европейским союзникам. Он отвлек крымских татар от помощи туркам; австрийские полководцы одержали над ними победы в Венгрии, Славонии и Трансильвании; а венециане громили их на море и отвоевали у них немало городов в Далмации и Морее. (В это именно время при осаде афинского Акрополя венецианская бомба попала в Парфенон, в котором невежественные турки сделали пороховой склад, и великолепный памятник античного искусства был разрушен.) Оттоманская империя этой войной была потрясена в самых своих основаниях. Разбитое и вытесненное из Венгрии турецкое войско возмутилось. Мятежные янычары потребовали свержения Магомета IV, беспечно предававшегося любимой им охоте; улемы поспешили исполнить это требование и объявили султаном его брата Сулеймана II, а Магомет был заключен в темницу.

Ян Собеский убеждал московское правительство неотступно продолжать войну общими силами. О том же писали в Москву из Вены и Венеции. Константинопольский патриарх Дионисий до нашего похода послал царям просьбу сохранить мир с Турцией, иначе мусульмане обратят свою месть на подвластных им христиан. Но, будучи свергнут турками с патриаршества (по его словам, за согласие подчинить московской иерархии Киевскую метрополию), он в следующем году прислал с грамотой одного афинского архимандрита, Исаию, и писал в противоположном смысле; указывал на плохие турецкие обстоятельства, на готовность сербов, болгар и валахов к восстанию и молил идти для их освобождения. Валахский господарь Щербан Кантакузен чрез того же Исаию просил о принятии его в подданство и призывал русских против турок и татар, обнадеживая чуть ли не поголовным восстанием балканских христиан. Эти христиане, по словам Исаии, желают получить освобождение именно от православных царей, а не от римских католиков, которые ненавидят православие и стараются обращать его в унию.

Московское правительство и само видело, что, раз война начата, приходилось ее продолжать и довести до конца. Но весь 1688 год прошел в колебаниях, совещаниях и пересылках с союзниками. В этом году мы успели только поставить при впадении Самары в Днепр небольшую крепость, назвав ее Новобогородской. Она должна была послужить опорным пунктом для наших будущих походов и оборонять Украйну от татарских набегов. Но именно летом сего года крымцы успешно совершали свои вторжения на Волынь и прорывались на Украйну, жгли, разоряли и уводили большой полон. Неплюев и Косагов со своими отрядами бездействовали. Мазепа также не трогался с места. Мало того, из Киева уже доносились слухи о каких-то тайных сношениях нового гетмана с поляками и о покупке им местностей в Польше. Сберегатель не нашел сделать ничего лучшего, как выдать Мазепе некоторых разгласителей таковых слухов; а последний рассыпался в письменных уверениях своей преданности. Не преминул он по сему поводу набросить тень на обоих Четвертинских, то есть на отца, киевского митрополита, и на его сына (бывшего женихом дочери Самойловича, а теперь проживавшего в Москве), обвиняя их в явной к себе неприязни и в пристрастии к сверженному гетману. Кроме того, Мазепа не упустил при сем случае указать, что ради своей безопасности ему нужно иметь особую наемную стражу из сердюков и драгун.

Осенью 1688 года правительница от имени царей выдала манифест о вторичном походе на крымцев. Голицын решил на сей раз выступить уже не весной, а еще ранее, именно в феврале, чтобы достигнуть Крыма по влажным степям, покрытым сочной травой. Он вновь принял главное начальство над армией в качестве воеводы большого полка, сбор которого назначен был в Сумах. Товарищами его являются: первым тот же окольничий Венедикт Андреевич Змеев, а вторым стольник князь Яков Федорович Долгорукий, столь знаменитый впоследствии. И другими полками вновь командовали почти те же воеводы, а именно: вторым или так называемым Новгородским разрядом – тот же боярин А.С. Шеин, также с князем Барятинским, но иным (стольником Фед. Юр.); третьим полком, или Рязанским разрядом, – тот же боярин князь Владимир Дмитриевич Долгорукий; Севским – тот же окольничий Л.Р. Неплюев. Кроме того, выступил еще Казанский полк, во главе с боярином Борисом Петровичем Шереметевым. На жалованье ратным людям назначен тот же сбор, то есть большей частью в размере одного рубля. Все количество московского войска, то есть московских и городовых дворян, стрельцов, рейтар, солдат, казаков и инородцев, на сей раз превышало 100 000; наряд, его сопровождавший, заключал в себе до 350 или до 400 полевых орудий. Солдатскими и рейтарскими полками командовали большей частью иноземцы, между которыми первое место занимал тот же генерал Гордон. Он вновь представил свой план похода и, между прочим, советовал, держась ближе к Днепру, на известных расстояниях построить ряд крепостей, чтобы обеспечивать свой тыл, а также оставлять в них больных и лишние обозы, кроме того, приготовить на Днепре флотилию из лодок, снабженных легкими орудиями. Но Голицын не пользовался сими советами.

Вторичный поход, предпринятый в 1689 году еще по зимнему пути, не оправдал главных расчетов. Сначала войско терпело от стужи и глубоких снегов; а затем, вследствие наступившей вдруг оттепели, степные реки разлились; пришлось наводить мосты и длинные гати и вообще совершать трудные переправы. В апреле на Самаре с Голицыным соединился гетман Мазепа, и теперь войска собралось уже более 150 000 человек. Оно запаслось провиантом в Новобогородской крепости и левым берегом Днепра продвинулось до речки Коирки; а отсюда пошло степью прямо к Перекопу. В степи на сей раз не было недостатка в траве и воде. Татары долго не показывались в значительном числе. Только в половине мая их отряд завязал небольшое сражение, но скоро удалился. Вслед за тем около так называемой Черной долины появился сам хан (вторично посаженный на престол Селим-Гирей) со своими крымскими и белгородскими полчищами и храбро ударил на нашу армию, сначала в тыл, потом на левый фланг. И там и тут нападение было отбито пушечными выстрелами. Орда после того несколько дней кружилась около русского войска на почтительном расстоянии, стараясь отрезать какие-либо отставшие или оплошно державшиеся части; а затем снова скрылась из виду. Голицын не замедлил послать в Москву донесение о сих двух сражениях, которые постарался изобразить в виде большой победы, одержанной после трехдневного жестокого боя, и просил правительницу помолиться об его благополучном возвращении. Софья отвечала ему поздравлением с победой над агарянами и всячески выражала свое нежное чувство. «А мне, свет мой, – писала она, – не верится, что ты к нам возвратишься; тогда поверю, как увижу в объятиях тебя, света моего». Этой пылкостью и самыми выражениями своих писем она очень напоминает своего Тишайшего родителя.

Последние двое суток похода до Перекопской крепости русская армия двигалась по безводной степи; поэтому люди и лошади были порядком изнурены, когда в 20-х числах мая достигла она сей крепости. При безводии и недостатке конских кормов открылось также истощение съестных запасов. Но подобные обстоятельства еще не могли служить оправданием той нерешительности и тому малодушию, которые обнаружил теперь главный воевода. Смотря с перешейка с одной стороны на море Черное, с другой – на Гнилое, слыша, что тут вода везде соленая, а пресных колодцев почти нет, видя позади себя голую степь и такую же впереди за Перекопом, Голицын потерял голову. Он не решился даже напасть на эту плохо защищенную крепость, вокруг которой татары сожгли посады и села. Не желая углубиться на полуостров из опасения, что ему отрежут отступление, он прямо начал думать о том, как бы в целости воротиться с войском назад в Москву, под крыло правительницы, столь нетерпеливо его ожидавшей. Можно думать, что нашлись у него такие советники, которые вместо мужества внушали ему робость и смущение. К сожалению, источники не дают нам возможности с точностью определить, какого мнения в сих обстоятельствах держался, например, приятель и один из главных советников оберегателя гетман Мазепа? Можно только догадываться, что его влияние не было благодетельно. К удивлению самих татар, со страхом и трепетом ожидавших дальнейшего наступления, Голицын, не спрашивая совета своих товарищей, завязал переговоры с ханом, сначала посредством писем, привязанных к стрелам, потом через посланцев. Но вследствие несогласия в условиях эти переговоры еще не были окончены, как русское войско повернуло назад и начало поспешное отступление по направлению к Днепру. Татары преследовали русских, не давали им покоя, но от серьезной битвы уклонялись. Безводица, сыпучие пески и вновь начавшиеся степные пожары изнуряли и морили коней и волов, тащивших пушки; но больших потерь войско не испытало на обратном походе. Это постыдное отступление казалось современникам до того странно, что в Москве появился нелепый слух, будто хан подкупил Голицына двумя бочками червонцев, причем обманул его: деньги оказались медными, только позолоченными.

Приблизясь к Запорожской Сечи, войско остановилось на отдых, и отсюда поскакали в Москву гонцы с известием об его благополучном возвращении после якобы необычайных трудностей похода. От Софьи Голицын не замедлил получить письмо с излияниями радости: она сравнивала его с Моисеем, изведшим Израиля из земли Египетской. «Батюшка мой, – писала она, – чем мне заплатить за такие твои труды неисчетные? Радость моя, свет очей моих, мне не верится, сердце мое, чтобы тебя, свет мой, видеть». «Что ты, батюшка мой, пишешь о посылке в монастыри, все то исполнила: по всем монастырям бродила сама, пеша» и так далее. В то же время от имени царей она послала ему похвальную грамоту, в которой восхвалялись его мнимые победы, труды и подвиги всего войска; а в церквах велено совершать благодарственное молебствие. Воеводы были награждены, по обычаю, золотыми медалями; причем сберегатель получил таковую опять с дорогими камнями и ценностью в 300 червонцев. В конце июня они распустили войска и с торжеством воротились в столицу. Но здесь противники царевны и ее любимца, разумеется, не молчали и жестоко осуждали его поведение.

Итак, оба похода большими силами на Крым потерпели неудачу. Отсюда обыкновенно выводят заключение о том, что наши южные степи служили будто бы неодолимым препятствием для разгрома Крымской орды в самом ее гнезде и что наступательные действия против нее с нашей стороны будто бы были рановременны. Но, во-первых, как мы видели, главной причиной неудачи был недостаток военного таланта и предусмотрительности у князя Голицына. А затем, если и были еще несвоевременны, то именно степные походы такой большой тяжелой армии; тогда как предприятия меньшими и более легкими силами обещали более успеха, в особенности если бы они поддерживались флотилиями, прорвавшимися к крымским берегам со стороны Днепра и Дона; как этому были примеры во времена Ивана Грозного и казачьих морских набегов[53].

За исключением двух крымских походов, время царевны Софьи и князя В.В. Голицына вообще отличалось мирным характером, то есть желанием жить в добрых отношениях со своими соседями. Еще до заключения вечного мира с Польшей московское правительство вступило в переговоры со Швецией и обменялось с ней полномочными посольствами, с нашей стороны во главе с окольничим Прончищевым, а со шведской – Гильденстерном. Москва на сей раз отказалась от своих притязаний на отошедшие от нее в смутную эпоху берега Финского залива и согласилась на простое подтверждение Кардисского договора. Шведские послы после отпускной аудиенции у обоих царей в Ответной палате были проведены в бывшую царицыну Золотую палату. Тут приняла их царевна Софья, сидя в креслах, богато украшенных наподобие трона, имея на голове жемчужный венец, а на плечах аксамитную шубу, опушенную соболями. Около нее по обеим сторонам стояли по две вдовых боярыни и по две карлицы. По обычаю царскому, она, привстав, спрашивала о здоровье короля Карла, его матери и супруги; а после их ответа давала им целовать свою руку (1684 г.). Плодом мирных сношений с Пруссией и Бранденбургом было заключение торгового договора (1689 г.). Кроме того, правительница желала поддержать начатые при ее родителе сношения с юго-западными европейскими державами, Францией и Испанией, и отправила туда послами князей Якова Долгорукого и Якова Мышецкого (1687 г.). Во Франции они были приняты очень холодно, и на царское приглашение приступить к священному союзу против турок Людовик отвечал отказом: в Москве, очевидно, не знали, что Франция постоянно дружила с Турцией против Австро-Германии. Из Гавра послов отправили в Испанию морем. Там на подобное же приглашение приступить к союзу отвечали, что и без того король помогает императору, чем может; а на просьбу ссудить взаймы порядочную сумму денег указали на собственное безденежье. За неприязненное отношение Людовику XIV в Москве отплатили тем, что в следующем году отклонили его просьбу пропустить в Китай двух французских иезуитов. Кроме того, московское правительство, по ходатайству бранденбургского курфюрста, одновременно с заключением торгового договора особой грамотой разрешило искать убежища в России французским протестантам, гонимым на своей родине и бежавшим в чужие страны после знаменитой отмены Нантского эдикта.

Во время Софьи повторилась просьба о принятии в подданство со стороны не одного валашского господаря, а также и другого отдаленного владетеля, утесняемого мусульманами, именно царя имеретийского Арчила. Изгнанный из своей земли еще при Федоре, он вместе с семейством и ближними людьми бежал в Астрахань и просил о помощи. Ему не разрешили прибыть в Москву и указали жить в Терках; а помогать ему войском ради возвращения владений, конечно, и не думали.

По отношению к восточным соседям самым важным делом правительницы является мирный Нерчинский договор, который прекратил враждебные столкновения с Маньчжуро-Китайской империей, длившиеся около тридцати пяти лет.

Главным пунктом сих столкновений служил Албазин, откуда русские казаки и промышленники распространяли свои поселения далее по Амуру и облагали ясаком племена, подчиненные Китаю. В середине 80-х годов албазинским воеводой явился предприимчивый Алексей Толбузин. Китайцы собрали против него несколько тысяч человек: пехота пришла с пушками в лодках по Амуру, а конница берегом. 12 июня 1685 года неприятели осадили Албазинский острог. Имея у себя не более 450 человек, считая в том числе промышленных и пахотных людей, Толбузин послал гонца в Нерчинск с просьбой о помощи людьми и боевыми запасами. Нерчинский воевода Власов по сей просьбе отправил около полутораста человек с двумя пушками, тремя затинными пищалями и десятью простыми, с некоторым количеством ядер, пороху и свинцу. Но эта помощь, по-видимому, опоздала. Богдойское войско, имея много пушек, убило до 100 человек гарнизону, разрушило часть башен и стен и «огненными стрелами» зажгло церковь, колокольню, лавки и хлебные амбары. 22 июня Толбузин вступил в переговоры. Китайские военачальники на сей раз удовольствовались сдачей острога вместе с нарядом и отпустили русских к Нерчинску, взяв с них обещание вновь сюда не приходить. Китайцы разорили Албазин и ушли; причем не тронули посеянной русскими жатвы. Узнав о том, нерчинский воевода немедля отправил два небольших огряда, под начальством того же Толбузина и енисейского боярского сына Бейтона, чтобы поставить новый острог и снять хлеб; что и было исполнено. В следующем году китайцы опять пришли в количестве нескольких тысяч с пушками и снова осадили возобновленный Албазин. Толбузин, имея около 1000 человек гарнизону, мужественно оборонялся; но был смертельно ранен ядром. Начальство перешло к Бейтону, который продолжал геройскую оборону. Неприятельское войско отошло немного вниз по Амуру. Около того времени китайское правительство получило известие об отправлении к нему из Москвы большого посольства; по этому поводу русские воеводы просили прекратить военные действия.

Правительница благоразумно решила покончить распри с Китаем из-за владений на среднем Амуре, которые по своей отдаленности, трудным сообщениям и постоянной борьбе с сильным соседом причиняли гораздо более убытков, чем приносили пользы. Тут воочию оправдывался исторический закон о распространении государственной территории в сторону наименьшего сопротивления. Доселе русское господство почти беспрепятственно раздвигалось на все необозримое пространство Сибири; но на берегах Амура оно столкнулось с могущественным государственным организмом и должно было приостановиться – до более благоприятных времен. Продолжительные неприязненные отношения имели и ту оборотную сторону, что мешали установить с китайцами обоюдовыгодные торговые сношения.

Софья снарядила полномочное посольство, во главе которого поставлен был окольничий Федор Алексеевич Головин. Его сопровождала большая свита из дворян и стрельцов; а во время своего медленного движения по Сибири он собрал еще около полутора тысяч ратных людей. Сначала он остановился в Селенгинске. Тогда на этот город напали ближние монголы, подстрекаемые китайцами. Головин прогнал их после целого ряда боев. Потом он ходил на соседних табунуцких старшин или «Саитов» и заставил их со своими подручниками или «шуленгами» присягнуть на московское подданство. При сем, по своему обычаю, для скрепления присяги они целовали пищальное дуло, рассекали саблею собак, лизали окровавленный клинок и запивали чашкой холодной воды.

Не ранее второй половины лета 1689 года Головин прибыл в Нерчинск, где его товарищем по предстоящим переговорам явился стольник и воевода Иван Власов. Под этим городом уже ожидало его китайское посольство, также окруженное большой военной свитой. Обе стороны стали съезжаться для переговоров в палатках, разбитых в поле. Любопытно, что переговоры эти велись на латинском языке при посредстве московского переводчика Белободского (конечно, западнорусского уроженца) и двух иезуитов (испанца Перейра и француза Жербильона), состоявших в китайской службе, одетых по-китайски, имевших подбритые головы и носивших косы.

С обеих сторон предъявлены были жалобы на несправедливую войну и захват чужих владений; после чего перешли к вопросу о границах. Русские требовали левую сторону Амура до самого моря, а китайцы хотели отодвинуть рубеж к Байкалу. Потом они соглашались отвести границу к Нерчинску; а Головин проводил ее по реку Зию, впадающую с левой стороны в Амур. Китайцы грозили войной и прекратили было переговоры. Однако возобновили их при посредстве тех же иезуитов и Белободского. Китайские послы делали вид, что готовятся к войне; а соседних бурят и онкот они подговаривали взбунтоваться, отогнать у русских коней и рогатый скот, и те действительно стали скопляться с явно враждебными намерениями. Против них был послан с небольшим отрядом Демьян Многогрешный (бывший малороссийский гетман, а теперь причисленный к сословию детей боярских); ему удалось взять несколько пленных, но скопление изменников продолжалось. Пришлось пойти на крайние уступки, которые разрешались послу в тайном наказе. При сем старались задобрить посредников-иезуитов соболями, горностаями, лисицами. Наконец, граница была определена так: река Аргунь отделяет Нерчинский край от китайских владений, а далее рубеж идет от впадающей слева в Шилку реки Горбицы по хребту (Яблонному) до Охотского моря и упирается в это море по правую сторону от устья реки Уди. Город Албазин русские обязались разорить до основания и жителей его увести в свои пределы. Договор был, однако, выгоден в том отношении, что установил наши торговые сношения с Китаем, и с того времени начали ходить туда постоянные караваны.

Этот Нерчинский трактат был заключен в конце августа 1689 года, то есть в то именно время, когда в Москве началось открытое столкновение царевны-правительницы с младшим братом Петром, окончившееся свержением Софьи[54].

По своему историческому значению, по явному склонению правительственной системы к сближению с европейскими политическими интересами и культурными влияниями время царевны Софьи представляет последнее и видное звено в постепенном переходе от Московской Руси первых Романовых к эпохе Петровских реформ.

Примечания

1 О воспитании и обучении царских детей. Г.К. Котошихин. Гл. I. § 28. Сверстниками Алексея Михайловича и товарищами по учению были: Родион Матвеевич Стрешнев, Афанасий Иванович Матюшкин, Василий Яковлевич Голохвостов, Михаил и Федор Львовичи Плещеевы. См. акты дворян Голохвостовых в «Чт. Об-ва ист. и древн.» 1848. Кн. 5 (где автор Д.П. Голохвостов, между прочим, ссылается на статью Забелина в «Московских ведомостях». 1847). Из этих сверстников потом Матюшкин и Голохвостов сделались начальниками любимой царской соколиной охоты. Англичанин Самуил Коллинс, бывший восемь лет придворным врачом Алексея I (до половины 1666 г.), в своем сочинении о России сообщает, что наружность царя красива, «волосы его светло-русые, лоб немного низкий, он не бреет бороды, здорового сложения, высок ростом и полон, его осанка величественна»; что в противоположность своему «миролюбивому» отцу он «имеет дух воинственный» и пр. (русский перевод П. Киреевского, озаглавленный «Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу» в «Чт. Об-ва ист. и древн.». 1846. Кн. 1. Гл. IX и XXI). О душевных качествах и физическом развитии Алексея Михайловича продолжатель хронографа редакции 1617 г. говорит следующее: «Благочестивейший, тишайший, самодержавнейший великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович… имый убо разум благообучен и быстр зело благоумен, еще же и во бранех на сопротивныя искусен, велик бе в мужестве и умея на рати копием потрясати, воиничен бо бе и ратник непобедим, храбросерд же и хитр конник… быстр же и во словесех премудрости ритор естествословен и смышлением скороумен» («Изборник» Ан. Попова. С. 210–211). О неудовлетворительном воспитании и о наружности Алексея говорит Мейерберг. И.Е. Забелин в своей статье «Троицкие походы» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1847. Кн. 5) так описывает обучение Алексея: «Первоначальное образование государя, навычного, по словам посла П.И. Потемкина, многим премудрым философским наукам, было расположено в следующем порядке. После азбуки, на седьмом году от рождения (1635 г.), царевич начал учить часовник, через пять месяцев псалтирь, потом еще через три месяца Апостольское деяние. Замечательно то, что учителем был дьяк (Василий Прокофьев), а не духовная особа. На восьмом году царевич учился у певчего дьяка, Луки Иванова, петь охтай (охтоих), а у подьячего Григория Львова писать. На десятом году (1638 г.) певчие дьяки, Иван Семенов да Михайло Остов, начали царевичу учить страшное пение». Обедня, заутреня и вообще все службы также входили в состав первоначального образования. (Отсюда неудивительным является точное знание Алексеем церковных служб, которым он впоследствии поражал некоторых иностранных наблюдателей.) По Котошихину, царь Алексей имел хорошие сведения в истории.

О Морозове, как приближенном боярине уже царя Михаила, кроме Олеария, говорит автор описания путешествия в Москву датского принца Вальдемара (Busching’s Magazin. № X. S. 235–236). См. также А. Руднева «Ближний боярин Борис Иванович Морозов» (Библиотека для чтения. 1855. Июль). Морозов родился около 1590 г. Вместе с братом Глебом он подписался на грамоте об избрании Михаила. Об его богатстве, между прочим, свидетельствует пожертвованное им в Успенский собор серебряное паникадило в ИЗ пудов. При обзоре его Павел I воскликнул: «Да это серебряный лес!» (Берх. «Царствование Алексея Михайловича». Т. II. С. 177. На тот же факт указывает Колбасин. «Деятели прежнего времени. Царь Алексей Михайлович». «Отечественные записки». 1854. Декабрь). О Морозове в связи с воспитанием Алексея Михайловича несколько заметок у проф. Зернина «Царь Алексей Михайлович. Историческая характеристика из внутренней жизни России XVII столетия» (Москвитянин. 1855).

О присяге новому царю краткая грамота – наказ в Актах эксп. Т. 4. № 1 и подробная окружная грамота с приложением самого текста присяги царю и его матери в СГГ и Д. Т. 3. № 122 и 123. Тот же текст в сокращении в «Изборнике» А. Попова. С. 319, 320. Дворц. разр. Т. III. С. 1–5: посылка дворян, стольников и дьяков по городам приводит к присяге. Присяжные записки для разных придворных чинов см. в «Рус. ист. б-ке». Т. X. «Записные книги московского стола». С. 315–320. О короновании и пожалованиях Дворц. разр. Т. IV. С. 14–20. Выходы. С. 131, 132. Котошихин (I. 6) говорит, что по смерти Михаила Федоровича духовные власти, думные люди, торговые, всяких чинов люди и чернь «обрали на царство» Алексея Михайловича, и «для того обрания» было дворян, детей боярских и посадских людей по два человека от городов; а потом его уже короновали. На этом основании некоторые ученые, например г. Загоскин (История права Моск, государства. Т. I. С. 281) и г. Латкин (Земские соборы Древней Руси. С. 206, 207), предполагают, что в 1645 г. был созван Земский собор именно для избрания Алексея Михайловича. Но в таком случае как согласить это избрание с присягой, учиненной тотчас по кончине Михаила? Собор созван был скорее для присутствия при его короновании или для вящего утверждения его на престол. По Олеарию, Морозов спешил с коронованием; поэтому не могли к сему обряду собраться все те, «которые обязаны присутствовать при венчании» (Гл. XIII. «Чт. Об-ва ист. и древн.». 1868. Кн. 4). Олеарий описывает и сам обряд венчания. Также, по-видимому, неточно известие Котошихина (гл. VIII. § 4), будто при своем избрании Алексей Михайлович не дал на себя никакого письма, ограничивающего царскую власть в пользу бояр, как это делали предшествовавшие ему государи (после Бориса Годунова), потому что «разумели его гораздо тихим»; поэтому будто бы он стал писаться «самодержец». Но тут же говорит, что уже отец его Михаил писался «самодержец». Во всяком случае, в московском обществе того времени происходили какие-то разговоры, отзвук которых и находим у Котошихина. У А.Н. Зерцалова (О московских мятежах. Чт. Об-ва ист. и древн. 1890. Кн. 3. Прилож. 4) помещено дело князя Юсупова, которого дворовые люди говорили какие-то «непригожия слова про государя». Какие именно слова, в деле не приведено; а только проскользнула фраза: «что не прямой государь» (с. 169).

О кончине Евдокии Лукьяновны см. Хронограф третьей редакции, Хронограф архиепископа Пахомия и Хронограф М. Погодина (Попов А. Изборник славянских и русских сочинений и статей. С. 81, 320 и 429). По первому 9 августа, по второму и третьему 18-го. Новый летописец (Временник Об-ва ист. и древн. Кн. 17. С. 192). О турецко-крымских и польских отношениях. Дворц. разр. Т. III. С. 22 и след. СГГ и Д. Т. 3. № 126. Дела турецкие, донские и польские (по ссылкам Соловьева. Т. X. Примеч. 20–24). Об отпуске Стемпковского с Лубой и принца Вольдемара с датскими послами. Дворц. разр. Т. III. С. 6–9. Чт. Об-ва ист. и древн. 1867. Кн. 4.

О выборе и судьбе Всеволожской. Письма шведского поверенного Фербера (Берх. Т. II. С. 43 и 44). Коллинс (Чт. Об-ва ист. и древн. 1846. Кн. 1. Гл. 20) говорит об интриге Морозова, приказавшего завязать крепко волосы. Котошихин (с. 5) сообщает о боярынях, опоивших отравой, и не упоминает о Морозове. Но едва ли можно сомневаться в участии последнего; иначе вся эта интрига не прошла бы так безнаказанно для главных ее виновников, хотя по сему поводу и производилось какое-то следствие. Но это следствие окончилось самым жалким образом: какой-то Миша Иванов, крестьянин Никиты Ивановича Романова, был обвинен в чародействе и в наговоре «в Рафове деле Всеволжского» и за то сослан «под крепкое начало» в Кирилло-Белозерский монастырь. (Берх В.Н. Царствование царя Федора Алексеевича. Ч. 2. Дополнение к царствованию Алексея Михайловича). Рафа Всеволожского в 1651 г. встречаем воеводой верхотурским (Акты ист. Т. 3. № 48). А в мае следующего, 1652 г. читаем указ воеводе верхотурскому Измайлову воротить с дороги Всеволожского, посланного в Яранск, и отправить с женой и дочерью в Тобольск (Ibid. № 59). Но в июле того же года уже читаем приказ касимовскому воеводе Литвинову о надзоре за высланной из Тюмени в касимовскую деревню вдовой Рафа Всеволожского с сыном и дочерью, бывшей невестой государя (СГГ и Д. 3. № 155).

По Котошихину (5), Алексей Михайлович будто бы случайно увидел в церкви двух дочерей Милославского; после чего одну из них велел взять к себе в верх, где «тое девицы смотрел и возлюбил, и нарек царевною, и в соблюдение предаде ея сестрам своим, и возложил на нее царское одеяние, и поставил к ней для оберегания жен верных и богобоязливых, дондеже приспеет час женидьбы». Но можно догадываться, что государь не случайно увидел дочерей Милославского, а что дело было подстроено и направлено все тем же Б.И. Морозовым. Олеарий (гл. XV) прямо говорит, что Милославский большой угодливостью снискал расположение Морозова и что сей последний заранее решил породниться с царем; поэтому он выхвалял ему красоту сестер Милославских и возбудил желание их видеть. Тогда те были приглашены посетить царевен, царских сестер, и тут-то Алексей выбрал старшую, 22-летнюю Марью Ильиничну. Котошихин, ошибочно указывая на младшую, сообщает, как делались приготовления к свадьбе, как бояре, думные люди и вообще придворные чины и их жены распределялись, кому какое место или должность занимать при свадебном торжестве. Кто в действительности какой чин занимал на свадьбе и в течение трехдневных пиров, см. Дворц. разр. III. С. 78–86. Тут мы узнаем, что была еще жива жена Ивана Никитича Романова Ульяна Осиповна и жена князя Бориса Михайловича Лыкова Анастасия Никитична, внучатая тетка государя. Они находились в числе комнатных боярынь царицы вместе с ее матерью Катериной Федоровной. Две грамоты о браке царя с Марьей Ильиничной, о молении за них и поминовении на ектениях в Акт. эксп. Т. 4. № 23. Что по настоянию духовника Стефана на царской свадьбе были устранены «кощуны, бесовские играния, песни студныя сопельные и трубное козлоглосование», а устроены песни духовные, о том см. житие Григория Неронова, составленное после его смерти (Братское слово. 1875. Кн. 2. С. 272). О браке Б.И. Морозова с Анной Милославской Коллинс, Олеарий, Хронографы в Изборнике Попова, Летопись о мятежах (с. 357). А женой Глеба Ивановича Морозова была Авдотья Алексеевна, дочь князя Алексея Юрьевича Ситского (помянутая статья Зерцалова в «Чт. Об-ва ист. и древн». 1890. Кн. 3. С. 236). Второй женой Глеба была Феодосия Прокопьевна Соковнина, известная раскольница). О посольстве и отправлении стольника И.Д. Милославского «За море в Галанскую землю», с дьяком Байбаковым в 1647 г. на двух голландских «опасных» (военных) кораблях в Летоп. Двин. 27. Ему поручено было нанять там мастеров железного дела для оружейного завода, а также нанять опытных в солдатском ученье капитанов и человек 20 солдат, «добрых, самых ученых». Об этом посольстве см. также Гамеля «Описание Тульского завода». С. 44. О роли плетки в супружеской практике Б.И. Морозова говорит Коллинс. У него же есть намек на ее неверность: по подозрению Морозова в коротком знакомстве с его домом англичанин Вильям Барнсли был сослан в Сибирь (Чт. Об-ва ист. и древн. 1846. Кн. 1. Гл. XX).

2 Челобитная торговых людей в Актах эксп. Т.4. № 13. Наибольшее количество подписей принадлежит, конечно, москвичам. Между ними встречаются фамилии гостей, гостиной и суконной сотни: Юрьев, Надейка Светешников, Васька Шорин, Ивашко Озеров, Сенька Черкасов, Спиридонов, Волков, Венедиктов и пр. Из представителей московских черных сотен и слобод названы только два кадашевца и один Сретенской сотни. После москвичей следуют по количеству подписей ярославцы, потом несколько нижегородцев и казанцев, по одному вологожанину, костромичу, усольцу, устюжанину и торопчанину. Очевидно, это те иногородние торговцы, которые на ту пору оказались в Москве. Но в начале челобития, кроме помянутых сейчас, говорится еще от имени суздальцев, муромцев, псковичей, романовцев, галичан, белозерцев, каргопольцев, холмогорцев и «иных многих городов». Вероятно, при многих именах пропущено обозначение местности, так как всех подписей около 165. Любопытно, что все они собственноручные, за исключением четырех: за гостя Василия Юрьева руку приложил сын его Федька, за Лошакова, принадлежащего к суконной сотне, какой-то Никифорко, за казанца Ивана Истомина – Силка Тарасьев и за старосту Ивашку Кирилова – Никишка Карпов. Это показывает, что довольно много было грамотных между представителями торгового сословия. Относительно половинных судебных пошлин с иноземцев см. Акты ист. Т. 4. № 16. Указ о новой соляной пошлине по гривне с пуда – Акты эксп. Т. 4. № 5. Тот же указ дополнен табачной монополией в СГГ и Д. Т. 3. № 124. Увеличивая соляную пошлину, указ строго запрещал торговым людям, промышлявшим солью, покидать этот промысел.

О царской медвежьей охоте упоминают Дворц. разр. Т. III. С. 56: 15 февраля 1647 г., «ходил государь на медведя». А. Зерцалова: «О мятежах в городе Москве и в селе Коломенском 1648, 1662 и 1771 гг.» в «Чт. Об-ва ист. и древн.». 1890. Кн. 3. Здесь любопытны данные, относящиеся вообще к эпохе мятежей 1648 г. и к нескольким лицам этой эпохи, каковы Чистого, Плещеев и Траханиотов. Назарий Чистого вышел из торговых людей города Ярославля. В 1621 г. он именуется гостем. Траханиотов был пожалован из стольников в окольничие 17 марта 1646 г. (Дворц. разр. Т. III. С. 32). Челобитная купца Вырубова на насильство Петра Траханиотова, отнявшего у него поместье, сообщено Зерцаловым в Приложениях к «Земским соборам» В.Н. Латкина. О хищничестве и насилиях Траханиотова у Симона Азарьина «Книга о чудесах преподобного Сергия» (Памятники древней письменности. Т. LXX. 1888. С. 123–125). Относительно Леонтия Плещеева Зерцалов сообщил Латкину для его приложений акты из Архива Мин. юстиции – это материалы, относящиеся к последним годам Михайлова царствования и принадлежащие к делам сибирским. Но потом в означенной статье (т. е. в «Чт.» 1890 г.) Зерцалов оговаривается, что эти акты, свидетельствующие о разных бесчинствах Плещеева, относятся к другому Леонтию Плещееву, а не к известному земскому судье. Рецензия Платонова на это издание Зерцалова «Нечто о земских сказках 1662 года» в ЖМНПр. 1891 г. Май. Об установлении крестного хода в Сретенский монастырь см. летописи Софийскую вторую и Воскресенскую под 1514 г. (ПСРЛ. Т. VI. и VIII. С. 254).

Наиболее полный рассказ о московском мятеже 1648 г. у Адама Олеария, современника, но не очевидца событий. Гл. XVI (в переводе Барсова в «Чтениях» 1868. Кн. 4. С. 267–279). На нем основана статья Карамзина «О московском мятеже в царствование Алексея Михайловича» (Соч. Т. VIII. М., 1820). В подробностях своих и датах этот рассказ отчасти не выдерживает проверки по другим источникам, каковы: Летопись о мн. мятежах (с. 357–358), Новый летописец (Времен. Об-ва ист. и древн. Кн. 17), Хронограф (Изборник А. Попова. С. 247–248), Выходы. С. 180, 181, Дворц. раз. Т. III. С. 93, 94. Затем следует важный иноземный источник, именно голландская брошюра, напечатанная в том же 1648 г. в Лейдене и заключающая рассказ очевидца, по-видимому одного из членов находившегося тогда в Москве голландского посольства. Русский перевод, сделанный с рукописного английского перевода, напечатан в «Историческом вестнике» (1880. Январь) с предисловием и примечаниями К.Н. Бестужева-Рюмина. На голландский печатный подлинник, имеющийся в Импер. публич. б-ке, указал К. Феттерлейн в «Вестнике Европы» (1880. Февраль) и привел некоторые разноречия с английским переводом. Проф. Платонов в ЖМНПр. (1888. Июнь) поместил найденное им в одном рукописном сборнике Импер. публ. б-ке повествование о том же бунте с некоторыми подробностями, отличными от других источников, но ближе подходящими к лейденской брошюре. Это повествование в особенности дает г. Платонову возможность точнее установить даты событий.

После того значительное количество сведений, относящихся к данной эпохе, извлеченных К.И. Якубовым из Моск. Архива ин. дел и швед. Гос. архива, помещено им в «Чт. Об-ва ист. и древн.» 1898. Кн. I. Тут любопытны донесения в Стокгольм шведского резидента в Москве Карла Поммеренга. Укажем некоторые его известия, любопытные в том или другом отношении, хотя и не всегда достоверные, и тем более, что резидент сам сознается в незнании русского языка.

При приеме шведских послов 2 сентября (по нов. ст.) 1647 г., когда они целовали царскую руку, ее держал Б.И. Морозов. В марте 1648 г. резидент передает слухи, что царь стал сам выслушивать челобитные и давать по ним резолюции, посвящая тому один час перед обедом; остальное время уходит главным образом на богослужение. В апреле пишет, что царь, особенно Великим постом, занят церковными обрядами, а во время процессии Вербного воскресенья шел пешком и сам вел лошадь, на которой ехал патриарх в церковь, называемую Иерусалим. В последующих письмах 1648 и 1650 гг. он доносит о московском мятеже; причем сообщает, будто слуги Морозова стали бить стрельцов, почему последние отказались сражаться за бояр и впустили в Кремль много простого народу, те же слуги якобы подожгли город; будто царица поклонами и подарками соболей склонила посланных от народа, чтобы Морозова оставили в Москве, за что народ побил их камнями; будто народу было обещано впредь спрашивать его совета при обсуждении земских дел. Далее: боярские холопы просили о своем освобождении, и шестеро из них были обезглавлены. Поэтому когда потом по боярским дворам раздавались мушкеты, то холопы также отказались сражаться за бояр. Царь теперь ежедневно сам работает со своими сотрудниками над водворением хорошего порядка. Патриарх обещал по 4 рубля, а царь – по 10 каждому стрельцу, который подпишет просьбу о возвращении Морозова в Москву. В ночь на 22 октября царица разрешилась царевичем Димитрием, а 26-го Морозов воротился в Москву, после чего здесь настали мир и тишина. Патриарх и некоторые бояре хотят выжить всех иностранцев, в том числе офицеров, но царь не согласен. Князь Яков (Куденетович) Черкасский поссорился с Морозовым и другими и самовольно ушел из-за царского стола; на место князя Якова назначен И.Д. Милославский (начальником Иноземского приказа?). Многие переселяются из Москвы. Некоторые знатные люди отдали свое имущество на сохранение резиденту, имеющему стражу из шведских мушкетеров. Шведские кузнецы бегут из Тулы, которая приходит в запустение. Резидент надеется, что Тульские и другие горные заводы не будут более вредить заводам Швеции; он достал Петру Марселису плохого кузнечного мастера от Андрея Дениса и желает, чтобы всех иноземных мастеров выпроводили из России! (с. 429 и 436, т. е. откровенно говорит, что надо мешать насаждению культуры в России). Во время Иордани 1649 г. стрельцы будто бы хотели убить Морозова; новое волнение, пытки и некоторые казни, толки о новом мятеже. Никита Иванович Романов не хочет подписать новое Уложение. Полковники Гамильтон и Мунк Кармикель едут с 16 капитанами и многими офицерами обучать воинскому делу прионежское население, которое вместо податей и повинностей желает отправлять военную службу. «28 февраля были у руки великого князя послы Великого Могола». Слухи о намерении царя набрать особую гвардию под начальством голландского полковника Исаака Букгофена. Царь с вельможами увеселяется охотой под Москвой, особенно в Рубцове. Удаленные от Москвы английские и голландские купцы, однако, получили позволение приезжать из Архангельска в Москву и в течение года взыскивать свои долги и т. д. (с. 406–474).

Шведского путешественника Эриха Пальмквиста «Несколько наблюдений над Россией, ее дорогами, проходами, крепостями и границами во время последнего королевского посольства к царю Московскому в 1674 году» (Рукописный русский перевод в Моск, архиве Мин. ин. дел). Он по дороге между Торжком и Тверью около села и яма Троица Медная указывает старый русский шанец на маленьком холме у самого берега Волги. Этот шанец построен-де князем (?) Борисом Ивановичем Морозовым во время одного московского бунта, где он скрывался от черни, посягавшей на его жизнь; почему шанец «доселе» называется Морозова Городня. Соответственное сему указанию известие находим в вышеупомянутых донесениях Померенга в октябре 1648 г.: «Морозов, который, как говорят, был в Ярославле и других городах, чтобы склонить их на свою сторону, велел соорудить укрепления (шанцы) и собирать народ из своего имения Городец» (с. 428). Две грамоты в Кирилло-Белозерский монастырь о сохранении Б.И. Морозова в Актах эксп. Т. 4. № 29 и Дополнение к Актам ист. Т. 3. № 45. В том же 1648 г. Кирилло-Белозерский монастырь возведен на степень архимандрии: настоятелям его дано право священнодействовать с рипидами и «свещным осенением». Соловьев (Т. X. Гл. II. Примеч. 37) на основании Арх. Мин. ин. дел (именно дела 1649 г. № 19 и 20) сообщает, как в Москве по возвращении Морозова слышались неблагоприятные для правительства толки, вроде следующих: «Государь молодой и глядит все изо рта у бояр Морозова и Милославского; они всем владеют, и сам государь все это знает, да молчит». Некоторые пророчили новую замятию, кровопролитие и грабеж; причем бояре Никита Иванович Романов, князья Черкасские, Яков Куденетович и Дмитрий Мамстрюкович, и князь Иван Андреевич Голицын со стрельцами станут на сторону народа против Морозова, Милославского и прочих. При сем с негодованием говорилось о тех, которые прикладывали руки (к просьбе о возвращении Морозова). Изобличенных в подобных речах одного казнили смертью, другому отрезали язык. По словам Коллинса, царь дал клятву, что Морозов никогда не возвратится ко двору; но потом тайными происками заставили народ просить об его возвращении. По словам Котошихина (Гл. VII. С. 84), царица, будучи беременна царевичем Дмитрием, и вся царская семья время мятежа провели в большом страхе и трепете. Патриаршая грамота 23 октября 1648 г. о молебствии по случаю рождения царевича Дмитрия Алексеевича в Актах эксп. Т. 4. № 31. А о присутствии Б.И. Морозова на крестном пиру у государя Дворц. разр. Т. III. С. 108 и «Записная книга московского стола» в «Рус. ист. б-ке». Т. X. С. 420. По словам Мейерберга, царь в важнейших делах пользовался советами Морозова до самой его смерти и сам приезжал к нему, когда тот лежал в постели, страдая подагрой и водянкой (f 1662 г.).

Грамота ростовского митрополита Варлаама в Кириллов монастырь о молебствии и двухнедельном посте, по случаю голода и мятежей а Москве и других городах, в Актах эксп. Т. 4. № 30. О том, что царь сам выходил к народу с образом и уговаривал мятежников, говорится в расспросных речах гостя Стоянова (Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 66); только не ясно, к какому моменту это относится, и тем более, что тут неверно обозначено 12 июня.

Вот еще некоторые причины народного недовольства перед мятежом, указанные источниками.

По словам Олеария, ради увеличения казенных доходов сделаны были железные аршины с клеймом, изображающим орла, и пущены в продажу по цене, впятеро превышающей их стоимость; причем употребление старых аршинов запрещено во всем государстве под опасением большой пени (Рус. перев. С. 269). Столичные обыватели, дворяне и посадские жаловались на то, что бояре и вообще знатные лица захватили окрестности Москвы под загородные дворы и огороды, лишая обывателей выгона для скота и леса для дров, а монастыри и ямщики выгоны и дороги распахали в пашню. (Зерцалов. Чт. Об-ва ист. и древн. 1890. Кн. 3. С. 19. Забелин И.Е. Кунцево и древний Сетунский стан). Многочисленные помещичьи дворни часто питали злобу на своих господ за их жестокое обращение. Некоторые от нестерпимых побоев выбегали на улицу и ложно кричали государево «слово и дело», чтобы их взяли в разряд для допроса. Многие дворяне и дети боярские были недовольны заведенными в Москве строгими порядками для ночной безопасности: стрелецкие и солдатские караулы на перекрестках спрашивали, кто идет или едет; причем останавливали всех едущих или идущих без фонаря и отводили в приказ. Отсюда происходили ссоры и драки с объезжими головами, решеточными приказчиками и сторожами (Олеарий. С. 188. Зерцалов. Приложение VII).

В № IV зерцаловских приложений к «Земским соборам Древней Руси» В.Н. Латкина челобитная служилого человека Протасьева о том, что во время московского мятежа разграблен сундук с имуществом, оставленный им на хранение у дьяка Ларионова; причем изодраны были его поместные, закладные и купчие грамоты. Он просит возобновить эти грамоты. Многие бояре и служилые люди после сего мятежа также подают челобитье о возобновлении погибших у них поместных и вотчинных грамот на земельное имущество. (См. у того же Зерцалова в «Чт. Об-ва ист. и древн.» 1890. Кн. 3.) Между прочим, у бояр Б.И. Морозова и его брата Глеба при разграблении их дворов погибло несколько десятков грамот купчих, послушных, жалованных и пр. Некоторые по их челобитью были вновь выданы им из Поместного приказа (Ibid. Прилож. VIII). Тут же встречаем челобития служилых и приказных людей – погорельцев, просящих о вспоможении или об отпуске в деревню (Ibid, и Рус. ист. б-ка. Т. X. С. 412).

О мятеже в городе Козлове и попытка к нему в Талицком остроге см. те же извлеченные из Архива Зерцаловым акты в приложениях у Латкина, № I, II, III, V и VI, и в «Чт. Об-ва ист. и древн.». 1890. Казаков, стрельцов и черных людей г. Козлова взбунтовал своими рассказами о столичных событиях приехавший из Москвы «полковник казак Сафон Кобызев с товарищи»; а в г. Талицке (на р. Сосне) то же сделали три кузнеца-оружейника, присланные из Москвы (Зерц. Ibid. 28). Какое впечатление и какие толки иногда вызывали московские мятежи в народе и даже среди служилого или помещичьего сословия, показывает «грамотка» или письмо некоего Семена Колтовского из Каширского уезда к своему дяде Порфирию. Между прочим, он пишет: «И нынче государь милостив, сильных из царства выводит, сильных побивают ослопьем да каменьем, ты, государь, насильства не заводи, чтобы мир не проведал, а надежа ваша с Иваном Владычниным (дьяком Поместного приказа) вся переслылась, и вы не надейтесь. Нонча кому вы посул давали, совсем они пропали, и лебеди твои остались у Бориса Морозова, а Назарей Чистой и с деньгами пропал» (Зерцалов. Чт. Об-ва ист. и древн. 1887. Т. III. С. 50). Кстати: по челобитной вдовы Чистого Агафьи дано ей государева жалованья на поминки мужа 50 рублей (Ibid. 51).

О мятежах в Сольвычегодске и Устюге у Соловьева. Т. X. Гл. II. Примеч. 35 и 36 со ссылками на Моск, главн. архив Мин. ин. дел (Дела приказные. 1649 г. № 41. Дело 1648 г. № 87 и 1649 г. № 8). Может быть, не без связи с московскими смутами произошло в том же 1648 г. брожение в сибирских городах, выразившееся челобитьем на их воевод. А в Томске служилые и жилецкие люди подняли открытый бунт против воеводы князя Осипа Ивановича Щербатова под руководством его товарища Бунакова и дьяка Патрикеева. Воеводу они самовольно отставили и заперли его на воеводском дворе. При разборе этого дела в Сибирском приказе князь Щербатый пытался обвинить Бунакова в том, будто он хочет на Оби «Дон заводить» и «Сибирью завладеть». А Бунаков обвинял Щербатова в изменнических сношениях с Калмыцкими тайшами. См.: Оглоблина. К истории Томского бунта 1648 года (Чт. Об-ва ист. и древн. 1903. Кн. 3).

3 Источники для истории Уложения и Земского собора 1648/49 г. Назначение Уложенной комиссии, созыв выборных людей и челобитья. Дворц. разр. Т. III. С. 95. СГГ и Д. Т. 3. № 129. Акты эксп. Т. 4. № 29. (Память Обонежской пятины Нагорной половины губному старосте о присылке выборного от дворян и детей боярских, «человека добра и смышлена, кому б государевы и земские дела за обычай»; ехать ему в Великий Новгород «с запасом без всякого мотчанья», чтобы поспеть в Москву к 1 сентября.) № 32 и 33. (Челобитья выборных людей: относительно закладчиков с их новыми слободами и торговыми льготами и относительно запрещения монастырям приобретать вотчинные земли.) Дополн. к Акт. ист. Т. 4. № 47 (Челобитья гостей, гостиной, суконной и черных сотен и слобод о своих нуждах, о пополнении некоторых сотен и пр.). Акты ист. Т. 4. № 30. Здесь отмена сроку для сыска беглых крестьян; а до того был срок 10-летний. В Дополн. к Акт. ист. 3. № 33, в октябре 1647 г., назначается 15-летний срок для вывоза крестьян Заонежских погостов, живших за Соловецким монастырем. Г. Мейчик в Сб. Археолог, ист. Т. 3. С. 100 указывает на 15-летнюю давность по кабалам. Самое Уложение в I томе ПСЗРИ. Отдельное издание 1776 г. Первое издание, в количестве 1200 экземпляров, начато печатанием 7 апреля 1649 г., а окончено 20 мая. В том же году было напечатано и второе издание в том же количестве (Г. Мейчик, в названном выше Сборнике на с. 116, полагает, что было напечатано и третье издание в том же году). Подлинный свиток Уложения в 1767 г. разыскивался по поручению Екатерины II и найден был в помещении Мастерской и Оружейной палаты в железном сундуке. Этот свиток, будучи развернут, имеет около 434 аршин длины (по измерению Миллера). Императрица велела сделать для него серебряный ковчег с позолотой. Теперь он хранится в Моск. гл. архиве Мин. ин. дел. Кроме Леонтьева и Грибоедова, свиток скреплен подписями думских дьяков Гавренева, Елизарова и Волошенинова. Из 315 лиц, подписавшихся под Уложением, 171 были грамотны; за остальных подписались другие. Кроме того, известны еще 25 человек собора, совсем не подписавшихся. Судя по подписям найденного свитка Уложения, наличных членов Боярской думы участвовало в земском соборе 29, а Освященного собора 13 или 14. Итого более 40 членов собора составляли род верхней палаты. А выборных или членов нижней палаты, следовательно, было около 300, считая с неподписавшимися. Что этот Земский собор был созван под давлением мятежного времени для народного умиротворения, о том свидетельствовал впоследствии патриарх Никон следующими словами: «И то всем ведомо, что сбор был не по воли, боязни ради и междоусобия от всех черных людей, а не истинной правды ради» (Зап. Отдела рус. и славян, археологии. Т. II. С. 526).

Литература предмета, наиболее заслуживающая внимания. У Павла Потоцкого есть рассуждение об Уложенной книге, но тут говорится, собственно, о царской тирании. (Opera omnia. Varsoviae. 1747. С. 176, 177). «Об источниках, из коих взято Уложение царя Алексея Михайловича» (Моск, телеграф, изд. Полевым. 1831. № 7). Строев В.М. Историко-юридическое исследование Уложения, изданного царем Алексеем Михайловичем. М., 1833. Проф. Ф.Л. Морошкин. Актовая речь в Москов. университете «Об Уложении и последующем его развитии». М., 1839. Линовский. Исследование начал уголовного права, изложенного в Уложении царя Алексея Михайловича. Одесса, 1847. Забелин. Сведения о подлинном Уложении царя Алексея Михайловича (Архив ист. – юрид. сведений, изд. Калачевым. Кн. I. М., 1850). Рецензия на эту статью у Кавелина (Соч. Т. III). А. Щапов. Земский собор 1648–1649 г. и Собрание депутатов 1767 г. (Отечественные записки. 1862. № И). С.М. Шпилевский. Актовая речь «Об источниках русского права в связи с развитием государства» (Учен. зап. Казанского университета. 1862. Вып. 2). Проф. Сергеевич. Земские соборы в Москов. государстве (Сборник государств, знаний. Изд. Безобразова. Т. II. СПб., 1875). Проф. Владимирский-Буданов. Отношения между Литовским статутом и Уложения ц. Алексея Михайловича (Ibid. Т. IV. СПб., 1877). Его же «Обзор истории русского права». Вып. I. Киев, 1886. Проф. Беляев. Лекции по истории рус. законодательства. М., 1879. Проф. Загоскин. Уложение царя Алексея Михайловича и Земский собор 1648–1649 гг. (Актовая речь. Ученые записки Казанского универе. 1879. Январь – февраль). Мейчик и Воденюк. Поездка слушателей Археологического института в Москву (Сборник сего института. Кн. 2. СПб., 1879). Мейчик. Дополнительные данные к истории Уложения и «По поводу» выше названной актовой речи Загоскина (Сб. Археолог, института. Кн. 3 и 4. СПб., 1880); в первой статье в примеч. 8 находятся сведения о личностях и послужные списки членов комиссии для составления Уложения, т. е. князей Одоевского, Прозоровского, Волконского, дьяков Леонтьева и Грибоедова, а также кн. Ю.А. Долгорукова. А в примеч. 9 ведомость числа выборных от разных городов, посадов, тягловых сотен и слобод, в алфавитном порядке. Платонов. Заметка по истории московских Земских соборов (ЖМНПр. 1883. № 3). В.Н. Латкин. Земские соборы Древней Руси. СПб., 1885. А.Н. Зерцалов. Новые данные о Земском соборе 1648–1649 гг. (Чт. Об-ва ист. и древн. 1887. Кн. 3. В приложениях краткие биография, сведения и послужные списки о князьях Долгоруком, Одоевском и Прозоровском). Н.П. Тиктин. Византийское право как источник Уложения и новоуказных статей. Одесса, 1898. Борисов В. К вопросу об издании Уложения царем Алексеем Михайловичем (Вестник Археологии и истории, изд. Археол. институтом. Вып. II. СПб., 1899). Гр. Шмелев. Об источниках Соборного уложения 1649 г. (ЖМНПр. 1900. Октябрь). В.П. Алексеев. Новый документ к истории Земского собора 1648–1649 гг. (Труды Археология, комиссии Москов. Археол. об-ва Т. II. Вып. I. М., 1900). Тут приложены три грамоты: две челобитных от Гаврила Малышева, выборного курских детей боярских, и «Береженая грамота» ему. Этот выборный подал царю свое сетование на то, что куряне в праздничные дни не ходят в церковь, а занимаются ночными игрищами, на которых бражничают, творят блуд, скакания на качелях и релях, скоморошьи бесовские песни и пр.; за что Бог покарал их разорением от литвы, татар и саранчи. Царь дал указ о прекращении сих игрищ. Малышев жалуется царю, что некоторые куряне за сие обличение стали его преследовать и грозить чуть ли не убийством. Царь приказал выдать ему особую «береженую грамоту», запрещавшую всякое преследование. Автор названной статьи пытается этими документами доказать, что выборные в городах получали род наказов на собор; но из означенных приложенных грамот такой вывод едва ли вытекает.

Приведем из названных авторов некоторые мнения и выводы о значении и состава Уложения.

Кавелин делает вероятную догадку, что составители уложения пользовались записными или указными книгами приказов, в которые вносились вновь выходившие законы и постановления, относившиеся к кругу их ведомства. Владимирский-Буданов указывает на большие заимствования из Литовского статута и насчитывает 172 заимствованные из него статьи, но считает такое заимствование свободным, не буквальным, а переработанным в «духе московского права», и говорит, что Уложение есть итог предшествовавшего московского законодательства, его свод, несмотря на чужие источники. По его объяснению, во введении к нему не назван Литовский статут, потому что заимствованные из него статьи уже заключались в указных книгах приказов, откуда они и попали в Уложение (Еще прежде подобное мнение высказал И.Е. Забелин). Загоскин, говоря, что Уложение легло «краеугольным камнем в основе русского законодательства до самого издания Свода законов, указывает на очень деятельное участие членов собора в составлении „Новых статей“»; таковых новых статей, составленных при их участии, он насчитывает до 80. Но Мейчик находит это число преувеличенным, так как часть их взята была из прежних узаконений, и уменьшает их количество до 60. Латкин как на источник ссылается еще на обычное право, но глухо и неопределенно. Шмелев относительно новых статей также считает одним из источников «мнения и челобитные выборных людей»; но самым важным источником полагает Указные книги приказов. Из царских судебников взято немного, около 36 статей. Стоглав также был в числе источников Уложения. Часть его статей, кроме того, взята из источников доселе неизвестных. Есть заимствования из Номоканона или Кормчей, следовательно, из Эклог, Прохирона, Новелл Юстиниана и правил Василия Великого. Жестокий характер уголовного права в Уложении именно объясняется влиянием византийского права и отчасти Литовского статута (мучительные наказания, отсечение членов, сожжение, окапывание в земле и пр.). Вообще, по выводу г. Шмелева, Уложение не является «строго национальным кодексом».

При издании Уложения произошел любопытный случай местничества некоторых групп между собой, именно гостей с дьяками. Гости били челом государю на дьяков Леонтьева и Грибоедова в том, что они, желая затеснить гостей, поставили их в печатной Уложенной книге ниже дьяков. (В X главе при определении платы за бесчестье.) Государь «пожаловал» гостей, велел во втором издании Уложения поставить их выше дьяков, за исключением думных. Тогда последовало челобитье от дьяка приказа Казанского дворца Лариона Лопухина о том, чтобы его имя поместили выше дьяков: оказалось, что «он взят из дворян в дьяки». Государь велел впредь ему «этот случай в бесчестье не ставить». (П.И. Иванов. Описание государственного Разрядного архива. С. 345). Но обыкновенно дьяки при торжественных царских приемах по разрядам стояли выше гостей. А потому спустя 10 лет, т. е. в 1659 г. 20 апреля, вышел боярский приговор о бытии дьячему чину выше гостиного имени (ПСЗРИ. Т. I. № 247). Относительно награды если не всем, то некоторым выборным людям имеем следующий факт: нижегородцу Семену Голтину в 1652 г. прибавлено к денежному окладу 5 рублей за то, что в 1649 г. он «был по выбору городовых всяких чинов людей на Москве со князем Никитою Ив. Одоевским», т. е. при Уложении (Акты Мос. гос-ва. Т. II. № 457). Любопытно, что в Яблонов велено отправить экземпляр Уложенной книги, который остался после князя Бор. А. Репнина (Ibid. № 465).

Челобитная стольников, стряпчих и т. д. вместе с торговыми людьми о воспрещении иностранцам торговать в других городах, кроме Архангельска, в 1649 г. (Сборник князя Хилкова. С. 238. № 82). Англичане хвалились, что заставят московских гостей торговать одними лаптями (Акты эксп. Т. 4. № 7). Указ об отмене торговых привилегий англичан в СГГ и Д. Т. 3. № 138.

4 Житие святейшего патриарха Никона, писанное некоторым бывшим при нем клириком (Шушериным). СПб., 1817. К сожалению, для детства и молодых лет Никона это единственный источник, основанный на собственных рассказах патриарха, и у нас нет средств его проверить. Все последующие биографические труды о нем в отношении сих лет основаны на том же источнике. Каковы: Новоспасского архимандрита Аполлоса «Начертание жития и деяний Никона». (У меня изд. 4-е. М., 1845.) «Никон, патриарх Всероссийский». Соч. Н.А.А. с изображением (Чт. Об-ва ист. и древн. 1848. № 5). «Жизнь свят. Никона патриарха Всероссийского». Издание Воскресенского монастыря. М., 1878. Снегирева «Новоспасский монастырь». Досифея «Описание Соловецкой обители». Т. II. «История Российской иерархии» (О Кожеезерской обители). У Востокова в «Рукописях Румянцевского музея». № LII. Погодина «Замечания о родине патриарха Никона и его противниках» (Москвитянин. 1854. № 19). О поставлении Никона в Новгородского митрополита см. ПСРЛ. Т. III. С. 190 и 273. О приемах патр. Иерусалим. Паисия в Дворц. разр. Т. III. С. 113–116. Грамота Паисия Никону о червленых источниках в СГГ и Д. Т. 3. № 135. Переписка митроп. Никона с софийским казначеем Никандром (три письма) в XV выпуске «Вестника археологии и истории», изд. Археология, институтом. СПб., 1903. Переписка царя с Никоном во время его путешествия в Соловки в СГГ и Д. Т. 3. № 147 (молебная грамота к св. Филиппу), № 149–154. Письмо царя о кончине патр. Иосифа в Акт. эксп. Т. 4. № 57. Далее, Дворц. разр. Т. III. С. 296–323. Выходы. С. 260, 261. О кружке Стеф. Вонифатьева и его отношении к Никону см. «Материалы для истории раскола», изд. братством св. Петра митроп. Т. I. С. 47 и V. С. 17–19. Избрание Никона в патриархи и сцены в соборе. См. письмо самого Никона константинопольскому патриарху Дионисию (Записки Отд. рус. и слав, археологии. Т. II. С. 511–513) и возражения Никона Стрешневу и Паисию Лигариду (Ibid. С. 480–481). Митроп. Макарий в своей «Истории Русской церкви» (XII. Примеч. 2) указывает на чин избрания, наречение и посвящение патриарха Никона, сохранившийся в Москов. архиве Мин. ин. дел; причем справедливо отрицает рассказ в житии Илариона, митроп. Сузд. (Казань, 1868), будто вместе с Никоном были избраны еще два кандидата, будто брошенный жребий пал на иеромонаха Антония, отца Иларионова, будто Антоний, за старостью, отказался от избрания.

Источники для мятежей в Новгороде и Пскове. Гл. XVII Олеария (Чт. Об-ва ист. и древн. 1868. Кн. 4), Шушерина Житие Никона. Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 74 (Акты, относящиеся к псковскому бунту). Тут посылка епископа Рафаила с выборными людьми из дворян, гостей и торговых сотен, инструкция ему, увещательные грамоты царя и патриарха и пр. Дворц. разр. Т. III. С. 164, 165 и 181. Акты эксп. Т. 4. № 46. Здесь патриаршая окружная грамота о занесении убитых в 1650 г. под Псковом в вечный синодик для ежегодного поминовения 18 июля. Приведены имена убитых дворян, детей боярских разных городов и нескольких казаков – всего 76 человек. Отсюда видно, какие жестокие бои производили псковские мятежники. В X томе «Истории России» Соловьева о новгородском и псковском мятежах сообщены многие до того неизвестные подробности со ссылками на Архив Мин. ин. дел. «Приказные дела» 1650 г., № 24, 53, 63, 64, 85 и дело 1651 г. № 71. По отношению к Никону эти подробности не вполне сходятся с рассказом Шушерина. В Актах Моск, гос-ва. Т. II. № 432 (бой воеводы Хованского с товарищи на Снетной горе против псковичей), № 471 (о придаче окладов чинам, участвовавших в перенесении мощей св. Филиппа). В помянутом выше труде Якубова «Россия и Швеция» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1898. Кн. 1) помещено некоторое количество актов, относящихся к псковскому и новгородскому мятежам. Любопытны в особенности челобитные псковичей царю (с. 341–366); здесь перечислены причины народного неудовольствия (убавка жалованья, иноземцы, судебные позвы в Москву); тут и просьба, чтобы на суде с воеводами были земские старосты и выборные люди. Но на просьбы отказ (с. 375). Далее заслуживают внимания отписки князя Ивана Хованского о военных действиях против псковских мятежников и челобитная жителей Опочки, чтобы их защитили от сих мятежников, так как город их без острогу, который выгорел.

Связный и довольно подробный отказ о Тимошке Акиндинове или Анкудинове находим только у Олеария, который посвящает ему главу XII. Некоторые неточности его исправляются, и он пополняется разными подробностями, благодаря Актам Южной и Западной России. Т. III. № 306–311, 318, 319. Т. IX. № 33 и 34 (главным образом переговоры с Хмельницким о выдаче вора). Дополн. к Ак. ист. IV. № 138 (о том же переговоры со шведским правительством). СГГ и Д. Т. 3. № 132. Так же у Бантыш-Каменского в Обзоре внешних сношений. IV. 169. СГГ и Д. 3. № 132 (свидетельство Тимошки, данное одному венецианцу в благодарность за гостеприимство и услуги 1648 г.). О самозванцах Анкудинове и Вергуненке еще некоторые подробности у Соловьева «История России». Т. X. Примеч. 22, 53–56, 71, со ссылками на Арх. Мин. ин. дел., на дела турецкие, польские, малороссийские, шведские и голштинские. Письмо Тимошки к дворянину Василию Унковскому, приезжавшему в Чигирин к Богдану Хмельницкому в 1650 г. (Тихонравов. Летописи русской литературы и древности. Т. I. М., 1859). Об участии московского агента иноземца Гебдона в поимке Анкудинова у Гурлянда «Иван Гебдон». Ярославль, 1903. С. 8.

5 О Хмельницком, его столкновении с Чаплинским и бегстве в Запорожье. Источники и литература предмета: «Памятники», изд. Временной Киевской комиссией. Киев, 1848. Т. I. Отд. 3. № 1 (исчисление обид от Чаплинского в письме Хмельницкого к великому гетману Потоцкому), 2 (письмо Потоцкого королю о посылках в Запорожье к Хмельницкому, чтобы уговаривать его). Акты Юж. и Зап. России. Т. III. № 238 (Тарабарское письмо царского гонца дьяка Кунакова из Смоленска в Москву), 243 (Записки дьяка Григория Кунакова о казацкой войне с поляками). Акты Юж. и Зап. России. Т. X. № 8. (Привилей короля Владислава IV Хмельницкому на Суботово в 1646 г., представлен для записи в Киевских грод. книгах Тимошем, сыном Богдана; в нем говорится, что Михаил, отец Богдана, был Чигиринским подстаростою). Акты Москов. государства. Т. II. № 324, 332 и 357 (известия: о посылке Хмельницким к крымскому хану за помощью против ляхов; о запрете польскими властями на Украине никого не пропускать за поле на Ворсклу гулящих людей станицами и ватагами и жидов на варницы, чтобы в Запорожье к пану Хмельницкому и к казакам никто не ходил; о том, что много гулящих людей бегут к Хмельницкому, с которым король будто бы заодно против панов). Летописи Грабянки, Самовидца и Самоила Величка. Разбор их и вышеназванных писем в Памят. Врем, комиссии с указанием противоречий, недостосверностей и легендарной примеси в диссертации Г.Ф. Карпова «Начало исторической деятельности Богдана Хмельницкого». М., 1873. И в диссертации И.Н. Буцинского «О Богдане Хмельницком». Харьков, 1888. (Как и предыдущая, она основана отчасти на неизданных архивных документах и дает более положительные выводы.) Труды Бантыш-Каменского «История Малой России». Изд. 3. М., 1842. Три части. Н. Макаревича «История Малой России». М., 1842–1843, пять частей. Эти два труда по общей истории Малороссии заключают в себе много материала для данной эпохи, но мало исторической критики. В популярном изложении известное сочинение Костомарова «Богдан Хмельницкий». Два тома. Из польских, вообще иностранных источников и литературы укажем: И. Пастория Belllum Scylhico-Cosacium. Dantisci, 1652. Шевалье Histoire de la guerre des Cosaques contre la Pologne. Paris, 1663. Веспасиана Коховского Annalium Poloniae ab obitu Wladislai IV. Climacter Primus. Cracoviae, 1683. Грондзского Historia belli cosaco-polonici. Войцыцкого Pamietniki do panowania Zygmunda III, Wlad. IV и Jana Kazimerza, I. Немцевича Zbior pamictnikow о dawnej Polsce. T. V. Лейпциг, 1840. Тут помещен «Дневник Богуслава Казимира Макшевича» (состоявшего на службе у Вишневецкого) 1643–1649 гг. Русский перевод сего дневника в «Мемуарах, относящихся к истории Южной Руссии». Вып. 2. Шайнохи Dwa lata dziejow naszyeh. Tom drugi. 1869 (с приложением разных материалов, заимствованных из переписки той эпохи). А. Ефименко «Очерки истории правобережной Украины» по I. Ролле (Киевская старина. 1894. Октябрь). Кулиша «Отпадение Малороссии от Польши». Три тома (Чт. Об-ва ист и древн. 1888. Кн. 2 и 4. 1889. Кн. 1). Последнее сочинение обилует любопытными подробностями и суждениями, но слишком тенденциозно по крайней враждебности к Хмельницкому и казакам и по пристрастию к таким выдающимся польским вождям, как Вишневецкий. Дельные возражения ему представлены в статье Карпова «В защиту Богдана Хмельницкого» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1889. Кн. 1).

Что касается королевских грамот, хитростью захваченных Хмельницким у Барабаша, то помянутые малороссийские летописи, хотя и называют их казацкими привилеями, но, по всей вероятности, тут речь идет главным образом о секретной королевской грамоте, относившейся к построению судов для Черноморского похода. Самовидец говорит только в этом смысле. По его версии, Хмельницкий послал к жене Барабаша с ключом от скрыни, а по Самоилу Величку шапку и хустку; у Грабянки прибавлен перстень. По летописи Величка, Хмельницкий рано поутру 7 декабря, перед бегством в Запорожье, заезжал к себе в Суботово и взял оттуда сына Тимофея; но источники и сам Хмельницкий в своих письмах с Запорожья утверждают, что Суботово было у него уже отобрано Чаплинским. Впрочем, из источников неясно: все ли суботовское поместье было отобрано или часть его с хутором Суботовкой. Самовидец говорит о пришедшей к Хмельницкому казацкой залоге с Томаковки (с. 7), а Грабянка о какой-то польской залоге в Запорожье (с. 40). Кунаков говорит, что с Хмельницким убежало 300 человек, что Потоцкий послал в погоню 500 черкас да 300 ляхов. (В каждом реестровом полку тогда предполагалось по 800 черкас и по 200 ляхов, всего 1000.) Хмельницкий склонил черкас на свою сторону, а поляков побил. Но в актах, письмах и польских источниках этого факта нет. У Величка (Т. I. С. 32–46) приведены письма или листы Хмельницкого к Барабашу, Шембергу, Потоцкому и Конецпольскому. Об изгнании Хмельницким залоги корсунцев с острова Буцка сообщает Машкевич под 15 февраля. Потоцкий в своем письме королю (Памятники, изд. Киев, ком. Т. I. Отд. 3. С. 8) говорит, что Хмельницкий начал бунт с 500 человек, которые и ударили на реестровую залогу, а количество людей, укрепившихся на острове Буцке, определялось в 3000. Но более вероятно следующее известие, приведенное в письме неизвестного поляка от 2 апреля: «Этого сброду на острове по крайней мере 1500 человек, потому что все пути заставлены, чтобы там не копились люди» (Ibid. С. 20). Он же сообщает, что неуплаченное за 5 лет реестровым казакам жалованье простирается до 300 000 злотых. Следующее письмо, от того же 2 апреля, подольского судьи Луки Мясковского к канцлеру Оссолинскому извещает о запасах провианта на острове и пороховом заводе и пророчески прибавляет: «Вот что наделала жадность полковников (конечно, поставленных поляками); война с ними (казаками) будет продолжительная и трудная» (с. 21).

Еще более разноречия и неясности представляют источники относительно переговоров Богдана с Крымом. Величко в разделах VII, VIII первой части подробно рассказывает о поездке его, пребывании в Бахчисарае, переговорах с мурзами и Ислам-Гиреем и об отпуске из Крыма. И эти факты доселе принимались историческими писателями на веру. Но само указанное время сей поездки, первое число марта, уже недостоверно: по другим известиям, Хмельницкий только что прогнал реестровую залогу и начал укрепляться на острове Буцке, а об его поездке в Крым они молчат (Памятники, изд. Киев. ком.). Летопись Грабянки упоминает о посольстве от Богдана в Крым, а не об его личной поездке (с. 41). Самовидец также говорит о «посланцах до хана Крымского» и взаимной присылке «знатных мурз до Хмельницкого» (с. 7). А эти летописи по своему происхождению старше Величка, который писал уже в XVIII в.; хотя он и ссылается на какой-то диариуш самого Хмельницкого, составленный им при посредстве своего секретаря волынца Самоила Зорки, а впоследствии переписанный гетманским канцеляристом Иваном Быховцем (Т. I. С. 54). Кунаков дает понять, что Хмельницкий сам не ездил в Крым, а посылал туда доверенных лиц; причем относительно татарчонка велел сказать его отцу, знатному мурзе, что отдаст ему сына без выкупа, если тот приедет сам. Мурза приехал, взял сына и договорился с Богданом о походе на весну (с. 280–281). Наконец, московские агенты дали знать московскому правительству из Крыма в апреле 1648 г., что к хану в Бахчисарай приехали четыре человека от запорожских черкас и просили о принятии в холопство и о помощи против поляков. Здесь также не говорится, чтобы Хмельницкий ездил сам к хану (Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 172). В.Д. Смирнов в своем труде (Крымское ханство. С. 539), говоря об Ислам-Гирее, полагает, что Хмельницкий сам ездил в Крым. Но его источники этого не говорят. Однако слух о такой поездке, очевидно, в то время уже существовал. Это подтверждает и Павел Алеппский, который выражается в таком смысле, что сам Хмельницкий ездил к хану (Чт. Об-ва ист. и древн. 1897. Кн. 4. С. 10). О торжественном избрании Хмельницкого гетманом 19 апреля повествует тот же Величко, а другие источники о том молчат. Но по ходу событий видно, что именно около этого времени Хмельницкий начинает именовать себя старшим Войска Запорожского. Величко число собравшихся на раду определяет в 30 000; причем в поход на Украину решено отпустить с Богданом «Войска Запорожского конного не больше от осми или десяти тысяч». Судя по разным данным, первое число, вероятно, преувеличено втрое, а второе – вдвое.

Относительно сношений казаков с Владиславом IV, по-видимому, сам Хмельницкий измышлял разные вести. Так, в июне 1648 г. он поручает стародубцу Григорию Климову сообщить в Москве приказным людям, будто ляхи сами извели короля, когда узнали, что он посылал в Запороги грамоту к прежнему гетману (Барабашу), «чтобы сами за веру греческого закона стояли, а он-де король будет им на ляхов помощник. И тот-де королевский лист достался ему, Хмельницкому, и он-де надеяся на то, войско собрал и на ляхов стоит» (Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 205. С. 216). Впрочем, у Альбрехта Радзивилла есть известие, что Владислав казаков и самого Хмельницкого секретно принимал в своем покое (Т. II. С. 299).

6 Кунаков, Грабянка, Самовидец, Величко, Твардовский, Коховский, каноник Юзефович, Ерлич, Альбрехт Радзивилл, Машкевич. Памятники, изданные Киевской комиссией. Акты Юж. и Зап. России, Акты Мос. гос-ва, Suppiementum ad Hist. Rus. monumenta, Архив Юго-Запад. России и пр.

Памятники I. Отд. 3. Адам Кисель в письме к примасу-архиепископу Лубенскому от 31 мая 1648 г. упоминает о своих советах не разделять польское войско и не ходить в Запорожье (№ 7). Письмо львовского синдика о желтоводском и корсунском поражении. Тут сообщается, что Хмельницкий, стоявший под Белой Церковью, «называет себя уже князем Русским» (№ 10). Польский допрос одного из агентов Хмельницкого, разосланных по Украине, именно Яремы Концевича. Чтобы скрыть свое казацкое звание, агенты «носят запущенные волосы». Духовенство помогает восстанию; например, луцкий владыка Афанасий послал Кривоносу 70 гаковниц, 8 полубочек пороху, 7000 деньгами, чтобы напасть на Олыку и Дубно. Священники православные посылают вести друг другу из города в город. Православные мещане в городах сговариваются между собою, как помочь казакам; они обещают зажечь город при их нападении, другие насыпать песку в пушки и т. и. (№ 11). Письмо от 12 июня Хмельницкого к Владиславу IV, тогда уже умершему. Исчисление казацких жалоб, поданных на Варшавском сейме 17 июля, за подписью Хмельницкого. Ответы на эти жалобы (№ 24, 25 и след.). Письмо Кривоноса от 25 июля к князю Доминику Заславскому, с жалобой на злодейства Еремии Вишневецкого, который «отсекал головы и сажал на кол невеликих людей, а священникам пробуравливал глаза» (№ 30). Письмо Киселя к канцлеру Оссолинскому, от 9 августа, о разорении его имения Гущи казаками; причем «жиды все вырезаны, дворы и корчмы сожжены» (№ 35). Письмо подольского судьи Мясковского, от того же 9-го числа, о взятии Бара штурмом от казаков. «Наивреднее были московские гуляй-городы, за которыми изменники приказали идти поселянам» (№ 36). По сообщению Киселя, Кривонос за свою жестокость по приказу Хмельницкого был посажен на цепь и прикован к пушке, но потом освобожден на поруки. У Хмельницкого будто бы в августе было 180 000 казаков и 30 000 татар (№ 38 и 40). О действиях под Константиновом и Острогом (№ 35, 41, 45–47, 49). Под Константиновом в отряд Александра Конецпольского в числе начальников упоминается «храбрый» пан Чаплинский (№ 51). Этим опровергается легенда Величка о том, что после Желтых вод Хмельницкий послал в Чигирин отряд захватить своего врага, которого и казнил. Впрочем, сам Богдан опровергает эту легенду, требуя не раз от поляков выдачи ему Чаплинского. О переговорах комиссии Киселя с казаками в Переяславе записки одного из комиссаров, Мясковского (№ 57, 60, и 61). Об условиях, врученных Киселем, см. также у Кунакова, с. 288, 289, Каховского, с. 109, и в Supplem. ad. Hist. mon. 189. И.П. Новицкого «Адам Кисель, воевода Киевский» (Киевская старина. 1885. Ноябрь). Автор, между прочим, из Ksiega Michalowskiego приводит латинские стихи-пасквиль на нелюбимого поляками Ад. Киселя и даже на его мать. Напр.: Adde quod matrem olim meretricem Nunc habeat monacham sed incantatricem.

Акты Юж. и Запад. России. Т. 3. От 17 марта Ад. Кисель извещает путивльского воеводу о бегстве в Запорожье одной 1000 или немного более казаков Черкасских; «а старшим у них простой хлоп, нарицаемый Хмельницкий», который думает бежать на Дон и вместе с донцами учинить морской набег на Турецкую землю. (Возможно, что подобный слух вначале распускался не без участия самого Богдана.) А от 24 апреля тот же Кисель в письме к московским боярам извещает их, что польское войско пошло «полем и Днепром» на изменника Хмельницкого, и выражает надежду на скорую его казнь, если он не убежит в Крым; а на случай прихода Орды напоминает, что по заключенному недавно договору московские войска должны прийти на помощь полякам (№ 163 и 177). Подробности об элекции и коронации Яна Казимира (№ 243. Зап. Кунакова).

Акты Мос. гос-ва. Т. 2. Известия 1648–1649 гг.: о взятии Кодака, о желтоводской и корсунской битве, о переходе лейстровых к Хмельницкому; странные слухи о короле, вроде того, что он бежал в Смоленск, или что он заодно с казаками, хотя народ встает за православную веру. Поляки и жиды бегут за Днепр, т. е. с левой стороны на правую, их иногда поголовно истребляют при взятии какого-либо города. Левобережные жители молят Бога быть под царской высокой рукой. Очевидно, с самого начала этой истребительной войны левая сторона тянет к Москве (№ 338, 341–350). Известия 1650–1653 гг.: донесения белгородского воеводы о моровом поветрии в черкасских городах; о походах Тимофея Хмельницкого в Молдавию, о белоцерковском договоре, о том, что правая сторона тянет к Польше, о жалобах жителей на Богдана за его союз с татарами, опустошавшими землю, о союзе донских казаков с калмыками против татар, о полковниках нежинском Ив. Золотаренке и полтавском Пушкаре, о вмешательстве Турции и пр. (№ 468, 470, 485, 488, 492–497 и т. д.) Supplemtntum ad Hist. Rus. monumenta. Универсал из Варшавы панов-рады о королевской элекции и войне с казаками; причем говорится, что Русь, т. е. казаки, уже не прежние легко вооруженные с луком и стрелами, а теперь они с огненным боем (№ 177). Далее письма Хмельницкого Киселю, Заславскому, к сенатору из-под Львова, к Бейеру, коменданту Замостья, письмо короля к Хмельницкому под Замостье и пр. Архив Юго-Запад. России, ч. II. т. I. № XXIX–XXXI. Инструкции волынским послам на сейм в марте 1649 г.

По донесениям Кунакова не одно казацко-татарское нашествие, но также слухи о московских приготовлениях отобрать Смоленск и другие города побудили поляков поспешить выбором короля и распорядиться укреплением Смоленска (Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. С. 306, 307).

Относительно миссии Якова Смяровского и отступления от Замостья см. основанную на рукописных источниках статью Александра Краусгара, помещенную в одном польском сборнике 1894 г. и сообщенную в русском переводе в декабрьском номере «Киевской старины» за 1894 г. О торжественных встречах Хмельницкому по возвращении из-под Замостья говорят каноник Юзефович и Грабянка. О пленении татарами ремесленников, оголявших головы по-польски, сообщает Самовидец. Его подтверждает следующий факт: вышеупомянутый стародубец Гр. Климов под Киевом был схвачен татарами; но когда казаки «увидели, что у него хохла нет, взяли его у татар к себе» (Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 205). О женитьбе Богдана на куме своей Чаплинской («за позволением цареградского патриарха») говорят Грабянка, Самовидец и Твардовский. Маловероятные подробности о том в дневнике комиссаров Киселя (Памятники. I. Отд. 3. С. 335–339): будто беглый патриарх Иерусалимский проездом в Москву обвенчал в Киеве Хмельницкого заочно, так как Чаплинская была тогда в Чигирине. Он послал ей подарки с монахом; но сын Хмельницкого Тимошка, «настоящий разбойник», напоил его водкой и обрил ему бороду, а жена Хмельницкого дала ему только 50 талеров. Патриарх будто бы дал Богдану титул «светлейшего князя» и благословил его «вконец истребить ляхов». О том же патриархе и женитьбе Богдана упоминает Коховский (с. 111). Кунаков говорит о патриархе Иерусалимском Паисии, который в бытность свою в Киеве благословил Хмельницкого утвердить на Руси греческую веру, очистить ее от унии; потому и была не успешна комиссия Киселя (понятно поэтому вышеприведенное враждебное ее отношение к Паисию). К сему патриарху Паисию Хмельницкий отправил с украинскими старцами тайный наказ, сочиненный писарем Иваном Выговским (Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 243 и 244). В статейном списке Кунакова о его посольстве в Варшаве между прочим приводятся главные лица панов-рады того времени; а также любопытны его сообщения о переговорах Марии Людвиги с Яном Казимиром относительно выхода за него замуж (№ 242).

О Пилявицах см. Памятники (№ 53 и 54), Кунакова, а также польских писателей Коховского, Машкевича и Твардовского. Под Пилявицами, по-видимому, пал известный самозванец Ян Фаустин Луба, если верить противоречивому известию у Кунакова (С. 283, 301 и 303). Коховский сообщает, что после Пилявиц Хмельницкий присвоил себе власть и силу владетельного герцога (vim ducis et auctoritatem complexus – сила и авторитет лидера), только без его титула. Он раздавал должности окружавшим его лицам, каковы: Чарнота, Кривонос, Калина, Евстахий, Воронченко, Лобода, Бурлай; но самым влиятельным при нем сделался Иоанн Выговский, заведующий писарством. Этот Выговский, шляхтич греческой религии, прежде служил в киевском суде, за подделку в актах был присужден к смертной казни, но заступлением знатных людей избежал ее и тогда поступит в войско (с. 81). Коховский же приводит клик: «За веру, молодцы, за веру!» (А на с. 36 слова Потоцкого Калиновскому: praesente parocho cesserit jurisdictio vicarii – юрисдикция викария прекращается в присутствии священника.) Коховским пользовался львовский каноник Юзефович, в чем сам сознается, когда пришлось ему подробнее описывать осаду Львова Хмельницким и отыскивать иные источники (с. 151). Тут между прочим он рассказывает о чудесных видениях в католических храмах и монастырях, предвозвещавших спасение от неприятелей. Woyna Domowa Самоила Твардовского, написанная польскими стихами и напечатанная в 1681 г., в старинном малорусском переводе Стефана Савицкого, писаря полка Лубенского, помещена в IV томе Летописи Величка, под заглавием «Повесть о казацкой с поляками войне». Тут есть некоторые подробности. Например, о взятии Тульчина полковником Ганжою, потом Остапом, об убиении князя Четвертинского собственным холопом и захвате его жены полковником (с. 12, 13). Несколько иначе этот факт у Коховского (с. 48): Czetwertinius Borovicae in oppido interceptus; violata in conspectu uxore ac enectis liberis, demum ipse a molitore proprio ferrata pila medius proeceditur. (To же подробнее у Юзефовича. С. 129.) Коховский упоминает о взятии Кодака (с. 57), ошибочно называет его комендантом француза Марьона, который был при первом его взятии Сулимой в 1635 г. На Кодак был послан Хмельницким нежинский полковник Шумейко, который принудил коменданта Гродзицкого сдаться, в конце 1648 г. (Дневник Машкевича. Мемуары. Вып. 2. С. 110. Примечание). О Кодацком замке, его гарнизоне в 600 человек и Днепровских порогах, числом 12, см. у Машкевича на с. 412, 413 перевода. По Машкевичу войско гетмана Радзивилла шло по Днепру к Лоеву в 1649 г. на байдаках, устроив на них гуляй-города (с. 438). Ibid в примеч. на с. 416 ссылка на Гейсмана «Сражение при Желтых водах». Саратов, 1890. Он указывает желтую банку против Саксагана, а местом битвы считает село Жолте на северо-западной окраине Верхнеднепровского уезда.

Некоторые, не всегда достоверные, известия о данных событиях находим у Ерлича. Например, по поводу внезапной кончины Владислава IV прошел слух, будто на охоте гайдук его, стреляя в бегущего оленя, попал в гнавшегося за ним короля. Казаки реестровые, изменившие полякам, «разом сняв шапки», бросились на них. Комиссар казацкий Шемберг, попавший в плен на Желтых водах, был обезглавлен казаками. Он же сообщает о пристрастии Николая Потоцкого к напиткам и молодым панам, о массовом бегстве из своих имений шляхты с женами и детьми, на Волынь и в Польшу после Корсунского поражения, когда холопы везде взбунтовались и принялись истреблять жидов и шляхту, грабить их дворы, насиловать их жен и дочерей (с. 61–68). По Ерличу и Радзивиллу, со Львова взято окупу 200 000 злотых, по Юзефовичу – 700 000 польских флоринов, по Коховскому – 100 000 imperialium. Точно так же относительно числа войска, особенно казацкого и татарского, в источниках большое разногласие и частое преувеличение.

Ерлич, православный, но полуополяченный шляхтич и помещик, с ненавистью относится к Хмельницкому и восставшим казакам. В том же роде встречаются разные известия у Альбрехта Радзивилла в его Pamietnikax (т. II). Из них между прочим узнаем, что воротившиеся из Москвы польские послы Кисель и Пац отдавали в сенате отчет о своем посольстве с большими насмешками над москалями. Он сообщает об измене русских людей при взятии казаками городов Полонного, Заслава, Острога, Кореца, Менджижеча, Тульчина, об избиении шляхты, мещан и особенно жидов; его Олыка также изменой его подданных попала в руки казаков. Он перечисляет их бесчинства, жестокости и кощунства над католическими костелами и святынями; причем приводит пророчество одного умиравшего мальчика: quadragesimus octavus mirabilis annus. О сильном приливе посполитых и горожан в войско и новых реестровых полка, у Самовидца (с. 19–20). Коховский называет 17 казацких легионов, но перечисляет 15, а при упоминании имен полковников выходит у него некоторое разногласие (с. 115). У Грабянки перечислены 14 полков с полковниками после Зборова (с. 94). «Реестра Войска Запорожского», составленная также после зборовского договора, приводит 16 полков (Чт. Об-ва ист. и древн. 1874. Кн. 2). В Актах Юж. и Зап. России (Т. 7. № 33) также после Зборова «полков у гетмана учинено шестнадцать», и тут они перечислены (на с. 351) с именами полковников; Иван Богун начальствует двумя полками, Кальницким и Черниговским.

7 О посольстве Смяровского и его убиении у Ерлича (с. 98). Памятники. I. Т. III. С. 404 и 429. Ksiega Михайловского. № 114 и 115. Рукописный сборник из библиотеки гр. Хрептовича (с. 239), где переписка гетманов коронных и короля с Хмельницким. Ibid, русская песнь латинскими буквами о Богдане Хмельницком, под 1654 г. (с. 277). Осада Збаража: Коховский, Твардовский, Юзефович, Самовидец и Грабянка. О шляхтиче, пробравшемся к королю, говорят Твардовский и Грабянка, но разнятся в подробностях. Грабянка называет его Скретуский (с. 72). По Твардовскому и Коховскому, Хмельницкий употребил при этой осаде по московскому обычаю гуляй-город для приступа к валам, но неудачно; упоминаются мины и контрмины. Юзефович считает под Збаражем только 12 000 поляков, а казаков и татар 300 000! Переписка короля, хана и Хмельницкого под Зборовом в Памятниках. Т. I. 3. № 81–85.

Зборовский договор в СГГ и Д. Т. 3. № 137. (Тут польский текст и русский перевод не всегда точный.) Некоторые известия о Збараже и Зборове в Актах Юж. и Зап. России. Т. 3. № 272–279, особенно № 301 (Донесение Кунакова об осаде, битве и договоре, свидании короля с ханом и Хмельницким, который будто бы при этом свидании обошелся с королем гордо и сухо, потом о негодовании холопов на Хмельницкого за договор, на основании чего Кунаков пророчит возобновление войны) и 303 (отписка путивльских воевод о тех же событиях и зборовских статьях). Т. 10. № 6 (также о сих статьях). Архив Юго-Зап. России. Ч. II. Т. I. № XXXII. (О возвращении православных церквей и духовных имений на основании Зборовского договора.)

В подробностях о поражении под Берестечком, бегстве хана и Хмельницкого источники немало разноречат. Некоторые польские авторы говорят, что хан задержал у себя Богдана как бы пленником (см. Буцинского. С. 95). То же повторяет записка подьячего Григория Богданова (Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 328. С. 446). Но украинские летописцы, например Самовидец и Грабянка, ничего подобного не говорят. Также и полковник Семен Савич, посланец гетмана в Москве, ничего не говорит о насильственном задержании Хмельницкого (Акты Юж. и зап. России. Т. 3. № 329). Достовернее, что Хмельницкий сам не захотел без татар вернуться к своим полкам. А хан, судя отчасти по тем же источникам, объяснял свое бегство просто паникой. Но г. Буцинский указывает известие одного украинского писателя, по которому хан бежал, усмотрев измену ему со стороны казаков и Хмельницкого, и на этом единственном основании полагает, что подозрение хана было не безосновательно (93, 94. Со ссылкой на «Краткое историческое описание о Малой России»). Современный план битвы под Берестечком, сохранившийся в портфеле короля Ст. Августа, приложен к первому тому у Бантыш-Каменского.

Белоцерковский договор, Батог, Сучава, Жванец и последующие: Грабянка, Самовидец, Величко, Юзефович, Коховский. СГГ и Д. Т. 3. № 143. Памятники. III. Отд. 3. № 1 (письмо Киселя королю от 24 февраля 1652 г. о Белоцерковском договоре, с советом поступать с Хмельницким возможно мягче, чтобы поссорить его с татарами), 3 (письмо из Стокгольма бывшего подканцлера Радзеевского к Хмельницкому 30 мая того же года; причем он хвалит королеву Христину, которая может воевать поляков, и потому хорошо бы заключить с нею союз. Это письмо была перехвачено поляками); 4 (о поражении поляков под Батогом), 6 (письмо гетмана польского Станислава Потоцкого Хмельницкому в августе 1652 г. с советом положиться на милость короля). Относительно брака Тимоши с Роксандой см. статью Венгрженевского «Свадьба Тимофея Хмельницкого» (Киевская старина. 1887. Май). О стяжательности Богдана свидетельствует и документ, напечатанный в «Киевской старине» (1901. № I. Под заглавием «Пасека Б. Хмельницкого»); из него видно, что Богдан у некоего Шунганя отнял пасеку, находившуюся в Черном лесе, который отстоял от Чигирина верст на 15 (Александр, уезда, Херсон, губ.). Вторая жена Богдана, бывшая Чаплинская, «родом полька», по словам летописцев (Грабянка, Твардовский), умела ему угождать: разодетая в роскошное платье, она подносила гостям горилку в золотых кубках, а для мужа растирала табак в черенке и сама вместе с ним напивалась. По польским слухам, бывшая Чаплинская вошла в связь с одним часовым мастером из Львова, и будто бы они сообща похитили у Богдана один из зарытых им бочонков с золотом, за что он велел их обоих повесить. А по словам Величка, это сделал в отсутствие отца Тимофей, который велел свою мачеху повесить на воротах. По всем признакам эти известия имеют легендарный характер; на что и указывает Венгрженевский в названной выше статье. По сему поводу любопытно сообщение в Москву грека старца Павла: «Майя в 10 день (1651 г.) пришла к гетману весть, что не стало жены его, и о том гетман зело был кручинен» (Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 319. С. 452). О нападении Хмельницкого на часть орды и ее погроме около Межигорья говорит Величко. Т. 1. С. 166.

О подданстве Хмельницкого Турции говорят Твардовский (с. 82) и Грабянка (с. 95). См. Костомарова «Богдан Хмельницкий данник Оттоманской Порты» (Вестник Европы. 1878. XII). Около 1878 г. автор нашел в Моск, архиве Мин. ин. дел, именно в Польской коронной метрике, несколько актов 1650–1655 гг., подтверждающих подданническое отношение Хмельницким к турецкому султану, каковы турецкая грамота султана Махмета и греческие грамоты с латинским переводом, писанные Хмельницким к крымскому хану. Из этой переписки видно, что Богдан даже после присяги на московское подданство продолжает хитрить и объясняет султану и хану свои отношения к Москве просто договорными условиями о получении помощи против поляков. Г-н Буцинский в своей вышеназванной монографии (с. 84 и след.) также утверждает турецкое подданство Богдана и основывается на тех же документах Архива Мин. ин. дел. Он приводит письма к Богдану некоторых турецких и татарских вельмож и грамоту к нему цареградского патриарха Парфения; этот патриарх, принявший и благословивший послов Хмельницкого, прибывших к султану, погиб жертвой клеветы господарей Молдавского и Волошского. По этому поводу г-н Буцинский ссылается на работу протоирея П.Ф. Николаевского «Из истории сношений России с Востоком». К тому же времени он относит письмо Кромвеля к Богдану (со ссылкой на «Киевскую старину» 1882 г. Кн. 1. С. 212). Документы о турецком подданстве потом отчасти напечатаны в Актах Юж. и Зап. России. См. Т. 14. № 41 (письмо янычарского паши к Хмельницкому в конце 1653 г.).

8 О пограничных столкновениях, перебежчиках, контрабанде, обоюдных грабежах, вести о событии в Польше и восстании Хмельницкого и сношения Хмельницкого с Москвой. Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 108–331 (с перерывами). В Дополнениях к этому тому № 3—89. В Дополн. к 9-му тому № 3—11 и 23. Акты Моск, гос-ва. Т. 2. № 467. Среди вестей встречается много слухов и предложений, на деле оказавшихся неверными. Любопытна, между прочим, отписка путивльского воеводы Плещеева от 5 июня 1649 г. Он извещает царя о большом наплыве казаков и мещан, уходящих из Украины и Литвы «блюдеся поляков». Многие литовские люди живут под видом торговли хлебной и соляной. «И ныне, государь, в Путивле и Путивльском уезде литовских людей больше твоих государевых людей, и в смутное, государь, время от них какого дурна не учинилось». Воевода спрашивает указа, как поступать с этими выходцами. По поводу посольства полковника Мужиловского к царю и царского ему и его казакам жалованья любопытно известие, что в Москве казаки показали свое буйство: они перепились и чуть не убили своего полковника, который спасся к грекам, стоявшим с ними на одном подворье (№ 250). Хмельницкий прислал в подарок царю коня и лук с полковником Вишняком. Аргамачья конюшня произвела их оценку (что было нужно для отдаривания): «Жеребец темносер, лыс, белогуб, семи лет, грива направо, цена сорок пять рублей», «Луку цена три рубля с полтиною» (№ 252–254). Это было в июне 1649 г. А в августе 1653 г. гетман, отпуская царского посланца подьячего Фомина, дарит ему то же самое: «лошадь да лук ядринский», кроме 25 ефимков (№ 343). Такой же обычай дарить коня и лук видим у крымского хана (Машкевич. С. 416). Выписка из четырех изданных в Польше книг, оскорбительных для московского правительства и народа (№ 313). Статья Востокова в «Киевской старине» (1887. Август) «Первые сношения Б. Хмельницкого с Москвою». Основана главным образом на столбцах Сибирского приказа, хранящихся в Моск, архиве Мин. ин. дел. Тут, собственно, о посольстве Мужиловского в Москву и Унковского к Хмельницкому. Превосходная и обширная диссертация В.О. Эйнгорна «Сношение малороссийского духовенства с московским правительством». М., 1899. Гл. 1. О назаретском митрополите Гаврииле см. Палестинский сборник. Вып. 52. СПб., 1900. Предисловие С.О. Долгова к «Повести о святых местах града Иерусалима, приписываемой Гавриилу назаретскому архиепископу». Акты Юж. и Запад. России. Т. 8. Дополнения. № 3—39. Тут много неверных или спутанных известий о войне Хмельницкого с казаками. Образцы их см. в № 7 и 9. Любопытно, почему крымцы были очень возбуждены против подданства Украины Москве: тогда «им от московского царя житья не будет» (№ 13). Статейный список Григория Неронова и подьячего Богданова о посольстве их к Хмельницкому в октябре и декабре 1649 г. (№ 32). Из него узнаем, как жена гетмана обиделась на то, что сыновьям его дано по паре соболей, а ей ничего; тогда и ей дали пару в 10 руб. У Хмельницкого в это время видим двух писарей: Ивана Выговского и Ивана Кречовского. Богданов говорит о физических и умственных достоинствах царя и его «хотенья к рыцарскому строю». Хмельницкий сообщает, будто крымский хан хочет освободиться от турецкой зависимости с помощью казаков и что Войско Запорожское тогда пойдет в турецкую землю «зипун добыть». Переписка Хмельницкого с Никоном 1653 г. в № 38 и 39. Тут же Выговский сообщает письмо литовского гетмана Радзивилла к тестю своему Василию Лупулу, чтобы тот убеждал Хмельницкого покориться Польше и дать сына в заложники. СГГ и Д. Т. 3. № 148 (посольство Ив. Искры от Хмельницкого в Москву), 156 (похвальная грамота Хмельницкому и всему Войску Запорожскому с извещением о посылке ближнего стольника Стрешнева и дьяка Бредихина с государевым жалованьем). Акты Юж. и Зап. России. Т. 10. № 3. Тут 23 документа. В том числе статейный список с любопытными подробностями о посольстве Стрешнева и Бредихина и их переговорах с Хмельницким и Выговским. Не желая долго ждать Хмельницкого, посланники тщетно хлопотали, чтобы их отвезли к нему; даже предлагали переодеться казаками, чтобы не возбуждать внимания. Но Чигиринский наказной полковник Томиленко не соглашался, под предлогом опасности от татарских загонов. В конце ноября их повезли было навстречу возвращавшемуся гетману на Корсунь и Умань. Но они разъехались с ним и, после долгих блужданий по разным городам, опять приехали в Чигирин. Тут их принял Выговский, сообщил им разные подробности о событиях и по обыкновению уверял в своей преданности и усердии к его царскому величеству.

9 Относительно Земского собора 1651 г. см. Латкина «Материалы для истории земских соборов XVII столетия» (исследование его «Земские соборы Древней Руси». С. 231 и след, со ссылками на Архив Мин. юстиции. СПб., 1885). И.И. Дитятина «К вопросу о земских соборах» (Русская мысль. 1883. № 12). В Актах Моск, гос-ва (Т. 2. № 459 под 1651 г.) есть известие о выборе в Крапивне дворян и детей боярских к великому «земскому и литовскому делу». Ясно, что речь идет о Земском соборе 1651 г. Дворяне выбрали двух человек. А вместо двух посадских воевода сам назначил сына боярского да пушкаря; за что получил выговор. О польских неправдах говорится также в наказе посланникам к императору Фердинанду III (Памятники дипломатических сношений. Т. III. С. 95–97). Акт Земского собора 1653 г. издан в СГГ и Д. Т. 3. № 157. ПСЗР. Т. I. № 104. Акты Юж. и Зап. России. Т. 10. № 2. Общее содержание этого акта в Дворц. разр. Т. III. С. 369–372. Более полный экземпляр его, извлеченный г. Латкиным из Моск. арх. Мин. ин. дел, напечатан им в приложениях к памятному его исследованию, с. 434 и далее. Разные суждения об этом соборе: С.М. Соловьева «История России». Т. X. «Русский вестник». 1857. Апрель. К. Аксакова «Сочинения». Т. I. С. 207. И.И. Дитятина помянутый труд. С.Ф. Платонова «Заметки по истории Земских соборов». ЖМНПр. 1883. № 3. Г. Латкин справедливо доказывает, что заседание 1 октября было только заключительным, торжественным на соборе 1653 г., что начались его заседания с 5 июня, а выборы для него производились в мае. В подтверждение приведено из Дворц. разр. (Т. III. С. 372) известие, что в тот же день 1 октября было объявлено боярину Бутурлину с товарищи посольство на Украину для принятия присяги. Следовательно, оно заранее было приготовлено согласно с состоявшимся уже соборным приговором. На основании неверного дотоле представления об однодневном заседании собора, как указывает Латкин, происходила неправильная полемика Соловьева с Аксаковым о значении его в ряду земских соборов вообще (с. 239–241). Царь Алексей, 24 апреля 1654 г. отпуская кн. Алексея Никитича Трубецкого и других воевод в поход, сказал ратным людям: «В прошлом году были соборы не раз, на которых были от вас выборные, от всех городов дворяне по два человека; на соборах этих мы говорили о неправдах польских королей» (Соловьев. Т. X. С. 359 первого издания. Из Польских дел Моск. арх. Мин. ин. дел.). Очевидно, здесь разумеются разные заседания собора 1653 г. Акты Мос. гос-ва. Т. 2. № 527, 530, 535, 538. (Вести из Путивля и Чернигова о Хмельницком и Выговском, их и полковников угрозы перейти в турецкое подданство в случае отказа царя принять Войско Запорожское. Посольство Артамона Матвеева к Богдану. Смотр украинских детей боярских для приготовления их к походу и пр.) Посольство боярина В.В. Бутурлина с товарищи, Переяславская рада, грамоты Хмельницкому, жалованные статьи Войску Запорожскому, поведение Сильвестра Коссова и Тризны и другие подробности сего исторического момента см. СГГ и Д. Т. 3. № 159–168, 171, 174. Дворц. разр. Т. III. Акты Юж. и Зап. России. Т. 8. № 40 в приложениях. Т. 10. № 1. А самое обстоятельное изложение событий в том же X т. № 4. Между прочим, здесь (251 полустр.) роспись столичников и дворян, посланных для принятия присяги в след. 17 полков: Чигиринский, Белоцерковский, Корсунский, Черкасский, Каневский, Уманский, Браславский, Киевский, Паволочский, Винницкий, Кропивненский, Переяславский, Черниговский, Нежинский, Миргородский, Прилуцкий, Полтавский. № 5. Общий итог присягнувших: в Киеве всяких людей 1460, в Нежине – 1944, в Чернигове – 1105. Всего самими послами приведено – 4793; стольниками и дворянами в 17 полках «приведено к вере» – 122 545. Итого 127 338. По росписи полков (приведены не все полки) видно значительное неравенство в населении. Так, в Каневском полку казаков и мещан 4084, да в самом Каневе – 2577; в Корсунском – 6075; в Нежинском – 20 566; в Полтавском – 13 244; в Миргородском – 4798. Вообще в Левобережной Украйне население гуще; в Правобережной, опустошенной последними войнами, реже. В южных полках, например Винницком и Браславском, встречается много «пустых» (т. е. запустевших) городов и местечек; некоторые города «за пустотою стали местечки» (с. 303–306). В приложении к № 5 см. Описание городов и сел Белоцерковского и Нежинского полков с переписью жителей, присягнувших царю. В Дворц. разр. (Т. III. С. 379) сообщается, что всего принято в подданство 167 городов, и приведена роспись, сколько их в каком полку; но названы только И полков вместо 17 (Ibid, о присылке с сеунчем стрелецкого головы Артамона Сергеева сына Матвеева). Относительно числа полков в разное время см. сравнительную таблицу у Маркевича в т. V, с. 112–113.

Торжественное объявление наград Бутурлину с товарищи происходило по Дворц. разр. 26 марта в самое Светлое воскресенье (Т. III. С. 405, 406), а по Актам Юж. и Зап. России 29 марта в среду на Святой (Т. 10. С. 286). О тайных сношениях митрополита Сильвестра с поляками см. донесение по-польски одного из его посланцев к ним, Крыницкого (Чт. Об-ва ист. и древн. 1861. Кн. 3. Смесь. С. 5, 6). С каким чувством Сильвестр встречал московских послов, описывает чернобыльский протопоп, который говорит, что митрополит при этом случае «обмирал с горя» (Ibid. 1, 2) и что в Чернобыле мещан насильно гнали к присяге. Но это письмо протопопа к какому-то поляку, очевидно, неискреннее и имевшее задние цели. См. о том Карпова в «Православном обозрении» (1874. Январь) «Дионисий Балабан» и Эйнгорна помянутое исследование «Сношение малороссийского духовенства». С. 58. Наказ, данный стольнику

B. П. Кикину, который был отправлен для отобрания присяги в города и местечки Киевского полка, см. в Симбир. сборнике «Кикинские бумаги».

C. 38–40. Бумаги стольника Полтева, посланного с известием о рождении царевича Алексея, в Актах Юж. и Зап. России. Т. 10. № 6.

В сборнике рукописных грамот Хрептовича под 1654 г. (с. 279) также помещена «реляция» помянутого выше киево-печерского чернеца Макария Крыницкого, посланного в январе митрополитом Коссовым и архимандритом Тризною в Луцк, чтобы заявить, что Москва наехала на Киев и насильно заставила присягать царю духовенство: тут же и о присяге, произведенной в Переяславе. Далее в этом сборнике: грамота Хмельницкого к новому хану Крымскому от 28 октября 1654 г. с уведомлением, что он присягнул московскому царю и не отступит от этой присяги, причем просит быть ему таким же приятелем, как покойный хан; того же времени письмо валашского господаря к русскому воеводе о Хмельницком; донесение пана Яскимского из орды подканцлеру коронному от 2 мая 1654 г. о подданстве Хмельницкого царю; помянутое выше письмо протопопа Чернобыльского к какому-то польскому пану, где он описывает торжественное вступление Бутурлина со товарищи в Киев.

10 Акты Юж. и Зап. России. Т. 10. № 7—13 (Отписка первых киевских воевод князей Куракина и Волконского, бумаги войскового посольства о правах малороссийского народа и переяславских депутатов о правах их города, царские грамоты Богдану, бумаги его гонца Филона Гаркуши, дьяка Перфирьева, посланного к гетману, и Киевского войта в Москве о подтверждении киевских привилеев), № 549, 555, 561, 578, 601 (универсал от гетмана Радзивилла и обращение поляков к браславскому полковнику Богуну; переговоры о подданстве молдавского господаря Стефана; засечные линии от Валки до Ворсклы; раздача соболей дьяком семье Выговских). СГГ и Д. Т. 3. № 170, 172, 176, 167 и 175. (Частью те же акты о правах малороссийского народа и города Киева, а затем универсалы короля на Украйну с увещанием воротиться в его подданство.) ПСЗЛ. Часть этих документов приведена также у С. Величка в I томе. Статья Карпова «Переговоры об условиях соединения Малороссии с Великой Россией» (ЖМНПр. 1871. Ноябрь и декабрь); составлена на основании вышеуказанных документов, извлеченных из Архива юстиции и Мин. ин. дел и напечатанных после, в 1878 г., в 10-м томе Актов Юж. и Зап. России.

Осмотрительность первых московско-киевских воевод высказалась и по поводу Михайловского Златоверхого монастыря игумена Феодосия Васильевича, ездившего по поручению митрополита в Могилев. Во время этой поездки жители города Слуцка выразили желание иметь его у себя архимандритом и просили о том митрополита. Последний исполнил их просьбу. Но воеводы заподозрили его верность царю и задержали в Киеве до получения указа государева. Митрополит сделал его экономом и наместником митрополии Корунной, т. е. части, оставшейся под польским владычеством. Вскоре этот архимандрит Феодосий Васильевич оказался изменником и подстрекал могилевцев держать сторону поляков во время их войны с царем (Акты Юж. и Зап. России. Т. 10. С. 393, 14. С. 580–584, 661). О тайных посылках митрополита с высшим киевским духовенством к польскому королю свидетельствует еще гречин Иван Тофлара (Ibid. С. 773). Этот грек вышел из Царьгра-да, служил еще царю Михаилу, а при Алексее был употребляем в сношениях Москвы с Хмельницким. При Берестечке он попал в плен к полякам и содержался в Варшаве. В 1654 г. перед Светлым Воскресеньем его выпустили, снабдили универсалами к гетману и украинскому духовенству с увещанием отстать от Москвы. Тут его уведомили, что митрополит Косов и другие духовные лица присылали к королю с просьбой освободить их от нашествия Москвы (Ibid. С. 773–774).

11 «Путешествие антиохийского патриарха Макария, описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским». Перевод с арабского подлинника проф. Г.А. Муркоса. Вып. 2 (Чт. Об-ва ист. и древн. 1897. Кн. 4). Будучи по своему происхождению сам сирийским арабом и вполне владея русским литературным языком, проф. Муркос превосходно исполнил перевод и снабдил примечаниями эти в высшей степени любопытные записки, представляющие для знакомства с Россией XVII в. такую же важность, как и записки Олеария. Ранее мы имели на русском языке только некоторые извлечения из записок Павла Алеппского: Савельева в «Библиотеке для чтения». 1838. № 3 и 4; «Посещение Саввина Сторожевского монастыря Макарием патриархом Александрийским в 1656 году» (Душеполезное чтение. 1861. Февраль) и «Московское государство при Алексее Михайловиче и патриархе Никоне по запискам архидиакона Павла Алеппского». Сочинение Аболонского. Киев, 1876. Извлечения сделаны были не из подлинника, а из английского перевода, изданного в Лондоне в 1829–1836 гг. Но перевод этот во многих случаях не отличается верностью и обстоятельностью; о чем свидетельствует помянутый проф. Муркос.

12 Записки дьяка Кунакова в Актах Юж. и Зап. России. Т. 3. № 243 и 301 (с. 306, 405 и 408). Также т. 8. № 32 (Статейный список Неронова и подьячего Богданова). Т. 10. № 14–16. Тут бумаги ездивших к Хмельницкому подьячего Старкова, Тимофея Спасителева и Петра Протасьева; о выезде на государево имя из Могилева шляхтича Поклонского; посылка государева жалованья реестровым соболями и золотыми; просьбы о прощении и о подтверждении привилеев митрополита Косова, черниговского епископа Зосимы Прокоповича, печерского архимандрита Иосифа Тризны, михайловского игумена Феодосия Васильевича, выдубецкого игумена Климентия Старушича, киево-братского богоявленского наместника Феодосия Сафоновича. В доказательство своей верности митрополит представил написанный на него польский пасквиль. Все эти старцы просят не производить описи их земель до окончания войны, а между тем выдать им царские жалованные грамоты. Относительно военных приготовлений в 1653 и 1564 гг. и военных действий: Акты Мос. гос-ва. Т. II. № 536–622, с перерывами. Тут известие о наборе солдат, драгун и рейтар, их обучение, подвоз в украинские города пушек, пороху, фитилю, мушкетов, шпаг, банделеров, шанцевых инструментов, о моровом поветрии в черкасских городах. В Гадяче сожгли двух женок, которые на пытках повинились, что пускали это поветрие. Далее об отсрочке в судебных делах тем, которые выступили в поход. Вести о движении войск на Украину, о Белгородской черте и как татары раскапывали вал, разметывали надолбы и прорывались через черту. Распоряжения царя из-под Смоленска о заставах против поветрия и пр.

Дворц. разр. Т. III. С. 343, 355, 403, 408 и 432 (Царские смотры, отпуск воевод и поход царя до Смоленска). Соловьева Т. X. Гл. IV. Примеч. 73 и 74 со ссылками на дела польские в Арх. Мин. ин. дел и на столбцы Тайного приказа в Гос. архиве. Коховский Annal. Polon. В.Д. Смирнова «Крымское ханство». В.Н. Берха «Алексей Михайлович» (с. 89) на основании Theatrum Europeum говорит, что царь, выступая из Москвы, ехал в карете, окруженный 24 гусарами, из коих два были с обнаженными мечами. Алексей был в одеянии, унизанном жемчугом, на голове имел остроконечную шапку, а в руках крест и золотую державу (guldenen Apfel); за ним следовали Б.И. Морозов и И.Д. Милославский. Но у очевидца Павла Алеппского при описании царского возвращения в Москву из того же похода говорится, что ему предшествовали сановники и «царские заводные лошади, числом 24, на поводу с седлами, украшенными золотом и драгоценными камнями». Акты ист. Т. 4. № 83–91, с перерывами. (Тут жалованные грамоты на Киевское войтовство, киевским ремесленникам на их привилеи, Киево-Выдубецкому монастырю на маетности, Могилеву на Магдебур. право и пр.) Акты Археогр. эксп. Т. 6. № 66, 68–71, 80, 81 (о присылке из монастырей ратной сбруи и подвод, о ссылке холопей, бежавших от помещиков из похода, богомольные грамоты о победе и о рождении царевича Алексея и царевны Анны). «История о невинном заточении» Матвеева. (Тут известие, что переговоры с поляками о сдаче Смоленска вел Артемий Сергеевич Матвеев вместе с боярином Иваном Богдановичем Милославским, и упоминается сцена повержения знамен после сдачи.) Акты Юж. и Зап. России. Т. 14. № 1 – 16 (бумаги разных посольств к Хмельницкому, Андрея Васильевича Бутурлина, документы о действиях Ивана Золотаренко при осаде Старого Быхова, о Поклонском, о подданстве Могилева, Кричева и др.). «Письма русских государей». Т. V. Письма царя Алексея Михайловича. Изд. комиссии при Моск. арх. Мин. ин. дел. М., 1896 (письма к сестрам на первом походе под Смоленск). Археогр. сб., издав. Виленским учебн. округом. Т. XIV. Вильна, 1904. Тут: «Инвентарь г. Смоленска и Смоленского воеводства» 1654 г.; «Список осажденных царем Алексеем Михайловичем в Смоленске в 1654 г.» и «Сеймовой декрет по обвинению смоленского воеводы Филлипа Обуховича в сдаче Смоленска московским войскам в 1654 г.». Смоленск заставили сдать сами обыватели, с князем Друцким-Соколинским и судьей Голимонтом во главе, вследствие трудности продолжать оборону. Воевода Обухович поэтому напрасно был обвинен и позван на сеймовый суд с некоторыми офицерами. Благодаря покровительству короля суд не состоялся и был отложен. Князь Друцкой-Соколинский, Голимонт и многие офицеры после сдачи города вступили в царскую службу.

13 Резкое обращение Никона с иконами и народное неудовольствие у Павла Алеппского. Вып. 3. С. 136. Соловьева X. Гл. IV. Примеч. 76. В той же главе у него, на основании польских дел Моск. арх. Мин. ин. дел., приведены статистические данные: «В Чудов, монастыре умерло 182 монаха, живых осталось 26, в Вознесенском умерло 90 монахинь, осталось 30, в Ивановском умерло 100, осталось 30» и т. д.

Дополн. к Акт. ист. Т. 3. № 119. Тут помещены 84 грамоты (1654–1655), относящиеся к моровой язве. Главным образом распоряжения (вероятно, Никона) именем царицы и маленького царевича Алексея в Москву и другие города о принятии мер и донесения как ей, так и самому царю. Любопытное донесение от 3 декабря из Москвы о количестве умерших священников, монахов, боярских дворцовых людей и черных сотен и слобод. В Калуге умерло 1836, в Троицкой лавре и ее слободах 1278, в Бежецком верху на Городецке и в уезде 240, в Торжке 217, в Ржеве-Владимирове 78, Звенигороде 164, а в уезде 707, в Твери 388, а в уезде 125 и т. д. В Актах эксп. Т. 4. к моровой язве относятся № 73–75 (к прибыванию царского семейства в Калязине монастыре). Рассказ Павла Алеппского о пребывании антиохийцев в Москве своими датами совпадает с Дворц. разр. Т. III. С. 457–468. Тут есть перечень бояр, окольничих и прочих членов государственной свиты, имена воевод и хронология царского похода до Смоленска. Кроме Дворц. разр. царский маршрут от Москвы до Смоленска в марте 1655 г. в Актах Моск, гос-ва. Т. 2. № 641. Гавриил, архиепископ Сербский, приехавший в Москву 28 мая 1654 г. с грамотами от антиохийского патриарха и Ивана Выговского, в Посольском приказе оказался «патриархом Сербским и Болгарским». Он привез с собой несколько книг, каковы типик-сборник на латинскую ересь, жития св. царей Сербских и патриархов, жития св. сербских архиепископов, тетради Кирилла Философа и книгу Василия Великого; последние три поднес в дар Никону (Акты Юж. и Зап. России. Т. 8. № 44. Отписка из Москвы царю 9 июня боярина кн. Мих. Пронского).

14 О военных действиях 1655 г. Акты Моск, гос-ва. Т. II. № 635–763. Тут любопытны: об измене полковника Поклонского (№ 638), отписка В.В. Бутурлина о торжественной ему встрече в Киеве (№ 685), запрещение ратным людям жечь села, побивать мужиков и даже брать их в полон (№ 686 и 711), образцовый по красноречию указ о верной и усердной службе перед переправой через Березину и поход на Вильну (№ 692), грамота о приготовлении шубных кафтанов для войска (№ 725 и 731), шатость людей в новозавоеванных литовских областях (№ 749). В Смоленске шляхте и мещанам велено судиться по литовскому статуту, экземпляр которого был в Посольском приказе (№ 763). Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 345 (Похвальная грамота могилевцам за мужественную оборону от Радзивила и Гонсевского). Т. 7. № 45 (о Поклонском). Т. 14. № 13–41 (об осаде Могилева и Быхова, донесения Хмельницкого, вести из Польши и других государств и пр.). Письма Алексея Михайловича из похода к сестрам. Госуд. архив. Столбцы приказа Тайных дел (Разряд XXVII. № 91), по ссылке А.И. Барсукова «Род Шереметеевых». Т. IV. С. 187. С похода из села Кубенского (в 57 верстах от Москвы по дороге в Можайск) имеет письмо царя к стольнику и ловчему Афанасию Ивановичу Матюшкину. Тут он так же, как и сестрам, жалуется на чрезвычайно дурную дорогу: «А дорога такова худа, какой мы отроду не видали, просовы великие и выбои такие великие ж, без пеших обережатых никоими мерами ехать нельзя, розно разбитца» (Собрание писем царя Алексея Михайловича. Изд. Солдатенкова и Бартенева. М., 1856. С. 44, 45). Дворц. разр. Т. III. Акты эксп. Т. 4. № 89. «Книга сеунчей» во «Времен. Об-ва ист. и древн.». 1854. № 18. Коховский. Павла Потоцкого Moscovia sive brevis narratio. Dantisci, 1670. (Извлечение из него в Северн, архиве за 1825 г.) О сборах Алексея Михайловича идти из Вильны на Варшаву в Дополн. Акт. ист. Т. 6. С. 445. Указ о прибавке в титул «Полоцкого и Мстиславского» в ПСЗ. Т. I. № 134. СГГ и Д. Т. 3. С. 531. А указ об именовании «в. князем Литовским, Белые России, Волынским и Подольским» в СГГ и Д. Т. 3. С. 537. ПСЗ. Т. I. № 164. О вторичной осаде Львова Хмельницким существуют довольно подробные записки или дневник некоего Иоанна Божецкого, ученика Львовской иезуитской коллегии, на польском языке. Издан в Suppiementum ad Hist. Russiae monumenta. (Недостает начала.) В латинском переводе они вошли в «Сборник летописей, относящихся к истории Южной и Западной России». К., 1888. (Перевод вольный и неполный.) 12 писем Хмельницкого к львовскому магистру помещены по-польски в приложениях № 6. Его же письма Радзеевскому от 11 января 1656 г., где он объясняет свое отступление трудностью зимовать в стране столь опустошенной («Памятники», изд. Времен. Киев, комиссией. Т. III. № XXX). О беспорядочном отступлении Бутурлина из-под Львова с бросанием пушек и о спасении этих пушек Арт. Матвеевым в «Истории о невинном заточении». С. 51–52. Шуйский в III томе своей «Истории Польши» (Dzieje Polski. Lwow, 1864. С. 378), без указания источника, рассказывает, будто третья жена Хмельницкого (из семьи Золотаренка), подкупленная алмазным перстнем от королевы Марии Гонзаго, помогла склонить гетмана к отступлению от Львова и что крымский хан по просьбе поляков двинулся на Украину, встретил Хмельницкого под Озерной и будто бы принудил его признать себя подданным короля, а потом пошел под Галич, оттуда звал Яна Казимира вместе идти на шведов. Грабянка (с. 136–144) также повествует о битве под Озерной – битве нерешительной, после которой Хмельницкий ездил на свидание с ханом; причем последний много упрекал гетмана за союз с Москвой и грозил ему. О смерти Ивана Золотаренка, перевезении его тела для погребения в Корсунь и пожаре церкви, где его отпевали, см. Самовидца. С. 41–42. Смерть В.В. Бутурлина отмечена под 1656 г. в Послужном списке старинных чиновников (Др. рос. вивл. Ч. XX. С. 112). Павел Алеппский сообщает, будто В.В. Бутурлин отступил от Каменца, подкупленный дарами молдавского господаря Стефана; что в Люблине он вытребовал чудотворный кусок Честного древа в форме креста; будто под Озерной он и Хмельницкий заключили мир с ханом, когда могли взять его в плен. Царь был так разгневан этими поступками Бутурлина, что велел будто бы его казнить; а тот, узнав о царском гневе, выпил яду и умер; царь велел сжечь его тело и только по усиленной просьбе патриарха Никона дозволил привести его в Москву для погребения (с. 114–116). О разрыве подканцлера Радзеевского со своей женой и происшедшей оттуда ссоре с варшавским двором у Альбр. Радзивилла. Часть 2-я. О переходе литовского гетмана Януша Радзивилла под шведский протекторат см. Котлубая Zycie Janusza Radziwilla. Wilno i Witebsk. 1859. Об отчаянном положении Польши между прочим см. Казимира Даровского Compendium betlorum in Polonia gestorum ab anno 1647 ad annum 1667 (Рукописи Римского иезуитского архива). На список, сделанный Мартыновым для гр. С.Д. Шереметева, ссылка у А.П. Барсукова «Род Шереметевых». Т. IV. С. 227.

15 Памятники дипломатических сношений с державами иностранными (Т. III. СПб., 1854): «Сношения Алексея Михайловича с императором Фердинандом». Т. III. 1655 (С. 249–528). Собранные тут акты по обыкновению заключают обширную переписку о разных подробностях, относящихся к путешествию посольства, о кормах, подводах, подарках, встречах, торжественном въезде, о поправке печей и двора кн. Шлякова-Чешского, о снабжении его посудой и постелями, о церемониях приема, пререкании о царском титуле с его новыми прибавлениями вроде Киевскаго, Литовскаго, Белыя Pocciu и т. и., но менее всего сообщают о сути дела, т. е. о политических тенденциях и дипломатических маневрах. Хотя акты эти не упоминают о каких-либо сношениях австрийского посольства с Никоном и о предложении польского трона московскому царю; но мы полагаем, что оно все-таки нашло средство повлиять на патриарха и, вероятно, под рукой уже пустило в ход идею о будущем возможном избрании царя польским королем. О влиянии Никона в пользу мира с Польшей и разрыва со Швецией говорят. Пуффендорф (De rebus a Carolo Gustavo gestis VI. § 43), Муйсберг (у Аделунга, с. 251), Кельх (Lievlandiache Histone. Reval, 1695 г.), Гадебуш (Lievlan-diche Jahrbucher. Riga, 1780). Последние двое сообщают даже, будто Никон был подкуплен польским правительством; а Кельх говорит, будто иезуит Аллегретти вошел в тайные сношения с Никоном.

6 декабря царь прислал из Можайска Г.С. Куракину с товарищи грамоту или распоряжение о встрече его при возвращении после покорения Великого княжества Литовского: 10-го числа за Москвой-рекой у села Воробьева должны были ожидать в цветном платье на конях стольники, дворяне, жильцы и всякие служилые люди; а гости, гостиные и суконные сотни и черных сотен и слобод торговые и всякие жилецкие люди должны там же встречать его с хлебом и соболями, как это было при прежних встречах. Описание торжественного вступления царя в Москву в этот день у Павла Алеппского с. 95–98 и в СГГ и Д. Т. 3. № 184. Павел Алеппский сообщает, что цесарское посольство привезло в подарок царю маленькую шкатулку с драгоценными камнями и в великолепном сосуде миро от мощей св. Николая Мирликийского. О посылке гонцов через Курляндию и сношении при этом с курляндским герцогом Яковым см. переписку Афанасия Ордина-Нащокина, воеводы Друйского, в Акт. Мос. гос-ва. Т. II. В № 801 любопытна отписка Ордина-Нащокина от 29 февраля 1656 г., где он сообщает разные случаи, явно возбуждает царя против шведов и обычным преувеличением цифр говорит о 500 000 свиных половинных туш и 300 000 ратников, посланных в Новгород и Псков. Относительно огнестрельного оружия он сообщает, что, пока царь еще не возвращался, Никон, однажды угощая патриарха Макария, после стола показал ему из окна вид на окрестные поля, где было множество телег, и сказал, что они нагружены ружьями числом да 50 000, которые получились в ящиках из Шведского королевства и которые теперь он посылает царю. А затем прибавил, что царские мастера в Кремле изготавливают ежегодно по 70 000 ружей, которые хранятся в кладовых; в других городах их изготавливают бессчетно; кроме того, множество их привозят из франкских земель; а англичане прислали три удивительные новоизобретенные пушки, которые при стрельбе не издают звука (?). После того по вечерам антиохийцы ходили смотреть на ружейных мастеров, которые клали новые ружья по склону Кремлевского холма и с помощью длинного раскаленного прута зажигали их затравку. При выстреле негодные ружья разлетались в куски, а прочные оставались в целости. Будто все царское войско снабжено было огненным боем, т. е. ружьями.

Переписка о построении судов на Каспле и Белой в Акт. Моск. Госуд. II. № 796–830, с перерывами.

16 Война со шведами и осада Риги. Пуффендорфа De rebus a Carolo Gustava gestis. L. III. § 50–53. Commentarii de rebus Suecicis / LXXVI. Гадебуша Lievlandishe lahrbucher. Кельха Lievlandishe Historie. Grund-liche und wahrhaftige Relation von der Belagerung der Konigl. Stadt Riga. Riga, 1657. Книга Сеунчей. (Времен.) «Древн. рос. вивл.» XVI. Симбирский сборник (Бумаги Кикиных. № 18). Бантыш-Каменского «Обзор внешних сношений». Т. IV. М., 1902. Дополн. к III тому Дворц. разр. Дополн. к Акт. ист. Т. IV. Отрывки из писем царя к сестрам у А.П. Барсукова. Т. IV. Гл. XVII–XXI. Из этих писем узнаем, что Кукейнос был переименован в честь царевича Димитрия, потому что перед приступом царю явились страстотерпцы Борис и Глеб и повелели в этот день праздновать страдальцу царевичу Дмитрию. Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. II. Рига, 1879. Ласковского «Материалы для истории инженерного искусства России». Т. I. СПб., 1858. Роспись ратным людям, раненным под Ригой, в «Материалах для истории медицины в России». Вып. III. СПб., 1884. ПСЗ. Т. I. № 240 (Вальесарское перемирие).

Акт. Моск, гос-ва. Т. II. № 846—1025 с перерывами. Тут любопытны: описка кн. Якова Куденетовича Черкасского о трудном походе болотами и грязями к Динабургу (№ 885); расспросные речи дядей государя Семеном Лукьяновичем Стрешневым одного немца, служившего у шведов и посланного гр. де Ла Гарди к Нащокину в Друю (№ 857); указ ратным людям сел и деревень не жечь и людей не побивать; от боязни перед ними крестьяне литва, т. е. латыши, разбежались по лесам «с женами и детьми и со всеми животы» (№ 870 и 871); о взятии 13 августа приступом Кукейкоса и переименовании его в Царевиче-Дмитриев город (№ 884); о взятии земляных валов под Ригой и отступлении от Риги 5 октября, будто бы вследствие челобитья брандербургского курфюрста помириться со шведским королем (№ 928); о побегах солдат и стрельцов, так как их заставляли с трудом тянуть канатами и бечевой вверх по Двине через пороги большой наряд, русский и голландский (№ 939); во время виленских переговоров между прочим встречается требование русских уполномоченных от поляков, чтобы те возвратили государев крест, потерянный сотенными головами в бою под «Брестью» (№ 936). Отписка борисоглебского воеводы Ивана Савина о неимении бумаги, так что в съезжей избе писать дел не на чем; а в Друе, Дисне, Полоцке и на Курляндской стороне по торговым местечкам бумага «безмерно дорога». Велено послать стопу бумаги и «держать ее на государево дело с бережением» (№ 966). Государь посылает в Борисов боярину В.Б. Шереметеву 110 000 ефимков на жалованье рейтарам и гусарам литовских гетманов Сапеги и Гонсевского, когда гетманы и все их войско учинят присягу ему на подданство (№ 975). Многие шляхтичи жалуются на казаков чауского наказного полковника Ивана Нечая, которые их маетности грабят, платье, скот и живность отнимают, жен бесчестят, а крестьян уводят. Нечай отписывается, что все это неправда, что ляхи и литва сами воруют и что они недруги государевы (№ 984 и 1001). Дети боярские из Полоцка шлют жалобу на то, что под Ригой они лишились и людей, и коней и «в домишки свои приволоклись пеши», без оружия; а на службу в Полоцк «приволоклись не с большими запасенками, в тележенках; а иные многие приволоклись со вьючишками и верхами с сумами»; а в Полоцке и дорогой ценой запасы нельзя купить, за неимением подвозов. Просят учинить милостивый указ, чтобы «на государевой службе от осенней груды и нужи в конец не погибнуть» (№ 1004). Образчики путаных и малообстоятельных известий от Нащокина о делах польских, шведских, цесарских (№ 1016, 1021–1023). Грамота Нащокину с пожалованием думного дворянства в Актах ист. Т. 4. № 118.

Виленские переговоры и акты об избрании Алексея на польский престол Калишской радой в СГГ и Д. Т. 4. № 1–6, 8. Др. рос. вивл. Ч. 3. С. 47. Труды и летописи Об-ва ист. и древн. Кн. 4. Дополн. к т. 3. Дворц. разр. СПб., 1884. Переговоры виленские довольно подробно изложены в т. X «Истории России» Соловьева со ссылками на польские дела 1656 г. в Моск. арх. Мин. ин. дел.

17 Акты Юж. и Зап. России. Т. 3. № 347–375, с перерывами. Тут жалобы на взаимные обиды и грабежи между казаками и московскими ратными людьми, сношения Москвы с Хмельницким. Между прочим, киевские полковник и войт без гетманского приказа не хотели отвести дворы и пашни для московских стрельцов, поселенных в Киеве с женами и детьми; а гетман не давал приказа, отговариваясь разными причинами (№ 369). Союзный договор Ракочи с Хмельницким (№ 361). Цесарская грамота в январе 1657 г. Богдану с предложением посредничества к его миру с поляками (№ 374). Т. 4. № 13. Тут любопытная жалоба Ивана Нечая царю в августе 1657 г. на обиды и насилия черкасам от московских воевод, сидевших в Орше, Борисове, Мстиславле, Шклове, Копыси и Минске; между прочим им «чюприны режут, кнутами бьют и грабят». Особенно жалуется на грабежи и насилия от В.Б. Шереметева. В т. 3 есть жалованные и распорядительные грамоты Хмельницкого на земельные имущества и льготы монастырям и разным лицам. Такие же грамоты его см. в Акт. Зап. России. Т. 5. № 25–49. «Памятники», изд. Киевск. комиссией для разбора древ, актов. Т. III. № XXX–XXXVI. Тут самостоятельные сношения Хмельницкого и Выговского с польскими сановниками и шляхтой и миссия королевского секретаря Казимира Веневского к Богдану, чтобы склонить его к воссоединению с Польшей. В начале 1657 г. в Москву приезжал посланец гетмана Федор Коробка с политическими вестями и с поручением хлопотать о том, чтобы Богдан мог оставить гетманство сыну Юрию. (По ссылке Эйгорна, на с. 100, на Арх. Мин. юстиции дела Малорос. приказа № 5832.)

Кончину Богдана Грабянка относит к 15 августу; также и Самовидец обозначает ее днем Успения Пресвятой Богородицы. Но Выговский в письме к путивльскому воеводе Никите Зюзину указывает на 27 июля (Акт. Юж. и Зап. России. Т. 4. № 3. См. также Т. 11. Прибавление. № 2). Как это обыкновенно бывает по случаю смерти знаменитых людей, прошла молва, будто Хмельницкий погиб жертвой ляшского злодейства. Летопись Грабянки (с. 153–154) рассказывает, что в Чигирин приехал некий «великородный юноша» и просил руки дочери Хмельницкого. Получив согласие, он на сговоре выпил за здоровье невесты из собственной фляги а потом из нее же дал выпить и будущему тестю, подсыпав медленно действующего яду. Затем он уехал и, конечно, не вернулся. Восхваляя качества покойного гетмана, особенно его военные доблести, эта летопись между прочим указывает на простоту его образа жизни и на то, что в походах он одеянием своим не отличался от прочих казаков: «Мнози многажды его воинским плащем покровенна между стражми от труда изнемогоша почивающа созерцаху». Это указание почти буквально сходится с вышеприведенным у Павла Алеппского.

В Актах Моск, гос-ва. Т. II. № 922 находим любопытный допрос, произведенный в августе 1656 г. в Разряде бежавшему из турецкого плена Фильке Новокрещенову. Родом из Казанской области, Филька ушел из Москвы в донские казаки. Под донским городом Черкасом азовские турки взяли его в плен и продали одному цареградскому янычару, а последний перепродал паше Касым-бею на каторгу. Когда эта каторга плыла Белым (Мраморным) морем, русские полоняники, числом 12, побили турецких людей 35 человек. После того Филька ушел в Венецию, откуда с торговыми немецкими людьми попал на Мальту, потом во Флоренцию; затем побывал в Австрии, Венгрии, Польше, Галиции, пробрался в Киев, потом в Путивль. Отсюда воевода Зюзин прислал его в Москву. По его рассказам, он в Италии слышал, что папа просил царя помочь полякам против московского государя, и в Австрии видел сборы для того многих военных людей; а на Днестре в городе Журавне узнал, как многие черкасы пишут гетману Сапеге, что не хотят быть под государевой высокой рукой, а хотят быть за польским королем, если большие паны велят им быть на своей прежней воле, да и гетман Хмельницкий, по словам поляков, хочет быть за королем по-прежнему. А в Паволочи полковник Золотаренко сказывал ему, что гетман весной велел быть у себя на раде полковникам, сотникам и простым черкасам. На этой раде гетман говорил, что хан Крымский зовет его со всем Запорожским Войском быть за ним, за ханом. Будто при этом он сказал, что те черкасы, которые захотят служить государю, будут ходить в лаптях и онучах; а если захотят служить крымскому хану, то «учнут носить цветное платье, ходить в сафьяновых сапогах, ездить на добрых конях». Но полковники и сотники будто отвечали, что хотя бы и в лаптях будут ходить, а умрут все за государя; однако бедные черкасы недовольны малым жалованьем и хотят с крымскими людьми идти на государевы украйны. Поляки же во что бы ни стало хотят помириться со шведами, чтобы идти на Московское государство и очищать свои города. «А черкасы, которые по ту сторону реки Днепра, добра хотят Польше, и вести всякие к полякам пишут; а которые черкасы по эту сторону Днепра, добра хотят великому государю». Филька, будучи в Польше, сказывался «Черкашенином»; иначе его бы убили, потому что поляки государевым людям живота не дают, побивают. Относительно рады и разговоров Хмельницкого, конечно, слухи смешивали правду с небылицами; но особенно важно указание на то, что уже при Хмельницком ясно обозначилось раздвоение Украйны на Право– и Левобережную: первая тянула к Польше, вторая к Москве; вообще московских людей черкасы недолюбливают. Этими обстоятельствами в значительной степени объясняются последующие смуты на Украйне и измены гетманов, которые легко находили себе поддержку и сами увлекались антимосковскими течениями. Кроме того, из подобных расспросов в Москве могли бы составить себе хотя приблизительно верное представление о положении дел и направлении умов в Малороссии и Польше; тем виновнее является царское увлечение призраком польской короны – увлечение, не внимавшее предостережениям такого сведущего политика, как Богдан, и поддерживаемое такими хотя и умными, но страдавшими самомнением и политической близорукостью людьми, каковы Никон и Ордин-Нащокин.

18 Акты Юж. и Зап. России. Т. 4. № 3—69. Письмо Выговского к путивльскому воеводе Зюзину и киевскому Андрею Бутурлину и отписки сих воевод в Москву относительно первого избрания Выговского на Чигиринской раде и вторичного на Корсунской. (Сцену на первом избрании передают летописи Грабянки и Самовидца с подробностями, которые не противоречат кратким известиям официальных документов. Некоторые подробности о Корсунской раде у Соловьева. XI. Гл. I со ссылкой на Арх. Мин. юстиции. Столбцы Малорос. приказа № 5852.) Далее здесь заслуживают внимания: Статейный список стрелецкого головы Артамона Матвеева и дьяка Перфильева, посланных к Выговскому и Войску Запорожскому о посредничестве для примирения со Швецией (№ 15); отписке воевод и сообщение о Корсунской раде (№ 30 и 40); посылка Богдана Хитрово на Украину, наказ ему и его отписка из Переяслава (№ 28 и 48); письмо Пушкаря с известием об изменнических замыслах Выговского и борьба его с Выговским (№ 52–54, № 59–69). Т. V. № 73 (наказ подьячему, отправленному к Выговскому с милостивым словом в июле 1658 г.). Т. VII. № 62–79. Тут, между прочим: письма Выговского Крымскому хану (№ 63 и 67), Переяславская рада и вручение булавы Выговскому Б. Хитрово (с. 76), несколько актов о мятеже Пушкаря против Выговского. О подкупе Хитрово Выговским говорят Грабянка и Самовидец; а их подтверждают как сами события, так и посланцы запорожского кошевого. (См. вышеуказанную ссылку у Соловьева.) См. также Акты Зап. и Юж. России. Т. И. Прибавления. № 3: «Посольство стольника Кикина в Малороссию» 1657 г.

О междоусобии с Пушкарем см. расспросные речи браславского полковника Ивана Сербина в Моск. Арх. юстиции Малорос. приказа столбец 5850 (по ссылке А.П. Барсукова. Т. V. 7 и 9. У него же с. 10, ссылка на неблагоприятный отзыв Арт. Матвеева о Б.М. Хитрово). «Русская историческая библиотека». Т. VIII (Статейный список Желябужского, относ, к июню 1657 г.). Памятники Киевской комиссии. Т. III. № XXXVII–LXVIII. Тут переписка Выговского с Веневским, королем, архиепископом Гнезненским и Веневского с разными лицами о делах малороссийских. Между прочим, Веневский уведомляет, что имеет при Выговском хороших шпионов, что запорожцы ненавидят Выговского, украинская старшина мало ему доверяет, Москва смотрит на него подозрительно, Юрий Хмельницкий питает к нему большую вражду после того, как Выговский ездил в Гадяч откапывать сокровища Богдана. Веневский хвалится, что именно он устроил казацкие смуты и ссору с Москвой, что он же убедил Балабана занять киевскую кафедру. С Веневским в переписке и обозный войсковой Тимош Носач. См. также «Письмо Лазаря Барановича». Черн., 1865. № 1. Письма Никона к Дионисию Балабану в Зап. отд. рус. и слав, археологии. II. С. 528. О Балабане Макария «История Русской церкви». XII и Эйнгорна «Сношения малороссийского духовенства с московским правительством».

19 Акты Юж. и Зап. России. Т. 4. № 77—115, с перерывами. Тут Гадяцкий договор, Статейный список В. Мих. Кикина, посланного к Выговскому, переписка Выговских, донесения протопопа Максима Филимоновича, утверждение гадяцких статей на Варшавском сейме перед депутатами от Войска Запорожского или «Великого княжества Русского». Нобилитация или грамоты на шляхетство разных лиц украинской старшины, каковы: Сулима, Зарудный, Лесницкий, Василий Золотаренко, Павел Тетеря, Самченко, Ковалевский и др. Между прочими и Адам Мазепа, который владеет на ленном праве селом Каменицей в Киевском воеводстве. В № 115 любопытна запись, по которой приведены к присяге новый гетман (Юрий Хмельницкий) и казацкая старшина с подписями ее; вместо некоторых полковников подписались их писаря или духовные лица. Всех полков оказалось 18; из них 11 на правой и 7 на левой стороне. Т. 5. № 144. (Отписка Шереметева в июле 1658 г. о подозрительных намерениях Выговского.) Т. 7. № 80—103, с перерывами. Здесь о походе Серка на татарские улусы; дополнения к Гадяцкому договору, например об устроении воеводств Киевского, Браславского и Черниговского в одно Русское княжение «на образ княжества Литовского», о свободном ходе на Черное море, о пожаловании шляхетством по 100 человек от всякого реестрового полка, о свободном возвращении польских панов и шляхты в свои маетности, о бытии на Украине 10 000 польского кварцяного войска; далее «прелестные» листы Выговского с объявлением о конотопской победе; переписка воевод с Москвою. Между прочим, указ Шереметеву о перемене бердышей в стрелецких полках на короткие пики, а солдатских драгунских частью на пики долгие, частью на шпаги. Потом у солдат и драгун велено по 300 человек на полк оставить при бердышах, а у стрельцов по 200 на приказ; остальные должны быть при шпагах. Т. 15. № 6, 7 и 11 (отписки о военных действиях против Выговского). СГГ и Д. № 12–15. Увещательные грамоты казакам по поводу измены Выговского и избрании Юрия Хмельницкого. Акт этого избрания. Присяга его со всем войском на договорных статьях. Те же 18 полков с именами тех же полковников. Памятники Киев. врем. ком. Т. 3. № LXIX – ХСП. (Переписка Выговского и обозного Андрея Потоцкого с польскими сановниками с конца 1658 и в течение 1659 г.) Толки о Конотопской битве. Упоминается комнатный королевский дворянин пан Мазепа, посланный к королю Андреем Потоцким. Главным возбудителем мятежа против Выговского выставляется переяславский полковник Цецура. Два полковника выманили у Выговского булаву и передали ее Юрию Хмельницкому. Новый кошевой на Запорожье Брюховецкий, бывший слуга Богдана Хмельницкого, тщетно осаждал Чигиринский замок, где заперлась жена Выговского. Акты Моск, гос-ва. Т. III. № 37. Дело об измене Богдана Апрелева, бывшего воеводой в Гродно, в 1658 г. Он действовал вроде Шеина: ничего не делал для обороны и сам склонил подчиненных к сдаче города гетману Сапеге. Его приговорили к смертной казни вместе с капитанами Желтухиным и Темирязевым, поручиками Лихаревым и Насоновым. Но с плахи их сняли и объявили прощение ради праздника Алексея Божьего человека – именин государя и царевича Алексея. Памят. дипл. снош. Т. VIII. Столбцы 519–520. Дополн. к т. III. Дворц. разр. Столб. 132, 154 и 194. О поспешных работах над укреплением Москвы, о втором Виленском съезде, с челобитьем П.В. Шереметева и князя Ф.Ф. Волконского против решения Боярской думы о том, чтобы в отписках князя Одоевского упоминалось просто «с товарищи», не называя их по именам. Царь остался при прежнем решении и написал любезное письмо Одоевскому (см. А.П. Барсукова. Т. V. С. 417–423 со ссылкой на Гос. архив, столбцы приказа Тайных дел). Стольники князья Ф.Н. Барятинский и Охотин-Плещеев за отказ идти на помощь князю Ю.А. Долгорукову были выданы ему головой. Но и Долгоруков провинился тем, что, не дождавшись указа, отступил от Вильны и, кроме того, не послал в Москву донесения о своей победе. Милостивое и вместе укоризненное послание к нему от царя по этому поводу приведено у Соловьева Т. XI. С. 57–59. Примеч. 12 со ссылкой на столбцы приказа Тайных дел в Гос. архиве. Далее Соловьев, по Величку и Венславскому, говорит о князе Пожарском в конотопской битве, как он, ничего не слушая, шел вперед и кричал: «Давайте мне ханишку, давайте калгу! всех их таких-то вырубим и выпленим». Но тут же, ссылаясь на крымские дела Архива Мин. ин. дел, прибавляет, что, по словам очевидца московского толмача Фролова, хан велел убить Пожарского за то, что последний прежде приходил войной на крымских царевичей под Азов, а князь Львов вскоре умер сам от болезни. О князе Семене Пожарском у Кирши Данилова. Изд. 3. С. 197–200. (На что указывает г. Барсуков. С. 183.) В Лет. Самовидца кратко говорится, что Пожарского велено умертвить «для того же хану домовлял». В акте об отмене местничества (СГГ и Д. Т. 4. С. 400) встречается глухое указание на местнические счеты, способствовавшие конотопскому поражению. Но это указание едва ли относится к товарищам князя А.Н. Трубецкого, т. е. А.В. Бутурлину, князьям Ромодановскому, Пожарскому и Львову. Вероятно, тут разумелись недружелюбные отношения между главным воеводой князем Трубецким и гордым киевским воеводой В.Б. Шереметевым, с которым Трубецкой не хотел соединяться и действовать совокупными силами, несмотря на его призывы. (Об их неприязненных отношениях у Эйнгорна примеч. 167 на с. 133). В «Русском архиве» (1904. № 3) есть царская грамота Шереметеву в октябре 1659 г., похвальная за отбитие Данилы Выговского от Киева. В декабре посланы ему с товарищами и офицерами наградные золотые, а простым рейтарам, солдатам и стрельцам золотые деньги и золоченые копейки. О тиранских пытках, учиненных Даниле Выговскому, будто бы по царскому приказу, рассказывает Ерлич в своем Летописце. Т. II. С. 37–38.

20 О военных действиях в Белоруссии и на Украине. Акты эксп. Т. 4. № 119. Акты ист. Т. 4. № 72. Памят. Киев. врем. ком. Т. IV (Письма гетмана Потоцкого и пр.). Дополн. к III т. Дворц. разр. С. 209, 210, 224. Записки рус. и слав, археологии. Т. 2 (Переписка царя с воеводами).

Величко (Т. II. С. 13. О похвальбе Шереметева перед походом и призыв к смирению со стороны ректора Киево-Могилянской коллегии Иоанна Голятовского). Коховского Annales Poloniae. Tagcbuch Гордона. Летописец Ерлича (не всегда достоверный). Мемуары Паска. Дневник Михаила Обуховича, стражник Великого княжества Литовского, писанный в плену в Москве (издание газеты «Киевский телеграф». 1862). Тейнера Monuments historigues relatifs d’Alexis Michaelowitsch. Rome, 1859. Акты Юж. и Зап. России. Т. 5. № 1–3, 12, 20–21 (Письма Юрия Хмельницкого, московских воевод, расспросные речи, договор Шереметева с польскими гетманами). Т. 7. № 104 (Отписка Шереметева в марте 1660 г.). Барсукова «Род Шереметевых». Т. V, где подробно о чудновском походе, между прочим со ссылками на: портфель Г.Ф. Карпова, заключающий выписки из дел Малорос. приказа в Арх. Мин. юст. и крымских дел Архива Мин. ин. дел; портфель Милиновского в библиотеке Архива Мин. ин. дел; столбцы приказа Тайных дел; польского писателя Зеленевича Menorabilis victoria de Szeremetho, exercitus Moscorum duce; Свирского Relatio historica belli Szeremetici, gesti Anno 1660 (Zamosci, 1661); неизвестного автора Journal de ce qui s’est passe entre Parmee des Polonias et celle des Moscovites depuis le 9 septembre (Paris, 1660); Acta istorica res gestas Poloniae illustrantia (Volumen II. Paris I. Cracoviae, 1880); Ausszug eines ausfuhrlichen Schreibens, von vornehmer Hand auss Sambor (1660), Extract eines gewissen Schreibens von hoher Hand aus Crakau (1660), и Compendium bellorum in Polonia gestorum ab anno 1647 ad annum 1661 (по мнению Мартынова, автор этой рукописи Иоанн Казимир Даровский, иезуит-священник, находившийся при польском войске). Костомарова «Гетманство Юрия Хмельницкого». Вестник Европы. 1868. Апрель и май.

21 Акты Юж. и Зап. России. Т. 5. № 22–86, с перерывами (Переписка Москвы с Украиной. Письма Золотаренка, Самка, епископа Мефодия, Брюховецкого, Л. Барановича, расспросные речи казацких посланцев, челобитные, избрание Брюховецкого). Т. 6. № 1, 6, 12, 17 (Акты о прибывании Брюховецкого в Москве. Письма Мефодия с жалобой на старого больного воеводу князя Львова и с выражением желания, чтобы в Киеве был назначен П.В. Шереметев. О насилиях полковников, ротмистров и капитанов из немцев и ляхов над женами и вдовами в городе Котельне). Т. 7. № 108–122 (Письма в Москву Брюховецкого, Золотаренко, отписки Григория Ромодановского и воевод из Киева, Переяслава, Нежина, между прочим, доносы Чадаева на Барятинского и Волхонского на Чадаева, с указанием на «Черкасскую шатость». Статейный список стольника Лодыженского, посланного к Брюховецкому, Самку и разным полковникам). Акты ист. Т. 4. № 167. Симбирский сборник (бумаги Кикиных). Дополн. к 3-му т. Дворц. разр. Т. II. С. 3. Кн. разр. Т. II (Князь Самка и Золоторенко. 940). Памяти. Киев. ком. Акты эксп. Т. 4. СГГ и Д. Т. 4. № 26–51 (преимущественно о Брюховецком). Самовидец. Тейнер. Гордон (который выдачу и казнь Самка и Золотаренка прямо называет незаслуженными. Т. I. С. 332). Обухович. Материалы для истории медицины в России. Т. III. Зап. рус. и слав, археол. об-ва. Т. II.

В 5 т. Актов Юж. и Зап. России, № 63, любопытны 26 актов (с апреля 1663 по январь 1665), относящихся до пребывания в Запорожье стряпчего Григория Косагова, посланного действовать вместе с запорожскими и донскими казаками и калмыками против крымских и ногайских татар. Тут, кажется, впервые упоминается приказ Малой России с боярином Петром Михайловичем Салтыковым и дьяком Иваном Михайловым, которым Косагов и другие воеводы должны были посылать свои отписки из Украины. Тут же постоянные жалобы Косагова на скудость запасов и бескормицу, отчего люди его отряда (взятые из Белгородского разряда у князя Ромодановского) уходят в свои полки к Ромодановскому или просто по домам. Между прочим, здесь список с «прелестного» листа Павла Тетери к запорожцам, где он красноречиво и вкрадчиво убеждает их перейти на сторону короля, причем с пренебрежением отзывается о царе, который будто бы не только их, но и себя не может оборонить. Это письмо читалось на раде: одна половина запорожцев не захотела его слушать; а другая, наоборот, предалась шатости, и самому кошевому Серку с Косаговым грозила опасность быть убитыми. По этому поводу Косагов пишет трогательное послание к отцу: не чая остаться живу, он просит заботиться о его дочери и жене, русскую челядь отпустить на волю, а татар удержать, чтобы пригодились на обмен. Укажем еще на его сообщение о страхе, наводимом на татар калмыками, которые живьем не брали, а «в руках кололи»; что согласуется с известием о них Самовидца (с. 88). Далее здесь известия о походах Серка с запорожцами на Правобережную Украйну, перешедшую к Польше, за реки Буг и Днестр против турок и татар и пр. В т. 5 (№ 142) любопытная отписка П.В. Шереметева с приложением письма полковника Дворецкого, который просит отдать войскового писаря Захарку Шикеева от гетмана Брюховецкого за его строптивость, грабительство и злобу. Есаул Щербань также жаловался на утеснения войску Запорожскому от Захара Шикеева. Последний был удален. О своей лысой голове Брюховецкий говорит в письме полковнику Дворецкому в октябре 1663 г. (Акты Юж. и Зап. России. Т. 5. № 84. С. 192). По известию Обуховича, в марте 1662 г. гетман Гонсевский был отпущен из московского плена царем без выкупа и размена, а также с обещанием хлопотать о замене его некоторыми московскими воеводами. При отпуске князь Юрий Долгорукий говорил ему, не будет ли возможным выбрать на польский престол царевича Алексея Алексеевича (53).

О Нежинской раде 1663 г. и епископе Мефодии см. Карпова (Православный обзор. 1875. № 4), А. Востокова (Киевская старина. 1888. № 5). Вообще о той эпохе: Костомарова Руина (Вестник Европы. 1879. Апрель-сентябрь). Соловьев. Т. XI. Сумцова «Лазарь Баранович». А.П. Барсукова «Род Шереметевых». Кн. 6. В особенности Эйнгорна помянутое выше исследование. Здесь с большими подробностями изложены переписи, предшествовавшие избранию Брюховецкого и последовавшие за ним, особенно о Лазаре Барановиче, о блюстителе митрополии епископе Мефодии, который выдвигал не игумнов или черное духовенство, а своих приятелей протопопов разных городов; о нежинском протопопе Адамовиче, о Козелецкой и Нежинской раде, о неурядицах в Малороссии и неудовольствии из-за медных денег, о деле Самка и Золотаренка и пр. Укажем еще на статью И.Я. Спрогиса «Виленская кальвария» (Газета «Западный вестник». 1904. № 54): после гибели московского гарнизона с князем Мешецким в ноябре 1661 г. в память освобождения Вильны от русских виленское католическое духовенство, с епископом Белозором и капитулой во главе, основало в окрестностях, именно в Верках, так называемую Кальварию – ряд каплиц, или часовен, представляющих крестный путь Спасителя. О Дионисии Балабане, кроме указанных в 18-м примеч., см. Карпова в «Православном обозрении». 1874. № 1. Его же «Киевская митрополия и московское правительство». М., 1876.

22 Акты Юж. и Зап. России. Т. 5–7 (Прибытие П.В. Шереметева из Севска в Киев, посылка полковника Горленка в Москву Брюховецким с просьбой прислать на киевскую кафедру лицо из московского духовенства. Протесты против того со стороны Мефодия и украинского духовенства. Отписки Шереметева, вопросы о построении избы для рейтар мещанами в нижнем Киеве и о латинских школах в Киеве. Вражда Мефодия с гетманом. Переход запорожцев на сторону Дорошенка. Татарская ему помощь. Сношения Мефодия с Дорошенком. Хлопоты Дорошенка об освобождении Тукальского и Гедеона Хмельницкого. И т. д.). Археографии. Сборник документов для истории Северо-Западного края. Т. II. № 54. Акты Виленской Археогр. комиссии. Т. III. (Так же вопросы о Тукальском, об избрании митрополита и латинских школах.) ПСЗ. Т. I. № 398 (Андрусовский договор). СГГ и Д. Т. 4. № 54 (царский указ туринскому воеводе Беклемишеву, по случаю статьи Андрусовского договора о вязнях, прислать из Сибири пленных, за исключением тех поляков и жидов, которые приняли православие и пожелают остаться или вступить на русскую службу). Любопытная статья 8 договора о возвращении костельных книг и библиотек, взятых в Вильне и других городах Короны и Литвы. Статья эта бросает свет на распространение польского культурного и литературного влияния на Руси непосредственно, т. е. помимо малорусского посредничества.

Дворц. разр. Т. III. Тут, во-первых, любопытно указание на царские походы в подмосковные села: Никольское, Измайлово, Всевидное, Воробьеве, Коломенское, Семеновское, Преображенское, Хорошово, Домодедово, и в монастыри: Троицкий, Саввин, Вознесенский девичий, Новоспасский, Страстной, Андроньев, Богоявленский, Алексеевский, Знаменский, Предтеченский. В Новоспасском царь присутствует на панихиде по Никите Ивановиче Романове в 1666 г. 25 мая (столбец 623). Потом заслуживают внимания известия: прием в 1664 г. английского посольства Чарлуса (Говорт), при котором был лекарь Самуил Коллинс (Столбцы 554 и след. 571 и след.). Назначение больших денежных пеней для гостей, гостиной, суконной и торговых сотен, которые не будут выезжать в золоте, когда должны быть по наряду на торжествах (616). Наказание батогами князя Ушакова-Жерякина за блуд с женой стрельца; а за продолжение этого блуда его велено написать по городу (635). 16 октября 1667 г. встреча образа Одигитрии, который был захвачен поляками из обоза князя Ивана Андреевича Хованского в бою около Полоцка, а теперь привезен польскими послами Веневским и Брестовским, приехавшими для подтверждения Андрусовского договора; их торжественная встреча, прием в Грановитой палате, обед в столовой избе, потом прием в Золотой палате, причем в ответе у них был думный дворянин Ордин-Нащокин. Тут заместничал с ним стольник Матвей Степанович Пушкин, который не ставил Нащокина в число «честных людей», т. е. высокородных, будучи сам человек «молодой» и «неродословный». Упорство Пушкина сломлено угрозой отобрать у него поместья. 12 ноября в Грановитой палате торжественная присяга царя на Евангелии в соблюдении договора и затем обед. 9 декабря послы уехали, а с ними отправились Ордин-Нащокин и дьяк Богданов, чтобы принять взаимную присягу от польского короля (671–722). Во время приема помянутые польские послы вздумали сесть в шапках; за это невежество «речи им от великого государя против прежнего не было» (Акты Юж. и Зап. России. Т. 9. Столб. 484). За Андрусовский договор Ордину-На-щокину пожалована Порецкая волость (Труды и летописи Об-ва ист. и древн. Кн. 6. С. 181, 182).

Те же сочинения Бантыш-Каменского, Маркевича, Соловьева Т. XII, Костомарова «Руина», В.Д. Смирнова «Крымское ханство», В.О. Эйнгорна «Отношения малороссийского духовенства с московским правительством…», его же «Киевский воевода П.В. Шереметев и Нежинский магистрат» (Киевская старина. 1891. Ноябрь). Последняя статья набрасывает тень на бескорыстие воеводы. А.П. Барсуков возражает ее автору в своем труде (Род Шереметевых. Т. VI. С. 412). О сочинениях Бантыш-Каменского, Маркевича, об истории руссов, приписываемой Конисскому, об отношении Костомарова к архивным документам см. Г.Ф. Карпова «Критический обзор разработки главных русских источников, до истории Малороссии относящихся». М., 1870 и «Костомаров как историк Малороссии». М., 1871.

23 Главный источник для данной эпохи – это Акты Юж. и Зап. России. Т. 5. № 135. Т. 6. № 39–71, с перерывами. Т. 7. № 4—34, с перерывами. Т. 8. № 11, 13, 52. Т. 9. № 4—178, с перерывами. Затем: СГГ и Д. Т. 4. № 58–80, также Дополн. к Акт. ист. Т. 6. № 13, 95. Т. 5. № 11. Памят. Киев. ком. Т. II. Отд. I. № XXV.

Литература. Названные труды Бантыш-Каменского, Маркевича, Соловьева, Костомарова, Сумцова, Эйнгорна. Об Ордине-Нащокине и Матвееве см. Д.Н. Бантыш-Каменского «Словарь достопамятных людей Русской земли». А.Ф. Малиновского «Биографические сведения о первом в России канцлере боярине А.Л. Ордине-Нащокине» (Труды и летоп. Об-ва ист. древн. Кн. 6. 1833). Терещенко «Опыт обозрения жизни сановников, управляющих российскими иностранными делами». Ч. I. СПб., 1837 (Биография Матвеева). В.С. Иконникова «Ближний боярин А.Л. Ордин-Нащокин» (Русская старина. 1883. № 10 и И). В.О. Эйнгорна «Отставка А.Л. Ордина-Нащокина и его отношение к малороссийскому вопросу». СПб., 1897. Весьма благосклонная характеристика Ордина-Нащокина В.О. Ключевским «Научное слово». 1904. Кн. 3. П.А. Матвеева: «Москва и Малороссия в управление Ордина-Нащокина Малороссийским приказом» (Русский архив. 1901. № 2), «Артамон Сергеевич Матвеев в приказе Малой России и его отношения к делам и людям этого времени» (Русская мысль. 1901. Август и сентябрь) и «Батуринский переворот 13 марта 1672 г.» (Русская старина. 1903. Сентябрь-ноябрь). В «Истории о невинном заточении» в челобитной царю Федору в числе своих заслуг Артамон Сергеевич указал следующий факт. Когда поляки по истечении двух лет требовали исполнения статьи Андрусовского договора об отдаче им Киева и посылке вспомогательного войска, то, за неимением серьезных поводов не исполнить эту статью, по мысли его (Матвеева), полякам было поставленю на вид издание враждебных московскому государю листов, и особенно издание некоего «Пашквиля», который советовал коварно поступить с Москвой, говоря, что «настало время ковать цепи и Троянского коня». Такое издание в Москве назвали нарушением Андрусовского договора, обязавшего Польшу и Россию быть в дружеских, союзных отношениях. О пасквилях, издававшихся в Польше против Москвы, см. Н.Г. Устрялова «История царствования Петра Великого». Т. II. С. 158.

На смерть Брюховецкого Лазарь Баранович написал две эпитафии в виршах. Из второй мы узнаем, будто этот гетман погиб только 45 лет от роду (Письма. С. 72, 73). В письме к Симеону Полоцкому в 1668 г. он говорит, будто «вся Литва и сильнейшая партия в Польше желает, чтобы у них был королем его милость царевич» (Ibid. С. 53). Анонимная «Ляментация» киево-братских монахов (Киевская старина. 1884. № 10). О Суховеенке и Ханенке у Самовидца. (Грабянка и Величко по своей необстоятельности мало полезны для данной эпохи.) Относительно отречения Яна Казимира и выбора Вишневского см. Шуйского Dzeje Polski. III. и IV. Со ссылками на польские и общие источники, между прочим, на Censura Candidatorum коронного подканцлера хельминского епископа Андрея Ольшевского. Крайне резок отзыв Ольшевского о кандидатуре московского царевича или самого царя: Moskal podlug niego to osiol ukorowany. Razum go nie dice, bo w nawrocenie jego trudno wierzyc. Smolcnska takze nie odda (Москвич – это осел в коронах. Разум не хочет его, потому что трудно поверить в его обращение. Смоленск тоже не сдадут). (Шуйский. Т. IV. С. 8). Многоречивые послания к царю Нащокина со съезда в Мигновичах приведены Соловьевым в обширных выписках, извлеченных из архивов Государственного и др. (Т. XII. Изд. 1862 г. Гл. I). Что касается Демьяна Многогрешного, то Костомаров в своей «Руине» пытается оправдать его поведение и считает его невинно оклеветанным от неприязненной ему старшины (Вестник Европы. 1879). Но по всем данным, эта невинность его очень сомнительна, хотя он и не успел привести в действие то, чем грозил, и что, по-видимому, замышлял. На избрании Самойловича присутствовало 10 полковников левобережных: переяславский, нежинский, полтавский, миргородский, черниговский, стародубский, прилуцкий, лубенский, гадяцкий. (Киевский полк частью был на правой стороне.) К сему избранию относятся Акты Юж. и Зап. России. Т. 9. № 167, 170, 174–179. По царскому приказу рада должна была происходить, собственно, в Конотопе; но старшины указывали на то, что в окрестностях Конотопа все конские кормы были потравлены, и били челом произвести раду в некотором от него расстоянии. Боярин Ромодановский с московскими ратными людьми вышел из Путивля, а старшина с казаками навстречу ему из Конотопа, и условились остановится в Казачьей Дуброве.

24 Относительно «Книги о вере» см. изданные Н.И. Суботиным «Материалы для истории раскола». Т. VI. С. 148. Чт. Об-ва ист. и древн. 1846. Кн. 3. Анд. Попова «Описание библиотеки Хлудова». № 90. «Житие милостивого мужа Федора Ртищева» в «Др. рос. вивл.». Изд. 2. Ч. 18. О влиянии на Ртищева дяди его Спиридона Потемкина, человека образованного, знавшего греческий и латинский языки, говорит дьякон Федор (Материалы для истории раскола. Т. VI. С. 230). Некоторые неверные сведения Жития Ртищева о Епифании Славинецком исправляет Каптерев в своем сочинении «Патриарх Никон и его противники» (М., 1887), ссылаясь на малороссийские дела в Архиве Мин. ин. дел. Тут же и на основании тех же дел он сообщает сведения о вызове в Москву киевских ученых Арсения Сатановского и Дамаскина Птицкого. О сношениях Никона с константинопольским патриархом Паисием по вопросу об исправлении книг см. священ. П. Николаевского «Новые данные для истории грамоты константинопольского патриарха Паисия к московскому патриарху Никону». Эта ответная грамота на вопросы Никона относится к 1665 г. Привез ее грек Мануил, который исполнял поручения закупать разные товары в Константинополе для царского двора, каковы: драгоценные камни, жемчуг, материи, конская сбруя и т. п. Через него Никон заказывал для себя саккос и митру, стоимостью в 1230 руб. Сношения с Москвой иерусалимских патриархов, современных Алексею I, Паисия, Нектария и Досифея, рассматриваются в монографии Каптерева, помещенной в 43-м выпуске «Православного палестинского общества». СПб., 1895. Из них Нектарий принимал участие в деле Никона и обличении П. Лигарида. О языческих игрищах, суевериях и бесчиниях в церкви см. Акты ист. Т. 3. № 92. Т. 4. № 6. Акты эксп. Т. 3. № 264. Т. 4. № 19, 321, 324, 325, 327. Челобитные государю иконописца Григория из Вязьмы и неизвестного патриарху Иосифу о церковных беспорядках см. приложения к пятому соч. Каптерева (Патриарх Никон и его противники) и Записки Рус. Археол. об-ва. Т. II. С. 394–396. О недовольных учением киевлян и греков см. в том же сочинении Каптерева (с. 139–141), со ссылкой на Арх. Мин. ин. дел. Тут и «Дело по доносу чернеца Саула на бояр Засецкого, Голосова, благовещенского дьячка Константина». С.А. Белокурова «Деяние Московского церковного собора 1649 г.» (Из духовной жизни московского общества XVII века. М., 1903). Этот собор был созван по челобитной патриарха Иосифа и всего Освященного собора на протопопа Стефана Вонифатьева, который со своим кружком (Ртищев, Никон и пр.) резко восстал против беспорядков в церкви и за единогласие. Челобитная напечатана Н.И. Суботиным в «Братском слове» за 1886 г. под № 17. Из нее видно, что Вонифатьев называл патриарха не пастырем, а волком, также и Освященный собор бранил волками-губителями. Но царь принял сторону Вонифатьева, и вторым собором по этому предмету утверждены единогласие и другие постановления о церковном благочинии. О неудовольствии на сии постановления сообщает извет гавриловского попа Ивана на попов Прокопия и Савву, которые говорили: «Заводите-де вы, ханжи, ересь новую, единогласное пение и людей в церкви учите, а мы-де людей преж сего в церкви не учивали, а учивали их в тайне» (Каптерева cit. opus. 137. Гурлянда «Тайный приказ» 76, со ссылкой на Государств, архив.). Об Арсении Греке и ссылке его в Соловецкий монастырь в «Чт. Об-ва любит, духовного просвещения». 1881. Июль. Об Арсении Суханове главные источники: его «Проскинитарий», который был издан в Казани в 1870 г., а потом Палестинским обществом в 1889 г.; затем его «Статейный список» и «Прения с греками о вере», напечатанные С.А. Белокуровым во втором томе его исследования «Арсений Суханов». М., 1894. Первый том этого исследования представляет обстоятельную биографию Суханова с подробным описанием его путешествий в Грецию, на Восток и на Афон и точными сведениями о приобретенных им рукописях, основанным на делах грузинских и греческих Архива Мин. ин. дел. Кроме того, пособиями для данных предметов могут служить: митрополита Макария «История Русской церкви» (Т. 11 и 12. СПб., 1882–1883) и его статья о «Двуперстии с исторической точки зрения» (Братское слово. Т. I. М., 1875), а также Каптерева «Характер отношений России к православному востоку в XVI и XVII столетиях». Для сношений с Грузией «Статейн. список посольства Толочанова в 1659 г.». Древ. рос. вивл. Ч. 5. Также см. ч. 16.

25 Биография Ивана Неронова и документы о нем в изд. Субботина «Братское слово». Год первый. Кн. 1 и 2. М., 1875. «Челобитная нижегородских священников 1636 года в связи с первоначальной деятельностью Ивана Неронова» (К истории борьбы с церковными беспорядками, отголосками язычества и пороками в русском быту XVII века. Чт. Об-ва ист. и древн. 1902. II. Смесь). «Житие протопопа Аввакума, им самим составленное» (Материалы для истории раскола. Т. V). Разумеется, не все в этом житии правдиво и откровенно, и оно требует критического отношения. О столкновении Логгина с муромским воеводой и челобитье муромцев епископу Мисаилу «Братское слово». Год первый. Кн. 1. Воздвиженского «Историческое обозрение Рязанской иерархии». 1820. Записки Павла Алеппского. Первая глава «Винограда Российского» Семена Денисова заключает в себе «Повесть о патриархе Никоне», конечно с раскольничьей точки зрения. А о Павле Коломенском во второй главе сообщается, что он был сослан в Палеостровский монастырь, откуда его «паки к Новгородским странам отвезше, по томлении многом священнаго епископа в срубе огненной смерти предаша». Это сомнительное известие, очевидно, идет от Аввакума (См. Александра Б. «Описание» раскольничьих сочинений. Т. I. С. 124–132. Т. II. С. 47).

26 О личном имуществе Никона, его обличениях, наклонности к роскоши и стяжательности и трех основанных им монастырях. Переписная книга его домовой казны (Временник Об-ва ист. и древн. Кн. 15. Отд. 2); Записки Павла Алеппского; «Указатель Московской ризницы» Саввы; книга записная облачений Никона в рукописи Московской Синодальной библиотеки, на которую ссылается митрополит Макарий (Т. XII. С. 291–296). И. Шушерина «Житие Никона». Письма русских государей. Т. I. «Акты Иверского Святоозерского монастыря» (1582–1706), собранные архимандритом Леонидом. СПб., 1878 (Рус. ист. б-ка. изд. Археогр. ком. Т. 5). ПСЗ. Т. I. № 211 и Записки Рус. отд. Арх. об-ва. Т. 2 (перечислены села, деревни, угодья и пр., состоявшие во владении никоновских монастырей). ПСЗ. Т. II. № 1119 (О вотчинах и угодьях, пожалованных царем Крестному монастырю). Архимандрита Леонида «Историческое описание Воскресенского монастыря». М., 1873. «Жизнь святейшего Никона патриарха Всероссийского». Издание того же монастыря. М., 1879. «История Российской иерархии». Т. IV. «Рай мысленный» (по ссылке митрополита Макария. Т. XII. С. 248–255). Обычай прихожан помещать в церкви свои иконы, ставить перед ними свечи и им исключительно молиться упоминается в Мейерберговом путешествии в Московию (Чт. Об-ва ист. и древн. 1873. 111. Отд. IV). Любопытны «Челобитные патриарху Никону с его собственноручными решениями». Числом 37, в 1657–1663 гг. (Русский архив. 1894. № 3). Почти все они относятся к владениям трех Никоновых монастырей.

О событиях 8—10 июня и последующих затем сообщают: Шушерин. Дворц. разр. Т. III. Перехваченное письмо Никона к цареградскому патриарху Дионисию (Зап. отд. рус. и слав, археологии. Т. II). Н.П. Суботина «Дело патриарха Никона». М., 1862. Это дело, хранящееся в Гос. архиве, изложено митрополитом Макарием в его XII т. и Гюбенетом в его «Историческом исследовании». Ч. I и II. СПб., 1882–1884. С приложением многих подлинных документов. Но вообще нелегко установить подробности этих событий по некоторой сбивчивости и неточности записей в источниках. См. также «Голос или мнение» архимандрита Полоцкого борисоглебского митрополита Игнатия Иевлевича на соборе 1660 г. Он советует прежде всего спросить мнение вселенского, т. е. цареградского, патриарха (Древ. рос. вивл. Ч. 3. С. 374–382).

27 О медных деньгах, фальшивых монетчиках и народном мятеже. СГГ и Д. IV. № 9, 18, 23, 29–33. Акты ист. Т. 4. № 158, 163, 168. Акты эксп. № 90, 93, 110, 126, 129, 144, 147. ПСЗ. Т. I. № 338–344. Котошихин в главе VII, по поводу приказа Большой казны, в котором ведались денежные дворы, дает подробности о серебряных деньгах, переделанных из привезенных ефимков, о фальшивых монетчиках, о бунте 28 июля 1662 г. и последующих казнях. Он говорит, что после отмены медных денег они обменивались в казне: за медный рубль давалось десять денег серебряных. Не есть ли это известие более вероятно, чем сообщение официальной грамоты (СГГ и Д. Т. 4. С. 123), по которой за медный рубль давали две серебряные деньги, т. е. одну копейку. Выходило бы, что сама казна ценила медные деньги во сто раз дешевле серебряных! № 158 Актов ист. представляет подробности, характерные для нравов и уголовного судопроизводства, по поводу наказаний фальшивых монетчиков. Например, кто режет маточники, с них переводит чеканы и деньги делает, тому отсечь левую руку и обе ноги. Кто с чужих маточников чеканы режет и деньги делает, тому отсечь по левой руке и ноге. Кто покупает маточники и чеканы для делания денег, тому отсечь левую руку. Кто украл маточники и чеканы, а денег еще не делал, тому отсечь у левой руке два перста. И т. д. При меньшей степени преступления наказание уменьшается; вместо отсечения членов, например, битье кнутом; при еще меньшем вместо кнута батоги. Пытки разумеются сами собой. Всех статей этой градации 27; но акту недостает конца. Грамота № 18 (в СГГ и Д. Т. 4) от 17 октября 1660 г. хотя о фальшивых деньгах не упоминает, но, очевидно, имеет к ним отношение. По царскому указу торговые люди были допрошены боярами о причинах дороговизны хлеба и других съестных припасов в Москве и о средствах против этой дороговизны. Высшие статьи торговых людей указали на недороды, на излишнее винокурение и пивоварение, на закупщиков и кулаков, которые надбавливают цену. Они советуют отменить кружечные дворы и поварни, стрельцам выдавать хлебное жалованье хлебом, взяв его у патриарших и монастырских волостей, закупщиков, барышников и кулаков отбивать, то есть не допускать на торг и до известного часу не позволять им покупать на стругах и возах. А черные сотни сослались еще на моровое поветрие, от которого уменьшилось число пашенных людей. Поименовали и главных закупщиков (москвича Якова Шустова и коломнянина Михаила Бечевина). Указали еще на корчемство и советовали, чтобы на кружечных дворах было вина понемногу.

По розыску о мятеже 1662 г., однако, ясно, что и дороговизна припасов, и самый мятеж вызваны были по преимуществу упадком медных денег. О том см. любопытные материалы, извлеченные Зерцаловым из Архива Мин. юстиции, изданные им в Чт. Об-ва ист. и древн. (1890 г. Кн. 3) и отдельной брошюрой под заглавием «О мятежах в городе Москве и в селе Коломенском в 1648, 1662 и 1771 гг.». По царскому указу в феврале и апреле 1662 г. окольничий Родион Матвевич Стрешнев и боярин Илья Данилович Милославский с дьяками расспрашивали о дороговизне старост и людей Кадашевской слободы. Те отвечали, что «безмерная дороговь хлебная и соляная и всякий харч учинились не от недороду, а от медных денег». А черные сотни и слободы указали на то, что зарубежные греки медными деньгами скупили большую соболиную казну и серебряные деньги, чем нанесли большой ущерб русским торговым людям, а дороговь чинится от воровских медных денег. То же подтвердили гости, гостиная и суконная сотни; они прибавили, что немецкие торговцы товары свои перестали продавать на медные деньги, а требуют за них серебряных или русских товаров. Для обсуждения мер против бедствия они советовали призвать в Москву из всяких чинов и городов лучших людей по пять человек, отзываясь, что им одним «того великого дела на мере поставить невозможно». Царь, однако, Земского собора по этому делу не созвал. В следующем, 1663 г. вновь спрошенные торговые люди повторили те же самые причины дороговизны и обнищания русских торговцев, т. е. медные деньги. В том же году по счетам приказов отобрано медных денег в Москве и в городах на 1 432 000 руб. Далее приведены акты судебного разбора о мятеже с перечислением участвовавших в нем солдат Шепелева полка и рейтар полков Тарбеева, фон Визина, Билбаса, Полуэктова, Челюсткина и прочих. С солдатами участвовало и несколько офицеров, например князь Крапоткин, Полозов, Грабленой и прочие. Их били кнутом или батогами и сослали.

Несколько солдат пропало из полка Данила Краферта. Из рейтарского полка Христофора Мингауса попало несколько кадомских татар-мусульман, а из полка Томаса Шала несколько свияжских татар. Коноводов казнили по вышепомянутой системе. Например, стрельцу приказа Артамона Матвеева Ногаеву отрубили левую руку, обе ноги и отрезали язык; других наказали отсечением руки или ноги, кнутом и ссылкой. Попалось и несколько церковных дьячков.

Солдаты вместе с гилевщиками выгоняли торговцев из лавок и грозили побить тех, кто не пойдет за ними. В толпу гилевщиков многие попали случайно. Например, к 25 июля из Басманной слободы в Коломенское были наряжены старостой 20 человек тяглецов с именинными пирогами, ради именин царевны Анны Михайловны; да из Огородной слободы наряжено было 8 человек запасных «к подъему с кушаньем для именинного стола царевны», чтобы «подыматься вверх с кушаньем». Что царевна Анна Михайловна была именинница 25 июля, на то есть указание в Дворц. разр. Т. III. С. 817. На эти акты, изданные Зерцаловым, см. рецензию г. Платонова «Нечто о земских сказках 1662 года». «Торговые московские корпорации подавали и сказывали многия сказки о пополнении серебра» (Статьи по русской истории. СПб., 1903. С. 160). Об этих сказках говорит и г. Алексеев в своей статье о Земских соборах (Журнал для всех. 1902). О данных событиях см. также у Мейерберга и в Дневнике Гордона (Ч. 2. Гл. 1). Соловьев (Т. XI. Гл. IV) также дает некоторые подробности о мятеже со ссылкой на Арх. Мин. юст. Столбцы Приказного стола. Относительно семьи московских гостей Шориных имеем любопытную жалованную грамоту 1667 г. Михаилу Федоровичу Шорину за заслуги его предков и его собственные, оказанные у таможенных и кабацких дел, у пятинного сбору, у медвяной и восковой покупки, жалуются разные льготы. Так, судить его может только тот, кому велит государь, присягу в исках могут принимать его люди вместо него самого; он освобождается от военных постоев, подвод и повинностей; за его гостиное бесчестье взимается 50 руб. (Сборник князя Хилкова. № 92. С. 290).

В нашей литературе обыкновенно сравнивают уравнение медных денег с серебряными при Алексее I с ассигнационным банком, устроенным во Франции по проекту Джона Лоу. Но по основной своей идее ассигнации суть векселя на получение звонкой монеты, и упадок их, конечно, зависел от излишних выпусков; тогда как медные деньги по своему назначению не имели размена на серебряную монету, следовательно, не имели главного условия для равноценности с серебряными. А потому их искусственно возвышенная цена никак не могла упрочиться в народном употреблении.

28 Вопросы Стрешнева и ответы Лигарида у Гюббенета в «Историческом исследовании» о деле Никона. Текст их в т. II. Приложение XVI. Те же ответы см. «Обличение на Никона патриарха, написанное для царя Алексея Михайловича», взятое из рукописного раскольничьего сборника XVII в. (Летописи русской литературы и древности. Изд. Тихонравова. Т. V. М., 1863). Содержание книги Никона с возражениями на эти ответы подробнее других изложено у митр. Макария, т. XII. Гюббенет и Макарий о двукратной посылке грека Мелетия ко вселенским патриархам и путешествии двух патриархов в Москву. Царская грамота к турецкому султану о дозволении архиереям прибыть в Москву по церковным делам у Н.А. Гюббенета. Т. II. Прилож. XXXIX. Там же акты о делах бобарыкинском и зюзинском. В Письмах Лазаря Барановича (№ 5) есть любопытное послание к нему Паисия Лигарида (сентябрь 1664 г.), исполненное больших притязаний на эрудицию, светскую и церковную, имеющее наставительный, несколько высокомерный тон.

Здесь между прочим он сетует на то, что Никон царскую библиотеку обратил в запечатанный колодезь и даже «запер книги, присланные со Святой горы» (Подлинник письма латинский. По этому поводу см. в Чт. Об-ва ист. и древн. 1874. № 5, Опись книгам и рукописям, взятым в 1671 г. из Иверского подворья Воскресенского монастыря в Патриаршую ризницу). Переписка Никона с митроп. икон. Афанасием и посланцем иерусалимского патриарха Нектария (Русский архив. 1873. № 9). Вильяма Пальмера The Patriarch and the Tsar. The replies of the humble Nikon by the mercy of god patriarch against the questions of the boyar Simeon Streshneff and the answers of the metropolitan of Gaza Paisius Ligarides. London, 1871. Этот английский перевод ответов Никона на обвинения Стрешнева и Паисия снабжен довольно большим предисловием, в котором переводчик явно становится на сторону Никона. О. Пирлинга «Паисий Лигарид» – дополнительные сведения из римских архивов. (Русская старина. 1902. Февраль).

29 Собор 1666–1667 гг. и суд над Никоном. Главный источник – акты, извлеченные Гюббенетом из архивов и изложенные в его исследовании. Ч. II. СПб., 1884. Деяния собора 1666 г. в Дополн. к Актам ист. Т. 5. № 26 и в «Братском слове». 1876. Кн. 2. Зап. отделения рус. и слав, археол. Т. II. Тут В.И. Ламанским напечатанные некоторые документы из дел Тайного приказа. Акты ист. Т. 4. № 191. ПСЗ. Т. I. № 412 и 442. СГГ и Д. № 27, 34–38, 52, 53. Грамота об осуждении Никона по-гречески в Мос. синод, биб-ке (по каталогу 1823 г. № 9), а по-славянски издана в Древ, рос. вивл. Ч. 3 и в СГГ и Д. Т. 4. № 53. Свиток четырех патриархов Ibid. № 27. И.К. Шушерина «Житие Никона». Паисия Лигарида «История о Соборе на патриарха Никона». Симеона Полоцкого «Сказание о деяниях Московского собора 1666 г.» в извлечениях в «Древ. рос. вивл.». Ч. 6, в I томе ПСЗ. № 397 и в «Материалах для истории раскола». II. «Новые материалы для истории следственного дела над патриариархом Никоном». (Три документа, изданные князем М. Оболенским в Архиве Калачева.) Прибавление к жизнеописанию патриарха Никона. Рига, 1788. Примером тех клевет или небылиц, которые были распускаемы о Никоне его врагами, могут служить известия Рингубера: будто Никона между прочим обвиняли в содомии и в намерении возмутить народ против царя, будто суд, заключая его в монастырь, назначил ему наказание розгами ежедневно после утренней молитвы. А преемник его будто назывался Филарот! (11 и 13).

Весьма любопытное исследование принадлежит Н.И. Суботину «Дело патриарха Никона». По поводу XI тома «Истории России» профессора Соловьева. М., 1862. Это исследование имеет своей задачей защитить Никона от нареканий и его осуждения, так как Соловьев решительно склоняется на сторону его противников. При отчетливом изложении самого дела достоуважаемый автор исследования сумел ясно и талантливо сказать все, что можно, в защиту Никона и критически отнесся к действиям его противников, говоря audiatur et altera pars. Но с какой бы точки зрения ни смотреть на поведение Никона в его распре с царем, источник не может его оправдать, какими бы недостатками и непоследовательностью ни отличались действия его противников. Царь слишком долго терпел отсутствие патриарха и вообще выказал в этом деле много нерешительности и непоследовательности. Бояре обнаружили много вражды к патриарху и пользовались всеми обстоятельствами против него. Тем не менее Никон кругом виноват, и поведение его оправдать невозможно. Если бы он боролся за идею, за церковную власть – другой вопрос; но в его действиях и словах на первом плане почти всегда личные стремления и притязания.

О том, как Алексей Михайлович долго не мог расстаться с патриархом Макарием Антиохийским и все делал ему отпуски и провожания от Москвы до Острова в течение почти недели см. Дворц. разр. Т. III. С. 758–790.

30 «Братское слово». 1875. Кн. 2 (Документы о Неронове и игумне Феоктисте). Кн. 4 (Документы о протопопе Аввакуме, попе Никите, дьяконе Феодоре, попе Лазаре, поддьяке Трофимове, старце Ефреме Потемкине и других. «Протопоп Аввакум как вероучитель и законодатель раскола»). 1876. Кн. 1 (Акты, относ, к собору 1666–1667 гг. Перечень раскольников, судившихся на соборе, изложение их дела и допросов. Деяния Большого Моск, собора 1666–1667 гг. Соч. Семеона Полоцкого). Кн. 2 (Продолжение деяний собора 1666 г. и начало деяний собора 1667 г.). Кн. 3 (Окончание деяний собора 1667 г.). Кн. 4 (Материалы для истории соловецкого мятежа). «Материалы для истории раскола». Изд. Н.И. Суботиным. Т. I. II. III. IV. V. VI (О соловецком мятеже, «Челобитная» попа Никиты, сочинения Лазаря, поддьяка Федора, дьякона Федора, автобиография Аввакума, его челобитные царю и послания разным лицам). Т. IX (Паисия Лигарида опровержение челобитной попа Никиты). Акты экспедиции. Т. IV. № 184 (Наказная память попу Борису Никитину об отправлении богослужения по новоисправленным служебникам, об употреблении просфор с четвероконечным крестом, о единогласном пении и запрещении священникам и церковнослужителям переходить от одной церкви к другой). Поп Никита сам говорит о своем публичном покаянии в челобитной государю, 1667 г. (Чт. Об-ва ист. и древн. 1902. Кн. 2. Смесь). О Симеоне Полоцком: Иерофея Татарского «Симеон Полоцкий. Опыт исследования из истории просвещения и внутренней церковной жизни во вторую половину XVII века». М., 1886. Исследование В. Попова «Симеон Полоцкий как проповедник». М., 1886. Л.Н. Майкова «Симеон Полоцкий» в его «Очерках из истории русской литературы XVII и XVIII столетий». СПб., 1889. О книге «Жезл правления» статья проф. Никольского в «Христианском чтении». 1860. Ч. II. «О напаствовании протопопа Аввакума» и «О заточении дьякона Феодора» (Из раскольничьего сборника XVII в. «Летописи русской литературы и древности», изд. И.С. Тихонравововым. Т. V. М., 1863). Аввакумове Житие боярыни Морозовой в «Материалах

для истории раскола», изд. Н.И. Суботина. Т. VIII. Еще прежде оно было передаваемо И. Забелиным в его книге «Домашний быт русских цариц». Гл. 2 и Тихонравовым в «Русском вестнике». 1865. № 9.

Н.Г. Устрялов «История царствования Петра Великого». Т. II. Примеч. 59 ссылается на П.М. Строева, который в 1820 г. видел в Боровске на городище у острога камень с почти изгладившейся надписью о том, что здесь погребены княгиня Евдокия Прокопьевна Урусова и боярыня Федосья Прокопьевна Морозова. «А сию цку положили на сестрах своих родных боярин Федор Прокопьевич, да окольничий Алексей Прокопьевич Соковнины». Что надпись эта относится к более позднему времени, о том свидетельствует следующее обстоятельство: Федор Соковнин был еще думным дворянином при кончине Алексея Михайловича (Древ. рос. вивл. Изд. 2. XX. «Послужной список бояр, окольничих» и пр. С. 12).

К наиболее важным пособиям по данному предмету относятся: епископа (впослед. митроп.) Макария «История русского раскола». Изд. 2. СПб., 1858. Исследование Щапова «Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием Русской церкви и гражданственности в XVII веке и первой половине XVIII». Казань, 1859. Б. Алексадра «Описание некоторых сочинений, написанных русскими раскольниками». СПб., 1861.

31 О мятеже Разина. Иностранные и притом современные источники: Иоанна Стрюйса Les voyages en Moskovie, en Tartarie, en Perse ect. Lyon, 1682. С рисунками. (Это французский перевод с голландского подлинника, изданного в 1676 г. в Амстердаме. Стрюйс был в Астрахани очевидцем Разина и его казаков.) Relaton des particularites de la rebellion de Stenko Razin. Paris, 1672. (Современный перевод с английского.) Штурц-флейша Stephanus Razin Donicus cosacus perduellis, publicae disquislioni exhibitus praeside Conrado Samuele Schurtzfleisch, respondent J J. Martio. Wittenbergae, 1683. Русские источники: Акты ист. Т. 4. № 202 (Разыскное дело о бунте Разина и его сообщников), № 218, 226 (Розыск об убиении митр. Иосифа). Акты эксп. Т. 4. № 177–186. ПСЗ. Т. I. № 503, 504. СГГ и Д. Т. 4. № 71 (Донесение подьячего Колесникова о взятии Астрахани Разиным), № 72–87, с перерывами. Дополн. к Акт. ист. Т. 6. № 12. Древн. рос. вивл. Ч. 8. Русский архив. 1888. № 1 (Случай в Веневе, где воевода велел ударить в сполошный колокол и объявить «прелестную» отписку Разина). Сборник Хилкова. № 87 (Царская грамота, 1670 г. Октября 12, тамбовским и козловским ратным и жилецким людям о действиях Стеньки Разина с увещанием служить верно царю против изменников). Ал. Попова «История возмущения Стеньки Разина» (Русская беседа. 1857), основанная на актах, извлеченных из Москов. архивов Мин. юстиции и Мин. ин. дел. Акты эти изданы в виде приложения особой книгой под заглавием «Материалы для истории возмущения Стеньки Разина». М., 1857. У Соловьева, кроме того, указано еще на документы, хранящиеся в Архиве Мин. юстиции под № 1567 и 1573, и на известия, случайно включенные в малороссийские дела 1668 г. Москвитянин. 1841. Ежемесяч. сочинения, изд. Академии наук. 1763. Ноябрь. «О бунте Стеньки Разина». Монография Костомарова «Бунт Стеньки Разина». Изд. 2. СПб., 1859. Койэт в гл. 27 повторяет, что причина бунта было желание отомстить за брата, который повешен воеводой во время войны с поляками за самовольный уход из войска. Голландское посольство в 1676 г. видело голову и части четвертованного тела Разина на Болоте, а также голову казненного лже-Симеона. Разин будто бы щадил второго астраханского воеводу князя Семена Львова потому, что в первый приход свой в Астрахань после грабежей в Персии он подружился с Львовым, пил, ел и спал в его доме, и они «назвались меж себя братьями» (История о невинном заточении боярина Матвеева. С. 211, 212). Засечная линия и черта от Волги к Суре была построена в 1648 г. окольничим Богданом Матвеем Хитрово.

32 Акты экспедиции. Т. 4. № 160, 168, 171, 191, 197, 203, 215. Акты ист. Т. 4. № 248. Дополн. к Акт. ист. Т. 5. № 67. Тут многие и любопытные акты об осаде Соловецкого монастыря 1668–1676 гг., о поведении и образе действия последовавших один за другим воевод Волохова, Иевлева и Мещеринова, об их притеснениях и грабежах, подробности о количестве ратных людей, вооружении, запасах и т. и. (Между прочим, упоминаются пищали «скорострельные».) Означенные акты вошли в третий том «Материалов для истории раскола», изданных под редакцией И.И. Суботина, под заглавием «Акты, относящиеся к истории Соловецкого мятежа». М., 1878. Тут впервые появились в печати и местами снабжены комментариями многие документы, каковы: челобитные грамоты, расспросные речи, отписки, наказы, сказки и пр. Они «заимствованы главным образом из свитков Синодальной библиотеки» (см. предисловие). Соловьев (Т. XI. Гл. V. Примеч. 76) сообщает некоторые подробности соловецкой осады на основании Архива Мин. юстиции, столбцов Приказного стола № 1525, 1533 и 2159. Проф. Казанский в своей статье «Кто были виновники соловецкого возмущения?» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1867. Кн. 4) позволил себе упрекать почетного историка в том, что он не делает точных хронологических указаний на эти грамоты и даже «смешал порядок событий». См. также Семена Денисова «История об отцех и страдальцах соловецких». Замечания о мятеже соловецкого архимандрита Макария с 1678 г. (Чт. Об-ва ист. и древн. 1846. Кн. 3). Еще см. «Акты (числом 32), относящиеся к истории Соловецкого бунта» с предисловием Е.В. Барсова (Чт. Об-ва ист. и древн. 1883. Кн. 4. Смесь). Эти акты относятся только к 1674 г. и дают любопытные подробности об осаде монастыря воеводой Мещериновым и о защите его (т. е. монастыря), также о состоянии военного дела в московском отряде (между прочим, сказка огнестрельных мастеров о приготовлении зажигательных снарядов для двух пушек, т. е. мортир), о некоторых вожаках у мятежников, о начальниках царской рати; видим постоянные их жалобы на невыдачу жалованья и корма и т. п. А в Чт.

Об-ва ист. и древн. за 1884 г. (Кн. 1. Смесь) «Дело о пограблении Соловецкого монастыря воеводой Иваном Мещериновым». Здесь любопытные челобитные самого Мещеринова на притеснения, чинимые ему от его преемника князя Владимира Волконского, и роспись имущества, которое он отобрал у Мещеринова. В перечне этого имущества встречаем довольно значительное количество печатных и рукописных книг, взятых с собой из Москвы или приобретенных в Холмогорах и Сумском остроге, – главным образом книги церковные; но есть и лечебные, о ратном строении, Александрии и т. и.

33 Коховского Annal. Polon. Climacter IV. (Страдает неточностью и путаницей фактов.) Приложение III «Падение Каменца». Паска Pamictniki (Подробности о Голомбской конфедерации). Дополн. к Акт. ист. Т. 6. № 64 (о поругании турками христианства при взятии Каменца; тут же царский смотр и приготовления Алексея Михайловича лично выступить в поход против турок; известия о гранатах, которые стали делать сами русские, и о донских казаках). СГГ и Д. Т. 4. № 82–93 (военные действия против турок и крымцев, похвальная грамота Серку, выбор Самойловича правобережным гетманом и пр.). Акты Юж. и Зап. Рос. Т. И. (Здесь часть грамот напечатана вновь.) № 4, 36 и 50 (о возвращении Серка из ссылки), № 5 (любопытные подробности о Запорожской Сечи на устьях Чертомлыка), № 56, 63, 71 (любопытные подробности о взятии Каменца), № 117 (Самойлович, Дорошенко и Серко), № 180 (какой-то майор-иноземец в русском войске при осаде Чигирина «делает нововымышленную стрельбу»: начиняет трехсаженные выдолбленные бревна порохом с разными составами и хочет бросать их в город; от них должен произойти такой тяжелый дух, что осажденные не в состоянии будут тушить огонь, произведенный гранатами. Какой был результат сей нововымышленной стрельбы, неизвестно). Посольства царя к иностранным державам после падения Каменца см.: «Памят. дипл. снош. др. России». Т. IV. Бантыша-Каменского «Обзор внешних сношений России». А. Попова «Русское посольство в Польше в 1673–1677 гг.» СПб., 1854. О Павле Менезия статья Чарыкова в «Историческом вестнике». 1900. Ноябрь и декабрь. У Тейнера в monuments historigues к посольству Менезия относятся № 70–76. В числе пособий можно указать: Цинкейзена Geschichte des Jsmanishen Reiches. V. Шуйского Dzieje Polki. IV. В.Д. Смирнова «Крымское ханство». Д.И. Эварницкого «История запорожских казаков». Т. И. СПб., 1895. Местами не лишено некоторого интереса сочинение И.И. Павлищева «Польская анархия при Яне Казимире и война за Украйну». Часть 3. СПб., 1878.

34 СГГ и Д. Т. 4. № 89, 90, 94, 96, 99 (Переписка о Миуске, лже-Симеоне и Мазепе). Акты Юж. и Зап. России. Т. 11. № 68, 109, 110, 119, 151–184, с перерывами (лже-Симеон и Мазепа). Паска Pamietniki (о Мазепе). Дополн. к Актам ист. Т. 9. № 1. Пособия большей частью те же, что выше. Кроме того, известная диссертация В.О. Эйнгорна «Сношения малороссийского духовенства с московским правительством». Против Паисия Лигарида действовал иерусалимский патриарх Досифей, который вновь подверг его запрещению, обвиняя в тайных сношениях с Римом. Ходатайство царя в 1671 г. о снятии запрещения на сей раз не имело успеха. Приезжий в Москву грек Спафарий поддерживал эти обвинения. Влияние хитрого Лигарида на царя ослабело. В 1673 г. он был отпущен на восток; по совету, присланному из Константинополя придворным переводчиком греком Панагиоритом, решено не выпускать Паисия из пределов московских. По наказу государя киевские воеводы задержали его и водворили в Софийском монастыре. Дополн. к Актам ист. Т. 6. № 47, 54. Н.Ф. Каптерева «Характер отношений России к православному Востоку в XVI–XVII столетиях» М., 1885. Прилож. № 5. Далее обратим внимание на следующий факт. Обыкновенно историки Малороссии вообще и Запорожья в частности (в том числе помянутые в предыдущем примечании) повторяют рассказ Величка (Т. II. С. 358–364) о посылке султаном осенью 1675 г. 15 000 янычар в Крым для того, чтобы, соединясь с татарами, они зимой напали на Запорожскую Сечь и разорили бы ее вконец. С этими янычарами соединились и 40 000 татар. Хан будто бы действительно предпринял поход. Ночью, пользуясь сном пьяного Запорожского Войска, янычары незаметно проникли в средину сечи; но тут случайно были открыты одним запорожцем, выглянувшим в окно. Он разбудил сечевиков; а последние открыли из окон такой огонь, что янычары большей частью пали, и только немногие спаслись бегством. Но весь этот рассказ, не подтверждаемый никакими другими источниками, так фантастичен, что его можно смело отнести к тем невероятным известиям, которыми изобилует летопись Величка.

35 Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 52, 80, 92–98, в № 52 любопытны следующие подробности. В 1647 г. Шелковник из Охотского острога послал в Якутск промышленного человека Федулку Абакумова с отпиской и просьбой о присылке подкрепления. Когда Абакумов с товарищами стоял станом на вершине реки Маи, к ним подошли тунгусы со своим князцем Ковырею, которого два сына находились атаманами в русских острогах. Не понимая их языка, Абакумов подумал, что Ковыря хочет его убить; выстрелил из пищали и положил князца на месте. Раздраженные тем, дети и родственники последнего возмутились вместе с некоторыми родами, напали на русских людей, занимавшихся соболиным промыслом на реке Мае, и убили из них одиннадцать человек. А сын Ковыри Турченей, сидевший атаманом в Якутском остроге, потребовал от воевод, чтобы они выдали Федулку Абакумова их родственникам для казни. Воевода Пушкин с товарищи подверг его пытке и, посадив в тюрьму, донес о том царю и спрашивал, как ему поступить. От царя получилась грамота, в которой подтверждалось, чтобы туземцев приводили под царскую высокую руку лаской и приветом. Федулку велено, наказав нещадно кнутом на козле в присутствии Турченея, опять посадить в тюрьму до указу, а в выдаче его отказать, сославшись на то, что это гуляющий, не служилый человек, который убил Ковырю по ошибке, и что тунгусы уже самовольно отомстили, убив 11 русских промышленников. Та же грамота предписывала послать служилых людей на Охту «в прибавку». Очевидно, убийство Ковыри вызвало немалое волнение и на некоторое время обострило отношения местных тунгусов к русским.

О походах М. Стадухина и других опытовщиков на северо-востоке. Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 4, 24, 56 и 57. Т. 4. № 2, 4–7, 47. В № 7 отписка Дежнева якутскому воеводе о походе на р. Анадырь. Словцева «Историческое обозрение Сибири». 1838. Т. 1. № 103. Он возражает против того, чтобы Дежнев плавал в Беринговом проливе. Но Крижанич в своей Historia de Siberia положительно говорит, что при Алексее Михайловиче убедились в соединении Ледовитого моря с Восточным океаном. О походе Пущина на юкагиров и ламутов Акты ист. Т. 4. № 219. Вас. Колесникова – на Ангару и Байкал. Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 15. О походах Пояркова и других в Забайкалье и на Амур Ibid. № 12, 26, 37, 93, 112 и ИЗ. В № 97 (с. 349) служилые люди, ходившие со Стадухиным за Колыму-реку, говорят: «А лежит тут на берегу заморская кость многая, мочно-де той кости погрузить многие суды». Походы Хабарова и Степанова: Акты ист. Т. 4. № 31. Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 72, 99, 100–103, 122. Т. 4. № 8, 12, 31, 53, 64 и 66 (о гибели Степанова, о Пашкове, Толбузине). Т. 5. № 5 (отписка енисейского воеводы Голохвостова нерчинскому воеводе Толбузину о посылке ему 60 стрельцов и казаков в 1665 г. Тут упоминаются острожки в Даурии: Нерчинский, Иргенский и Теленбинский), 8 и 38 (о построении Селенгинского острога в 1665–1666 гг. и досмотре его в 1667 г.). По поводу событий или их последовательности в актах встречается некоторая сбивчивость. Так, по одному известию Ерофей Хабаров в первый поход имел бой с даурами и тогда же занял Албазин (1650 г.), где и оставил 50 человек, которые «все прожили до его Ярофея здоровья», т. е. до его возвращения (Акты ист. Т. 4. № 31). А по другому акту (Дополн. Т. 3. № 72) он в этот поход нашел все улусы пустыни; о занятии же Албазина ничего не говорится. В № 22 (Дополн. Т. 6) Албазин назван «Лавкаемым острожком». В путешествии Спафария Албазинский острог назван «Лавкаемым городком». В обширном наказе 1651 г. от Сибирского приказа посланному на воеводство в Даурскую землю Афанасию Пашкову Албазин упоминается в числе Лавкаемых улусов. Пашкову, между прочим, предписывается послать людей на р. Шингал к царям Богдойскому Андрикану и Никонскому (Японскому?) склонять их, чтобы они «поискали его великого государя милости и жалованья» (Рус. ист. б-ка. Т. XV). О падении китайской династии Мингов и водворении Маньчжурской династии в Пекине есть известия, впрочем довольно сбивчивые, в «Описании Сибирского царства», составленном в конце XVII в. (Сборник А.А. Титова «Сибирь в XVII веке». С. 93.) Тут первый маньчжурский император назван «богдохан Маха», который прежде был «богдуйским князцем». О Гантимире-улане Акты ист. Т. 4. № 31 и Дополн. Т. 6. № 6 (в последнем номере также о действиях Никифора Черниговского против дауров и дючеров, о посылке в Китай Милованова с товарищи и перевод богдыхановой грамоты царю Алексею). О путешествии Байкова в Китай Акты ист. Т. 4. № 75. Н.П. Сахарова «Сказания русского народа». Т. II и Спасского «Сибирский вестник». 1820. О бесчестии сестры Черниговского и его мщении упоминает Крижанич в своей «Истории Сибири» (помянутый Сборник А.А. Титова. С. 213). А вообще о корыстолюбии, насиловании женщин и убиении за то Обухова Черниговским с товарищи в Дополн. VIII. № 73.

Такой же пример взяточника и блудника-насильника представляет нерчинский приказчик Павел Шульгин в конце Алексеева царствования. Служилые люди нерчинских острогов подали на него жалобу царю в следующих его деяниях. Во-первых, имущество служилых людей, оставшееся после умерших или убитых на ясачном сбору, он присваивает себе. Во-вторых, с одних бурятских князцов брал взятки и отпускал их аманатов, после чего они ушли в Монголию, отогнав казенные и казачьи табуны; а к другим бурятским родам, именно Абахая Шуленги и Тураки, подсылал тунгусов, чтобы отогнать у них табуны. «Да у него ж Абахая Шуленги сидит в Нерчинском сын в аманатах и с женой Гуланкаем, и он Павел ту аманатскую жену, а его Абахаева сноху своим насильством емлет к себе на постелю силно, по многое время, и в бане с нею парится, и та аманатская жена твоему государеву посланнику Николаю Спафарии в том его Павлове блудном насильстве извещала и во всем мире всяким чином людей являла». По этой причине Абахай со всем своим родом отъехал от острогу и отогнал государевы и казачьи табуны. Далее Павел Шульгин обвинялся в том, что из казенных хлебных запасов курил вино и варил пиво на продажу, отчего хлеб очень вздорожал в Нерчинске и служилые люди терпят голод. Люди Шульгина «зернь держали», т. е. запрещенную азартную игру. Не довольствуясь аманатской женой, он еще «имал трех казачьих ясырей (пленников)» в съезжую избу, а отсюда брал их к себе на ночь, «и после себя тех ясырей отдавал людям своим на поругание». Служилых людей он «бьет кнутьем, и батогами безвинно; взяв в руку по пяти или по шести батогов, приказывает бить нагих по спине, по брюху, по бокам и по стегнам» и т. д. Этого ужасного человека нерчинские служилые люди сами отставили от начальства, а на место его выбрали до государева указу сына боярского Лоншакова и казачьего десятника Астраханцева; о подтверждении их выбора они и бьют челом государю (Дополн. к Ак. ист. Т. 7. № 75). По донесению сего Шульгина незадолго до его смещения в 1675 г. часть ясачных тунгусов, уведенных мунгалами, потом воротилась в Даурию в русское подданство (Акты ист. Т. 4. № 25). В том же 1675 г. видим примеры того, что сами дауры, вследствие китайских притеснений, просились в русское подданство. Чтобы оборонить их от китайцев, албазинский приказчик Михаил Черниговский (преемник и родственник Никифора?) с 300 служилыми людьми самовольно предпринимал поход или «чинил поиск» над китайскими людьми на Гань-реку (Дополн. Т. 6. № 133). О построении Черниговским Албазинского острога упоминает путешествие Спафария (№ 133).

О Спафарии и его посольстве в Китай. Акты ист. Т. 6. № 251. Дополн. Т. VI. № 54 (Дело об отпуске из Москвы в Палестину Паисия Лигарида, которому преемником в качестве греческого и латинского переводчика является Спафарий и занимает его помещение на Симоновском подворье). Т. 7. № 67 (Акты, относ, к его путешествию в Китай). П. Сырку «Николай Спафарий до его приезда в Россию» (Зап. Вост. отд. Археолог, об-ва. Т. III. Вып. 3. СПб., 1889). И.Н. Михайловского: «Очерк жизни и службы Николая Спафария в России». Киев, 1895, и «Важнейшие труды Николая Спафария (1672–1677). Киев, 1897. Ю.В. Арсеньева: «О сношениях молдавского господаря Стефана Георгия с Москвою» (Русский архив. 1896. № II); «Путешествие через Сибирь Николая Спафария в 1675 г.». Дорожный его дневник с введением и примечаниями Ю.В. Арсеньева. СПб., 1882. Его же «Новые данные о службе Н. Спафария в России (1671–1708 гг.) (Чт. Об-ва ист. и древн. 1900. Кн. 4). Относительно тунгусского владетельного князя Гантимура см. Ю.В. Арсеньева «Род княжей Гантимуровых» (Московские ведомости. 1904. № 130), со ссылками на Д.Н. Бантыш-Каменского «Дипломатический сборник дел между Россией и Китаем», изданный В.М. Флоринским (Казань, 1882). Спафарий в Нерчинске виделся с Гантимуром и изображает его храбрым богатырем. Пособием для данной эпохи могут служить еще: Щукина «Подвиг русских на Амуре в XVII веке» (Сын Отечества. 1848. № 9). Н. Оглоблина: «Семен Дежнев». СПб., 1900, «Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1900. Кн. 3) и «Восточно-Сибирские полярные мореходы XVII в.» (ЖМНПр. 1903. Май). В последней статье на основании архивного материала г. Оглоблин сообщает о неизвестных и малоизвестных мореходах середины XVII в., всего о девяти лицах, каковы: известный Михаил Стадухин, потом Иван Ребров, Василий Бугор, Елисей Буза, Иван Ерастов, Прок. Брагин, Иван Беляна, Василий Власьев и Юрий Селиверстов. Между прочим, сообщаются сведения о «группе якутских служилых людей, бросивших государеву службу и бежавших по р. Лене и на море в качестве гуляющих людей» в 1647 г. Сибирский приказ отнесся к ним мягко из опасения «раздражить грозными репрессалиями служилых людей далеких окрайн». Любопытны указания на князцов якутских, юкагирских, алазейских, которых русские служилые люди должны были смирять оружием и принуждать к уплате ясака.

36 О калмыках. Акты ист. Т. 4. № 72, 131 и 252. Дополнения к Актам ист. Т. 3. № 85 и 90. Т. 4. № 71, 124, 132 и 145. Т. 5. № 4, 24, 33, 49, 71 и 92. Т. 6. № 9, 84, 93 и 126. Тут из акта № 84 видно, что мелкие калмыцкие тайши отъезжали со своими улусами одни в Крым, другие к киргизам, третьи к джунгарам или к китайцам, вследствие междоусобий и теснимые большими тайшами. В числе последних упоминается Дундук-тайша, внук Далая, сын Кашак Батыма, кочевавший между Ишимом и Вагаем и бывший в состоянии выставить на службу государю до 3000 конников. Любопытно, что кошоуцкий Далай Абаши-тайша, «он же Баян Абагай» (в Юго-Западной Сибири), никуда не отъехал потому, что со всеми в мире и посылает «Ючюрте хану и иным большим тайшам от себя, что которому надобно», а сам ни на кого не нападает. «Да у него ж родятся в улусе коровы, а у них коневьи хвосты (яки?), да и в Тобольске де такие коровы для почести в подарках к начальникам присылываны». Дворц. разр. Т. III. С. 468 (упоминание о присяге калмыков в 1655 г.). ПСР. I. № 316 и 540 (присяга Бунчука и Аюкая-тайшей). О сношениях с Алтын-ханом, с черными и белыми калмыками в 1609 г. см. Рус. ист. б-ки т. II. № 84 и 85. Сборник князя Хилкова. № 84. «Статейный список посольства Степана Бобарыкина в Мугальскую землю». Он был в услугах Лобзяна Саина-контайши, а от него ездил в верхние киргизы к князцу Баку с товарищи.

37 О бое черкесского князя Муцала, донских казаков и московских людей с крымцами и ногаями в 1646 г. Акты Мос. гос-ва. Т. II. С. 174. О походе Каспулата Муцаловича с Серком, донцами и калмыками СГГ и Д. Т. 4. № 100. О подданстве грузинских владетелей ПСЗ. Т. I. № 98, 244, 568. Г.К. Котошихин. С. 21. Грамота молдав. воевод Стефану по поводу его подданства в ПСЗ. Т. I. № 180. Оборонительные линии, построение новых городов, укрепление прежних, татарские набеги и отношения: Акты эксп. Т. 4. № 16. Акты ист. Т. 4. № 52, 80, 206, 216. Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 64. Т. 9. № 219, 220, 258–303. Акты Юж. и Зап. Рос. Т. 8. 273. ПСЗ. Т. I. № 48, 49, 479, 518. Дворц. разр. Т. III. С. 22, 91 и след. Котошихин. 45 и 55. СГГ и Д. Т. 4. № 100, 102. Относительно малороссийских поселений: Акты, сообщенные В.И. Холмогоровым в Чт. Об-ва ист. и древн. 1885. Кн. 2. Акты Юж. и Зап. России. Т. 3 и 11. Летописи Грабянки и Самовидца. Записки Одес. Об-ва ист. и древн. Т. I. С. 352. Де-Пуле «Материалы для истории Воронежской губернии». Воронеж, 1861. Д.И. Багалея «Материалы для истории колонизации и быта степной окрайны Московского государства». Харьков, 1886. Его же «Очерки из истории колонизации и быта степных окраин Московского государства». М., 1887. Германа «Постепенное распространение однодворческого населения в Воронежской губернии» (Записки Геогр. об-ва. Кн. XII). Преосв. Филарета «Историко-статистическое описание Харьковского епископства». Т. III. и IV. В.Д. Смирнова «Крымское ханство». СПб., 1887. На вопрос, какой держаться системы против Крымской орды, наступательной или оборонительной, обратил внимание Юрий Крижанич «Русское государство в половине XVII столетия» (Изд. 1859 г. Под редакцией Бессонова). Он довольно основательно доказывает преимущества системы наступательной, советует во что бы ни стало утвердиться в Крыму и даже увлекается идеей перенести туда русскую столицу. Д.И. Багалей, разбирая его суждения (с. 277–283 помянутых «Очерков»), относится к ним вполне сочувственно. Со своей стороны я отчасти разделяю это мнение. А что касается потом двух неудачных походов князя В.В. Голицына, то они не доказывают противного; ибо были плохо организованы и еще хуже выполнены.

38 Мейерберг. Гордона Tagebuch. Древ. рос. вивл. Ч. 8 (Отзыв Чемоданова о русском войске). Котошихин. Гл. IX (О воинских сборах). Арцыбашева «Повествование о России». Т. III. С. 92. Примеч. 567 (об отправке И.Д. Милославского в 1646 г. в Голландию с поручением пригласить мастеров железного дела, опытных капитанов и солдат 20 человек «добрых самых ученых». Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 49 (1649). Здесь помещена роспись иноземцам офицерам и солдатам, которые посланы в Заонежские погосты с полковниками Гамолтовым (Гамильтоном) и Кормихелем для обучения солдатскому строю «по смотру» боярина И.Д. Милославского. Полковник Александр Гамолтов «поместный», т. е. наделенный землей; а у него «кормовые» (т. е. состоящие на жалованье) майор Корнелиус Фролшос, капитаны Михайло Лицкон, Роберт Еллет, Яков Реттих, Индрик Андерсон, Еремей Фалентинов сын Росформ, поручики Андрей Нилсон, Лоренц Иверт, Анц Вульф и т. д., прапорщики Федор Буш, Лаврентий Кельдеман и прочие. Между прочим, встречаются и русские имена: кормовой поручик Олферий Алабышев и «поместные рядовые иноземцы» Степан Алабышев и Василий Плаксин. Далее следуют полковой лекарь Венден Дохрут (Дохтур?), полковой квартирмейстер, писарь, сержанты, капралы и рядовые. В том же роде роспись офицеров и солдат полку Мунго Кормихеля. Вместо капралов тут каптенармусы, кроме того, профосы. Отсюда видим, что почти все иностранные названия наших военных чинов и разрядов уже тогда существовали. Обоим полкам кормовых денег на полгода вместе с конским кормом назначено по памятям Иноземского приказа из Большого приходу 3051 рубль 14 алтын 4 деньги. Ibid. № 65 (того же 1649 г.). Наказ воеводе Иванису Кайсарову о ведении крестьянами Сумерской и Старопольской волостей Старорусского уезда, обращенными в оседлых солдат, а потому освобожденными от платежа даней и оброков. Следовательно, вот к какому времени восходит начало старорусских военных населений, тогда лежавших близ пограничья со Шведским королевством. Тут и роспись иноземных офицеров-инструкторов. Дополн. Т. 4. № 49 (в 1658 г. Милославский пишет полковнику Францу Траферту, отправленному в Голландию, о приискании хороших инженеров на службу его царского величества), № 128 (Приказ 1663 г. томским воеводам прибрать 200 рейтаров, для обучения которых посылается из Москвы полковник Яган Фандергейден с его сыном, зятем и двоюродным братом; последние в качестве поручиков. Полковнику положено жалованья по 45 руб. в месяц, да прибавочного по 25 алтын на рубль, конского корму на шесть месяцев на пять лошадей по 20 алтын в месяц на лошадь; а поручикам на два месяца на две лошади по 20 алтын на лошадь; на подъем полковнику 50 руб., а поручикам по 12 руб.). Сборник князя Хилкова № 86 (1668 г. Грамота из разряда стольнику и воеводе Змееву в Тамбов о наборе людей в драгуны и обучении их строю), 90 (1670 г. Челобитная генерала Бовмана об увольнении его и отпуске в Данию и выписка об его службе и повышении чинами). О приезде Лефорта в Россию см. Дополн. к Актам ист. Т. 9. № 40 и Устрялова «История царствования Петра Великого». Глава I.

«Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы, собранные трудами Ивана Забелина». Издание Московской городской думы. Ч. I. 1884. Тут между прочим (с. 1228–1238) изложен материал о большом царском смотре 1664 г., извлеченный из записок приказа Тайных дел, хранящихся в Архиве Мин. ин. дел. Подобный же царский смотр в 1670 г. во время бунта Стеньки Разина слегка описывает Рейтенфельс; но, очевидно, преувеличивает. «В течение 8 дней, – говорит он, – царь осматривал собранных под стенами Москвы 60 000 (?) дворян; за каждым начальником вели под уздцы несколько верховых лошадей, до того обремененных покрывалами и украшениями из серебра, золота и драгоценных камней, что от этой тяжести оне едва двигались (?)». О царском смотре обученных иностранными офицерами 1200 человек пехоты у Гордона. Т. I. С. 339. Что крылатый отряд конницы состоял именно из царских сокольников, о том см. Дополн. к Актам ист. Т. 6. № 64. С. 256. Датский резидент Магнус Гей (Гоэ), смотревший на богато убранную конницу спальников, стольников, дворян, сокольников, конюхов, заметил, что крылья у сокольников устроены по образцу польскому, только люди еще богаче убраны. Пристрастный и малоосновательный Рингубер говорит (с. 11), что русская конница плоха, а пехота хороша, но что без немецкой команды она будто бы неохотно сражается, а под предводительством немецких офицеров, мол, идет в огонь и в воду. О крылатых всадниках и конных пажах у Таннера и фан Кленка. А.П. Карцева «Военноисторический обзор Северной войны». Карцев указывает на то, что в 1647 г. был издан в Москве в переводе с немецкого военный устав «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей», с чертежами построений и движений. Но этот устав, первоначально сочиненный еще при Карле V, был очень сложен и неудобен; притом он уже устарел после преобразований, совершенных Густавом Адольфом. Он заключал в себе, между прочим, построение терций, как они употреблялись Тиллием и Валленштейном, в виде штерншанцев, тональных фронтов и прочих фигур, имевших целью усиление огня пехоты. Несколько страниц о московской военной системе XVII в. см. в сочинении генерала П.А. Гейсмана «Генеральный штаб». СПб., 1903.

О корабле «Орел» Дополн. к Актам ист. Т. 5. № 46 и 47 (Обширные выписки из дел о построении флота в Деднове, контракты с голландскими мастерами, о жалованье и кормовых деньгах мастерам и прочее. Любопытно, что в Амстердаме несколько мастеров, получив задатки от Бутлера, обманули его и скрылись.) О сожжении «Орла» Разиным сообщает Стрюйс. Берх (Т. 1. С. 251), на основании Стрюйса, называет капитаном корабля не Бутлера, а Бухговена. Но из помянутых выписок видно, что иноземцы полковник Корнелиус фан Буковен вместе с полуполковником Яковом Старком, как знающие корабельное дело, были командированы из Москвы для надзора и руководства за строением и вооружением кораблей. Когда строилась означенная флотилия, в декабре 1668 г. какой-то капитан подал правительству проект о построении для Каспийского моря еще судна наподобие каторги с веслами. Проект был изложен по-русски переводчиком Посольского приказа Андреем Виниусом. Сей последний присоединил еще от себя проект о построении многих каторг, доказывая их пользу и преимущества в сравнении с кораблями: они мельче сидят и лучше могут ходить по Волге, а на море легче противостоят бурям, от которых разбился голштинский корабль; гребцами предлагал посадить пленных и преступников скованных, как это делается в других землях (Дополн. Т. 5. № 80). Берх говорил, что в Модель-камере видел модель 32-весельной галеры, сделанной в 1670 г. Отсюда можно заключить, что проекты капитана и Виниуса не остались без результата и что были какие-то попытки или намерения для построения таких судов. Но, вероятно, они оставлены после разинского погрома флотилии. Пособие: брошюра проф. Д.В. Цветаева «Основание русского флота». СПб., 1896. Относительно учреждения почты см. СГГ и Д. Т. 4. № 64, 166, 171, 210. Арцыбашев. Кн. 6. Примеч. 932. Берх. Т. 1. С. 237, 238. Л. Фабрициуса «Почта и народное хозяйство в России» в XVII столетии. СПб., 1864. Об учреждении временной почты в 1672 г. от Москвы до малороссийских городов на Калугу, Лихвин, Белёв, Карачев, Глухов, Путивль, Конотоп в Акты Юж. и Зап. России. Т. 9. № 169.

39 ПСЗ. Т. I. № 80 (Грамота любчан о торговле с Россией), № 107 и 122 (Таможенная и уставная грамоты 1653–1654 гг.), № 392 (О посылке рудознатцев князей Милорадовых на Кевроль и Мезень для отыскания серебряной руды в 1666 г.), № 408 (Повоторговый устав), 409, 460 (Договор с Армянской компанией и его бесплодность). СГГ и Д. Т. 4. № 55, 56 и 81. Арцыбашев. Примеч. 965–968. Акты ист. Т. 4. № 7 (открытие медной руды в Верхотурском уезде сыновьями верхотурского воеводы Макс. Фед. Стрешнева. 1645 г.), № 221 (о посылке майора Мамкеева в Холмогорский уезд для отыскания серебряной руды в 1671 г.), № 63 и 138 (меры относительно виноделия на Тереке и в Астрахани). Дополн. к Актам ист. Т. 5. № 10 (медноплавилыцик Тумашев, открывший руды и драгоценные камни в Верхотурском и Тобольском уездах и Невьянский завод. 1666–1670 гг.), № 9, 77 и 85 (1665–1668 гг. Грамоты Филимону Акеме и Петру Марселису на железные заводы с определением цен на их продукты и дозволением послать в Швецию для найма мастеров). См. также Коллинса (о голландцах, отбивавших торговлю у англичан), Кильбургера о русской торговле (Buschin’s Magazin. III), Бантыш-Каменского «Обзор внешних сношений». Ч. I. 181–183 (голландские дела), Кранихфельда «Взгляд на финансовую систему и финансовые учреждения Петра Великого», Осокина «Внутренние таможенные пошлины в России».

40 «Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными». Т. III и IV (Сношения с Габсбургами. В конце IV тома миссии майора Менезиуса и стольника Потемкина). Дворцовые разряды. Т. III. Котошихин. Гл. II–V. ПСЗ. Т. I. № 596 и 610. Древ. рос. вивл. Ч. 4 и 16 (Статейные списки посольств Потемкина, Лихачёва, Милославского, Прозоровского, Байкова). Акты ист. Т. 4. № 2 и 68 (пересылки с Персией). Бантыш-Каменского «Обзор внешних сношений России». М., 1894–1902. Ч. I (Австрия, Англия, Венгрия, Голландия, Дания, Испания), II (Курляндия, Лифляндия, Эстляндия, Финляндия, Польша и Португалия), IV (Пруссия, Франция и Швеция). Дополн. к Актам ист. Т. 4. № 138 (Акты, относящиеся до сношений со Швецией). А. Попова «Русское посольство в Польше в 1673–1677 гг.». СПб., 1854. Кн. Эммануила Голицына La Russie du XVII siecle dans ses rapports avec 1’Europe occidentale. Recit du voyage de Pierre Potemkin, envoye en embassade par le tsar Alexis Mikhailowitch a Philippe IV d’Eshagne et a Louis XIV en 1668. Paris, 1855. А. Лодыженского «Посольство в Англию князя Прозоровского, дворянина Желябужского и дьяка Давыдова в 1662 г.». СПб., 1880. О миссии Павла Менезия в Вене, Венеции и Риме у Тейнера Monuments historigues, extraits des archives du Vatican et de Naples. Rome, 1859. № XLII, XLVI–XLIX. Проф. Гурлянда «Иван Гебдон, комиссариус и резидент». Ярославль, 1903. Обозрение политических сношений с Бухарой и с приложением самих актов в Сборнике кн. Хилкова в конце. Относительно мнимых избраний на польский престол Ивана IV и Федора Иоанновича, царя Алексея и его сыновей есть тенденциозно составленный сборник документов, извлеченных А. Малиновским из Арх. Мин. ин. дел. под заглавием «Исторические доказательства о давнем желании польского народа присоединиться к России» (Труды и летоп. Об-ва ист. и древн. Ч. 6).

Важнейшие описания иностранных посольств в России. Августина Мейерберга. Jter in Moscoviam Augustini liberi baronis de Mayerberg otc., без обозначения места и времени издания. Переиздана, но не вполне, при библиотеке Залусского в Colltctio Magna история, писателей для Польши и Литвы. Varsaviae, Anno MDCLXI. Немецкое его издание у Вихмана Sammlung kleiner Schriften zur alten Geschichte und Kenntniss des Russisches. Bd. I. По-русски содержание передано у Аделунга «Барон Мейерберг и путешествие его по России». СПб., 1827. С атласом рисунков. Атлас этот хранится в королевской Дрезденской библиотеке. (Он переиздан А. Сувориным. СПб., 1903.) Мейерберг более известен во французском переводе, который издан в Лейдене в 1668 г., а переиздан в Париже в 1858 г. в Bibliotheque Russe et Polonaise. О посольстве Боттони и Гусмана латинский текст принадлежит Лизеку, который был секретарем сего посольства: Relatio eorum, quae circa sacr. Caesareae Maiest. ad Maqnum Czarum etc. Salisburgi. 1676. Главная часть его в русском переводе Тарнавл Боричевского помещена в ЖМНПр. (1837. Ноябрь) с оглавлением: «Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора Римского Леопольда к великому царю Московскому Алексею Михайловичу в 1675 году». По Бантыш-Каменскому (Т. I. С. 25), сие посольство сопровождал врач Лаврентий Рингубер, родом саксонец, находившийся незадолго в русской службе и в качестве переводчика сопровождавший Менезиуса в Вену и Венецию; о чем он упоминает в своих письмах – отчетах к саксонскому курфюрсту. См. берлинское издание 1883. О посольстве Карлейля A Relation of three ambassadies from his sakred Majestic II to the great duke of Moscovie, theking of Sweden and the king of Denmark. London, 1669. Французский перевод (La relation des trois ambassades etc.) издан в Амстердаме в 1670 г. Немецкий перевод издан в 1701 г. во Франкфурте и Лейдене. Аделунга о нем в Kritisch-Literarisch Uebersicht der Reisenden in Rusland bis 1700. St. Petrsb. und Leipzig, 1846. Исследование о нем в «Отеч. записках». 1855. Ноябрь и 1856. Апрель. По выводу автора исследования этот труд принадлежит некоему Гюи Минеж, состоявшему в посольской свите. О въезде Карлейля в Москву у Гордона. Т. I. С. 340–341. Далее (с. 364 и след.) у него сообщается о посылке самого Гордона в 1666 г. в Англию к Карлу II с письмом от царя. Описание голландского посольства Конрада фан Кленка (1675–1676) издано в Амстердаме в 1677 г. под заглавием: Historisch Verchael of Beschrjving van de Voyagee gedaen onder de suite van den Heere Koenrad van Klenk exraordinaris Ambassadeur etc. Автор сего сочинения есть один из дворян, состоявших в свите посла, по имени Койэт. Оно издано Археограф, комиссией с голландским текстом и русским переводом А.М. Ловягина, под заглавием «Посольство Кунрада фан Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу». СПб., 1900. Это издание обогащено извлечениями из официальных донесений и писем самого фан Кленка, разысканных в нидерландских и русских архивах; а также снабжено большим введением, примечаниями и указателем того же г. Ловягина. Пребывание в России Скульветта, посла бранденбургского курфюрста, в 1673 г. см. в Магазине Бюшинга Beschreibung der zweiten Gesandschaft, welche Joachim Scultetus etc. nach Rusland angetreten. 1702. Отрывки из него, именно о въезде в Новгород, приведены у А.П. Барсукова «Род Шереметевых». Т. VIII. Гл. 3. О шведском посольстве 1674 г. любопытны заметки Эрика Пальмквиста. Будучи по своей специальности инженером, он замешался в посольскую свиту в качестве шпиона по преимуществу. Поэтому его наблюдения главным образом касаются русских дорог, крепостей, гарнизонов, вообще имеют географическое и статистическое содержание. Они снабжены атласом рисунков и чертежей. Русский перевод его в Москов. архиве Мин. ин. дел. и пока в рукописи. См. отчет об этом сочинении Ю. Готье в «Археология, известиях» Моск. Археол. об-ва. 1899. № 3–5. Кроме того, в Трудах Тверской ученой архивной комиссии доклады ее членов: Рубцева «Тверь в 1674 г. по Пальмквисту» и Линдермана «Разбор сведений, сообщаемых Пальмквистом о Торжке». Проф. Форстена «Сношения Швеции с Россией в царствование Христины» (ЖМНПр. 1891. Июнь). Того же Форстена «Датские дипломаты при московском дворе во второй половине XVIII века» (Ibid. 1904. Сентябрь и след.). Тут приведены любопытные письма и донесения датскому королю Христиану V от его резидента в Москве Гоэ (1672–1676 гг.). По желанию короля он сильно интриговал и хлопотал возбудить русских к войне со шведами, даже прибегал к подкупам, льстил и делал подарки «канцлеру», как он называет А.С. Матвеева; а так как сей последний не поддавался, то резидент часто бранит его, обвиняет в жадности, продажности и лени. Об его подарках Матвеев доносил царю и, недовольный иностранными интригами, высказывался вообще против пребывания резидентов в Москве. К посольским известиям о России можно присоединить и некоторые другие записки иностранцев, относящиеся ко времени царя Алексея I. Таковы английского врача при московском дворе Самуила Коллинса The present state of Russia. London, 1667. По-русски переведено Петр. Киреевским и помещено в Чт. Об-ва ист. и древн. (М., 1846. Кн. 1) под заглавием: «Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу». Он очень хвалил Ордина-Нащокина; но, очевидно, потому, что тот был большим и «единственным» сторонником англичан и противником голландцев. Далее: Рейтенфельса De rebus moscoviticis ad serenissimum Magnum Hetruriae Ducem Cosmum Tertium. Patavii, 1680. В извлечениях русский перевод Тарнава-Боричевского помещен в ЖМНПр. 1839. Июль. Книга посвящена тосканскому герцогу Козимо III Медичи; поэтому полагают, будто автор был от него послан в Москву в 1670 г. Но он был родом поляк и жил некоторое время во Флоренции, а зачем приезжал в Москву, доселе неизвестно. Голландца Стрюйса Drie aanmerkelyke en seer rampspocdige Reysen, 1676. Наиболее известен во французском переводе, важен особенно по сведениям о Стеньке Разине. Пособием для знакомства с русской дипломатией данной эпохи может служить исследование М. Капустина «Дипломатические сношения России с Западной Европой во второй половине XVII века». М., 1852.

О приказе Тайных дел см. Котошихина. Гл. VII. После Алексея Михайловича, когда сей приказ был ликвидирован, то дела его переданы в разные соответствующие приказы. Поэтому его документы и описи теперь рассеяны в архивах: Государственном, Оружейной палаты, Министерства юстиции и Московском ин. дел. Некоторые из них были опубликованы: Ламанским в Зап. Отд. рус. и слав, археол. Т. II; Гюббенетом в исследовании о Никоне; в V выпуске «Писем русских государей»; у П.П. Бартенева в «Собрании писем царя Алексея Михайловича; в Чт. Об-ва ист. и древн. 1894. Кн. I; во 2-м и 3-м выпусках Актов Мос. гос-ва; у А.П. Барсукова в IV–VII томах «Рода Шереметевых»; также в Актах Арх. эксп., в Актах ист., и их Дополнениях, в СГГ и Д., в ПСЗ, в Актах Юж. и Зап. России (тут о делах малороссийских). Этому уч-рождению посвящено исследование проф. И.Я. Гурлянда «Приказ великого государя тайных дел» (Ярославль, 1902) – исследование, основанное на изучении архивных документов, изданных и неизданных. Автор рассматривает историю сего приказа и определяет сферу его компетенции. Он относит его происхождение не ранее конца 1654 или, «вернее, начала 1655 года». Мы предполагаем его начало несколько ранее, а именно приурочиваем к лету 1654 г., т. е. к первому военному походу царя Алексея; как это ясно обнаруживается из первых его документов, т. е. военных распоряжений, и вообще из обстоятельств, возникших в тесной связи с появившимся на московской исторической сцене малороссийским вопросом. Поэтому считаем со стороны автора исследования некоторым увлечением объяснять это учреждение ответом правительства на народную потребность в том, чтобы правда доходила до царя, «учреждением высшей справедливости в государстве», – нечто вроде комиссии по принятию прошений, на высочайшее имя приносимых. Причем он несколько обобщает его задачу с приказами Челобитным, Сыскным и Записным, который был учрежден Алексеем для текущей истории. Документы Тайного приказа показывают, что, несмотря на разнообразие предметов ведения, все-таки главные дела его были военные, дипломатические и хозяйственные, т. е. вытекавшие из личноправительственных потребностей царя. Между прочим, автор объясняет, что «тайный дьяк был в то же время и дьяком в государево имени» и что «это тот дьяк, который был наделен специальным правом подписывать за государя указы» (с. 124–126).

Кроме Малороссийского приказа, при Алексее Михайловиче после завоевания Белоруссии в 1656 г. был учрежден еще особый приказ Великого княжества Литовского. Он существовал до 1667 г., т. е. до Андрусовского договора. Белоруссия отошла опять к Польше; Смоленская область осталась за Москвой. Поэтому вместо означенного приказа Литовского явился приказ Смоленский, ведавший дела Смоленска, его уезда и пригородов. Но потом он утратил самостоятельное значение и является отделением в других приказах, переходя из одного в другой (Разрядный, Иноземский, Новогородский). Эти сведения добыты профессором Благовещенским, который свой реферат о помянутых двух приказах доложил в заседании Москов. Об-ва ист. и древн. 27 ноября 1904 г.

41 О дворцах Кремлевском, Коломенском и др. Забелина «Домашний быт русских царей». М., 1862. В приложенных при сем материалах № 1 и 2. (История постройки и опись дворцов Коломенского и Измайловского, с рисунками первого). Рейтенфельс говорит коротко о Коломенском дворце и только сравнивает его с красивой игрушкой, сейчас вынутой из футляра. Голландский посол фан Кленк со своею свитой осматривал этот дворец; но Койэт упоминает о нем в общих чертах и только описывает деревянных львов, обшитых овчинами и снабженных механизмом для рычания, по 4 льва за воротами и внутри ворот, стенные картины с изображением 9 муз, а комнат будто бы было до сотни.

Н. Чаева. Описание дворца в селе Коломенском. М., 1869. В Архиве Москов. дворц. конторы сохранилась опись дворца, сделанная перед его сломкой в 1767 г. Тогда же были сняты рисунки, планы и общий вид дворца (помещены в «Древностях Российского государства»). Вирши Симеона Полоцкого, между прочим, приведены и в Хрестоматии Буслаева.

О соколиной охоте у Котошихина в гл. VII. Переписка царя Алексея с Матюшкиным: Сборник Муханова. № 149. Акты эксп. Т. 4. № 100. Дополн. к Актам ист. Т. 3. № 71. Изданное П.И. Бартеневым «Собрание писем царя Алексея Михайловича, с приложением Уложения Сокольничья пути и пояснительной к нему заметки С.Т. Аксакова». М., 1856. (Рецензия на это издание И.Е. Забелина в «Отечественных записках».) «Урядник Сокольничья пути» в ПСЗ. Т. I. № 440. Переписка со стольником Голохвастовым в «Чт. Об-ва ист. и древн.». 1848. Акты ист. Т. 4. № 124 (о посылке виленским воеводой князем Шаховским в Кролевец для покупки колокольчиков на царских соколов). Для придворного быта и царских выездов на богомолье, на охоту главным материалом служат «Дворцовые разряды» и царские «Выходы». К ним присоединяется найденный А. Успенским «Придворный дневник за январь – август 1657 года». Издан в XIV выпуске «Вестника археологии и истории» при Археология, институте. СПб., 1901. Этого года недоставало в «Дворц. разрядах» и «Выходах». Тут, между прочим, постоянно отмечается, какая была погода и какой стрелецкий караул со своим головой стоял на дворцовом дворе.

42 Пособия об А.С. Матвееве указаны выше в примеч. 23. Биографические сведения о нем главным образом в «Истории о невинном заточении». Об его уме, способностях и образовании см. отзывы Лизека, Рейтенфельса и Таннера, члена польского посольства 1678 г. (Вестник Европы. 1826. № 8 и ЖМНПр. 1837. № 9). Об его неподкупности свидетельствует фан Кленк в своем донесении Штатам: через переводчика Виниуса он предлагал Матвееву хороший подарок, если тот доведет дело до разрыва Москвы со Швецией; но Матвеев отклонил предложение («Посольство». Рус. перевода с. 423). В примеч. 40 мы видели, как за сохранение мира со шведами его бранил датский резидент Гоэ. Из сообщений Лизека можно заключить, что Матвеев был большой немцефил.

Ко времени вдовства царя Алексея, именно к 1669 г., относится эпизод с Домной Стефанидой, вдовой молдавского господаря Стефана Георгия. Это тот логофет Георгица, который изменил своему дяде и господарю Василию Лупулу, сверг его с помощью валахов и венгров и занял его место в 1653 г. Он удержался на этом месте не более пяти лет. В 1656 г. он присылал в Москву митрополита Гедеона с предложением своего подданства, т. е., в сущности, с просьбой освободить Молдавию от турецкого ига. Об его замыслах узнали в Константинополе, и, спасая себя, в 1658 г., он принужден был бежать в Венгрию вместе со своей третьей супругой Домной Стефанидой. Отсюда начались его скитания. Из Австрии в 1662 г. он уехал в Россию, ища покровительства царя Алексея; но ему с трудом разрешили переехать границу и остановиться во Пскове. Здесь он получил позволение приехать в Москву, но без жены. Царь принял его холодно. Потом он побывал в Стокгольме при дворе Карла XI, где в то время русским резидентом был его соотечественник Николай Спафарий. Затем Стефан Георгий проживал в шведских владениях, именно в Штетине, где и умер в начале 1669 г. Его молодая вдова красавица Стефанида приехала в Россию и поселилась в Киеве, кажется, не без видов на только что овдовевшего царя. Уезжавший тогда из России патриарх Александрийский Паисий, по-видимому, указывал Алексею на Стефаниду. Ей позволили прибыть в Москву и поселили в одном монастыре. Но виды этой искательницы приключений на брак с царем окончились полной неудачей. Его приближенные относились недружелюбно к проекту сего брака, и в особенности А.С. Матвеев. Наталья Кирилловна, по-видимому, уже успела овладеть сердцем Алексея. См. «Молдавский государь Стефан Георгий» Ю.В. Арсеньева (Русский архив. 1896. № 2); его же «Николай Спафарий и его время» (Ibid. 1895. № 7) и В.И. Яцимирского «Домна Стефанида, невеста царя Алексея Михайловича» (Исторический вестник. 1904. Сентябрь). Тут приложен и ее портрет, с фрески Кашинского монастыря в Молдавии.

Брак с Натальей Нарышкиной. Известия Археологического общества. Т. V. Здесь Пекарским напечатан список девиц – невест, привозимых на царские смотрины в 1669–1670 гг. Он приведен и у Забелина в «Домашнем быте русских цариц». С. 259–261. Там же (с. 261–266) приведено дело о подметных письмах. Отрывки из этого дела сохранились в Мос. арх. Мин. ин. дел среди столбцов Тайного приказа. Об этих письмах упоминает и Матвеев (История о невинном заточении. С. 162–163). Записки Отд. рус. и слав, археол. Т. II. С. 21. Дворц. разр. Т. III. С. 872–879. Здесь обряд венчания царя с Нарышкиной 22 января 1671 г. и царские пиры по сему поводу. О знакомстве и сватовстве Алексея с Натальей Кирилловной при посредстве А.С. Матвеева говорит Чьямпи Narratio rerum guae post obitum Alexii Mikalowicz gestae sunt Mosguae. Русский перевод в ЖМНПр. 1835. Ч. V. Что Наталья Кирилловна, когда в Смоленске жила, в лаптях ходила, это говорил Шакловитый (Разыскное дело). Наружность ее Рейтенфельс описывает так: «Это женщина величавого роста, с черными глазами навыкате, лицо миловидное, чело высокое, во всех членах тела изящная соразмерность, голос звонкий и приятный, манеры самые грациозные». О рождении и крещении Петра в Чудовом монастыре, родильном столе и пожаловании Нарышкина с Матвеевым в окольничие, Дворц. разр. Т. III. С. 889–892.

Начало театральных представлений. Древ. рос. вивл. Изд. 2. Ч. 6. С. 363–390 (обряд пещного действа). П. Пекарского «Наука и литература при Петре Великом». Т. I. С. 390–392. Выходы государей. С. 41, 563. Дворц. разр. Т. III. С. 1081, 1131, 1132. Рейтенфельс говорит о представлении пьесы «Эсфирь» и приводит немецкие похвальные стихи царю, которые были пропеты на сцене Орфеем. Н.С. Тихонравова статья в «Летописи русской литературы и древности». Т. III. Со ссылкой на расходные книги приказов Владимирской и Галицкой четей, хранящихся в Мос. арх. Мин. ин. дел. Его же: «Первое пятидесятилетие русского театра» – университетская речь 12 января 1873 г. и «Репертуар русского театра в первые 50 лет» (Русские драматические произведения. Т. I). А.Н. Веселовского о немецком влиянии на русский театр в 1672–1756 гг. – по-немецки издана в Праге. 1876 г. Опочинина «Русский театр, его начало и развитие». СПб., 1887. П.О. Морозова «Очерки из истории русской драмы». СПб., 1888. В. Попова «Симеон Полоцкий как проповедник». М., 1886. Исследование Ерофея Татарского о жизни и деятельности Симеона Полоцкого. М., 1886. Л.Н. Майкова прекрасная монография о Симеоне Полоцком, первоначально в журнале «Древняя и новая Россия» (1875 г.), а потом в исправленном и дополненном виде помещена в его «Очерках из истории русской литературы XVII и XVIII столетий». СПб., 1889. Пьесы С. Полоцкого о Навуходоносоре и Блудном сыне в Древ. рос. вивл. Изд. 2. Ч. 8. С. 34–59 и 158–168. Вторая пьеса была издана в Москве в 1685 г. с иллюстрациями. См. Ровинского «Русские народные картины». Т. III. 8—38, с атласом. Н.С. Тихонравова «Русские драматические произведения». Т. I. С. 206–336. Драма об Алексее Божьем человеке напечатана в Киеве в 1674 г. (Русская беседа. 1857. № I. Смесь). По поводу комедийных действ один современник заметил, будто они приняли уже соблазнительный характер; например, в лицах представлялась крестная смерть Спасителя (А.П. Барсукова «Род Шереметевых». Т. VIII. С. 28. Со ссылкой на документы Тайной экспедиции в Государственном архиве). Койэт сообщает, что в свите фан Кленка был какой-то паж, искусно игравший на палочках. Узнав о том, царь неоднократно призывал его во дворец, чтобы слушать его игру вместе с царицей. А Лизек рассказывает, что посольство Боттони уже выехало из Москвы, как вдруг его на дороге догнал «генерал» Менезий и просил отпустить обратно в Москву на несколько дней одного слугу, бывшего удивительным фокусником: царь узнал о нем по отъезде посольства и пожелал видеть его искусство. Желание это было исполнено, и слуга два раза показывал во дворце свои фокусы, удивляя царя и царицу. Он был щедро одарен; потом в Моравии присоединился к посольской свите, но успел уже промотать все полученное от царя.

Иностранных газет или курантов выписывалось в Москву до 20. По словам Снегирева, в Мос. арх. Мин. ин. дел сохранились многие выписки разных годов (с 1645 по 1692) из газет голландских, немецких еженедельных ведомостей, гамбургских, бреславских, амстердамских, цесарских, краковских и проч. (Московские ведомости. 1850. № 21. По ссылке у М.Н. Капустина «Дипломатические сношения России с Западной Европой». С. 76). О записном приказе есть особое исследование С.А. Белокурова (Чт. Об-ва ист. и древн. 1900. Кн. 3 и его сборник «Из духовной жизни московского общества XVII века»). Он же нашел «Сказание об Успении Пресвятой Богородицы» среди бумаг царя Алексея в делах Тайного приказа и, подвергнув его исследованию, полагает, что это или произведение самого царя или, по крайней мере, им правлено (Ibidem). Книга Грибоедова издана Обществом любителей древней письменности, под наблюдением проф. Платонова и В.В. Майкова (Памятники древней письменности. CXXI. СПб., 1896). Относительно придворной литературы или, собственно, письменности Посольского приказа, руководимой А.С. Матвеевым, в Москов. арх. Мин. ин. дел сохранились любопытные акты 1672–1675 гг., заключающие челобитья иконописцев и золотописцев о покупке материалов для письма и украшения книг и о выдаче жалованья за произведенные работы (Дополн. к Актам ист. Т. 6. № 43). Отсюда узнаем, например, что чернец Маркелл писал «новопереводную книгу Хрисмологион с Еллиногреческого языка на Словенский, книжным бывшим письмом»; «Книгу о избрании блаженной памяти великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси» раскрашивали иконописцы Иван Максимов и Сергей Васильев; живописец Оружейной палаты Богдан Салтанов писал «на полотне серебром и красками 12 пророчиц сивилл»; он же расписывал в книгу «Василиологион персоны ассирийских, перских, греческих, римских царей и великороссийских великих князей и великих государей царей, всего 26 мест» и т. д. «А слагал те книги и сбирал из различных книг Посольского приказу еллиногреческого языку переводчик Николай Спафарий да подьячий Петр Долгово». У А. Востокова в «Описании русских и славянских рукописей Румянцевского музеума» (с. 790. № CCCLXV) указано, что Хрисмологион переведен «с эллиногреческого повелением благочестивейшего, тишайшего, самодержавнейшего государя, царя и великого князя Алексея Михайловича чрез Николая Спафария» в 1673 г. К тому же году относится и дело о выезде переводчика греческого языка в Посольском приказе Н. Спафария (Ibid).

43 Древ. рос. вивл. Ч. 6. Дополн. к Актам ист. Т. 6. № 58 (Избрание и поставление Питирима в патриархи). Акты ист. Т. 4. № 231 (Поставление Иоакима в новгородские митрополиты). Двор. разр. Т. III. 1104, 1106, 1116, 1122, 1123, 1158. Тут известие и о столкновении патриарха Иоакима с царским духовником не везде ясное: на сцене является еще брат духовника костромской протопоп; но какую роль он играл в этой ссоре, трудно понять. Более выясняется дело из суда над Андреем Савиновичем при царе Федоре Алексеевиче. Соборное осуждение его с изложением проступков хранится в Синод, биб-ке (По ссылке Соловьева. Т. XIII. С. 243. Примеч. 189). «Житие и завещание святейшего патриарха Московского Иоакима», составленное иноком Новоспасского монастыря, издано в 1879 г. Обществом любителей древней письменности, под редакцией и с предисловием Н.П. Барсукова (перепечатано г. Савеловым во 2-м томе его «Материалов для истории рода дворян Савеловых». Острогожск, 1896). Ссыльный экс-патриарх упорно отказывался признать законным избрание Иоакима без согласия его, Никона. См. дело патриарха Никона. Изд. Археогр. ком. Под редакцией Штендмана. СПб., 1897. Духовную боярина О.И. Шереметева см. в приложении к т. III «Рода Шереметевых». Письмо царя к Н.И. Одоевскому о смерти его сына Михаила издано в «Москвитянине». 1851. № 2 у П.И. Бартенева в «Собрании писем царя Алексея Михайловича» и во 2-м томе Зап. Отд. рус. и слав, археол. С. 702. Ю.В. Арсеньева «Ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский» (1650–1684). М., 1902. Павел Потоцкий, кастелян каменецкий, о котором упоминается в нашем тексте, был взят в плен в 1655 г. и проживал в Москве около 13 лет. Царь женил его на боярышне Салтыковой и сам был крестным отцом его сына Федора. После Андрусовского договора Потоцкий отпущен на родину и умер в 1674 г. Жена его приняла католичество, а сын Федор был впоследствии архиепископом Гнезненским, т. е. примасом Польши. Павел Потоцкий оставил несколько сочинений, в том числе: Moscovia vel narratio de moribus Monarchiae Russorum. Собрание его сочинений издано в 1747 г. в Варшаве графом Андреем Залуским. (Opera omnia Pauli comitis in aureo Potok.) Книга о Московии переведена на русский язык, но не вполне, и помещена в двух книжках «Северного архива» за 1825 г., под заглавием: «Характеры вельмож и знатных людей в царствование Алексея Михайловича». Но характеристики Потоцкого не отличаются ясностью и беспристрастием. Например, не совсем понятен его отзыв о князе Ю.А. Долгоруком, который будто бы хотел казаться Фабием, а был похож на Катилину. Койэт, наоборот, с особым уважением отзывается о сем князе и отличает его от других бояр, постоянно называя «полководцем». О Б.М. Хитрово Коллинс (гл. VIII) отзывается очень дурно; но тут же проговаривается почему: «Получая много денег от голландцев, он не любит англичан». Сей английский врач обвиняет Богдана Хитрово не только в наушничестве царю, но и в большой склонности к любовным делам; в чем ему помогал лекарь-жид, почитаемый за лютеранского перекреста (фон Гаден?). Последний прежде долго жил в Польше, а потому «доставлял ему полек» (вероятно, из среды пленниц, забиравшихся в Белой и Малой России). По сему поводу Коллинс обвинял Богдана даже в отравлении своей жены. А о помянутом влиятельном жиде-лекаре замечает, что благодаря его покровительству жиды начали размножаться в городе и при дворе (вероятно, в качестве аптекарей, алхимистов, часовых мастеров, ювелиров и т. и.). Древ. рос. вивл. Ч. 14 (о кончине царевича Алексея Алексеевича и церемониал его погребения). СГГ и Д. Т. 4. № 97. Дворц. разр. Т. III. 973–981 (объявление Федора Алексеевича наследником). Очерчивая личность царя Алексея, Коллинс говорит, что у него шпионы рассеяны повсюду в народе и в войсках; поэтому «ничего не делается и не говорится, чего бы он не знал». Подобно Рейтенфельсу, сей англичанин указывает на необыкновенные постничество и набожность царя: он не пропускает ни одной церковной службы, за всенощной постом кладет по 1000 и более земных поклонов, «Великим постом обедает только три раза в неделю, четверг, субботу и воскресенье; в остальные дни ест по куску черного хлеба с солью, по соленому грибу или огурцу и пьет по стакану полпива». О наружности царя замечает, что он «красив, здорового сложения, волосы его светло-русые, не бреет бороды, высок ростом и толст, его осанка величественна; он жесток во гневе, но обыкновенно добр, благодетелен, целомудрен». В другом месте, повторяя почти то же о наружности, прибавляет, что царь около 6 футов ростом и лоб у него «немного низкий» (Гл. IX, XXI–XXIII). Рейтенфельс несколько разноречит с Коллинсом, говоря, что Алексей росту среднего при тучном теле. Возможно, что в его пребывание в Москве увеличившаяся тучность царя немного скрадывала его рост. Тот же Рейтенфельс подтверждает дворцовые записи, говоря, что царь в это время ездил не верхом, а в карете. Он же перечисляет царских докторов-иностранцев: Фон Ре-зенберг, Блюментрост, Грамонт, еще какой-то араб и крещеный жид, наиболее доверенный царя (конечно, фон Гаден). Относительно царских лекарей вообще см. Д.В. Цветаева «Медики в Московской России и первый русский доктор». М., 1896. В последние годы жизни царя Алексея во время его поездок за ним возили «шкатулу», по-видимому, большой сундук, разделенный на ящики «со всякими лекарствами», аптекарскими припасами и соответственной посудой (Дополн. к Актам ист. Т. 6. № 94).

О предсмертной болезни царя и погребении говорится у Коэта и Рейтенфельса; а о том, что царица Наталья, несомая из дворца на носилках, склонила голову на грудь какой-то боярыни, – у последнего. Черниговский архиепископ Лазарь Баранович написал книжку, заключавшую в себе «Вечерний плач» о преставлении великого государя царя Алексея Михайловича и «Заутреннюю радость» о восшествии на престол Федора Алексеевича. Посылая эту книжку новому царю, он выражается так: «Российское наше солнце точию на земли позна запад свой, в небе же восходити начат и сияти с праведными». «Егда же тоя же вся Россия зело радуется, яко во место того зашедшего солнца ваше царское величество равное тому возсия солнце» («Письма» Лаз. Барановича. Чернигов. Изд. 2. 1865. С. 207. Дополн. к Актам ист. Т. 9. № 1).

А.П. Барсуков указывает на раскольничью рукописную тетрадку, хранящуюся в Гос. архиве, в Делах тайной эксп. Автор ее, современник кончины царя Алексея, извещал о ней из Москвы в какой-то глухой скит своему духовному отцу. Между прочим, он иронизирует: «Есть у них новая книга: „Сабля Никонианская". Они нарицают ее „Меч духовный" епископа Лазаря Барановича. В предисловии книги пишет в лицех царя того и царицу и чад всех ухищренно в лицех. Тут же похвалу ему приплел еще: „Ты, царю державный, царствуешь зде, донележь круг солнца. Имаши царствовали без конца. Слыши, государь, не мы затмеваем, сами о себе лжепророчествуют"» (Род Шеремет. Т. VIII. С. 171–172). ПСЗ. Т. I. № 619–624. (О кончине царя Алексея и присяге Федору.) В конце сего царствования дворцовые записи отмечают два загадочных дела. Во-первых, по извету боярина Кирилла Полуэктовича Нарышкина Алексей призывал А.С. Матвеева, и тот «про свою болезнь дурную сам извещал, и ему указано ехать к себе домой» (Дворц. разр. Т. III. 1236–1237). Во-вторых, розыск над слепой ворожеей девкой Фенькой, обвиненной, по-видимому, в какой-то порче и запытанной до смерти (Ibid. 1426–1430).

Симеон Полоцкий, так сказать, продолжал и докончил образование Федора Алексеевича. А начальным образованием его занимались учителя из подьячих Афанасий Федосеев, по-видимому учивший его грамоте, т. е. чтению, и Панфил Тимофеев Белянисов, учивший его письму. Соловьева. Т. XIII. Примеч. 168, и Забелина «Заметка к биографии Сильвестра Медведева». Летой, литер, и древ. Т. 5.

О Наталье Кирилловне в год кончины Алексея встречается такой иностранный отзыв: Elie п’а que 23 ans, jeune et pleine d’ambitions, nourrie a la polonaise et avec plus de liberte que cette nation. Проф. Форстена «Датские резиденты» (ЖМНПр. 1904. Сентябрь).

Относительно характеристики царя Алексея Михайловича имеем несколько попыток. Таковы: помянутые в 1-м примеч. сочинения Колбасина и Зернина, затем Медовикова (Историческое значение царствования Алексея Михайловича. М., 1854), И.Е. Забелина (Опыты изучения русских древностей), Соловьева (Т. XII) и проф. Платонова (Статьи по русской истории. СПб., 1903). Со своей стороны ограничиваемся немногими заключительными словами, полагая, что дела и поступки, очерченные возможно ближе к действительности, могут лучше осветить личность исторического деятеля, чем отвлеченные его характеристики.

44 Профессор Гельсингфорсского Александровского университета Соловьев в 1837 г. нашел в Стокгольмском государственном архиве рукопись, заключавшую сочинение Котошихина в шведском переводе Баркгузена; а в следующем году он отыскал и русский подлинник сего сочинения в библиотеке Упсальского университета. Сочинение Котошихина было издано у нас три раза Археографической комиссией, в 1840, 1859 и 1884 гг. В предисловии к первому изданию помещены биографические сведения об авторе, взятые из предисловия к шведскому переводу Баркгузена; а в предисловии ко второму изданию они дополнены Н.В. Калачовым из других источников, каковы в особенности собственноручная записка Котошихина к польскому королю с предложением своих услуг. См. протоколы занятий Археогр. ком. Вып. I. С. 154–156. У Калачова «Архив исторических и практических сведений, относящихся до России» (Кн. I за 1860 г.). Бычковым напечатано «Два новых материала для биографии Котошихина», именно два прошения его к шведскому королю. Затем в 1881 г. на шведском языке в изданиях Стокгольмского исторического общества появилась статья профессора Упсальского университета Иэрне «Русский эмигрант в Швеции двести лет назад», где сообщены разные сведения о нем из шведских архивов. Содержание этой брошюры передано Я.К. Гротом в изданиях Петербургской Академии наук, 1882, с некоторыми собственными примечаниями. Эти новые сведения частью вошли в предисловие к третьему изданию, написанное академиком Куником. Наконец, в записках Новороссийского университета появилась монография А.П. Маркевича «Григорий Карпович Котошихин и его сочинение о Московском государстве в половине XVII века». Одесса, 1895. Тут сведены почти все добытые прежде сведения о Котошихине и представлен критический разбор его сочинения.

О Крижаниче существует довольно обширная литература. Первые упоминания о нем и его сочинениях встречаются за границей у голландского ученого и путешественника Витсена в конце XVII в. (Noord еп Oost Tartaryen. Amsterdam, 1692), а в России у Н. Новикова (Опыт исторического словаря о российских писателях. СПб., 1772), потом у митрополита Евгения (в продолжении сего словаря). В «Сибирском вестнике» Спасского появился перевод его Historia de Siberia. СПб., 1822. Вновь это сочинение издано А.А. Титовым в сборнике «Сибирь в XVII веке». 1890. Проф. Бодянский издал грамматику Крижанича в Чт. Об-ва ист. и древн. в 1848 и 1859 гг. П.А. Бессонов открыл рукопись его сочинения о политике в Московской типографской библиотеке и издал ее в 1859–1860 гг. под заглавием «Русское государство в половине XVII века». Он же открыл рукопись De providentia Dei и в 1860 г. издал подробный обзор ее содержания под заглавием «О промысле». В том же году в «Творениях св. отцов», кн. 4, явилась статья Смирнова о Крижаниче или собственно об его опровержении Соловецкой челобитной. Потом разные сведения о нем встречаются у Соловьева. Т. XI. Примеч. 22; у Добротворского в 1-м томе Ученых записок Казанского ун-та. 1865; Н.Е. Северного в Чт. Об-ва ист. и древн. 1867. Кн. 2. Бессонов много писал о Крижаниче в разных изданиях, например в «Православном обозрении». 1870 (Юрий Крижанич – ревнитель воссоединения церквей и всего Славянства в XVII в. по вновь открытым сведениям о нем). Ягича в Rad jugoslovenske Akademije znanosti i umejetnosti. Кн. XVIII. U Zagzebu, 1872. Заслуживает внимания монография Арсения Маркевича «Юрий Крижанич и его литературная деятельность». Варшава, 1876. Рецензия проф. Брикнера на эту книгу в «Древняя и новая России». 1876. № 8. Его же статья о Крижаниче, ibid. № 12, и о сочинениях Крижанича в «Русском вестнике». 1889. Июнь. Некоторые сочинения Крижанича («Путное описание от Львова до Москвы», «Беседа ко Черкасом» и др.) напечатаны в Чт. Об-ва ист. и древн. 1876. Кн. 3. 1890 г. М.И. Соколов в Императорской публичной библиотеке открыл сочинение Крижанича «Толкование исторических пророчеств», о котором поместил статью в ЖМНПр. 1891. № 4 и 5. В издании Загребской академии, Starine, 1886, в Archif fur Slavische philologie. 1882, и Revue des guestions historigues. 1896. Январь, напечатаны Фермеджином и Пирлингом письма Крижанича в римскую Коллегию пропаганды и декреты ее о нем. Бережкова «План завоевания Крыма, составленный Крижаничем». ЖМНПр. 1891. Октябрь и ноябрь. Бильбасова «Юрий Крижанич». Русская старина. 1892. Декабрь.

А.А. Шахматова «Юрий Крижанич о сербо-хорватском ударении». «Русский филологический вестник». 1894. № 4. И т. д. Издание его сочинений в трех выпусках. М., 1891–1893. Указание к изданию его сочинений и обзор литературы о нем см. во введении к весьма обстоятельной монографии С.А. Белокурова (Из духовной жизни Московского общества XVII в. М., 1903), которая заключает тщательно составленную его биографию. Сия биография в значительной степени дополнена и разъяснена новыми материалами, которые отысканы в русских и иностранных архивах, между прочим, и ватиканских, благодаря стараниям автора, то есть С.А. Белокурова. Эти любопытные материалы напечатаны в приложениях к данному труду.

Относительно мраморной доски над каплицей см. монографию профессора Д.В. Цветаева «Царь Василий Шуйский и место его погребения в Польше». Приложения. Кн. 1. Варшава, 1901. Тут приложены некоторые документы из переговоров бояр с Адамом Киселем, доклад о награждении за привезенную плиту с надписью и копия самой надписи. (Эта копия приведена и у Бантыш-Каменского. Т. I. С. 63.)

45 Койэт. Посольство фан Кленка. Гл. XXIV и XXXII. Замысловского «Царствование Феодора Алексеевича». (Вышла только 1-я часть, заключающая обзор источников.) СПб., 1871. Приложения. № 1 (Сказка докторов о болезни царя Федора Алексеевича). Восшествие на престол и венчание на царство: Акты эксп. Т. 4. № 203. Дополн. к Актам ист. Т. 7. № 1 и 2. Чт. Об-ва ист. и древн. 1882. Кн. 1. Опыт трудов Вольного российского собрания. Ч. 2, с. 1—81. ПСЗ. Т. II. № 647 и 648. Дворц. разр. Т. IV. Коронование сопровождалось некоторыми мерами предосторожности, направленными к уменьшению толпы, окружавшей дворец и соборы. Относительно ссылки Матвеева главный источник – книга его сына «История о невинном заточении ближнего боярина А.С. Матвеева». Изд. 2. М., 1785. Тут в челобитной царю Матвеев своего врага датского резидента Гоэ называет «вором и пьяницей», действовавшим по совету лукавых завистников; этот «датский немчин» Петру Марселису пьяный разрезал рюмкой горло, от чего тот и умер; а Томасу Кельдерману шандалом пробил голову. О пристрастии к напиткам и ложным сообщениям Гоэ говорит и фан Кленк в своих донесениях Штатам (Посольство. С. 442). В своих челобитных Матвеев особенно распространяется о кривом лекаре Давыдке Берлове, который оклеветал его со слов его же карла Захарки: будто Матвеев, запершись с доктором Стефаном и переводчиком Спафарием, читал черную книгу (магию) и вызывал нечистых духов. Пыткой заставили Захарку подтвердить эту клевету. Матвеев доказывает всю ее нелепость; причем делает обычные ссылки на Священное Писание и Отцов Церкви в доказательство этой нелепости. Указывает он на то, что ему не дали очной ставки с его обвинителями, вопреки статьям Уложения, и осудили голословно. «Давыдка вора бьют на правеже в долгу; а он, избывая беды своей, твое великого государя дело на нас сказывает, и время сказал тому назад два года и сему поверено» (с. 133. Писано в 1679 г.). По поводу своего скудного содержания он говорит, что ему с сыном и холопами давали на день по 3 денежки; тогда как в то же время на Мезени протопопу Аввакуму с женой и детьми шло по грошу на человека, а на малых по 3 денежки (с. 233–234).

Клевета о намерении Матвеева устранить Федора и возвести на престол Петра проникла и в иностранные источники, каковы: собрание писем епископа Андрея Залусского (Epistolarum historico-familiarum tomus primus. Brunsbergae, 1709); донесения польского резидента Свидерского (Памят. дипл. снош. др. России. Т. V. 302 и Дела посольские в Арх. мин. ин. дел. Рукоп. № 177), сообщение состоявшего при польском посольстве Таннера (Legatio polono-lithuanica in Moscoviam anno 1678 suscepta. Norimbergae, 1689. P. 126) и у Чьямпи (ЖМНПр. 1835. Ч. 5). Критический разбор сих свидетельств см. у Соловьева (История России. Т. XIII. С. 235) и Замысловского (Царствование Федора Алексеевича. Т. I. С. 214–216).

Судное дело о царском духовнике Постникове см. у Соловьева. Т. XIII. Гл. 2. В примеч. 189 ссылка на соборное осуждение, хранящееся в Синод, библиотеке. Относительно Никона: Акты эксп. Т. 4. № 213 и 217 (а в № 223 распоряжение, чтобы обряд хождения на осляти был совершаем только в Москве в присутствии царя). О доносах на Никона у Соловьева. Т. XIII. Примеч. 190. В доносе келейного старца Ионы указано, между прочим, зазорное обращение бывшего патриарха с женщинами и девками, которые приходили к нему под предлогом лечения. О Никоне в ссылке Чт. Об-ва ист. и древн. 1858. Кн. 3. 1874. Т. 3 и 4. Протоиерея Павла Николаевского «Жизнь патриарха Никона в ссылке и заключении после осуждения его на Московском соборе 1666 г.». СПб., 1886. Главным образом на основании ответов самого Никона автор старается оправдать его в тех обвинениях, которые возвели на него в своих доносах его же келейник Иона и его пристав князь Самойло Шайсупов, монастырский служка Ивашка и пр. «Жизнь Илариона, митрополита Суздальского и основателя Флорищевой пустыни». Изд. иеромонахом Иеронимом. М., 1859. О старце Иларионе см. Георгиевского «Флорищева пустынь». Вязники, 1896. Гр. М. Толстого «Русские подвижники». М., 1868. О разных списках Иларионова жития и рукописной «Повести о блаженнейшей жизни преосвященнейшего Илариона» у Замысловского в обзоре источников (с. 146–158).

46 Переговоры с Дорошенком и конец его гетманства у Костомарова «Руина» и Соловьева. Т. XIII; оба со ссылками на архивы Мин. ин. дел и юстиции. У обоих (у Костомарова подробнее) в связи с окончанием гетманства Дорошенка рассказано дело стародубского полковника Петра Рославца и нежинского протопопа Семена Адамовича. Рославец просил московское правительство отделить Стародубский полк от гетманского регимента и подчинить Москве наравне с слободскими полками (Сумским, Ахтырским, Харьковским), а в духовном отношении подчинить московскому патриарху. Вместе с тем он подал донос на Самойловича в разных его незаконных поступках и грабительствах; подал жалобу и на черниговского архиепископа Лазаря Барановича. Но в Москве приняли сторону гетмана и архиепископа и посмотрели на Рославца как на бунтовщика против своего начальства. В то же время поднято было дело о нежинском протопопе Адамовиче, которого обвинили в том, что он заодно с Рославцем и некоторыми другими полковниками входил в тайные сношения с Дорошенком, желая иметь его гетманом на место Самойловича. Дело их Москва отдала на войсковой и духовный суд, который присудил их к смертной казни. Но по желанию царя они были отосланы в Москву, где их присудили к ссылке в Сибирь. Акты ист. Т. 5. № 88. 1682 (Дорошенко Вятский воевода). Дворц. разр. IV. 103 (1679 г. Он присутствует на действе нового года среди других чинов).

Чигиринская война, польско-московские отношения и Бахчисарайский трактат. Летописи Самовидца и Велички. Письма Лазаря Барановича. Лазаревского «Очерки малороссийских фамилий» (Рус. архив. 1875). Акты Зап. России. Т. 5. Акты эксп. Т. 4. СГГ и Д. Т. 4. Дополнения к Актам ист. Т. 7VI, 8 и 9. ССЗ. Т. II. № 706–840, с перерывами. Кн. разр. Т. 2. СПб., 1855. Tagebuch Гордона. А. Попова «Русское посольство в Польше 1673–1677 гг.». СПб., 1854. Замысловского «Сношения России с Польшей в царствование Федора Алексеевича» (отдельный оттиск из ЖМНПр. 1888). «Статейный список стольника Василия Тяпкина и дьяка Никиты Зотова о посольстве в Крыму в 1680 г». (Записки Одес. Об-ва ист. и древн. Т. II и отдельно Одесса, 1850). Об участии Селим-Гирея в первой Чигиринской осаде, а Мурад-Гирея во второй и смущении мусульман перед русским могуществом см. Смирнова «Крымское ханство». С. 589 и след. Из мусульманских источников мы узнаем, что и вторая осада готова была окончиться неудачей, если бы Ромодановский и Самойлович обнаружили более энергии и настойчивости. Между прочим, русские производили страшное опустошение в рядах неприятелей с помощью какого-то снаряда, который, по описанию историка Фундуклулу, состоял из заостренных кольев, носившихся на шеях; когда мусульманская конница делала атаку, этот снаряд бросали наземь и лошади не могли его преодолеть. Но если это рогатки, то какое же страшное опустошение они могли произвести? Они служили для задержки конницы. Или это были какие-либо куски с острыми железными спицами, которые калечили лошадям ноги?

Об инородческом движении и мятежах: Дополн. к Актам ист. Т. 7. № 24–62, с перерывами. Т. 8. № 15, 44 и 77. Под № 15 помещено более 20 актов, относящихся до войны и сношений с калмыками, башкирами и киргизами. В 9-м акте приведены слова башкир по поводу взятия Чигирина турками и крымцами, что «они потому и будут воевать, что их одна родня и душа». ПСЗ. Т. II. № 672 и 800. Сборник Хилкова № 99 и 100.

47 Меры внутреннего порядка и устроения. ПСЗ. Т. II. № 656–902, с перерывами. Акты ист. Т. 5. № 14, 18, 80. Дополн. к Актам ист. Т. 8. № 108. СГГ и Д. Ч. 4. № 105 и 120. Сборник Хронографов Ан. Попова. С. 253 (упоминается запрещение длинных охобней и однорядок). Соборное деяние об отмене местничества в ПСЗ. Т. II. № 905 и СГГ и Д. Ч. 4. № 130. В последнем напечатаны и подписи, начиная с царской и патриаршей. Затем подписались шесть митрополитов, два архиепископа, три архимандрита, 41 боярин, 28 окольничих, 19 думных дворян, 10 думных дьяков, 23 комнатных стольника и 39 выборных людей из стольников, генералов, полковников, стряпчих, дворян и жильцов. Всего 173 подписи. В числе выборных стольников есть родовитые люди, каковы князья: А.И. Хованский, И.И. Голицын, Лука и Борис Фед. Долгоруковы, Ф.Л. Волконский, Я.С. Барятинский, Д.Н. Щербатов; далее Б.П. Шереметев (будущий фельдмаршал). Дополн. к Актам ист. Т. 9. № 88. О порядке титулярных наместников при посольствах и переговорах СГГ и Д. Ч. 4. № 116. Проект о наместничествах напечатан князем Оболенским в «Архиве историко-юридических сведений». Калачева. Кн. I. М., 1850. По мнению издателя проекта князя Оболенского, он был редактирован лицом духовным. Но проф. Ключевский с большим вероятием относит редакцию его Спафарию (Боярская дума. Гл. XXIV). Возражение на него патриарха Иоакима у Замысловского в приложениях. Извлечено из рукописной книги «Икона, или изображения дел Патриаршего престола» в 1700 г. Рукопись хранится в Публич. биб-ке в отделении Погодина. В этом возражении (м. б., не дошедшем вполне) только брошен намек на церковное деление титулом митрополитов: «митрополит Новгородский и всего Помория», «митрополит Казанский и всего Казанского царства». Пособия: А.П. Зернина «Судьба местничества, преимущественно при первых двух государях династии Романовых». Арх. ист. – юрид. свед. Калачова. Т. III. СПб., 1861. А.И. Маркевича исследование «О местничестве». Киев, 1871 (первая глава излагает «Уничтожение местничества»). Его же «История местничества». Одесса, 1888. В последней главе обстоятельное рассуждение об отмене местничества. Тут же и о проекте наместничеств (с. 591 и след.). А.П. Барсукова в «Древней и новой России». 1899. № 10. В. Семевский. Отечественные записки. 1879. № 10. Аристов «Московские Смуты».

Что действительно был неудавшийся проект разделить Россию на митрополии с подчинением епископов митрополитам, о том свидетельствует и приговор церковного собора в ноябре 1681 г. (Акты ист. Т. 5. № 75). Относительно открытия четырех новых епархий, о том см. у Соловьева в Дополнениях к т. XIII и XIV (в последнем «Разряде без мест», с. XXIII–XXIV). Указ 27 ноября 1681 г. в ПСЗ. Т. II. № 898 и СГГ и Д. Т. 4. № 128: о распределении архиереев по степеням и подвластных епископах в каждой епархии указанием монастырей и количества дворов на их содержание. Но, по-видимому, этот указ остался проектом. Татищев (История. Т. I. С. 573) сообщает проект Симеона Полоцкого о четырех патриархах и Никоне папе. Его же «Разговор о пользе наук и училищ». С предисловием и указателем Н. Попова. М., 1887. Тут рассказано, что Симеон, в досаду Иоакиму, внушал царю мысль учредить в России четырех патриархов вместо четырех митрополитов, Иоакима перевести в Новгород, а в Москву воротить Никона и назвать его папой, и будто Иоаким только с помощью бояр успел сему помешать.

Относительно раскола и самосожигателей. Дополн. к Актам ист. Т. 8. № 50. Древ. рос. вивл. Ч. 3 (Записки к Сибирской истории служащие). Чт. Об-ва ист. и древн. № 5. Смесь. Тут «Память сыскного приказа в Оружейный приказ 1681 г. 30 июня (по поводу Гер. Шапочкина, бросившего письма с колокольни)». По оговору Гараськи Шапочкина, пойман заонежанин Антошка Емельянов Хворый. Последний с пытки показал как на товарищей своему воровству на Гараську и еще на Бронной слободы Оску-сабельника, у которого он в доме живал, пек пресные просфоры и печатал их старым даровником. Оску не сыскали, а двор его в Бронной слободе велели продать и деньги взять в Сыскной приказ, чтобы возместить издержки за ямские подводы и прогоны стрельцам, посланным на поиски за ним. О полемике Аввакума с Федором подробности см. у Смирнова «Внутренние вопросы в расколе в XVII в.». С. 216–237. СПб., 1898. О сожжении Аввакума и Лазаря упоминают Матвеев в «Истории о невинном заточении ближнего боярина Артамона Сергеевича Матвеева» и патриарх Иоаким в своем «Увете». О сожжении в срубе Аввакума, Лазаря и Епифания говорят Федор дьякон в тетради, посвященной сим расколоучителям, а также «Виноград Российский» Семена Денисова. Гл. 2. Сопоставляя эти известия, Смирнов доказывает, что указание Денисова на 189 год (1681) неверно и что казнь совершилась в Страстную пятницу 14 апреля 1682 г. (Введение. VIII. Примеч. 10).

Относительно призрения нищих, кроме упоминания о нем в соборном деянии 1681 г., имеем особый пространный указ Федора (1682 г.) Аптекарскому приказу с разными рассуждениями и ссылками на заграничные примеры. Тут не только говорится об учреждении богаделен, но и проектируется устройство школ, в которых нищие дети обучались бы архитектуре, геометрии, фортификации, живописи, артиллерии и разным ремеслам, каковы шелковое дело, суконное, золотое и серебряное, часовое, токарное, костяное, кузнечное, оружейное. Он издан в 1818 г. отдельной книгой под заглавием «Об общественном призрении в России», а также в Журнале Императорского человеколюбивого общества. Ч. III, у В.Н. Берха (Царствование Федора Алексеевича. Т. II. С. 86—100), в украинском сборнике «Молодик» 1844 и в Журнале Мин. внутр, дел. 1837. № 10–11 в статье Ханыкова. Соловьев (Т. XIII. Примеч. 213) полагал, что этот проект относится не ко времени Федора Алексеевича, а к более позднему, т. е. к петровскому. Но Замысловский (Обзор источников. С. 19–29) основательно возражает и ссылается на «Историю медицины в России» Рихтера, который поместил подробное изложение сего указа, данного Федором Аптекарскому приказу через боярина Ивана Михайловича Милославского.

О крещении инородцев ПСЗ. Т. II. № 827. По вопросу о мощах Анны Кашинской см. Соловьева. Т. XIII. Примеч. 215. Со ссылкой на Сборник Синодальной библиотеки № 684. Стихотворное обращение Медведева к Софье и проект Академии. Древ. рос. вивл. Изд. 2. Т. VI. С. 350–420. Т. XVI. С. 295–306 («Историч. известие о Моск, академии» справщика Федора Поликарпова и епископа Смоленского Гедеона Вишневского). Прибавление к творениям Святых Отцов. 1845 (о западнорусских выходцах Павле Негребецком, предлагавшем вызвать учителей из Западной Руси, и Яне Белободском, кальвинском проповеднике в Слуцке, желавшем поступить преподавателем в Академию). Смирнова «История Славяно-греко-латинской академии». Слова Лигарида об училищах в академической рукописи «Опровержение челобитной соловецкой». И.А. Лавровского «Памятники старинного русского воспитания» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1861. Кн. 3). М.Ф. Владимирского-Буданова «Государство и народное образование в России с XVII века до учреждения министерств» (ЖМНПр. 1873. Октябрь). Эпитафия Медведева С. Полоцкому в Древн. рос. вивл. Изд. 2. XVIII. 198–199. Холопий приказ, назначенный к упразднению, вероятно, был только видоизменен; при Софье несколько раз упоминается «Приказ Холопьяго суда». ПСЗ. Т. II. № 1073, 1136, 1278.

48 Браки Федора, царевна Ирина, царевич Илья, Языков и Лихачёв. Древ. рос. вивл. Ч. И. ПСЗ. Т. II. № 748, 829, 877, 878, 881. Дополн. к Актам ист. Т. 9. № 93. Дворц. разр. Т. IV. С. 174. О Никоне и Матвееве Шушерин и «Истории о невинном заточении». СГГ и Д. Т. 4. № 135–140. По известию в Theatrum Europeum, при выборе Грушецкой соблюден был обычай собирать красавиц. Татищев (История российская. Т. I. С. 594) считает ее выезжей полькой. О ее влиянии на изменение некоторых обычаев говорит неизвестный автор Diariusz, a zabojstwa tjran-skiego senatorow moskiewskich w Stolicy roku 1683. В подписях под соборным деянием об отмене местничества в числе стольников находим «Михаила Фокина сына Грушецкого» (СГГ и Д. Т. 4. № 130). О кончине и погребении царя Федора ПСЗ. Т. II. № 914. Древ. рос. вивл. Ч. 11. 211–213. Ч. 15. С. 383–306. От Красного крыльца гроб царя положен в сани, и их несли в Архангельский собор стольники. Перед ним шло духовенство, певчие и патриарх; за телом следовал новоизбранный царь отрок Петр с матерью, предшествуемый окольничьими и думными дворянами, а царевичи и бояре шли по сторонам. Затем дворяне несли в санях царевну Марфу (с. 292, 293). По случаю кончины Федора имеется целый ряд стихотворных плачей от имени разных членов царской семьи и разных частей государства, за каждым плачем следует и утешение. В конце сего ряда читаем надгробное четверостишие Симеона Полоцкого, заранее сочиненное на случай кончины Федора (Ibid. Ч. 14.

С. 95—111). На столпе в Архангельском соборе портрет Федора с надписью, что он изображен «На доске иконною работою». Ежемесяч. соч. Академии наук. 1757. Июль. С. 402.

О времени Федора Алексеевича находим некоторые интересные, хотя и не всегда беспристрастные, известия в донесениях датских резидентов (помянутая статья проф. Форстена в ЖМНПр. 1904. Сентябрь). В 1676 г. на место Гоэ был прислан в Москву Фридрих фон Габель. Он продолжал деятельные интриги в пользу разрыва со Швецией, по инструкциям короля Христиана V. К этому же разрыву склонял он и Польшу во время своей остановки в Вильне на пути в Москву. Он убеждает московское правительство предпринять зимой поход в Финляндию и захватить Ливонию, вообще внушает ему желание приобрести балтийские берега, от которых отрезали Россию шведы. Он даже проектирует зимний поход по льду на Стокгольм через Аландские острова. Но, к его огорчению, русская дипломатия холодно относилась ко всем подобным, хотя и заманчивым, предложениям. Особенно протестуют против войны со шведами купцы, ведущие торговлю в Архангельске: они не желают захвата Ливонии, в которую может перейти архангельская торговля. Вообще фон Габель строит фантастические планы и надеется многого добиться от русских сановников с помощью подкупов; особенно старается действовать на престарелого князя Долгорукова и на Ивана Михайловича Милославского, который в 1677 г. был «в апогее своего влияния». Габель называет его stimulus favorita царя, но невысокого мнения о его уме. Несмотря на холодное отношение к датским внушениям, при московском дворе так заинтересовались ливонско-балтийским вопросом, что стали тщательно рыться в летописях и актах, чтобы узнать, как далеко простирались русские владения по направлению к морю. Из них и узнали, что шведы незаконно владели Финляндией и что прежде шведских послов даже не пускали в Москву, а вели с ними переговоры в Новгороде. Это открытие будто бы вызвало презрительное отношение к шведам. Но шведов поддерживал английский посол, и у Габеля с одним из членов английского посольства чуть не дошло до драки.

49 Об избрании на царство Петра. Древ. рос. вивл. Ч. 15. СГГ и Д. Т. 4. № 132–134. (В № 133 о перемене по сему поводу в государственных печатях.) № 141–144 (присяга гетмана Самойловича и всего Войска Запорожского). То же в ПСЗ. II. № 914, 915, 919. Записки Желябужского и Матвеева у Сахарова и Туманского. Медведева «Созерцание краткое». Из тех, которые кричали быть царем Ивану Алексеевичу, особенно выдался дворянин Максим Исаев Сумбулов. При Софье он получил за то думное дворянство. У Голикова «Деяния Петра Великого» (т. I, с. 155) рассказывается, что Петр впоследствии в Чудове монастыре заметил одного монаха, который укрывался от его взоров. По расспросу это оказался Сумбулов, который признался Петру, что действовал против него, подкупленный обещанием боярства. О присутствии Софьи на погребении Федора и уходе Натальи Кирилловны с Петром. Древ. рос. вивл. Ч. 11. С. 212 и отчасти 15. С. 294. А также у Соловьева в Дополн. к т. XIII «Книга Записная царя и великого князя Петра Алексеевича в 7190 г.». Тут упоминается о сопротивлении стрельцов приказа Карандеева присягать Петру и о том, что царь Петр и его мать «у обедни и на отпеванье не были». Сомнительное обращение Софьи к народу у польского автора Diariusiza zabojstwa. Весьма возможно, что при оглашении царем Петра со стороны московского народа участвовали члены Земского собора, созванного в конце царствования Федора (по вопросу об уравнении служб и податей) и еще нераспущенного. Это так называемые «двойники», потому что выбирались по два от известных разрядов и городов. Разные мнения по поводу сего собора см. у Латкина «Земские соборы Древней Руси». Гл. V.

Для истории заговора Милославских, Майского стрелецкого бунта и первых деяний Софьи важнейшие источники:

1). «Созерцание краткое лет 7190 и 7191 и 7192 в них же что содеяся во гражданстве». Это сочинение составлено, несомненно, под редакцией Сильвестра Медведева и заключает много официальных документов того времени. Печатные издания его: у Ф.О. Туманского (неполное) в «Собрании записок и сочинений о жизни Петра Великого». Т. V и VI. СПб., 1787; у А.С. Ф-на. М., 1832, и у И.П. Сахарова «Записки русских людей». СПб., 1841. Кроме того, по списку Григоровичеву оно издано в приложениях к исследованию Ив. Козловского «Сильвестр Медведев». Киев, 1895. Проф. Шмурло (О записках Медведева в ЖМНПр. 1899. Кн. 4) доказывает, что автором был Медведев. Браиловский возражает ему и склоняется к авторству монаха Кариона Истомина (Русский филологический вестник. 1890. Кн. 1). 2). Записки Матвеева в собраниях Туманского и Сахарова и его же «История о невинном заточении» в Новиковском издании. 3). Донесение датского резидента Бутенанта фон Розенбума о бунте стрельцов, озаглавленное: Warhaftige Relation der traurigen undt schrecklichen Tragedi hier in der Stadt Moscau furgefallen auff Montag, Dienstag undt Mitwvochen der 15, 16 undt 17 May jetzigen 1682-ten lahres. Напечатано в VI приложении Устрялова «История царствования Петра Великого». Т. 1. СПб., 1858. 4). Записки неизвестного польского автора и современника под заглавием Diariusz zaboystwa tyranskiego. 5). Краткие заметки Желябужского. Изд. Д. Языковым. 1840 г. 6). Акты Археогр. эксп. Т. 4. № 254, 255, 262 (в № 255 челобитная и ответная на нее грамота о поставлении на Красной площади известного столба). 7). СГГ и Д. Т. 4. № 145–151 (в № 147 о вручении управления царевне Софье). 8). ПСЗ. Т. II. № 920 (о совокупном царствовании братьев и правлении царевны), № 921, 924, 927, 928. У Соловьева в дополнениях к XIII тому под заглавием «Смутное время» и «Книга записная царства царей и великих князей Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича в 7190 году и 7191 году». (Эти дополнения помещены при т. XIV.) В т. XIII, гл. III, Соловьев говорит, что начальником стрельцов «стал неизвестно по чьему указу князь Хованский». Но у Медведева приведена грамота, в которой сказано, что он назначен по указу великих государей (Козловский. С. 150).

50 Для стрелецко-раскольничьего движения главный источник – это сочинение одного из расколоучителей и участника сего движения Саввы Романова «История о вере и челобитная о стрельцах». Издана Н. Тихонравовым в его «Летописи литературы и древности». Т. V. М., 1863. Оно довольно подробно передает содержание раскольничьей челобитной, читанной в Грановитой палате 5 июля. Содержание ее изложено и православными в книге «Увет духовный», составленной под наблюдением патриарха Иоакима (первоначально изданной в 1682 г.). Сравнение того и другого содержания у Александра Б. «Описание раскольничьих сочинений». СПб., 1861. Ч. II. По его словам, «челобитная эта составлена на основании челобитных Соловецкой и попа Лазаря» (с. 128). Далее источниками служат «Созерцание краткое». Матвеев, Желябужский. Официальные акты: СГГ и Д. Т. 4. № 151, 152, 155, ПСЗ. II. 931–936, 954, 958, 961, 963. Акы эксп. Т. 4. № 258–284, с перерывами. Акты ист. Т. 5. № 86. Дополн. к Актам ист. Т. 10. № 9. Соловьев ссылается на найденную им в Архиве Мин. юст. разрядную записку о стрелецких бунтах и царских походах в августе и сентябре 1682 г. (Т. XIII. Примеч. 260 и 261). О венчании царей, придворных выходах и пожалованиях у него некоторые подробности в приложении к т. XIII «Книга записная царства царей» и пр. Пособия: Аристова «Московские смуты в правление царевны Софьи». Варшава, 1871. Погодина «Семнадцать первых лет в жизни императора Петра Великого». М., 1875.

По рассказу Крекшина, будто бы стрельцы, позванные в Троицкую лавру, пришли туда, в числе 2700 человек, положив себе петли на шею и взяв плахи с топорами. На молчание о том других свидетельств указал Устрялов (История царствования Петра Великого. Т. I. Примеч. 64).

51 ПСЗ. II. № 958 и 1134 (о титуле Сберегателя), № 997 (развитие крепостного права), № 1004 (обрезание ушей). СГГ и Д. Т. 4. № 164 (поведение боярских холопов в Кремле), № 192 (о раскольничьем бунте на Дону). О раскольниках: Акты эксп. Т. 4. № 284 (указ против раскола; его более полный вариант в ПСЗ. Т. II. № 1002). Акты ист. Т. 5. № 100, 101, 117, 127, 134, 151. Дополн. к Актам ист. Т. 8. № 50 (Акты, относящ. до раскола в Сибири). Т. 12. № 10 и 17. В № 10 любопытны документы 1685 г. о двух раскольниках, Гараське Павлове, дьячке Новогородского уезду, и Тимошке Васильеве, псковском посадском. Павлов ходил по селам и городам с книгой (канунчик и псалтырь малая и потребничек малый) и по ним учил, что четвероконечный крест – антихристова печать, что надо вторично креститься; отвергал Святые Тайны и т. п. В Пскове и его окрестностях он перекрещивал детей. Этих двух раскольников поймали и представили на суд к преосвященному Маркеллу, «митрополиту Псковскому и Изборскому»; но так как они не повинились, то преосвященный отослал их в Приказную избу к

воеводам, т. е. градскому суду. Тут после жестокой пытки оба сознались в расколе; а Павлов дал покаянное письмо. В № 17 многочисленные акты, относящиеся к расколу на Дону. Здесь, между прочим, любопытны сведения о «расколыцике» ельчанине Куземке Косом, который «велит себе кланяться и целовать себя в плечо»; живет он на Медведице в меловых горах, бежал из Ельца, «свел с собою двенадцать девок; да и иные многие девки и женский пол из разных мест к нему бегают и живут». Он учил о скором конце мира, распространял какие-то листки со своими мудрованиями, уверял, что они списаны с подлинника, «писанного самим Божиим перстом», и т. п. Пособия: Дружинина «Раскол на Дону в XVII в.» СПб., 1889. П.С. Смирнова «Внутренние вопросы в Расколе в XVII веке». Он посвятил особую главу «Самоистребление и борьба с ним»; ссылается преимущественно на раскольничьего писателя Евфросина (Чт. Об-ва ист. и древн. 1891. Кн. 3. Отд. 4). По Нижегородскому летописцу (Др. рос. вивл. Ч. 15. С. 92), в 1672 г. в Нижегородском Закудимском стану многие раскольники с женами и детьми сожглись в овинах. Евфросин также утверждает, что горение началось в «Понизовых странах по Волге». Первым проповедником самосожжения был Василий Власатый, «деятель вязниковско-муромский», так что и самый акт сожжения называли «волосатовщина» (по «Розыску» Димитрия Ростовского). В Вязниках было скопище учеников Капитона. Из царской грамоты 1639 г. видно, что он был большой аскет, носил на себе каменные вериги и т. и. За его «неистовство он был взят под начал в монастырь». Последователи его пошли еще дальше: они проповедовали пост до «уморения», а Василий Власатый уже провозглашал очищение от грехов огнем.

Сильвестр Медведев, Лихуды и полемика о пресуществлении. Смеловского «Братья Лихуды». (ЖМНПр. 1845). Смирнова «История Московской славяно-греко-латинской академии». М., 1855. Ундольского «Сильвестр Медведев отец славяно-русской библиографии» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1846. Кн. 3). Забелина «Для биографии Сильвестра Медведева» (Опыты изучения рус. древностей. Т. I). «Остен» (в приложениях к «Православному собеседнику» 1865. Январь и июль). Белокурова «Сильвестр Медведев об исправлении богослужебных книг» (Христианское чтение. 1885. Ноябрь и декабрь). Его же издание сочинения Медведева «Известие истинное» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1885. Кн. 4). С. Любимова «Борьба между представителями великорусского и малорусского направления» (ЖМНПр. 1875. № 8 и 9). П. Зубовского «К биографии Сильвестра Медведева». (ЖМНПр. 1890 № 3). Привилегия Академии в Древ. рос. вивл. Ч. 6. О иезуитах в Москве: Д.А. Толстого «Римский католицизм в России». С. 111–113. Г.Г. Мирковича «О времени пресуществления Святых Даров». Вильна, 1886. Его же «О школах и просвещении в Патриарший период» (ЖМНПр. 1878. № 7). Е.А. Белова «Московские смуты» (ЖНМПр. 1887. № 1 и 2). О патриархе Иоакиме И.Я. Образцова «Киевские ученые в Великороссии» (Эпоха. 1865. № 1). «Обращение Сенки Медведева» в Чт. Об-ва ист. и древн. 1870. Сочинение Лихудов «Мечен, духовный» в «Православном собеседнике». 1866. Август и 1867. Февраль, июнь и декабрь. Соборное постановление в Актах ист. Т. 5. № 194. Разыскное дело о Шакловитом и его сообщниках, изд. Археогр. ком. СПб., 1884. Диссертация профессора И.А. Шляпкина «Святой Димитрий Ростовский и его время». СПб., 1891. А.Н. Пыпина «Последние времена Московской России» (Вестник Европы. 1894). Ив. Козловского «Сильвестр Медведев». Киев, 1895. Тут представлен подробный обзор его сочинений. Исследование А. Прозоровского «Сильвестр Медведев. Его жизнь и деятельность» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1896. Кн. 2 и 3).

52 Главным источником для киевских церковных дел того времени служит рукописная книга «Икона, или Изображение великой Соборной церкви приключившихся дел в разные времена и лета, писанная при святейшем патриархе Иоакиме» (оконченная в марте 1700 г., хранящаяся в Академии наук). Тут приведены относящиеся к сим делам грамоты царских, патриарших, гетманских и киевских духовных лиц. Некоторые сведения о сих делах и семейных потерях гетмана находим в Дневнике Гордона. Некоторые подробности переговоров и переписки между Киевом, Батурином, Москвой и Константинополем в первой главе XIV тома «Истории России» Соловьева, со ссылками на дела малороссийские и турецкие в архивах Мин. ин. дел и Мин. юстиции. ПСЗ. Т. II. № 1191 (грамота константантинопольского патриарха Дионисия, подтверждающая зависимость Киевской митрополии от московского патриарха), № 1198 (Соборная грамота греческих духовных властей патриарху Иоакиму, утверждающая его власть в управлении Киевской митрополии). О том же в СГГ и Д. Т. 4. № 172–191, с перерывами.

Вечный мир с Польшей и переговоры, ему предшествовавшие. Донесения польских комиссаров в первом томе сборника Андрея Залусского Epistolarum historico-familiarum. Brunsbergae. 1700. Таннера Legatio POLONO-LITHUANICA. 1689 (описание и изображение въезда польского посольства в Москву). Дневник Гордона, в немецком переводе. Ссылки Устрялова и Соловьева на польские дела в Архиве Мин. ин. дел. Похвальные и жалованные грамоты по поводу сего мира в Актах эксп. Т. 4. № 290. ПСЗ. Т. II. № 1187, 1197 и 1213. СГГ и Д. Т. 4. № 178. Ивана Калайдовича «Краткое изложение дипломатии российского двора». СПб., 1833.

53 Крымские походы Голицына. Дневник Гордона. Т. II. Древ. рос. вивл. Ч. 16. (Разные статьи из Разряда). СГГ и Д. Т. 4. № 180, 185, 188, 190 и 193. ПСЗ. Т. II. № 1210, 1224, 1258, 1280, 1313, 1319, 1340. Акты арх. эксп. Т. 4. № 292, 293, 296, 297, 300. Французского агента Дела Нёвиля Relation curieusc et nouvelle de Moscovie. Paris, 1698. (Русский вестник. 1842. № 9 и 10). Желябужский (Мнимый подкуп Голицына татарами). Разыскное дело о Шакловитом. Устрялов. Т. I. Приложения. № VII, XI и X. Ссылки Устрялова и Соловьева на Арх. Мин. ин. дел и Архив старых дел. Цинкейзена Geschichle des Osmanischen Reiches. V. Смирнова «Крымское ханство».

Свержение Самойловича и выбор Мазепы. ПСЗ. Т. II. № 1254, 1260. СГГ и Д. Т. 4. № 186, 187, 189. Приложение VIII к 1-му тому Устрялова (письма Мазепы к князю Голицыну с посылкой 10 000 руб.). Гордон. Самовидец. Величко. Чт. Об-ва ист. и древн. 1858. Кн. 1: «Источники малороссийской истории, собранные Бантыш-Каменским». Тут челобитная генеральной старшины на гетмана Самойловича, а также распределение конфискованных у него денег, вещей и прочего имущества. Между прочим, одних серебряных ефимков и левков найдено 12 пудов 27 фунтов и 48 золотников. Тут же «роспись вещей, данных Мазепою с начала его гетманства князю В.В. Голицыну». Роспись представлена московскому правительству в 1690 г., т. е. после падения Голицына. А именно денег червонцами и ефимками 11 000 рублей, посуды серебряной 3 пуда 12 фунтов, алмазные серьги, зарукавья и перстень, турецкая сабля с изумрудами и яхонтами, турецкие кони, шатер и пр. Вещи эти были взяты Мазепой отчасти из имущества Самойловича, отчасти из собственного, «всего на 17 390 руб.». «То дано неволею больше, нежели волею, с подущения и беспрестанных погрозов Леонтья Неплюева». Самому Леонтию «выдано 2000 червонным золотом, да 500 ефимков», кроме того, запонами, перстнями, лошадьми, саблями и материями на 2000 руб. Итого, по счету самого Мазепы, он за свой гетманский уряд заплатил деньгами и вещами на 21 690 руб. Разумеется, хитрый Мазепа эти его подкупы Голицына и Неплюева теперь выставляет вынужденными подношениями. Бунаков пытан по челобитью князя Голицына, что вынимал у него след; о том Желябужский записал под 1689 г.

54 Относительно шведского посольства 1683–1684 гг. Древ. рос. вивл. Ч. 8. См. также Устрялова т. I. Ссылки на Арх. Мин. ин. дел. О подданстве Арчила Древ. рос. вивл. Ч. 15. СГГ и Д. Т. 4. № 159. Военные действия под Албазином и Нерчинский договор: СГГ и Д. № 196 и 208. Дополн. к Актам ист. Т. 12. № 12 и 16. Некоторые подробности у Соловьева XIV. Гл. I. К сожалению, без точных указаний на источники. Не лишнее, хотя довольно необстоятельное, пособие для данной эпохи представляет сочинение X. Трусевича «Посольские и торговые сношения с Китаем». М., 1882. Со ссылками на китайские дела и портфель Баснина[4].

Список сокращений

Акты Арх. эксп. – Акты Археографической экспедиции

Акты Зап. России – Акты Западной России

Акты ист. – Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией

Акты Мос. гос-ва – Акты Московского государства

Алей. – Алеппский Павел

Археогр. ком.; Археогр. сб. – Археографическая комиссия; Археографический сборник

Арх. Двор. деп. соб-я – Архив Дворянского депутатского собрания.

Арх. ист. – юр. свед. – Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Н. Калачовым

Арх. Мин. ин. дел – Архив Министерства иностранных дел

Б-ка ин. писателей о России – Библиотека иностранных писателей о России

Врем. Об-ва ист. и древн. – Временник Общества истории и древностей российских

Глав, архив Мин. ин. дел – Главный архив Министерства иностранных дел

Дворц. разр. – Дворцовые разряды

Древ. рос. вивл. – Древняя российская вивлиофика

ЖМНПр – Журнал Министерства народного просвещения

Зап. Геогр. об-во отд. этнографии – Записки императорского русского географического общества по отделению этнографии

Зап. Восточ. отд. Археолог, об-ва – Записки Восточного отделения Археологического общества

Зап. рус. и слав, археол. – Записки Отделения русской и славянской археологии Императорского русского археологического общества

Ист. б-ка – «Историческая библиотека» – журнал

Изв. отд. рус. яз. АН – Известия отделения русского языка Академии наук

Кн. разр. – Книги разрядные

Лет. о мятежах; Лет. о мн. мятежах – Летопись о мятежах; Летопись о многих мятежах

Летописи: Архан., Воскр., Двин., Никон., Новг., Псков., Софийс. – Архангельская, Воскресенская, Двинская, Никоновская, Новгородская, Псковская, Софийская

Нов. лет. – Новый летописец

Об-во любит, др. письм-ти – Общество любителей древней письменности

Опис. сл. рук-ей Моск. Син. б-ки – Описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки

Памятники Киев. врем. ком. – Памятники, изданные Временной комиссией для разбора древних актов, высочайше учрежденной при киевском военном, подольском и волынском генерал-губернаторе

Памят. дипл. снош. др. России – Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными

ПСЗРИ, ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи

Прод. Древ. рос. вивл. – Продолжение Древней российской вивлиофики

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей

РИО – Русское историческое общество

Рус. ист. сбор.; Рус. ист. б-ка – Русский исторический сборник; Русская историческая библиотека

Сб. АН – сборник Академии наук

Сб. РИО – Сборники Русского исторического общества

СГГ и Д – собрание государственных грамот и договоров

Степ. кн. – Степенная книга

Труды и летоп. Об-ва ист. и древн. – Труды и летописи Общества истории и древностей российских

Уч. зап. Моск, ун-та – Ученые записки Московского университета

Чт. Об-ва ист. и древн. – Чтения Общества истории и древностей российских

Чт. Об-ва люб. духов, просвещ. – Чтения Общества любителей духовного просвещения

Сноски

1

Инфамия – ограничение правоспособности вследствие умаления гражданской чести; банниция – в древнем польском праве лишение государственных преступников некоторых или всех прав.

2

Священная Конгрегация пропаганды веры (административный орган), создана папой Григорием XV в 1622 г.

3

Король умер, да здравствует король! {фр.)

4

Листы текста помогал корректировать С.Д. Иловайский, студент Московского университета. Когда же дошла очередь до корректуры примечаний, автор уже лишился своего помощника (28 января 1905 г.).

Content

Дмитрий Иловайский

Предисловие

I Юные годы царя Алексея Михайловича

II Богдан Хмельницкий

III Подданство Малороссии Москве

IV Борьба за Малороссию

V Украинская руина

VI Исправление книг и обрядов. Дело Никона

VII Собор 1666–1667 годов и начало раскола

VIII Стенька Разин. – Соловки. – Дорошенко

IX Восточная Сибирь. Ратное дело. дИпломатия

X Двор, второй брак и сотрудники Алексея I

XI Федор II Алексеевич

XII Время царевны Софьи

Примечания

Список сокращений

Сноски