Борис Сапожников

Короли ночной Вероны

Qui proficit in litteris, sed deficit in moribus, plus deficit, quam proficit[1].

Средневековая поговорка.

Предисловие

… И создал Господь слуг себе верных и нарек их ангелами. И были средь них Хранители, Вершители и Воители… Первые хранили людей от искуса, вторые — вершили судьбу их после смерти, ad haedis segregare oves[2], третьи же — делом боролись с Hostis generis humani[3], чье имя нельзя произносить всуе, дабы не призвать его на свою голову… Но один из Воителей, Алексиэль, достойно сражавшийся с Hostis generis humani посчитал, что воинская слава делает его более великим нежели Господь, и восстал он супротив Господа и пошли за ним многие и многие из младших ангелов-воителей. И была война… и пал гордый Воителей… Но в милости Своей неизбывной не стал лишать Воителя Алексиэля жизни и тела, коими Сам наделил… Он поместил сущность (иначе душу) его в тело человеческое…

…Проклятье, порожденное неуемным честолюбием мятежного Воителя падет на того, чье тело слепой Случай изберет, как вместилище для Алексиэля… Он умирает молодым и не своей смертью… Он становиться изгоем среди людей, презираемым и отвергаемым ими…

Отрывок из 7-го Изъятия из Книги Всех Книг.

Собор Цензоров.

Index librorum prohibitorum, т.5 стр. 257[4]

Пролог

Никто точно не знает за что именно и когда нас, студентов Веронского университета, прозвали «Короли ночной Вероны», но как бы то ни было, он был прав. Вот уже много лет с нами опасаются встречи самые отпетые представители преступного мира Вероны. Еще бы, кто осмелиться связываться с ордами вооруженных шпагами, рапирами или, на худой конец, длинными кинжалами, разгуливающих вечерами по улицам, горланя свое неизбывное «Короли ночной Вероны, нам не писаны законы…»? Нет уж, кого-кого, а идиотов среди нашего криминала не водилось — не выживают, бедные.

Так и бродили мы, веселясь и не думая о делах мирских и скорбных, которые ждут нас за тяжелыми створками университетских ворот. Лишь один паренек лет пятнадцати по имени Паоло Капри казался лишним в нашей развеселой кампании. Он был странноватым и нелюдимым, мало общался с нами и не спешил вступать в Студенческое братство — негласная, но одобряемая ректоратом университета, организация, поддерживающая отстающих (причем во всем, от сессий до пирушек по поводу их удачной сдачи). Паоло предложили вступить, он как-то вяло согласился и более в иерархии Братства не двигался, так и оставаясь простым неофитом[5], хотя обычно к тому времени студент уже становился полноправным буршем, сдавая наш нехитрый экзамен. Я вот, к примеру, скажу без лишней гордыни, на третий год обучения в университете уже числился заправским вагантом из-за умения владеть шпагой и рапирой, которому меня учил не кто иной, как сам Данте Фьеско граф Риальто, прозванный «Шпага Баала», и подлинной любви к разгульной студенческой жизни. Но не только в инертности Паоло было дело — его все презирали, а кое-кто открыто ненавидел, в том числе и наш лорд-прелат-декан Джаккомо Чиано, хотя раньше никто не мог заподозрить его в пристрастном отношении к кому-либо из братьев-студентов. Казалось, один только я ничего не имею против несчастного Паоло и единственный кто не придумал бы ему какое-нибудь обидное прозвище. В этом, к слову, в свое время состязались практически все неофиты и большая часть буршей, на кону даже стояла внушительная сумма, кажется, сотни в полторы.

В общем, я был единственным другом Паоло Капри и именно из-за него ввязался в то самое дело, о котором хочу вам рассказать. А началось все как раз, когда я вернулся с летних каникул, которые провел в холодном Страндаре.

Глава 1

Верона, конечно, не порт, но и стоит не так далеко от побережья Внутреннего моря, хотя я добирался до него, все равно, Океаном Слез, слишком уж неспокойно было на континенте в наше время. Я немного опоздал к началу занятий, пропустив лекции по классической риторике, по поводу чего совершенно не расстроился и решил — раз уж пропустил начало, то можно пропустить и середину, и засел в нашем любимом трактирчике «Чернильница», заказав вина и предаваясь воспоминаниям о недавней (хотя и не столь уж и недавней) дуэли (хотя и не столь уж и дуэли) с Галиаццо Маро. Там-то меня и поймал наш лорд-прелат-декан, также не жаловавший риторику вообще и классическую в частности.

— Вернулся, наконец, — усмехнулся он. — Что в мире делается? — Чиано, никогда не покидавший Салентины и, вообще, не ездивший никуда дальше Феррары, был удивительно жаден до мировых новостей.

— Лихорадит, — честно ответил я, — в Страндаре, где я был, идет сплошная война. Только приугаснет и тут же вспыхивает с новой силой.

— Тогда за каким Баалом тебя туда понесло?! — воскликнул Джаккомо — еще одна противоречивая черта нашего предводителя: он был едва ли не самым набожным из всех студентов, но чаще других богохульствовал и поминал Баала, хотя никому другому в его присутствии этого не позволял.

— Никогда не бывал на севере, знаешь ли, — неопределенно пожал я плечами, — все хотел узнать, каков из себя снег, когда он падает с неба, а не просто лежит на земле, как у нас в горах. У нас, кстати, что слышно?

— Все тихо, — пожал совершенно не удовлетворенный моим ответом Джаккомо, — по большей части все еще по домам или в дороге сюда. Единственно вот, собираемся прогуляться на Воровскую петлю. Паоло вчера там ножом пырнули. Он, конечно, усилий не стоит, но, с другой стороны, все-таки один из нас, а Братство обид не прощает.

Так-так-так, это уже небывало дело, чтобы ребятки из Воровской петли — известного на всю Верону места сбора криминального элемента нашего славного города и окрестностей — напали на кого-нибудь из Братства, да еще и ножом ткнули. Хотя с другой стороны, я догадывался, о каком именно Паоло говорит наш лорд-прелат-декан.

— Чем он так не угодил ворам? — поинтересовался я.

— А Баал его знает, — равнодушно пожал плечами Джаккомо, — я не выяснял, мне до этого дела нет.

— Где сейчас Паоло? — Делать мне, все равно, было нечего и я решил отправиться и выяснить, из-за чего же воры решились напасть на кого-то из Братства.

— Кажется, где-то у медиков, — пожал плечами Чиано, — и вообще, зачем он тебе, Габриэль? Ведь ничего ж из себя не представляет человечишка.

— Зря ты так о нем, — покачал я головой, — он просто несчастный мальчишка.

Джаккомо лишь еще раз пожал плечами, как бы говоря, делай что хочешь, я тебе не ректор и не декан, но зря ты с этим сопляком возишься. Я кивнул ему и, допив вино, направился прочь из «Чернильницы», зашагав к бело-зеленой громаде медицинского факультета, над воротами которой красовался красивый витраж, изображающий святого Каберника — покровителя всех лекарей. Паоло, действительно, был там, лежал в госпитале того же святого с перебинтованным животом — на повязках жутковато бурели характерные пятна. Однако Паоло был в сознании и мрачно глазел в потолок, рядом с ним на небольшом стульчике примостилась его младшая сестрица Изабелла — красивая и, в общем, милая девушка, которая иногда могла быть просто невыносимой. Как например теперь. Она что-то с умильно серьезным личиком выговаривала Паоло и от одного слова к другому — лицо его мрачнело все сильнее и сильнее.

— Спасение явилось тебе в моем лице! — немного наигранно воскликнул я, подходя к ним и приставляя еще один стул к постели Паоло.

— Лучше бы ты появился когда на Паоло напали эти бандиты! — резко бросила мне несколько незаслуженный упрек Изабелла.

— Вот и мне интересно, — в лучших традициях энеанской — она же классическая — риторики перевел я разговор в другое русло, — что случилось. Почему на тебя напали эти бандиты? Как бы то ни было, но ты — один из нас, из Братства Веронских студентов, каким надо быть идиотом, чтобы напасть на тебя, да еще и ножом ударить?! Все ведь знают, что мы будем мстить.

— Так получилось, — только и буркнул Паоло и я понял, что большего я от него не добьюсь.

— Мне он тоже отказался рассказывать, — бросила Изабелла, — как я его не уговаривала.

Я потрепал ее по плечу и подмигнул, мол, знаем мы нашего Паоло — бывает он упрямым, как сотня ослов. Изабелла отстранилась и глянула на меня, будто дырку прожечь пыталась.

Решив не мешать семейной сцене, я двинулся прочь из госпиталя. Может быть, Паоло и мог бы сказать правду мне, но только не в присутствии сестры, в чувствах к которой, похоже, не мог разобраться и сам, куда уж мне. Делать снова было совершенно нечего, возвращаться в «Чернильницу» не хотелось совершенно и я из имеющихся вариантов выбрал последний — вновь обживать свою комнату в университетском общежитии. Комната оказалась в полном порядке, точно такая же, как и когда я уходя запирал ее. Первым делом я с разбегу плюхнулся на кровать и как-то незаметно уснул, хотя солнце только перевалило за полдень.

Звенит сталь. За шпаги взялись все в роду Эччеверриа, мужчины, женщины, даже нам, совсем еще детям, дали длинные кинжалы, казавшиеся жутко смертоносным оружием, почти как шпаги дяди и старших кузенов.

— Марго, Лоренцо, — говорит дядя, — позаботьтесь о детях. Где «черный» ход вы знаете. Вперед!

— Торопитесь! — подталкивает нас в спину самый старший из его сыновей Горацио. — С Гаррамонами Галиаццо Маро!

Я тогда еще не знал кто такой этот Галиаццо Маро, но это имя меня почему-то напугало, я крепче сжал рукоятку кинжала. И тут двери, подпертые для устойчивости мебелью, распахнулись, на пороге комнаты стоял Марко, залитый кровью с головы до пят. Я не сразу догадался, что он мертв и кто-то играет его телом, словно бааловой марионеткой. Этим «кем-то» был Галиаццо Маро, вполне заслуженно прозванный Кровавым шутом. Он отбросил тело Марко и шагнул вперед, поигрывая шпагой. Я не запомнил его лицо, лишь ослепительную, белозубую, улыбку убийцы, заставившую сердце рухнуть в пятки.

— Как тебе мой маленький сюрприз, Вито?! — как гром грянул голос графа Гаррамона — давнего и смертельного врага нашей семьи. — Галиаццо Маро, он уничтожит для нас весь твой род!

— Оставь жизнь хотя бы детям, Джованни, — никогда не слышал в словах дяди таких интонаций — просящих, что ли. — Эта наша вендетта — не их! — Теперь их сменил холодный металл.

— Неееет! — вместо графа протянул Маро. — Это входило в мой контракт. За моей спиной только трупы! Репутация, знаете ли.

— Марго, Лоренцо! — крикнул дядя, взмахивая шпагой. — Бегом!

И вновь зазвенела сталь. Я не видел яростной схватки, разворачивавшейся за моей спиной, Лоренцо быстро развернул меня, схватив за плечи и мы бросились бежать. Но и «черный» ход был перекрыт людьми Гаррамона. Как выяснилось позже, среди наших слуг несколько продались врагам, проведя их в дом. Лоренцо прыгнул им навстречу, закрывая нас своим телом.

— Марго! — крикнул он перед смертью. — Торопись!

Марго, держа тяжелую для нее шпагу наперевес, вновь вытолкала нас из комнаты и захлопнула тяжелую дверь. Искать засов от нее не было времени, так что преградой она стала для врагов чисто символической, но тогда мне показалось, что как только стукнули друг о друга тяжелые створки, другая комната с ее звоном сталь и кровью скрылась от нас навсегда. Марго привела нас к окнам, выходящим в сад, пробраться через ограду которого ни нам, детям, ни ей, стройной девушке, не составило бы особого труда.

В саду нас ждал Галиаццо Маро, улыбавшийся все так же белозубо.

— В доме управятся и без меня, — объяснил он нам, — а я вот решил покончить с вами, детки.

Быстрый выпад — и Марго падает, ее кровь веером хлещет мне на лицо. Кажется, я кричал. Следующие минуты я не помню, словно кто-то вырезал их из памяти острым скальпелем. Потом была боль. Но не только она…

— Ты умираешь, мальчик, — у голоса, идущего из отдаленно напоминающую человеческую, но словно состоящую из чистого света, не определить признаков ни пола ни возраста.

— Я знаю, — удивительно трезво, самому себе удивляясь отвечаю я.

— Но можешь еще пожить, — говорит фигура, — ты ведь хочешь этого. — Она не спрашивает, а утверждает.

— Хочу, — несмотря на это, отвечаю я.

— Я — Айнланзер, — говорит фигура, — и мне нужно тело, ибо грядут великие события, грозящие всему миру. Чтобы принять в них участие, как мне того нужно, я должен присутствовать в материальном мире, а без тела это невозможно.

— Но по окончании твоей миссии в материальном мире, я умру, — теперь уже утверждал я. — Тогда у меня есть одно желание, ты можешь исполнить его?

— Назови его.

— Я хочу, чтобы отец возненавидел меня, — назвал я свое желание. — Он сегодня потерял почти всю семью и я не хочу, чтобы он печалился еще сильнее, когда умру я.

— Что ж, будь по-твоему, коли ты так хочешь…

Я проснулся в холодном поту, как всегда не запомнив ничего из сна, но отчего-то будучи точно уверенным, что он про гибель рода Эччеверриа, последними из которого были я и мой отец. Мне чудом удалось выжить при нападении, отца же не было Ферраре. С тех пор мы не сказали друг другу и десятка не бранных слов, хотя он и платил первое время за мое обучение в университете, пока я не получил стипендию от ректората за отличную учебу.

Встряхнувшись, я спрыгнул с постели и по привычке выскочил в окно, чтобы не ждать очереди на умывание, сунув голову прямо в фонтан. После таких вот не запоминающихся, но все равно жутких снов, это было мне в самый раз.

— Вовремя умываешься, Габриэль, — усмехнулся из-за спины Джаккомо. — Мы как раз в Воровскую петлю собираемся.

— Самое время, — пробулькал я, выныривая из фонтана и глядя на солнце, соскальзывающее за горизонт, — там сейчас жизнь только начинается.

— Кое-кому мы ее сегодня укоротим, — бросил Альфонсо Гаррини, поигрывая шпагой и кинжалом, он любил драться и убивать, чем-то напоминая мне Маро, поэтому я и не поддерживал с ним каких-либо более-менее теплых отношений.

— Обязательно, — поддакнул его приятель Массимо, смотревший в рот Гаррини и почитавший его почти как святого.

Я не особенно хотел участвовать в этом набеге, но во-первых: нас сейчас слишком мало и каждая шпага на счету, а во-вторых: надо бы разобраться с тем, что произошло между Паоло и ворами, ударившими его ножом. Мне вся эта история не понравилась сразу, однако держаться от нее подальше, как советовал расчетливый рассудок, я не мог органически, что-то тянуло меня и это было гораздо выше моих скромных сил. И вот уже я шагаю плечом к плечу с Джаккомо, направляясь в Воровскую петлю — самый темный из кварталов Вероны, узкие улочки которого действительно напоминали переплетение петель. Идеальное место для проживания криминального элемента и вершения им своих неправедных дел.

Навстречу нам еще до того как мы прошли половину пути до логова предводителей бандитов вышли они сами, волоча за собой нескольких покалеченных субъектов, кое-как перемотанных не слишком чистыми тряпками. За главарями следовали еще с десяток парней более чем крупного телосложения с дубинками в руках и ножами за поясами. И я ни минуты не сомневался, что не меньше сотни глаз следят за нами из-за многочисленных углов и оконных проемов. Я принюхался и, как и ожидал, ощутил достаточно сильный запах горелой пакли — где-то неподалеку горят фитили доисходных мушкетов, готовые ткнуться в порох на полках и выплюнуть из граненых стволов свинцовую смерть. Я усмехнулся — боитесь вы нас, господа воры, а как же «не верь, не бойся, не проси». Нет, это для баллад глуповатых поэтиков или совсем уж безнадежных романтиков.

— Господа студенты, — как на родных накинулся на нас одноглазый предводитель шайки, имени которого я не знал и знать не хотел, — вы из-за того мальчика, так ведь? Право слово, не стоило вам в наши-то трущобы лезть, мы б сами. Этих бы гадов приволокли. — Для убедительности он пнул одного из избитых субъектов. — Мы, право слово, не желали никаких… этих… как их?.. конфликтов, вот. Никогда я не ссорился с вами и отец мой не ссорился и сыну своему, когда помирать буду накажу: не ссорься с господами студентами, оно потом боком выйдет.

Накажет, куда он денется. Слишком еще свежа память о настоящих набегах студенческих орд — иначе не скажешь! — на Воровскую петлю, улицы которой окрасились тогда в алый цвет.

— Раз уж мы здесь, уважаемый, — максимально вежливо, но твердо оборвал Джаккомо словоизлияния главаря воров, — то пускай эти парни сами поведают нам, что произошло между ними и студентом Паоло, которого ударили ножом.

— Он… того… — пропыхтел избитый парень, которому было больно разговаривать с разбитыми губами и выбитыми зубами. — Не ведали мы, шо он того этого ваш-то… В темноте не ражомбрали… того этого. Жа Петлей мы того этого промышляли той ношью-то, ну а тут он идет… От мы его на гоп-штоп его и вжали…

— Уважаемый, — прервал вора Джаккомо, — вы бы виновных обрабатывали не так сильно, что ли. Половины слов понять нельзя.

— Клянусь вам, господин студент, — вздрогнул предводитель, — мы тут не причем. Мы их такими уже нашли.

Вот так так. О чем же ты молчишь, Паоло Капри? Как щуплый студентишка, никогда и шпаги-то в руках не державший, сумел покалечить пятерых (именно стольких притащили к нам предводители воровской братии) отнюдь не мелких ребят, отлично умевших управляться с ножами и своими кулаками, да еще и до такого состояния, что их пришлось тащить сюда едва не волоком? Безумие! Либо главарь нагло врет нам в лица, либо… Тут мне нечего было даже и придумать-то. Не было другого либо.

— Так от… — продолжал тем временем избитый вор. — А он кааак дашт по жубам Ремню-то. Ремень кааак отлетит к шамой штене и головой в нее, так шо вше можги наружу повылажили. А штудент жа наш принялша, я даж ударов не видал… Трах-бабах! — и прочухалша у наш, на Петле значитца.

— А кто тогда Паоло ножом ударил? — сурово спросил Джаккомо.

— Я, — ответил на простом языке жестов, распространенном среди воров и прочих деятелей, предпочитавших тишину, тип с перемотанным лицом. Разговаривать нормально он, похоже, не мог физически из-за сломанной челюсти. — Когда ваш парень раскидал наших, я понял, что дело плохо и если не прекращу его, то все мы — обречены. Я прыгнул на него и ткнул ножом куда попал. А он в ответ меня приголубил локтем в лицо.

— Все ясно, — кивнул Джаккомо, — сдается мне вы что-то недоговариваете, уважаемые, но мне дела до того нет. Если и были виновные в этом инциденте, то они как вижу наказаны то ли вами, то ли еще кем, не важно. На этом инцидент исчерпан и забыт нами, Братством Веронских студентов, в чем порукой мое слово.

Далее последовал обязательный и очень нудный ритуал, на который я давно уже не обращал внимания. В конце концов, для этого у нас и есть лорд-прелат-декан. Когда с ним было покончено, мы, кто разочарованные, кто — как я — вполне удовлетворенные разрешением конфликта, двинулись обратно к университету. Я прислушался и кивнул своим мыслям. Не ошибся, так шипят только заливаемые водой фитили мушкетов. Я усмехнулся.

Но приключения наши в эту ночь еще не закончились. В более-менее респектабельных кварталах мы услышали звон стали и приглушенные ругательства. Для многих из нас, рассчитывавших «повеселиться» на Воровской петле, это послужило практически сигналом к действию. Они сорвались с места, выхватывая шпаги, кинжалы и даги. Надо ли говорить, что Альфонсо Гаррини и его приятель Массимо были в первых рядах. Останавливать их было поздно, поэтому пришлось всем последовать за ними, хотя не желавших драться было большинство.

Выбежав на небольшую площадь, где, собственно, проходило сражение, я на мгновение замер, оценивая ситуацию. Один человек, лица не разглядеть из-за сгустившихся сумерек, отбивается от не меньше чем десятка профессиональных убийц, нацепивших длинноносые маски Смерти, что считалось высшим шиком их жестокого искусства. Однако держался незнакомец отлично, отбивая их атаки, хоть и был ранен не раз.

Первым с убийцами схватились Альфонсо Гаррини и Массимо. Те совершенно не ожидали нападения и в первые мгновения промедлили, что стоило жизней двоим из них. Первого проткнул Альфонсо, убийца, похоже, даже не понял, что с ним стряслось. Второго — прикончил незнакомец, при этом он повернулся так, что луч почти полной луны упал-таки ему на лицо и я узнал его. Это был Данте Фьеско граф Риальто, по прозвищу «Шпага Баала», мой учитель фехтования, один из лучших в Союзе Четырех шпаг[6]. Один из его основателей и лорд-командор его у нас, в Вероне, и Салентине вообще.

Не раздумывая более ни мгновения, я бросился к нему со шпагой и иберийской дагой — подарком одного страндарского знакомца. Первым на моем пути встал долговязый убийца, напомнивший чем-то Кровавого шута. Это воспоминание пробудило старый гнев в моей душе и я, приняв шпагу противника на эфес даги, изо всех сил ударил его по лицу закрытой гардой. Убийца покачнулся, хватаясь за скулу, я же коротко полоснул его дагой по горлу. На предплечье мне хлынула кровь. Продолжая движение, я развернулся, отмахиваясь шпагой от возможных новых врагов и в единый миг взгляд мой охватил все поле боя еще раз. Картина моим глазам предстала безрадостная. Студенты — мастера пера и чернильницы, а не шпаги и кинжала, они мало что могли противопоставить подлинным профессионалам этих предметов. Лишь немногие, вроде Альфонсо или Джованни фехтовали более чем сносно, большая же часть — редко держали в руках что-то серьезнее легкой рапиры. Они гибли один за другим. Массимо проткнули сразу три шпаги убийц и тут же убийца, прикончивший его бьет в живот длинным кинжалом кого-то из первокурсников. Альфонсо накинулся на убийц с диким ревом, в котором было очень мало человеческого, шпага его замелькала с невероятной быстротой. Однако одна шпага против трех — маловато. Я поспешил ему не помощь, хоть и не любил я этого кровожадного сокурсника.

Первый убийца парировал мой выпад, второй переключился на мою скромную полностью, за что и поплатился. Альфонсо глупцом не был, его кинжал, незаметно выскользнувший из рукава куртки, вонзился в глаз увлекшемуся убийце, а мгновением позже он принял на его изогнутую крестовину шпагу последнего его противника. Отбивший мою атаку враг плавным движением «перетек» в сторону, закрываясь от Альфонсо мной. Остроумный ход, но я был к этому готов. Я парировал его быстрый удар дагой и ответил не менее быстрым ударом шпагой. Убийца сгорбился, пропуская клинок над правым плечом, тут же весь подался вперед, наотмашь рубя меня на уровне пояса. Только тут я заметил, что вооружен он не шпагой, а коротким мечом с узким клинком, но все именно мечом, что было довольно странно, но и чрезвычайно опасно. Я был вынужден отпрыгнуть, лихорадочно размышляя как мне теперь противостоять ему. За меня все решил его величество Случай и, что бывает достаточно редко, решил в мою пользу. На обратном ходу клинок меча царапнул по мостовой, попал в щель между плохо пригнанными камнями. Убийца на мгновение замешкался, чем я не преминул воспользоваться, глубоким выпадом проткнув странного убийцу — любителя раритетного холодного оружия.

Образовалась еще одна возможность оглядеться. Господь свидетель, лучше бы я этого не делал. Поняв, что им противостоят достойные враги, убийцы начали применять все свои способности. Шпаги почти не звенели, в нас летели короткие дротики и метательные кинжалы, кто-то успевал их отбивать, большая часть — нет, тем более, что все — я в этом был уверен на все сто — клинки были смазаны разного рода ядами и прочими снадобьями, отнюдь не доброкачественного свойства. Малейшая царапина — и кто-то падает через минуту другую то ли без сознания, то ли вовсе мертвым. Один из убийц легко пробежал по стене, расположенной практически перпендикулярно к мостовой, нанося короткие и быстрые удары, ранящие не смертельно, но весьма болезненно, отвлекая моих собратьев по веселой жизни, а что многие платили чересчур высокую цену. Правда когда он попытался повторить этот трюк, на пути его встал граф Риальто. Обороняться ловкач не мог, поэтому через мгновение рухнул на мостовую с фирменной раной моего учителя на груди.

Этот был одним из последних. Все же нас было больше, да и Данте Фьеско по прозвищу «Шпага Баала» — более чем хорошее подспорье в борьбе с врагом. Через пару минут последний из убийц упал, пронзенный пятью шпагами, одна из которых была моей. Теперь настал черед считать наши потери и разбираться с теми, кто был ранен. Я получил шпагой в плечо — это была самая серьезная рана, остальное — так не стоящие упоминания царапины, результат маленьких глупостей и промашек. Однако были и те, кого навряд ли удалось бы живыми довести или донести до корпуса медицинского факультета.

От невеселых раздумий меня оторвал граф Риальто, отвесивший не хлесткую пощечину.

— Для чего?! — рявкнул он. — Для чего вы ввязались в эту драку?!

Голова моя ритмично дергалась в такт тяжелым оплеухам, обрушивавшимся на меня одна за другой. Остановил этот град наш лорд-прелат-декан, поймавший запястье моего учителя фехтования на очередном замахе.

— Остановитесь, граф! — бросил он, железными клещами пальцев стискивая руку Данте Фьеско. — За все действия нашей компании отвечаю я, как лорд-прелат-декан Студенческого братства.

— Тогда почему вы не остановили своих братьев? — Данте обратил свой гнев на него. — Или вы считали, что в состоянии противостоять десятку профессиональных убийц?

Он с силой вырвал свое запястье из ладони Джованни, отчего тот покачнулся, едва удержавшись на ногах. Раны его были куда серьезнее нежели он хотел показать. Я поймал его за плечи, не давая упасть, не смотря на вялые потуги освободиться.

— Данте, давай отложим разбирательства на потом, — пресек я их дальнейшие попытки препираться, — всем нам в той или иной мере нужна врачебная помощь, так что прямой резон всем отправляться к нам, на медицинский.

— Ну уж мне там делать нечего, — отмахнулся граф.

— Как раз лучше всего тебе временно укрыться там, — возразил я, подставляя плечо снова закачавшемуся Джованни. — На меде тебя никто искать не додумается, даже самый хитрый враг, с другой стороны, помощь тебе, как я уже говорил, не помешает.

Данте пожал плечами, признавая мою правоту. Он даже помог израненному Альфонсо, хотя и сам, казалось, едва держался на ногах.

Святой Каберник осуждающе смотрел на нас пока мы колотили в тяжелые ворота градами шпаг и даг, а кое-кто самый нетерпеливый даже ногами. Наконец, их отворил громадного роста страж, как всегда, с дубиной в руке и зверского вида тесаком на поясе. Имени его я не знал, только почти собачью кличку «Шас». Некоторые считали его слабоумным, хотя на самом деле это было не так, это я знал точно.

— Ну? — поинтересовался он, перекладывая дубинку на сгиб локтя.

— У нас почти все ранены, — ответил я, потому что Джованни к тому времени потерял сознание и висел у меня на плече. — Многие тяжело.

Шас кивнул и, открыв ворота пошире, пропустил всех внутрь, лишь раз недовольно удивленно покосившись на Данте, но ничего не сказав.

— Не говори о нем, — попросил я его, когда он, прислонив дубинку к стене, закрывал ворота. — Не стоит.

Шас пробурчал в ответ что-то неопределенное, но по опыту я знал, что большего мне от него не добиться и самыми изощренными пытками. Оставалось удовлетвориться результатом и скрепя сердце зашагал к госпиталю.

Глава 2

На следующее утро я стоял навытяжку перед ректором университета, слушая как он кажется уже в пятый раз вопрошает что нас дернуло ввязаться в драку и ради кого? Впрочем, ответа он не требовал, что оставляло для меня незавидную роль пассивного слушателя. Дело в том, что Джованни сейчас лежал в госпитале, изредка приходя в сознание, и «на ковер» к ректору отправился я, как самый здоровый из всех тех, кто участвовал в бою прошлой ночью.

— Не стану спрашивать кого вы прячете в госпитале, — сменил тему, как он обожал, наш ректор, — все равно, не ответишь. Надеюсь, он стоит тех жизней, что вы отдали за него.

Я молчал, вперившись в окно, за которым медленно падали на землю листья клена, росшего в парке, раскинувшемся под стенами ректората.

— Мне, по-вашему, мало Паоло, — по привычке сменил тему ректор, — которого ударили ножом, так теперь еще и вы. Как мне смотреть в глаза родителям убитых студентов? Может ты мне подскажешь, Габриэль, раз уж Джаккомо лежит без сознания у медиков.

— Я был против того, чтобы встревать в бой с профессиональными убийцами, — сказал я.

— Ах, вы еще и в убийцах разбираетесь, господин студент. — Вот теперь дело совсем плохо, раз уж ректор перешел на столь официальный тон!

— Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто такие люди со шпагами в масках смерти, — как свою голову произнес я.

— У вас и нет этих семи пядей! — хлопнул ректор ладонью по столу. — Так вот, — уже спокойнее сказал он, — перекладывать ответственность на ваше любимое Братство, как это делают некоторые мои коллеги, я не стану. В конце концов, я тут ректор. Но если нечто подобное повториться, отчислю всех виновных и, вообще, принимавших участие, — это раз. А во-вторых: о Братстве можете забыть, ничего подобного не попущу. Так и передай своему лорд-прелат-декану. И тому, кто в госпитале сидит, скажи, что если те, кто прислал по его душу убийц, попытаются достать его на территории университета, то пусть сам выроет себе могилу. Я не желаю, чтобы дела Союза распространялись сюда.

— Но как?.. — поперхнулся воздухом я.

— Не важно, молодой человек, — отмахнулся ректор, — не стоит вам знать всего, что твориться в подлунном мире. Знание не только источник многих печалей, оно еще и весьма основательно укорачивает жизнь. Поверь мне, Габриэль. А теперь ступай с миром.

Я вышел из его кабинета и, мало что понимая, двинулся через сад, шелестя опавшей листвой. Да кто же он такой, этот баалов адрандец, ставший ректором Веронского университета за неизвестно какие заслуги. До сих пор не могу понять, каким образом это могло произойти в нашей совершенно не космополитичной стране. Кто же ты такой, Франк де Ливарро? Уверен, что не я один задаюсь этим вопросом.

Задумавшись, я едва не налетел на высокую девушку с длинными темно-каштановыми волосами, хлестнувшими меня по лицу, когда она тряхнула головой. Я рефлекторно перехватил ее за талию, не давая упасть, но девушка и сама предпринимала попытки удержаться в вертикальном положении. В итоге, получилось, что рука моя оказалась несколько ниже талии, я ощутил приятную пальцам округлую упругость, а следом — жгучую боль пощечины. А силушкой ее Господь не обделил! Из рассеченной щеки брызнула кровь.

— Да как вы смеете?! — ворвался в уши полный праведного гнева приятный голос.

Не без некоторого сожаления убрав руку, я отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть удачу, на которую столь невежливо налетел. Хм, а она весьма и весьма не дурна собой, — говорю вам как салентинец, а следовательно любитель девичьей красоты, а кое в чем, можно сказать, профессионал.

— Приношу вам нижайшие извинения, юная госпожа. — Я согнулся в глубоком поклоне, чтобы получше рассмотреть ее ножки, соблазнительно обрисованные юбкой. — Позвольте узнать, с кем меня столкнула судьба.

— Рафаэлла Адоррио, — был ответ.

Вот так-так! Встретиться с единственным отпрыском семьи Адоррио, практически полностью погибшей в вендетте с Гралло. Их многолетняя вражда была прервана решением герцога Кэрно, приговорившего к изгнанию обе семьи. После этого немногочисленные потомки Адоррио поселились в Вероне. Рафаэллу часто звали «Розой Адоррио» и не только за острый язычок, но и за тягу к фехтованию. Видимо, ей не давали покоя лавры Шарлотты де Вильо — легендарной девушки-фехтовальщицы, зачисленной даже в полк адрандской королевской гвардии.

— Вы не считаете невежливым стоять перед девушкой, которую едва не сбили с ног, а после схватили за не слишком приличное место, и думать о чем-то своем?!

Воистину роза — и красива и шипы ой какие острые! Я улыбнулся.

— Теперь еще и глупо ухмыляетесь, — добавила она. — Может быть, хоть представитесь даме. Или некий обет запрещает вам открывать имя, благородный рыцарь?

— Габриэль Эччеверриа, — снова раскланялся я, — здешний студент.

— Не отличающийся особенной галантностью в обращении с дамами, — тут же заметила Рафаэлла, — как бы не пытался это скрыть. Но, к сожалению, именно вы мне и нужны.

— Для какой цели? — Я подпустил в голос скабрезных ноток.

— Не для той, о которой вы подумали, — оборвала она меня, — синьор Габриэль.

— Так сообщите мне, синьора Рафаэлла.

— Научи меня фехтовать, — выпалила она одним махом, позабыв о напускной гордости и заносчивости и перейдя на «ты», что устраивало меня как нельзя больше.

— Я не настолько хорошо владею шпагой, чтобы кого-то учить. — Баал бы побрал мою патологическую честность! — И интересно, для чего вам это умение?

— Думаешь, женщина должна только стряпать и рукодельничать, да? — буркнула она. — А я вот, не хочу, понял! Не желаю! Мой отец, Вителодзо Адоррио, был одним из основателей Братства Шпаги, одним из Четырех шпаг, все потомки моей семьи владели шпагой, а я — последняя из нее — должна стряпать и рукодельничать. Не же-ла-ю!!!

Она раскраснелась и сжала кулачки, словно готовясь ударить меня снова, если я посмею, не приведи Господь, возразить ей.

— Но почему именно я? — спросил я, хотя в душе уже знал ответ и выражение лица Рафаэллы подсказало мне, что прав.

— Никто не хочет брать меня в ученицы, — протянула она почти шепотом.

Ну да, конечно. Салентина — одна из самых традиционных стран и для женщины здесь, действительно, уготован лишь один удел — именно стряпать и рукодельничать. И что теперь ей отвечать? Как же судьба любит ставить меня в самое идиотское положение!

— Даже не знаю, синьора Рафаэлла, — вздохнул я, потирая шею здоровой рукой. — Видите ли, я ранен в правое плечо и некоторое время не смогу взять шпагу в руки. Так что придется подождать.

— Ты ответь, Габриэль, — что это, мольба в голосе? — возьмешься или нет?

Отвечать здесь и сейчас, как я люблю такие положения, как говорил один мой друг, аж кушать не могу!

— Возьмусь, — сказал, как в омут шагнул.

Я покачнулся, вновь обхватывая ее за талию, потому что Рафаэлла буквально повисла у меня на шее, звонко чмокнув в щеку.

— Спасибо, Габриэль! — Она прижалась ко мне еще теснее. — Ты не представляешь как ты мне помог.

Хотелось бы еще знать в чем? Я и сам не заметил, как произнес это вслух.

— Обещай, что не станешь смеяться. — Рафаэлла и не думала размыкать объятий, а я и не настаивал на этом. — Я хочу войти в Братство шпаги.

Мне стоило определенных — достаточно больших — усилий, чтобы сдержать это безмолвное обещание.

— Ты всем об этом говорила, когда просила взять в ученицы? — как можно невиннее поинтересовался я.

— Я же просила не смеяться. — Рафаэлла таки отступила, укоризненно посмотрев на меня.

— Прости, Рафаэлла, я не хотел тебя обидеть.

— А я еще не решила, обижаться мне на тебя или нет. — Она притворно приложила пальчик к щеке, вроде бы раздумывая.

— Пока ты думаешь, — вспомнил я еще об одном немаловажном деле, — еще одно дело. Мне негде учить тебя. Осень уже в разгаре и очень скоро на улице фехтовать будет нельзя, не под дождем же, в конце концов, заниматься.

— Ну это смотря чем, — усмехнулась она и, клянусь, я услышал в ее голосе знакомые скабрезные нотки.

— Ай, не смущайте меня! — А я еще умею весьма удачно изображать из себя благонравную девицу из хорошего общества.

Рафаэлла не удержалась и прыснула в кулачок, затем взяв себя в руки, сказала:

— Вообще-то, это не проблема. Дома есть отличный фехтовальный зал, вот только заниматься там не кому.

— Тогда, думаю, начнем завтра, — произнес я, — ваш дом я сумею найти, ты же позаботься, чтобы меня пустили внутрь, а не выпустили собак на улицу.

— Но ты же говорил, — растерянной Рафаэлла выглядела еще симпатичнее. Баал, да я начинаю влюбляться в нее!

— Меня научили фехтовать примерно одинаково обеими руками.

— Так ты хотел отделаться от меня?! — растерянность мгновенно уступила место праведному гневу.

— Исключительно чтобы приять решение, потянуть время, что ли.

— Приходи завтра, — мгновенно заледеневшим голосом сказала Рафаэлла, — тебя пустят ко мне.

— Постой! — попытался я остановить ее, но она и не подумала поворачиваться, просто ушла, широкими шагами разбрасывая опавшие листья.

Ну и не идиот ли я после этого! Полный, нет, полнейший! Зачем было нужно, скажите на милость, говорить ей всю ту чушь, что я нес, а? Рафаэлла ведь, действительно, понравилась мне. Ну да ладно, как говориться, никогда не выпадет другая оказия произвести первое впечатление.

Высокий человек в синей униформе, не принадлежащей ни одной из армий этого мира, отбросил длинные серебристые волосы за спину и вытянул руки, ладони которых укрывали белоснежные перчатки. Сейчас ему предстояло самое важное, это был венец долгого и кропотливого — а главное, безумно опасного — труда. Приходилось колдовать в Ферраре — столице Церкви и Веры, откуда она начала распространяться по всему миру и где заполыхали первые костры ведовских и колдовских процессов. Безумие! Верно, но любовь способна толкнуть человека и не на такое. А тем более не-человека.

Собравшись с мыслями, волшебник — его звали Катан — начал медленно, нараспев, читать древние и могучие заклинания, способные потрясти самые основы мира, чем, к слову, он сейчас и занимался. Как бы в подтверждение, стены и пол заброшенной много лет назад церкви содрогнулись, как в болевом спазме, по ним побежала рябь, будто они были не сложены из камня, а состояли из воды. Покосившийся крест с обломанными «плечами» подернулся рябью, а следом прямо перед ним матерелизовался некто бесконечно прекрасный, исходящий слепящим глаза сиянием. Но оно не было помехой для Катана, увидевшего того, кого любил больше жизни, хотя и отлично зная, что для него он не более чем игрушка — маленький каприз. Ангел-бунтарь всегда любил только одного — такого же бунтаря как и он.

— Приветствую Вас, повелитель Розиэль, — опускаясь на колено произнес Катан.

— Ты отлично поработал, мой друг, — ответил названный Розиэлем. — Теперь пора вернуть моего возлюбленного братца.

Вздрогнув, немолодой человек проснулся в холодном поту. Давно, очень давно, его не мучили кошмары, он уже отвык от них, но никогда не забывал. С тех пор, как он вернулся из Брессионе они посещали его с завидной регулярностью. Немолодой человек помнил о них, считая неизбежной платой за тот почти мгновенный карьерный взлет, толчком к которому послужил как раз Брессионе с его тайнами, не разгаданными до сих пор, пускай и миновало уже… Впрочем он не хотел вспоминать сколько именно прошло лет, это каждый раз напоминало о том насколько же он немолод. Еще кое-кто, принимавший самое деятельное участие в тех событиях, не любила вспоминать о возрасте, но ей это простительно — дама все-таки.

Немолодой человек с трудом свесил ноги с кровати и поднялся, хотя все чаще ему не удавалось этого сделать без помощи юного инока, прислуживавшего ему. Однако сейчас не то время и не та обстановка, чтобы посвящать этого не в меру любознательного мальчишку во все тонкости, тут нужны исключительно верные и не раз проверенные люди и не-люди. Кстати, о не-людях, жаль, что брат Гракх вновь пропал в Брессионе, при нынешних делах он бы мог помочь лучше всего. Но нечего думать о том, чего нет, надо обращаться к той самой даме, не любящей вспоминать о возрасте.

Немолодой человек трижды постучал в резную панель на стене над кроватью. Через пару минут на пороге комнаты возник плотного телосложения человек, уважительно, но не подобострастно склонился в поклоне, готовясь выслушивать указания понтифика. Да, да, немолодой человек был именно Отцом Церкви Симоном VIII.

— Найди мне Лучию Мерлозе, — коротко бросил он, — немедленно.

Плотный коротко кивнул и вышел.

Через полчаса на его месте стояла женщина в черном платье и почти непроницаемой вуалью, закрывавшей лицо. Годы не пощадили гордую женщину, умудрявшуюся работать на несколько разведок одновременно, а также на Церковь и, что самое интересное, оставшуюся в живых, несмотря на это.

— Лу, — не зная с чего начать, протянул Симон VIII, — на всех нас Брессионе повлиял по-разному. Благодаря этому, ночью я почувствовал, что в Вероне твориться некая волшба. Очень и очень могучая, такая, что потрясает самые основы нашего мира.

— Хочешь, чтобы я разобралась с этим, — прервала Отца Церкви Лучия, она одна из немногих позволяла себе такую вольность. — Хорошо. Разберусь. И не стоило для этого срывать меня с постели, практически с мужика. — Когда Лучия была рассержена чем-либо, то редко стеснялась в выражениях. — Он, кстати, едва дуба не дал, когда дверь спальни открылась и на пороге возникли дворе инквизиторов при полном параде.

— Сей достойный муж, вероятно был женат, — о пристрастии Лучии именно к женатым мужчинам было известно всем, — и подумал, что его настигла вполне заслуженная кара в лице этих самых инквизиторов. Ничего, теперь он будет меньше грешить, а это — благо само по себе.

— До следующей встречи со мной, — усмехнулась под плотной вуалью Лучия. — Канал передачи новостей обычный…

— Нет, — неожиданно оборвал ее Симон VIII, — самый секретный. Используй только трижды проверенных и перепроверенных людей.

— Хорошо-хорошо, — усмехнулась Лучия, — не стоит так горячиться в вашем возрасте.

И махнув ему на прощание, вышла, оставив наедине с совершенно невеселыми мыслями. Почему-то Отца Церкви не оставляла уверенность, что без одного старого знакомого тут не обошлось.

Леонардо ди Амальтено был человеком уже совсем немолодым и опытным. Он начинал как разъездной преподаватель основных наук, но со временем, благодаря удачному сочетанию ума, напористости и бесспорного таланта в обращении с людьми (как учениками, так и коллегами) достаточно быстро выбился в университетские учителя энеанского языка, которым, действительно, владел в совершенстве. Леонардо и не думал, что через столько лет после того, как он успокоился на «теплом» местечке в Клеварском университете, ему придется припомнить навыки из прежней, бродяжьей, жизни. Дело в том, что в Вероне скоропостижно скончался его не слишком горячо любимый дядюшка, однако единственным наследником дома, стоявшего практически в центре этого одного из самых красивых в Салентине городов. Ди Амальтено решил, что продавать или сдавать кому-то его слишком хлопотно и накладно, как контролировать имущество, находящееся в сотнях миль от дома? Вот и попросил он места в Веронском университете и теперь, как раз ехал туда — обживать новый дом и обживаться на новом месте. В кошельке весело звенели новенькие монеты и шуршал чек банка Ломбарди, которому он продал свою квартиру в Клеваре. Именно они и привлекли к скромному преподавателю внимание нескольких разбойного вида мужчин, сидевших за соседним столиком придорожного трактира, где остановился на ночь ди Амальтено, уже трижды пожалев об этом. Совершенно оправдано не нравились ему взгляды, которые бросали на него мужчины. Драться Леонардо не любил, хотя и умел — сказывались годы жизни в качестве бродячего учителя; да и весьма сомневался, что сумеет многое противопоставить этим разбойникам (а в том, что это именно криминальный элемент он был почти уверен), несмотря на длинный корд, висящий на поясе.

Однако драке не было суждено начаться — ее в зародыше подавил высокий человек в длиннополом плаще с капюшоном, воротник которого весьма удачно закрывал большую часть лица. Лишь длинные серебристые волосы ниспадали на плечи незнакомца, хотя на старика он не походил.

— Не стоит этого делать, — просто сказал он разбойникам, опершись ладонями на их столик, — незачем брать на душу лишние грехи.

— А ты кто такой, чтобы о душах наших трепаться? — буркнул один из них.

— Салентина, — неприятно рассмеялся второй, говоривший с отчетливым билефелецким акцентом, — тут все не то поэты, не то клирики. Только о душе и поют! — Он снова рассмеялся и был поддержан остальными.

— И все же, я бы вам советовал убраться…

Человек в плаще не успел договорить. Билефелец схватился за нож, спрятанный под плащом, и взлетел на ноги, широким взмахом попытавшись перерезать горло среброволосому. Никто, включая самого билефельца, не заметил движения незнакомца — все видели только как разбойник отлетает к стене трактира, причем нож его по самую рукоять был воткнут в столешницу. Это не остановило его товарищей, они повскакивали, обнажая оружие — самое разнообразное, от кордов и ножей до шипастых дубинок и даже небольших шестоперов. Драки, как таковой, не было — разбойники разлетались, как и билефелец минуту назад, и никто не видел молниеносных движений среброволосого.

По окончании сего странного действа незнакомец подошел к столику ди Амальтено и опустился рядом с ним, щелчком подозвав подавальщицу.

— Расслабьтесь, сеньор учитель, — бросил он Леонардо и тот понял, что все еще сжимает рукоять корда.

Ди Амальтено усмехнулся, разжал пальцы и с благодарностью сказал своему спасителю:

— От всей души говорю вам спасибо, синьор незнакомец.

На тонкий намек по поводу того, что хорошо бы и представиться среброволосый не отреагировал. Он заказал лучшего в трактире вина для себя и учителя.

— Выпьем за ваше спасение, синьор. — Он поднял оловянный стакан с вином.

Поежившись от неожиданно налетевшего порыва ледяного ветра, ди Амальтено одним глотком выпил свой стакан. Перед глазами разом все поплыло, Леонардо покачнулся, схватившись за столешницу, едва не сполз под стол. Потом стало темно…

Глава 3

Дом семьи Адоррио был не самым большим или шикарным в Вероне, но и не самым плохим. Выстроенный в стиле «под энеанцев», украшенный лепниной и даже с симпатичным витражом в окне самого верхнего этажа. Я постучался в могучие, деревянные, укрепленные сталью, ворота особняка. Мне тут же открыл благородно стареющий человек, одного взгляда на которого хватило, чтобы понять: слуга семьи, чей отец служил ей и дети, если таковые имеются, также будут служить. Правой рукой он держал поводок здоровенного пса какой-то особенно зверской породы. Я оценил юмор моей ученицы и без страха шагнул в открытую дверь, благо хватка у слуги была железная, да и пес не желал особенно ближе познакомиться со мной. Убрав пса в какую-то незаметную дверцу, старый слуга проводил меня в фехтовальный зал, где уже ждала меня Рафаэлла, одетая в легкий костюм для фехтования, отлично переделанный под ее фигуру. В руках она держала совсем не тренировочную, хотя и отсюда было видно, что затупленную, шпагу. Слуга, почтительно поклонившись, удалился, оставив нас наедине.

Я не мог видеть ее лица, закрытого маской, однако был готов поставить золотой, что оно сейчас застыло не хуже той же маски.

— Снимай ее, — бросил я Рафаэлле, — она будет тебе слишком сильно мешать.

— Не положено, — коротко бросила она, подтверждая мои догадки о ее настроении.

— Ты сама просила меня быть твоим учителем, — ответил я в том же тоне, — так что изволь подчиняться. Снимай маску.

Рафаэлла недовольно засопела, однако маску сняла и сделала несколько быстрых, но довольно бестолковых движений, целью которых было, видимо, показать мне, что она готова к схватке. Я сбросил с правой руки повязку, поддерживавшую ее, за ней последовала перевязь с ножнами, подошел к стенду, на котором крепились несколько десятков самых разнообразных шпаг, как откровенно тренировочных, так и вполне боевых. Отличная коллекция! Я выбрал себе с молчаливого разрешения хозяйки дома такую же как и ее — затупленную, но вполне пригодную для боя, сделал пару пробных выпадов.

— Готова? — поинтересовался я, Рафаэлла раздраженно кивнула в ответ.

Ну, что ж, посмотрим, как хорошо ты готова. Я атаковал без дополнительных предупреждений. Максимально быстрый выпад снизу вверх — и шпага Рафаэллы летит куда-то далеко в сторону, а после еще и катится по полу, звеня эфесом. Рафаэлла же удивленно смотрит на враз опустевшую правую ладонь, чьи пальцы только что еще вполне уверенно сжимали рукоять. Я недвусмысленно махнул в ту сторону, куда улетело ее оружие. Рафаэлла насупившись двинулась туда, но стоило ей наклониться, чтобы поднять оружие (приняв при этом весьма соблазнительную позу), как я тут же подскочил к ней, легонько хлестнув по оттопырившейся части тела упругим клинком. Рафаэлла невольно вскрикнула и схватилась ладонями за пострадавшее место, после чего повернулась и недовольно воззрилась на меня. Щеки ее заметно порозовели.

— В реальном бою, — предупреждая вполне закономерные вопросы, сказал я, — я бы прошил тебя насквозь одним выпадом.

— Но я же только учусь, — в голосе Рафаэллы было что-то отчетливо напоминающее о незаслуженно наказанном ребенке, настолько жалобно прозвучала эта реплика.

— Это и был урок, — пожал я плечами, настойчиво напоминая себе, что учитель должен быть безжалостен с учениками, какими бы славными они ни были, так наставлял меня Данте.

Я вытянул вперед руку со шпагой и разжал пальцы. Она звякнула об пол.

— Смотри, показываю единственный раз.

Я подцепил шпагу носком ботинка и коротким рывком забросил прямо себе в руку.

— Теперь ты.

Рафаэлла недоверчиво поглядела на свою шпагу, так и оставшуюся лежать у нее под ногами. Первая попытка завершилась полным провалом, хотя и прошла в целом лучше, чем когда-то у меня. Сделав кульбит, шпага ткнулась концом обратно в пол, покачиваясь с характерным звоном. Я в свое время довольно ощутимо получил гардой по носу.

— Как вариант, сойдет, — великодушно разрешил я, — но на досуге потренируйся.

Пробурчав нечто нелицеприятное и навряд ли подходящее юной особе, Рафаэлла вытащила шпагу из пола.

— А теперь en garde[7], синьора.

Она приняла позу, лишь отдаленно похожую на первую позицию фехтования. Пришлось ее подправить несколькими короткими репликами, после я приказал ей расслабиться и вновь скомандовал:

— En garde!

Эффект получился немногим лучше предыдущего раза. Я снова подправил ее и снова приказал расслабиться, на слабые протесты, вроде «Чего это мы ерундой занимаемся?» я отвечал только одно:

— Начинать следует с азов. Нельзя выучиться бегать, не научившись сначала как следует стоять.

И так раз за разом на протяжении трех с лишним часов, стоило ей выучить более-менее одну позу, как я тут же переходил к следующей Когда же Рафаэлла без сил опустилась на лавку, стоявшую у стены, я опустился рядом.

— Не желаешь перетруждать руку? — ехидно заметила она, растирая плечи.

— Не вижу смысла. В свое время я несколько месяцев только и потратил на отработку основных стоек и приемов.

— Несколько месяцев, — глаза Рафаэллы округлились, — так много?!

— За пару дней фехтованию не учатся. Это долгая и утомительная работа, в первую очередь над собой. И, между прочим, многим придется поступиться.

— Чем же? — удивилась она.

— В самом плохом случае, с твоей красотой. — Похоже, ей пришелся по сердцу мой комплимент. — Мой учитель, граф Риальто, ты, думаю, знаешь его. Видела шрамы на его лице? — А вот от этих слов ей стало явно не по себе. — Но не волнуйся, такое редко бывает, ты ведь не желаешь делать карьеру профессионального бретера, правда? — Она неожиданно прижалась ко мне, словно ища защиты от вражеских шпаг, нацелившихся ей в лицо. Поддавшись неожиданному порыву я обнял ее за плечи, Рафаэлла не противилась.

— Но есть кое-что чего тебе не избежать, — продолжал я. — Дай мне свою ладонь. — Я взял ее мягкую ладошку в свою, провел по внутренней стороне своей. — Чувствуешь? Это мозоли от шпаги, от рукояти, понимаешь?

— Что так плохо, да? — Ее голос вновь стал жалобным, как же мне было ее жаль, но я продолжал.

— Со временем, если будешь продолжать тренировки, твои станут такими же, но прежде… — Я замялся на секунду, слишком уж неприятными для нее станут следующие слова. — Мозоли сами по себе не нарастают, твои ладони будут болеть и жечься при каждом прикосновении. Это больно, но придется перебарывать себя и горящими ладонями браться за шпагу.

Мне показалось, что она сейчас расплачется. Ее мечты сейчас сталкивались с грубой и жестокой реальностью, рассыпаясь в прах. Я прижал ее к себе сильнее, Рафаэлла ничуть не возражала. Я же вздохнул, самое неприятное я оставил напоследок.

— Но есть кое-что похуже. — Я не без сожаления отстранился и распустил завязки камзола, распахнув его, демонстрируя все «следы» долгой карьеры полупрофессионального бретера. — Удары в лицо приходятся достаточно редко, но вот ранений в корпус не избежать. Шрамы украшают мужчину, но не девушку…

— Отговариваешь, да?! — возмутилась Рафаэлла, но куда менее горячо, чем тогда, в университетском парке.

— Нет, Рафаэлла, просто говорю как есть, — покачал я головой. — Ты должна знать на что идешь, не более того. Это мой долг, как твоего учителя.

Я затянул завязки, поправил камзол и направился к стойке с оружием, по пути собрав свои перевязь и повязку. Она, конечно, была мне не к чему, но и показываться в университете, а тем более поблизости от меда, без нее — непозволительный риск. По мне, лучше иметь дело с десятком профессиональных убийц, чем хотя бы одним медиком, а, тем более, студентом — эти господа зачастую не имеют ни малейшего представления о том, что своим «лечением» могут загнать практически здорового человека в могилу всего за пару недель. Согласитесь, мгновенная смерть от шпаги или кинжала все же предпочтительней.

— Завтра продолжим, — сказал я Рафаэлле перед тем, как покинуть фехтовальный зал. — Как не прискорбно, но вынужден проститься с тобой, Рафаэлла. Я ведь еще и студент.

Она проводила меня до дверей особняка, я на прощание поцеловал ей ручку и двинулся прочь, как всегда не оглядываясь.

Меня ждало обучение. Я по большей части изучил пресловутые «семь свободный искусств»[8] и теперь у нас остались лишь специальные дисциплины. Это может показаться странным, но я учился на юриста, хотя мало было студентов в нашем университете, нарушавших законы чаще чем я. В конце концов, надо знать, что нарушаешь, не так ли? А то ведь можно и не понять за что тебя судят.

Учиться весной и ранней осенью — сущая пытка. Вокруг все цветет (или отцветает) и пахнет, а ты вынужден сидеть в аудитории, внимая нудному профессору, половина слов которого проходит мимо ушей. В крайнем случае, влетает в одно ухо и тут же вылетает в другое, совершенно не задерживаясь в голове. По мне, так надо учиться поздней осенью и зимой, когда делать нечего, за окнами воют ветра и метет метель и вьюга, а пить вино и развлекаться с девушками надоедает достаточно быстро, если не разбавлять эти два без сомнения увлекательные занятия еще чем-нибудь. К примеру, тем же энеанским правом или нашими Уложениями.

Предаваясь столь мрачным мыслям, я и не заметил, что меня несколько раз ткнули в бок пальцем. Это оказался Козимо — мой приятель из Барлетты, знаменитого Города-на-воде; один самых веселых студентов университета, не дурака выпить и погулять. Вот и теперь он раз за разом вонзал свое длинный палец в мой бок, потрясая зажатой в другой руке початой бутылью не с вином, не то с его любимым чинзано. Но выяснить, что это такое, мне было не суждено.

— Господа студенты, — прервал лекцию на полуслове профессор Гальани, — может быть, вы поделитесь со всеми тем, что прячете под столом.

— Простите, профессор, — в своей неподражаемой манере ответствовал Козимо, поднимаясь из-за стола, бутыль к тому времени уже перекочевала под мой стул, и демонстрируя Гальани руки, — но нам, к сожалению, нечем делиться. Но когда будет…

— Хватит, — отмахнулся профессор. — Садитесь, Козимо, и впредь будьте несколько осторожнее, а то вас уже качает.

Да уж, похоже, мой приятель принял «на грудь» и до лекции, а бутыль, упокоившаяся под моим стулом, уже достойное продолжение возлияния по случаю его возвращения в alma mater[9]. Он лишь сегодня утром вернулся из дома и не принимал участия в сражении с убийцами, по поводу чего не уставал сетовать с надоедливой регулярностью. Особенно после того, как горькое чинзано закончилось, а новой бутыли у нас не было.

Но вот нудная лекция, не помню уж по чему точно, подошла к концу и мы покинули аудиторию. Козимо отправился на поиски новой бутыли и более благодарных слушателей, я же без какой бы то ни было цели двинулся по территории университета, покачиваясь от выпитого и раздумывая с чего бы чинзано, вроде бы некрепкий напиток, так сказался на мне. Или он только по ногам бьет, кроме печени, конечно. У самых ворот университетского комплекса я заметил знакомую фигуру, похоже, граф Риальто даже не удосужился переодеться с тех пор, как угодил в мед. На нем был все тот же камзол, что и тогда ночью, аккуратно заштопанный и выстиранный.

Я окликнул Данте, когда он уже почти миновал открытые ворота. Он обернулся и, пройдя несколько шагов, чтобы не мешать идущим следом, остановился, ожидая меня. Мы поздоровались и бок о бок зашагали к его дому, решив отложить разговор до того момента, как мы придем. У меня накопилось достаточно вопросов к учителю фехтования, но и болтать об этом на улице было как-то не с руки. Когда мы добрались до особняка графа, расположенного почти на противоположном конце Вероны, почти стемнело и на фасаде его слуги зажги дорогущие гномьи фонари, какие мог себе позволить не каждый король.

В кабинете нас уже ждал накрытый к ужину стол (хотя, по-моему, это помещение предназначено для совершенно иных целей) с вином и его любимой граппой. Разговаривали мы, естественно, после еды, которая пришлась как раз впору, из-за того, что опаздывал на лекции после того, как закончил заниматься с Рафаэллой, я не успел ничего бросить в рот, а в университете употреблял лишь козимово чинзано, так что с самого утра ходил голодный как стая зимних волков.

— Кто были эти люди? — спросил я, когда похожие на призраков слуги убрали опустевшие тарелки и блюда, оставив лишь графины с вином и бутылки с граппой.

— Точно не знаю, — пожал плечами граф, сморщившись от пронзившей правое боли (как и меня, его ранили именно туда, похоже, у убийц это была какая-то излюбленная цель для ударов). — Может, дела Братства шпаги, а возможно, еще одна, новая история.

— Опять делите власть? — буркнул я. — Твоему кузену мало того, что ты убрался из Феррары.

— От него давно не было никаких вестей, но и этого я не исключаю, хотя весьма сомнительно. — Данте глотнул граппы. — Тут у меня летом произошла одна история, о ней уж пол Вероны знает и она давно уже вышла из списка самых нашумевших новостей города.

— Что же случилось?

— Месяца два назад, где-то в середине июля, — начал свой рассказ Данте, — я в каком-то трактире разругался с глупым фианским дворянчиком. Он не знал кто такой, а когда протрезвел и выяснил с кем ему придется драться, то решил, что умирать ему рановато и пришел на место дуэли с тремя приятелями. Мы схватились, я прикончил всех троих, но и сем получил шпагой в бок, к счастью, печень не была задета, зато крови я потерял много. Не помню, как и когда меня нашла одна дама слугами, гулявшая по городу тем вечером, она-то и приказала им доставить меня в дом, который принадлежал ей. Я не знал ее имени, зато лицо врезалось в память. Когда я пришел в себя, то тут же попросил, чтобы меня доставили сюда, ну а остальное — дело техники и медицины. После того, как окончательно вернулся в нормальное состояние, естественно, начал поиски своей спасительницы.

Он перевел дыхание, выпил граппы и долил бокал.

— Это не составило особенного труда.

— И кто же она? — нетерпеливо спросил я.

— Эмилия Фичино графиня Бандини, — коротко бросил граф.

— Жена Герцогского ловчего, — протянул я, — ее же называли самой красивой женщиной Вероны.

— К Баалу! — возмутился мой учитель фехтования. — Самая красивая во всей Салентине. Во всем мире, Баал меня побери!

Тут я не мог с ним поспорить. С Эмилии или красотки Эми, как звали ее практически все знакомые, писали ангелов Господних многие художники нашего города еще с самого ее детства (тогда это, естественно, были очаровательные херувимчики). Однако происходила она из бедного, но древнего и славного рода Родзи, что было почти жизненно необходимо одному из вассалов нашего герцога, Лоренцо Фичино — человеку активному, вот только обделенному по части дворянских титулов и традиций. Не смотря на то, что герцог даровал ему титул графа Бандини, наша знать не признавала Лоренцо за своего. А вот женитьба на дочери рода Родзи с его прошлым могла исправить эту ситуацию, с другой же стороны, сильно поправить бедственное положение семьи Эмилии, находившейся на грани бедности и нищеты и жившей за счет все новых закладов и перезакладов невеликих земель. Кажется, это устраивало всех, но только не красотку Эми — жених ей достался совершенно некрасивый, да еще и вдвое старше ее. Нрава ловчий был мрачного и жестокого и более привык к обращению с собаками и лошадьми нежели с дамами, так что доля Эмилии выпала не самая лучшая. Спасало лишь то, что Лоренцо по большей части пропадал в окрестностях Вероны, готовясь к охотам нашего герцога, которые тот обожает больше любых других дворянских развлечений.

— Ты всегда умел выбирать себе подруг, Данте, — буркнул я.

Ничего не могу с собой поделать, отчаянно завидую графу, точнее его поразительному магнетизму, безотказно действовавшему на женщин и девушек от пятнадцати до бесконечности. Моя внешность оставляла желать много лучшего и учитель мог дать мне в этом деле сто очков форы, несмотря на шрам на щеке, а, может быть, именно благодаря ему.

— Она не подруга! — неожиданно рявкнул Данте, с такой силой сдавив бокал, что он разлетелся сотнями хрустальных осколков. — Это… — Он захлебнулся от избытка чувств, усиленных выпитой граппой. — Я ненавижу этого старого урода Лоренцо! Кто он такой?! Старик да еще и страшный, как смерть! Я мог бы прикончить его парой выпадов, оставив истекать кровью у ее ног с рваной раной на боку. Но, нет, нет, три тысячи демонов НЕТ!!! Она выше и чище всего этого! Она — ангел с этих картин, которые с нее писали. А он запретил! Я стану для нее чудовищем еще худшим, чем муж, если убью его!

— Успокойся, мастер. — Я обратился к Данте, как тогда, когда он учил меня фехтованию. — Не стоит и думать об убийстве Лоренцо Фичино, за такое герцог…

— В Долину мук герцога и Лоренцо! — Данте приложился прямо к горлышку бутылки с вином. — Я хочу только одного — быть с ней!

— А хочет ли этого сама Эмилия? — осторожно поинтересовался я, за такие вопросы граф Чиано мог вполне насадить меня на шпагу, как на вертел, и пускай я уже два года как считаюсь первой шпагой университета, но учителю своему противостоять смогу не больше пары минут.

— Дааааа, — протянул Данте. — Я открылся ей месяца полтора назад и она ответила «да», но сказала, что против законов Господних ни за что не пойдет, иначе душа ее отправится в Долину мук… Ну и все в том же духе. Я же говорил, она ангел!

— Но тогда причем тут убийцы, напавшие на тебя той ночью?

— Она — ангел, — повторил граф, — но не ее благоверный. Он — человек отвратительный. — И как это после трех бутылок граппы, которые он выпил один (я больше налегал на вино), можно так легко выговаривать такие длинные и сложные слова? Не перестаю восхищаться мастером. — Готов верить всему дурному, что только не нашепчут ему «доброжелатели». — Ну вот, опять! — А уж о нас в Вероне не болтал только глухонемой.

— Славного врага ты себе заработал, — буркнул я. — И что думаешь делать?

— А что тут делать, Габриэль?! Может ты посоветуешь?!

Я лишь покачал головой и ушел от ответа, выпив свой бокал и снова наполнив его.

Возлияния в гостях у моего учителя не прошли даром, я позорно проспал тренировку у Рафаэллы, лишь на минуту заскочил к ней извиниться и тут же бросился на семинар по энеанскому праву, который вел один самых «жестоких» преподавателей, профессор Гораций Мальвани. Я вознес молчаливую, но искреннюю молитву Господу, когда ворвавшись в аудиторию понял, что его еще нет и, следовательно, я не получу жестокого разноса по всем правилам классической риторики, которую Гораций похоже знал даже лучше преподавателей этого предмета. Однако радоваться было рано, потому что я ощутил чувствительный толчок в спину и следом услышал до боли зубовной знакомый голос.

— Может быть вы, синьор Эччеверриа, разрешите мне войти в аудиторию и начать семинар, на который вы так торопились, что едва не сбили меня с ног, когда неслись по коридору.

Я пропустил Мальвани и направился к столу, за которым устроился Козимо, как ему казалось незаметно продемонстрировавший мне еще одну бутыль, столь необходимую мне для поправки расшатанного организма. Но он недооценил профессора.

— Если я замечу, что вы, синьор Канти, — как бы между делом, раскладывая на столе свои бумаги, заметил Мальвани, — сделали хоть один глоток из этой емкости, вы выпьете ее до дна, а потом будете отвечать мне наизусть Codex ius ad rem[10]. Вы меня поняли?

— Понял, синьор профессор, — кивнул Козимо, на взгляд оценив размер бутыли и сопоставив его со своим знанием данного Кодекса, о результатах сравнительного анализа я примерно догадывался. Энеанское право никогда не было сильной стороной моего друга.

Аудиторию мы покидали, чувствуя примерно то же, что и выжатые досуха лимоны (или иные цитрусовые). Мальвани выбрал нас с Козимо своими «жертвами» на этом семинаре из-за истории с дверью и бутылью и большая часть вопросов досталась именно нам двоим. Однако любимое чинзано Козимо послужило неплохой наградой и утешением для нас, а по совместительству и лекарством для меня. Но был в тот день человек, которому пришлось гораздо хуже, чем нас. Это, конечно же, был Паоло.

Я обратил на него внимание из-за того, что парнишка как-то неестественно шагал. Поначалу я списал это на последствия встречи с ворами, от которых он исцелился удивительно быстро даже для своего цветущего возраста, но присмотревшись повнимательнее, что стоило мне определенных усилий из-за вполне понятного состояния, понял, что причина в другом. Его кто-то остаточно жестоко высек всего несколько минут назад. В общем-то я даже знал кто. Новый преподаватель энеанского, перебравшийся сюда из Клевары несколько дней назад. Говорили, кажется, что он получили тут дом в наследство, но в подробности его биографии я не вдавался, даже имени его тогда еще не знал.

— Всыпали твоему приятелю, — заметил Козимо, мимо глаз которого ничего не проходило незамеченным, — интересно за что?

Вообще-то, странное дело. Ректор считал, что в наш просвещенный век телесные наказания студентов — анахронизм и не то чтобы запретил их в университете (такое вопросы решались не им), но просто не поощрял их применения, разве что к совсем уж зарвавшимся студентам да и то начальных курсов. Хотя попробовал бы кто сейчас высечь меня — мигом получил бы перчатку в лицо, а отвечать на вызов студента преподаватель хоть и не обязан (это даже им прямо запрещено Уложением об обучении), но если перчатка брошена перед всей аудиторией… Впрочем, подобные прецеденты имели место достаточно давно и закончились плачевно как для профессора, так и для студента. Не долго думая, герцог, разбиравший эту прискорбную историю повелел выпороть обоих дуэлянтов.

— У нас чинзано осталось? — спросил я у Козимо.

— На этого еще переводить, — пробурчал он, встряхивая бутыль — на дне еще плескалось немного содержимого.

— Нас это уже не проймет, а вот Паоло вполне хватит, — резюмировал я. — Давай бутыль.

Козимо протянул мне ее, но к Паоло подходить не захотел.

— После Мальвани еще и с этим общаться… — буркнул он, направляясь в прямо противоположную сторону.

Я же подошел к погруженному в себя Паоло и потрепал по плечу.

— Что стряслось на сей раз? — спросил я его.

— Только неправильно фразу построил, — обижено протянул Паоло, — а он меня тут же к себе и розгой… А все только смеялись…

— Мог бы уже привыкнуть, что тебя все так сильно «любят», — не подумав, сказал я.

— И ты туда же. — Паоло фыркнул и попытался уйти побыстрее, но я перехватил его за плечо и протянул бутыль.

— Не начинай, лучше глотки вот этого.

— Что это? — Он недоверчиво покосился на нее.

— Чинзано. Пей, поможет.

Доверившись мне, Паоло глотнул, сморщившись от горечи полынного вина, и закашлялся. И тут навстречу нам вышла его сестра.

— Что это значит, Габриэль?! — возмутился она. — Ты что же, решил напоить Паоло?!

— Ему сейчас полезно, — ответствовал я, ничуть не смутившись ее праведным гневом.

— Это тебе полезно. — Она вполне адекватно ценила следы вчерашнего возлияния, украшавшие мое лицо. — И нечего спаивать моего брата!

Паоло попытался спрятать бутыль за спину, но выронил ее. Благо, она и так была почти пуста, чинзано пропало совсем немного — полглотка, не больше.

— И вообще, что это с тобой, братишка, а? — продолжала в том же духе Изабелла, даже не заметившая этого или сделав вид, что не заметила. — Стоишь уже как-то неуверенно. Сколько еще оставалось в той бутыли?!

— Мало, — заметил Паоло. Ох и зря же он это сказал!

— Остальное выпить успели, да?! — ярче прежнего вспыхнула она.

— Да нет же, там и было мало, — неуверенно протянул Паоло. — Я только глоток сделать успел.

— Ага, так я тебе и поверила. За дурочку меня держишь? Ты же на ногах не стоишь.

— По другой причине, — встрял в их разговор я, вступаясь за несчастного паренька. — Его только что выпороли, а ты, Изабелла, еще и нападаешь. Паоло сейчас нужно обнять, приласкать… А это, увы, не по моей части, тут я не помощник, мне девушки нравятся. Не хочешь, кстати, ко мне заглянуть?

Возмущение на лице Изабеллы переросло в настоящую ярость, она явно раздумывала как бы половчее залепить мне хорошую пощечину, но вот Паоло привел меняв настоящее смятение. Он раскраснелся от моих слов, словно девица, да-да — это был именно румянец смущения и появился он на его щеках примерно когда я сказал, что его стоит обнять и приласкать. Что это может значить?!

— Хватит! — воскликнула Изабелла, раздумав бить меня по лицу, вместо этого она схватила Паоло за рукав и потащила за собой.

Я же пожал плечами и направился, наконец, к «Чернильнице», чтобы отпраздновать с друзьями окончание семинара по энеанскому праву, но добраться туда не успел. На полдороги меня перехватил немолодой человек, судя по виду — один из учителей.

— Вы ведь друг Паоло Капри, не так ли? — поинтересовался он.

— Да, — отпираться было бессмысленно, да и зачем? — Мое имя Габриэль Эччеверриа. С кем имею честь?

— Леонардо ди Амальтено, — представился он, — учитель энеанского.

— Это вы, что ли, высекли несчастного Паоло. — Я даже не спрашивал его, я был уверен. Интересно, зачем же?

— Я все же учитель, синьор Габриэль, — менторским тоном напомнил мне ди Амальтено (а то я и сам не знаю!), — и этот вопрос мне решать. Но меня интересует другой вопрос: есть ли у вас шрам на груди? Он идет примерно от левого плеча до низа живота.

— Вы хорошо осведомлены о моей анатомии, синьор Амальтено. — Ох и не понравился же мне этот разговор! А уж когда он перешел в какую-то совершенно иную плоскость.

— Так вот ты чью личину взял, Айнланзер, — без слов произнес ди Амальтено, — значит близится Пробуждение моего братца.

— Оно может случиться весьма скоро, — подтверждает какая-то часть меня, к которой я не имею ни малейшего отношения, — а может быть, все пройдет так, как происходило тысячи лет.

— Нет, — возражает ди Амальтено, хотя я отлично понимаю — говорит не он, а точно также, как со мной, нечто внутри его, — потому что здесь я.

— Но ты не знаешь, как Пробудить Алексиэля, — усмехается сидящий внутри меня и я словно наяву слышу звон клинка, — и я тебе в этом не помощник.

— Ерунда, — отмахивается тот, кто сидит в ди Амальтено, — это детская загадка. Как и в ангельской жизни Алексиэля тянет к родным, чаще к братьям или сестрам. Так было на протяжении всего Изгнания. Вот и сейчас он возжелал свою очаровательную сестричку Изабеллу. Убить ее — и в тихом мальчике по имени Паоло Капри проснется Алексиэль. И тогда, берегитесь смертные… О, нам пора, сюда идет кое-кто не слишком приятный для нас.

И наваждение разом оборвалось, словно я вынырнул из тумана, полного каких-то навязчивых голосов, шумевших в голове. Ди Амальтено самым обычным голосом попрощался со мной и ушел, не дожидаясь ответной любезности с моей стороны. К нам шел высокий человек в светской одежде, покрытой бело-алым коротким плащом инквизитора, на поясе его висел шестопер, а в руке он держал берет с дознавательским пером. Вот это да, еще один новый преподаватель, на сей раз с богословской кафедры, в прошлом практикующий охотник на ведьм, Сантьяго Чиллини. Неужто тоже по мою душу? Нет прошел мимо, неслышной тенью кары Господней двинулся следом за ди Амальтено. И на том спасибо. Ох не нравится мне все это. А главное, никак не могу припомнить о чем же я только что говорил с учителем энеанского.

Поломав голову над этим и другими, не менее трудными для понимания вопросами, я бросил сие совершенно неблагодарное занятие и вместо «Чернильницы» направился в общежитие. Последние встречи совершенно отбили всякое желание к развлечениям.

Тренировка с Рафаэллой прошла удачно. Моя ученица делала успехи и мне было впору позавидовать, мне уроки Данте давались потом и частенько кровью, Рафаэлла же все схватывала на лету. А может быть, я такой хороший учитель? Согласен, не самая лучшая шутка. На последовавших лекциях и семинару по торговому праву я даже сумел отличиться, наверное, потому что хорошо выспался и пребывал в отличном настроении, а также отказался от чинзано, протянутого Козимо, который по своей обычной привычке не собирался прекращать веселье до самой сессии. Он обиделся, но меня это интересовало в самой меньшей степени, я бы даже сказал исчезающе малой.

Однако долго продолжаться такая благодать не могла по всем законам всемирной подлости. По дороге к общежитию я буквально наткнулся на Паоло, несущегося куда-то с совершенно безумными глазами. Я едва успел перехватить его за плечо, инерция даже развернула парнишку на сорок пять градусов и он едва не вырвался из моих пальцев.

— Ты куда? — спросил я.

— Пусти, — вместо ответа крикнул Паоло, — да пусти же! У них Изабелла!!!

— У кого, у них? — в том же тоне рявкнул я.

Но Паоло окончательно вырвался и бросился бежать, но к ногам моим спланировал небольшой листок, который он сжимал в кулаке. Я поднял его и проглядел. На дурной, пористой бумаге было нацарапано примерно следующее: «Твоя сестра у нас. Приходи к старым складам на улице Веревочников». Крайне интересно, почерк вроде бы дурной, но написано без ошибок и клякс, кто-то явно пытался изобразить безграмотность, но получилось это у него — или них — достаточно неумело.

Выругавшись сквозь зубы, я бросился следом за Паоло, хотя чувствовал, что прямо сейчас влезаю в какую-то совершенно глупую и, главное, опасную авантюру, ценой ошибки в которой вполне может стать моя драгоценная — потому как единственная — жизнь. Но не мог же я бросить своего друга, ведь кроме меня ему никто не поможет.

До брошенных складов на Веревочной улице я добрался примерно за полчаса, думая, что сумею опередить Паоло, ведь я не ломился через город, подобно быку перед иберийской корридой, а пробирался мало кому известными переулками, существенно сокращавшими путь. Но не тут то было! К моменту моего появления Паоло уже валялся на полу склада избитый до полусмерти, а над ним стояли трое незнакомых мне парней, одетых не слишком богатые дворяне. Еще один из этих парней распластался на остатках ящиков из-под веревок, некогда хранившихся на этом складе, и признаков жизни не подавал. Еще к одной из колонн, поддерживавших потолок, была привязана Изабелла, привязана мастерски, но не грубо, рот закрывала белая повязка и никаких кляпов. Удивительная деликатность со стороны людей сейчас нещадно избивавших ее брата.

На осмотр помещения у меня ушло не больше пары секунд. Дальше я начал действовать. Я шагнул вперед, нарочито громко ударив туфлей об пол, чтобы привлечь всеобщее внимание. Парни, действительно, повернулись ко мне, Паоло же остался лежать без движения, а Изабеллу смотрела только на него, по щекам ее катились крупные слезы.

— Господа, — обратился ко всем присутствующим, — и дама, — кивок в сторону даже не заметившей этого Изабеллы, — я приветствую вас. — Еще один легкий кивок.

— Что вам нужно, — как-то странно, совершенно без каких-либо интонаций в голосе произнес один из парней.

— Сущий пустяк, — как можно вежливее улыбаюсь я, мысленно оценивая будущих противников, — как пройти в библиотеку?

И тут парень заговоривший со мной совершенно тем же ничего не выражающим голосом принялся объяснять мне как легче всего добраться до нашей же университетской библиотеки. Я на мгновения замер, ошеломленный, а затем сорвался с места, выхватывая из-за голенища длинный кинжал. Обнажать шпагу я пока не видел необходимости.

Пальцы парня, объяснявшего мне дорогу, сомкнувшиеся на моем запястье, показались мне даже не железными, а каменными. И что самое жуткое, держа меня буквально подвешенным за руку, он продолжал говорить, как мне добраться до библиотеки, глядя при этом не на меня, а туда, где я стоял до того, как броситься на него. Остальные так и остались стоять, уподобившись статуям, но хотя бы Паоло избивать перестали.

Я рванулся всем телом вверх, захлестывая правой ногой плечо парня, одним из самых сложный приемов саважа, и одновременно нанося левой удар по ребрам. Но и остальное тело противника не уступало по твердости пальцам. С тем же результатом я мог бы молотить или пытаться ломать камень. А он все продолжал говорить. Я висел на его не дрогнувшей руке, отчаявшись бить по ребрам, и решил испробовать на крепость лицо моего противника.

Каблук врезался прямо в нос парня, от чего лицо его смялось будто было вылеплено из сырой глины, глаза утонули в образовавшейся массе. Вот это проняло моего противника. Он замолчал по понятным причинам, отпустил мою руку и… начал меняться. Другого слова не подберешь. И словно по команде его приятели также принялись меняться. Их тела сотрясали какие-то корчи, они то раздувались, то вновь принимали более-менее нормальные форму и размеры, конечности хлестали будто лишились костей, лица стерлись полностью, остались только какое-то гротескные маски, так словно были нацарапаны палкой по все той же сырой глине.

За всеми этими метаморфозами я наблюдал, раскрыв рот, лежа на полу склада. От удивления я не мог и пальцем шевельнуть, не то, что подняться на ноги. Когда же я, наконец, обрел вновь контроль над телом, это произошло примерно за минуту до того, как незнакомые парни закончили превращение в чудовищ. Я понял, что так до конца не оправившаяся от ранения правая рука отказала окончательно (надеюсь, все же временно), однако в остальном тело более-менее повиновалось, чем я и воспользовался. Оттолкнувшись корпусом от пола, я ударил ближайшего монстра в грудь. И вновь, как по камню! Мог бы и сразу понять. Отбив пятки, я обрушился обратно, а сверху на меня уже обрушивалась квадратная нога чудовища.

Лишь в последний момент я успел перекатиться и заметил, как «колонна»-конечность моего врага раздробила в щепу пол в считанных дюймах от моего бока. Еще раз перекатившись, я подскочил на ноги и тут же получил по лицу такой же каменной, как и у первого, ногой. Кажется, треснула челюсть. Проклятье! Я полетел к стене, больно прикладываясь локтями и коленями, и врезался в нее спиной. Теперь трещали ребра!

Баал и три тысячи демонов!

Камзол и рубашка разорвались на груди, обнажив старый шрам, о котором вчера упоминал странноватый учитель энеанского. Не знаю, что на меня нашло, но я, словно кто-то водил моей рукой, полоснул ногтем точно по алеющему шраму. Сначала на пальцы брызнула кровь, а после неожиданно они сомкнулись на рукояти длинной шпаги с закрытой гардой, возникшей в моей ладони. Не спрашивайте, как? Не знаю!

А дальше тело действовало как бы само по себе. Клинок таинственной шпаги рассек ближайшего ко мне голема (именно так звали то чудовище, в которое превратились парни) надвое. Он осыпался на пол грудой глины и камня. Остальные двое не захотели разделять его судьбу. Один отошел к Паоло, подняв его за волосы, второй же отступил к его сестре и сжал свои каменные пальцы у нее на горле.

Это увидел Паоло. И тогда началось самое интересное! Я, повинуясь наитию, кинул шпагу Паоло и когда его пальцы удивительно ловко сомкнулись на ее рукояти…

… Всей своей отточенной поверхностью, закаленной в ледяной воде и теплой крови людей, эльфов и кое-кого, чьих имен не запомнили летописи, я ощущал жажду битвы. И пускай в ней мне не придется напиться свежей крови врагов, но и это сойдет. Големы никогда не были моими любимыми противниками, но я слишком долго не ощущал свиста ветра и упругого сопротивления рассекаемой плоти. Так что любая драка была мне в радость. Даже такая недолгая, как эта…

Я лежал на полу заброшенного склада, глотая ртом казавшийся сейчас каким-то шершавым воздух. С неожиданной ясностью в голове полыхали образы и слова. Я до последнего слова вспомнил безмолвный разговор с ди Амальтено, понял кто он такой и кто такой Паоло, вернее, кто прячется за этими людьми, и… Да, и за мной. Обрели реальность смутные сны, не дававшие мне покоя с самого детства. Так вот в чем дело. Впору с ума сходить, Господь свидетель!

— Что ты разлегся? — донесся до моего ушедшего в далекие эмпиреи знакомый до боли голос. — Поднимайся!

Я кое-как разлепил отяжелевшие веки и увидел то, что (вернее кого) и ожидал здесь увидеть. Отца в сопровождении нескольких стражей в морионах и при алебардах. Ну да, мы же с Паоло подняли такой шум, что все окрестные жители со всех ног помчались в стражу — сообщать о случившемся смертоубийстве. Конечно, что же еще могло поднять такой грохот. Каково же было удивление прибывшего на указанное место патруля, когда вместо ожидавшейся горы трупов они увидели несколько кучек камня и меня, мало чем отличавшегося от трупа. Присутствия Паоло (вернее, того, кто был им) я не ощущал, намертво сплавившись с легендарным Айнланзером — Мечом Драконов; я теперь всегда знал есть ли рядом мой последний хозяин — ангел-бунтарь Алексиэль.

— Вставай же! — Ну почему в голосе отца нет ни ярости, ни презрения, я же так старался все эти годы! — Объясни, что здесь произошло?

— Ничего, — как можно грубее бросил я в ответ. — Ничего противозаконного, как видишь!

Я с трудом поднялся, покачиваясь и держась за стену, но не принял помощи ни от отца, ни от его подчиненных стражей.

— Что тогда это был за шум? — продолжал настаивать он.

— Никакого шума не слышал, — отмахнулся я, — и, вообще, ничего не знаю, ясно? Претензии ко мне есть?

Отец укоризненно посмотрел мне в глаза, но ничего не сказал, лишь дал отмашку своим людям, стоявшим здесь и дежурившим на улице, и ушел. Стражи недовольно покосились на меня, конечно, отец ведь был у них на хорошем счету и сейчас и тогда, раньше, когда убивали наших родственников. Он в то время уехал на какое-то разбойное нападение едва ли не в пригород. Если бы этого не произошло, Гаррамон никогда не решился напасть на нас. Связываться со стражей — дураков нет. Убийство офицера стражи — это уже преступление против империи и карается куда жестче, нежели обычная вендетта. Быть может, в этом случае и Галиаццо Маро не участвовал бы в том бою… Но гадать на кофейной гуще — занятие неблагодарное и глупое.

Кое-как запахнув растрепанную одежду, я заковылял к меду. Хотя как не странно, с каждым шагом я чувствовал себя все лучше и к тому времени, как добрался до университета, полностью пришел в норму, для полного счастья мне оставалось лишь переодеться. Что я и поспешил сделать, как только добрался до своей комнаты в общежитии.

Покинув общежитие, я направился домой к Паоло, вполне здраво рассудив, что именно туда он отправится первым делом — вернуть сестру. Со времени поступления в университет Паоло жил отдельно от матери и сестры, его отец погиб несколько лет назад, он был офицером лейб-гренадир, отправленных в Виисту для подавления восстания некоего Вильгельма Телля. Еще я знал, что отношения с матерью у Паоло были весьма натянутыми и теперь понимал в чем причина. На полдороги к дому Паоло я встретил его, несшегося мне навстречу едва ли не быстрее, чем когда спешил на помощь сестре.

Он врезался в меня и совершенно неожиданно прижался к моей груди и разрыдался. Я неловко приобнял юношу за плечи, не думая, что могут подумать о нас люди на улице.

— Что стряслось, Паоло? — спросил я его.

— Я… ее… совсем… — Он заикался и ничего понять было нельзя. А потом он вдруг поднял на меня глаза и четко произнес: — Пойдем в «Чернильницу», я хочу напиться. — И добавил так тихо, что, наверное, думал, этого не услышу даже я: — Впервые в жизни.

Что ж, напиться удалось нам обоим, хотя по понятным причинам, Паоло из «игры» вышел первым и мне пришлось тащить его на себе до комнаты в общежитии. После этого я кое-как поплелся до своей комнаты и плюхнулся спать, не раздеваясь.

На тренировку к Рафаэлле я едва не опоздал, но сумел провести ее, несмотря на жесточайшее похмелье. Слуга у нее, тот самый, что открывал дверь и, похоже, был одним из самых старых слуг в доме, сразу понял, что мучит меня и в перерыве, когда мы с Рафаэллой решили отдохнуть, и принес мне стакан вина с какими-то травами, которое помогло мне справиться с головной болью. За это я был ему бесконечно признателен. В тот раз мы профехтовали до самого вечера — толковых лекций не было и я решил посвятить этот день обучению. И, в общем-то, ничуть не пожалел. Мне все большее и большее удовольствие доставляло само общество Рафаэллы, и тут была не только гордость учителя за схватывающую все на лету ученицу, а куда больше.

В университете меня перехватил Сантьяго. Он бесшумно подошел ко мне, аккуратно взяв за локоть. Хоть я почувствовал его присутствие новыми чувствами, обострившимися после полного слияния с Айнланзером, но не бежать же от него, в самом деле. Хотя и разговаривать не хотелось совершенно, особенно с баалоборцем, чья проницательность давным давно вошла в пословицы и поговорки. Впрочем, последние старались произносить тайно, шепотом и только в компании трижды проверенных людей.

— Вы, молодой человек, — мягко произнес Сантьяго, — как я знаю участвовали в некоторых событиях, имевших место не далее, как вчера. — Баал бы побрал велеречивость наших клириков! — Так вот, настоятельно советую вам забыть все, что вы видели. Поверьте, это для вашего же блага. Да прибудет с вами Господь, юноша.

Благословив меня, Сантьяго отпустил мой локоть и удалился куда-то по своим делам. Я лично был ему благодарен за это.

— Он не понимает, кто ты такой, — ворвался в голову безмолвный голос, принадлежавший ди Амальтено, точнее не совсем ему, но мне было удобнее думать так, — не самых лучших шпионов стал посылать Пресвятой престол. Забыли смертные о магии и чудесах. Скоро и Господь с Баалом станут для них такой же обыденностью, как сортир. И за это мы дрались в Геенне с демонами?

Встряхнувшись, я освободился от наваждения и зашагал дальше, к «Чернильнице».

Глава 4

Следующим утром я не пошел к Рафаэлле, о чем предупредил ее заранее. Дело в том, что в тот день большую часть занятий составляли семинары у Горация Мальвани по все тому же ius ad rem, но будто этого мало он же подменял заболевшего (это по официальной версии ректората, а на самом деле раненного на дуэли) профессора по ius utendi-fruendi[11]. Так что нас ждала воистину «веселая жизнь». Тут бы живым из аудитории выбраться.

В общем и целом, это удалось всем, хотя лично мне казалось, что мои мозги кое-кто (у меня были даже вполне конкретные подозрения, кто) перемешал длинной палкой прямо у меня в черепе. Именно поэтому на отвратительную картинку, украшавшую стену напротив ворот университета, я обратил внимание не сразу. Точнее даже не нее, а на шум, издаваемый людьми, собравшимися вокруг. Она изображала Паоло Капри и его сестру обнимающимися и слившимися в страстном поцелуе, характерная подпись кричала: «Паоло Капри — похотливое чудовище. Ему нипочем никакие законы — ни людские, ни Господни!» Выругавшись последними словами, я подошел к этой картинке и сорвал ее.

— Клянусь! — выкрикнул я. — Автор этого бессмертного произведения получит три фута стали под ребра!

— Ты так заботишься об этом ублюдке, — раздался чей-то голос в толпе студентов. — Небось, втроем спите. Тебя вчера видели обнимающимся с ним прямо на улице.

— Да, — поддержали его, — и в «Чернильницу» вы пришли вместе.

— И в общагу ты его дотащил!

— Прошу во двор! — взорвался я, делая приглашающий жест. — Все могу дать сатисфакцию!

— Ты уже вон этого с сестричкой удовлетворил! — рассмеялся кто-то.

— Я вызываю вас, синьоры! — крикнул я. — Всех! Джованни, можешь быть моим секундантом?

— Наверное, все же, нет, Габриэль, — как-то неуверенно протянул лорд-прелат-декан. — Голова совсем не варит после семинаров.

И ты, Джованни, не думал, что можешь предать меня. А как назвать твои слова, как не предательство?

— Если для тебя достаточно пары семинаров у Мальвани, — коротко бросил Козимо, поигрывая новой бутылью любимого чинзано (и когда только раздобыть успел?), — то мне как раз и не хватает славной дуэли. Давненько не смотрел как ты насаживаешь наглеца на шпагу, Габриэль.

Во двор, за глаза прозываемый шпажным, из-за того, что именно там обычно решались вопросы чести среди студентов едва ли не с момента создания университета, за нами прошли всего трое, пожелавших скрестить со мной клинки, хотя я точно знал — крикунов было больше. Ну да, этих мне вполне хватит, чтобы заставить замолчать остальных.

Первый противник фехтовал в адрандской манере, то ли хотел удивить меня, то ли по-другому не умел. Я закончил поединок в два выпада, обезоружив его и для острастки слегка полоснув его по лицу, так чтобы шрама не осталось, хотя крови было много. О втором я и говорить не стану, худшего противника у меня не было давно, такое впечатление, что он впервые взял в руки шпагу. Зачем он ввязался в это драку? Видимо, гордость не позволила или глупость. Если он не научиться фехтовать, то очень скоро его придется хоронить.

А вот третий оказался весьма и весьма опасным противником. Высокий человек в странной, но судя по всему, удобной униформе, какую я не видел ни в одной из армий нашего мира. Он отбросил за спину и стянул лентой длинные серебристые волосы и тут же молниеносным движением обнажил шпагу, тем же движением делая выпад мне в лицо. Я уклонился, не парируя атаки, а контратакуя из нижней кварты. Естественно, безуспешно. Противнику было достаточно слегка выгнуться и сделать шаг в сторону. Что он и сделал блестяще.

Я отпрыгнул, делая защитные движения шпагой, в которых, впрочем, не было надобности. Атаковать мой противник не решился, выждав пока я буду готов к обороне. Так ведь можно ненароком и убить, а до смерти мы никогда не дрались. Еще несколько коротких сшибок не закончились ничем. Мы были примерно равными противниками, к тому же старались избежать серьезных ранений, дабы не допустить увечий или, не приведи Господь, смерти. Да что это я все о Костлявой заговорил!

Как-то так вышло, что мы одновременно прыгнули друг другу навстречу, вытягиваясь в выпадах, стараясь достать клинками плечо или корпус противника. Звона не было, только звук рвущейся ткани и боль, рванувшая бицепс, на предплечье и запястье потекла кровь. Проиграл! Ну да, вот и удивленные крики собравшихся студентов. Никто не ожидал, что кто-то сумеет победить меня в поединке.

Оказалось, я был несколько не прав. Случилось то, чего никто не ожидал, хоть и были мы незнакомцем (я так и не узнал имени среброволосого) фехтовальщиками примерно одинакового класса, ну да я об этом уже говорил. Так вот, мы умудрились ранить друг друга одновременно. Моя шпага скользнула по его ребрам, как тогда, когда его — прошлась по моей руке. Выходит, ничья. Исход редкий, но не небывалый. Тем более, что продолжать поединок не было желания ни у меня, ни у среброволосого, картинно спрятавшего шпагу в ножны.

Я уж было хотел поинтересоваться именем моего противника, но тут тишину, воцарившуюся, когда все поняли, что произошло, разорвал возглас Паоло:

— ЭТО ВСЁ ИЗ-ЗА МЕНЯ!

Я обернулся на звук его голоса и увидел его, сжимающего в руках ту самую злосчастную картинку. Похоже, я выронил ее или отшвырнул в сердцах, направляясь к месту дуэли. Выругавшись про себя последними словами, я двинулся к Паоло, выдернул из ослабевших пальцев юноши картинку и разорвал ее на части.

— Это все чушь, — сказал я ему, — идиотская чушь. Не принимай ее так близко к сердцу.

И тут Паоло вдруг весь как-то поник и мне пришлось даже удерживать его за плечи, чтобы он не осел на землю.

— Нет, Габриэль, — едва слышно прошептал он, — все так и есть. Я на самом деле люблю свою сестру Изабеллу. Именно поэтому я живу здесь, а не матерью и сестрой. Мать узнала о моей темной страсти и устроила в университет, просто выгнала из дому… — Он разрыдался, прижавшись к моему плечу.

— Как и в ангельской жизни Алексиэля тянет к родным, чаще к братьям или сестрам. Так было на протяжении всего Изгнания. Вот и сейчас он возжелал свою очаровательную сестричку Изабеллу, — вспомнились мне безмолвные слова странного учителя энеанского, неравнодушного к моему другу, а на смену им пришли другие: — Убить ее — и в тихом мальчике по имени Паоло Капри проснется Алексиэль. И тогда, берегитесь смертные…

Отличный план, ангел-бунтарь, но кое-кого ты не учел в своих расчетах. Кто бы я ни был, человек ли, меч — не важно, этот мальчишка мой друг и я не дам тебе, Розиэль, сломать его судьбу, как бы ты того не хотел.

— О-о-о, — раздался в моей голове голос лжеучителя, я повернулся и увидел его, стоящего рядом со среброволосым воином, — какие слова, сколько патетики. Не слишком ли сильно сказано для меча, обычного, в сущности, оружия, да еще и оживленного моей кровью, пролившейся на твой клинок. Не становись у меня на пути, Айнланзер, или я уничтожу тебя!

— А, может быть, тебе стоило бы поостеречься, Розиэль, — так же безмолвно возразил я.

Он в ответ лишь покачал головой и растворился в толпе студентов вместе со своим среброволосым приятелем-херувимом, теперь я наконец смог понять, кто только что противостоял мне.

Листок, прошелестев, опустилось на землю, я не обратил внимания на это, но когда начался форменный бумажный дождь и студенты, вроде бы разошедшиеся, начали останавливаться и поднимать эти листки с земли, сопровождая их знакомыми комментариями относительно Паоло и его сестры, я медленно отстранил от себя успокоившегося юношу и поднял глаза. Прямо с неба сыпались картинки с целующимися Паоло и Изабеллой. Паоло также увидел это и я не успел на сей раз удержать его. Он осел на землю, прижимая ладони к лицу и вновь разрыдался.

— И знаешь, что самое страшное, — вдруг поднял он на меня заплаканное лицо, из глаз его все еще лились слезы, — Изабелла тоже любит меня. Она сказала мне об этом, когда я привел ее домой после сражения в складах. Мать все слышала и открыто велела мне убираться из дома и еще она сказала, что уезжает из Вероны и увозит Изабеллу с собой. Навсегда, понимаешь?!

Может быть, стоило сказать что-нибудь донельзя умное, вроде: «Оно и к лучшему, вдали он сестры ты не будешь столь подвержен этому Баалову Искушению»; и это было бы правильно, если бы я не знал, что на самом деле кроется за этой страстью к сестре. Такое искушение не под силу преодолеть простому смертному. Поэтому я просто молчал, стоя над моим другом под этим отвратительным бумажным дождем.

Громадный молот раз за разом опускается мне то на спину, то на живот или грудь, щипцы переворачивают меня на раскаленной добела наковальне. Нет, это не бааловы муки — эти удары для меня приятней самого искусного массажа, они удаляют с моего тела все неровности и неправильности, делая тем, кем я начинаю себя осознавать. А осознаю я себя мечом и только мечом. Не секирой, не кинжалом, не наконечником копья или стрелы, только мечом.

Меня опускают в ледяную воду, вновь кладут на наковальню и обратно в воду, закаливая, делая крепче, хотя и так материал мог бы поспорить с алмазом в прочности.

Соединение с рукояткой было сродни вхождению в тело женщины, вершина наслаждения, смешанного с болью, но я слился с ней, стал единым целым, хотя наслаждение и как-то само собой сошло на нет.

Да, теперь я — меч и имя мой Айнланзер!

Беда в том, что выковали меня слишком поздно. Дракон и его дети безнадежно проигрывали новой силе, которой я не знал, но опасался. Не раз меня омывала вражья кровь, закалявшая меня еще сильнее, делавшая крепче и острее прежнего и лучшей ванны для себя я придумать не мог. Но однажды меня залила кровь того, чьи пальцы сжимали мою рукоять, но их тут же сменили другие. Тонкие пальцы, которые, казалось, не смогли бы удержать меня, но нет, они были куда сильнее, чем могло показаться.

Тогда я узнал своих бывших врагов, теперь я проливал кровь для них. Моего нового хозяина звали Алексиэль.

Кровь демонов Геенны была не слишком приятной, она была похожа на кислоту, хотя и не могла причинить мне боли и уж тем более повредить. Само же поле боя отчетливо напоминало мне родную кузницу, правда температура вокруг была куда выше и воздух отдавал нездоровой гарью подземелья и лавой вулканов, курящихся на поверхности и кипящих лавой здесь.

Меня обожгло, заставив взвыть всю мою сущность, завибрировав всей поверхностью. Кровь такого же ангела, как и мой новый хозяин пролилась на меня, оставив темный след на моей стали.

Не знаю, что именно навеяло мне этот сон-воспоминание, но проснулся я посреди ночи, стирая со лба холодный пот. Спустив с кровати ноги, я встал и глянул в окно. До рассвета еще несколько часов, а спать не хочется совершенно. Навещать Рафаэллу в столь поздний (или ранний) час не стоит, она может неверно истолковать этот поступок и спустить собак. «Чернильница» тоже отпадает, она уже закрыта, у ее хозяина договор с ректором, после полуночи его заведение не работает и, более того, всех посетителей вежливо, но твердо выставляют вот.

Одевшись, я вышел из комнаты прогуляться в нашем саду, подышать свежим воздухом, обычно, мне это помогало уснуть. Спустившись, я первым делом направился почему-то именно к месту недавней дуэли, там не было ни единой картинки. Все разобрали. Я усмехнулся и двинулся было прочь, но тут вдруг услышал голоса, один принадлежал моему учителю Данте Фьеско, а второй — нашему ректору Франку де Ливарро. Они о чем-то спорили, не особенно смущаясь тем, что вокруг стояла ночь. Нельзя сказать, что я подслушивал, говорили они достаточно громко, чтобы мог их слышать, оставаясь при этом незамеченным. Хотя насчет последнего я явно погорячился.

— Иди сюда, Габриэль! — окликнул меня де Ливарро. — Тут речь идет и о тебе.

Я подошел к ним, раздумывая как это ректор сумел понять, что я здесь, если они так громко разговаривали с Данте.

— Я хотел бы подробнее узнать о том, что произошло вчера здесь между тобой и студентами и что это за картинки, падавшие с неба?

— Синьор ректор, — совершенно искренне изумился я, — я ведь не богопротивный маг, чтобы разбираться в подобных вещах. В тот раз я возносил искренние молитвы Господу…

— Хватит, — оборвал меня де Ливарро, — нечего лицедействовать. А то нам только баалоборцев не хватало. Я и так уверен, что Чиллини отослал весточку к Пресвятому престолу.

— Но ведь тут, похоже, без Баала не обошлось, — встрял мой учитель.

— Ты то хоть не встревай! — в отчаянье вскричал ректор. — В такой час поминать Врага рода людского. И за что ты караешь меня, Господи. — Он возвел очи горе и, походе, притворством тут и не пахло, он был полностью искренен.

— Успокойся, Франк, — положил ему руку на плечо Данте, — нечего думать о дурном заранее, когда оно придет тогда и станешь сокрушаться.

И как он умудряется утешать людей такими словами!

Однако подействовало! Ректор рассмеялся, хлопнув его в ответ.

— Вот за это я тебя и люблю, Данте! Убил бы, если б не любил так.

Хм, а я и не подозревал ректора университета в страсти к своему полу, впредь стоит быть осторожней.

— Ладно, — отсмеявшись сказал де Ливарро, — хватит тут околачиваться. Нас всех ждут дела с утра.

Не успел он договорить, как из тени какого-то дерева выступил тощий тип с черном и шагнул к нам. По одной его походке я определил, что передо мной — профессиональный фехтовальщик и бретер, вроде Галиаццо Маро. Уж эту-то науку я освоил быстро, тем более, что Данте преподал мне ее в первую очередь. Еще этот субъект был достаточно красив (только, ради Господа, не подумайте, что большой любитель мужской красоты), что позволяло определить его скорее как полуэльфа, нежели человека, и волосы его были абсолютно седыми.

— Господи, за что?! — воскликнул ректор. — Что ты здесь делаешь, «ученый»?

Он именно так и произнес слово «ученый» — в кавычках. Интересно, к чему бы это?

— Раньше ты встречал меня более радостно, Франк, — мелодичным голосом произнес седовласый, подтверждая мои догадки относительно его происхождения, — но на сей раз у меня действительно очень плохие новости для тебя.

— Это с тех пор, Юрген, — буркнул Данте, — как ты переметнулся от нас к фон Геллену. Так что у тебя за новости для Франка?

— Полностью подтвердились слухи о смерти твоего брата, — сказал названный Юргеном. — Он связался с каким-то тайным обществом или чем-то в этом роде, которое было разгромлено правительством едва ли не по личному прямому приказу кардинала Рильера.

Ректор замолчал надолго. Мы с Данте также молча стояли, проводив глазами загадочного ученого, говорившего ко всему еще и с билефелецким акцентом, как я понял только что, де Ливарро его исчезновения даже не заметил.

— Данте, — чтобы нарушить гнетущую тишину, спросил я, — почему синьор ректор назвал этого полуэльфа ученым в кавычках?

— Ты не знаешь, кто такие билефелецкие прикладные ученые-историки? — удивился Данте. — Под прикрытием этой кафедры в некоторых ведущих университетах Билефельце действуют тайные центры подготовки шпионов.

— Не такие уж и тайные, раз ты о них знаешь, — протянул я.

— Знаю, но я не последний человек в этих играх, — бросил Данте, — точнее был когда-то, пока мне это не надоело.

— Данте, — неожиданно протянул ректор, — у меня остался небольшой запасец твоей любимой граппы. Со студентами пить — дурной тон, а на трезвую голову я, скорее всего, не засну. А вы, синьор Эччеверриа, ступайте к себе и, думаю, вы понимаете, что об этом не стоит распространяться.

А то я сам не знаю!

Они направились к административному корпусу, где находились комнаты ректора, я же зашагал к общежитию, хотя, Господь свидетель, мне навряд ли удастся уснуть после всех событий этого дня и ночи.

Утром я едва сумел подняться на ноги, потому что смежил веки чуть ли не с рассветом. Пофехтовать с Рафаэллой как следует не удалось и после того, как я был заподозрен ею в неумеренном потреблении спиртного вчерашним вечером, я едва не сорвался и не нагрубил ей. Слава Господу, мне удалось сдержаться и я просто попрощался с ней и ушел, сославшись на занятость в университете, хотя мне навряд ли поверили. Мне было очень жаль, что я произвел сегодня столь дурное впечатление на свою прекрасную ученицу, но не оправдываться же перед ней и не рассказывать о дневных дуэлях и ночных разговорах, тем более, что о последних обещал молчать.

С такими вот мрачными мыслями я и двинулся к университету, совершенно не представляя, что делать в часы, оставшиеся до семинаров. Не на лекции же к зануде Чиллини, в конце концов! Ну не люблю я богословие, не считаю его наукой и, вообще, считаю, что Господь — в сердце человека, а не книгах, даже если это Книга Всех Книг. Однако времяпрепровождение, так сказать, само настигло меня.

Навстречу мне попались ди Амальтено с его таинственным спутником и Паоло, скрытно, хотя и не очень, направляющиеся в самую глубь университетского сада. Как раз туда, где он превращался почти в настоящий лес. О Господи, за что?! Так, я уже начинаю цитировать ректора. Непорядок!

Я двинулся следом за ними, не кладя ладони на эфес шпаги, чтобы не привлекать внимания и потому что знал — в предстоящем бою (а в том, что бой будет, я не сомневался) понадобиться совсем иное оружие. Баал, да я сам буду оружием!

Они забрались в самую глухую часть парка, где летом обретались влюбленные парочки в поисках уединения, но сейчас из-за близости осенних холодов она была пуста. За исключением нас, конечно.

— Ну что же, брат мой, — когда они остановились, произнес ди Амальтено, — пойми наконец — ты должен проснуться и отринуть смертную плоть и ту глупую страсть, которой ты подвержен…

— Но я люблю Изабеллу больше жизни, — упрямо перебил его Паоло, — и слышать не желаю об ангелах. Я — смертный!

— Нет! — рявкнул среброволосый спутник. — Как ты можешь отрицать очевидное? Ты — ангел Господен! И ты должен проснуться!

— А ты не думал, что брат твоего повелителя не желает просыпаться, — бросил я, выходя на всеобщее обозрение.

Для пущего эффекта я распахнул на груди камзол и рубашку, демонстрируя шрам — след от крови Розиэля.

— Опять ты, Айнланзер, — процедил сквозь зубы ди Амальтено, он же Розиэль, — я устаю от тебя.

— А я от тебя. — Я полоснул себя ногтем по груди, вызывая в руку шпагу — одну из форм Меча Драконов.

— Хватит! — вдруг оборвал нашу перепалку Паоло. — Оставьте меня в покое. Я не желаю больше ничего знать. Убирайтесь все! Оставьте меня в покое! ВСЕ!!!

— Нет, брат, — схватил его за грудки Розиэль, — не оставлю, пока ты не проснешься.

Через мгновение его словно порывом ветра унесло. Он отлетел на десяток шагов, врезавшись спиной в дерево. Среброволосый херувим бросился к Паоло, но на пути его встал я. Вновь звякнули шпаги. Его на сей не выдержала, конечно, куда ей до Айнланзера, пускай и не в полной силе, большая часть которой сейчас уходила на поддержание моего давно уже мертвого тела. Однако в руке его тут же возникла новая, херувим явно не желал сдаваться. Но бой не продолжился.

— Отлично, — протянул поднимающийся с земли Розиэль, — лучше не бывает. Ты уже просыпаешься, брат мой, я чувствую твою силу и узнаю ее. А что ответишь на это!

Он взмахнул рукой, посылая в Паоло примерно такую же волну воздуха, разбившуюся о нечто вроде прозрачной сферы, возникшую вокруг моего друга, не причинив ему никакого вреда. Отголоски этого удара достигли и нас с херувимом — мы полетели в разные стороны.

— Не хочу! — воскликнул Паоло. — НЕТ! НЕТ! НЕЕЕЕЕЕТ!!! — Но было поздно, он уже начал меняться, теряя сходство со смертным обликом и все более становясь похожим на того, чьи пальцы некогда вынули мою рукоять из ладони мертвого хозяина.

И вот уже я тоже без сожаления расстаюсь с воплощением, понимая, что более мне уж не вернуться к нему. Немного жаль парнишку, но он знал на что шел, когда я предложил ему свои услуги в обмен на тело и жизнь.

Пальцы Алексиэля наконец сомкнулись на моей рукоятке и мне на мгновение показалось, что вернулись старые добрые времена. Здесь друзья, там — враг и, как говориться, наше дело правое! Но теперь враги и друзья поменялись местами. Мой клинок вошел в тело Розиэля и кровь его, пусть и очень сильно разбавленная человеческой из-за того, что он так и не успел отринуть смертный облик, достаточно сильно обожгла меня, заставляя вибрировать всей поверхностью.

— Почему?! — вскричал ангельский «брат» моего хозяина. — Почему ты убиваешь меня, Алексиэль?!

— Достаточно горя я принес смертным за свою жизнь, — ответил он, — даже более чем достаточно. Многие погибли от наших рук и до и, конечно, во время Восстания против власти Господа. Ты желаешь вновь продолжить кровопролитье, Розиэль, зовущий меня своим братом, но я не позволю тебе сделать этого. Я останусь в теле этого смертного.

— Тогда я продолжу без тебя! — воскликнул Розиэль, хотя из тела его уже вытекла почти вся кровь. — Ты ничего не сумеешь противопоставить мне, будучи смертным!

— Попытайся — и я встану у тебя на пути, — отрезал Алексиэль, — но не как смертный.

— Тогда отложим этот разговор, — рассмеялся напоследок Розиэль, прежде чем исчезнуть в вихре белоснежного пламени. — Буду ждать новой встречи, братишка!

Я сумел прийти в себя на несколько минут раньше, чем Паоло, и сразу же услышал тяжелые шаги стражей. Не смотря на общую слабость во всем теле, я поднялся на ноги и, судорожно хватаясь на ветки, подошел к юноше. К тому времени как я добрался до него, парень тоже пришел в себя и я помог ему подняться на ноги. Вместе мы двинулись к небольшому озерцу, находящемуся всего в десятке ярдов отсюда. О нем мало кто знал в Вероне, кроме студентов университета. Так что навряд ли стражи доберутся до нас там, можно передохнуть и выждать пока доблестные служители закона уберутся. Жаль только, занятия на сегодня я пропущу. Этак и в записные прогульщики попасть недолго.

До конца в себя мы оба пришли еще через полчаса. Чувствовали себя и я и Паоло сносно, хотя и не слишком хорошо. Мне, ко всему, еще и пришлось удерживать юношу, порывавшегося бежать к дому. Сегодня уезжали из Вероны его сестра и мать. Однако, несмотря на это, я выждал не меньше часа и только тогда позволил Паоло выйти из нашего укрытия.

— И как ты собираешься останавливать их? — спросил я у него, когда мы обошли озерцо и шагали по парку в противоположном от места схватки направлении.

— Не знаю, — мрачно бросил Паоло, — но я это сделаю!

— Ну что ж, видимо, судьба моя такая, — усмехнулся я, — помогать тебе. Но знай, после всех этих событий тебе лучше убраться из Вероны самому. Навсегда.

— Понимаю. — Паоло с каждым шагом мрачнел все сильней.

— Ты малым дилижансом[12] управлять умеешь? — спросил я.

— В детстве отец учил, — недоуменно пожал плечами мой друг, — а что такое?

— Скоро поймешь, — отмахнулся я, обдумывая план.

Изабелла непроизвольно оглянулась, ожидая, что брат все же появится, придет проводить ее. Хотя после той сцены, что устроила мать, когда Паоло на руках принес ее домой, надежд на это оставалось очень и очень мало. Дробный перестук копыт и скрип колес малого дилижанса стали для нее настоящим реквиемом. И вот уже повозка, похожая на небольшую карету, выворачивает из-за угла, но на козлах ее сидит не обычный возница, а не кто иной как Габриэль Эччеверриа — студент и друг ее брата. Он лихо подмигнул Изабелле и приложил палец к губам, характерным жестом призывая к молчанию.

Спрыгнув с козел, он подошел к ним с матерью, коротко поклонился и принялся перетаскивать в здоровенный короб, установленный на задних козлах вещи их семьи, упакованные в многочисленные сумки и сундуки. Изабелла искренне посочувствовала Габриэлю, мать как будто хотела увезти с собой весь их дом. Но что он задумал?

И вот, когда вещи были погружены, лжевозница снова поклонился им и отворил дверцу дилижанса. Мать вскрикнула, когда оттуда, как демон из коробочки выпрыгнул Паоло и порывисто обнял сестру.

— Прыгай внутрь, сестричка, — бросил он ей. — Я увезу тебя отсюда и мы будем жить вместе, где-нибудь далеко, где никто не узнает, что мы брат и сестра.

— Ты отправишься в Долину мук за это! — вскричала мать, краснея от гнева. — И ты тоже, мерзкий пособник! — напустилась она Габриэля.

— Там для меня давно приготовлена особая комната, синьора Капри, — грустновато улыбнулся в ответ он, аккуратно, но крепко придерживая ее за плечи, чтобы не дать ей помешать беглецам.

Изабелла же тем временем запрыгнула в дилижанс, что ей помог сделать Паоло, следом вскочивший на козлы.

— Остановись, дочь моя! — кричала им синьора Капри. — Не гневите Господа!

Но было поздно, малый дилижанс уже двинулся вдоль улицы прочь. Когда он скрылся за противоположным углом, синьора Капри как-то вся поникла и теперь Габриэль уже скорее не давал ей упасть, нежели удерживал.

— Почему Господь отвернулся от меня? — тихо-тихо спросила она в пространство. — За что он покарал меня такими детьми?

Глава 5

После этой истории меня, естественно, выгнали из университета и я потерял последний источник существования, то есть стипендию. Правда меня приютил Данте, сказав, что я могу жить у него сколько мне вздумается, потому как с графа не убудет и я его не объем. Платить впрочем мне пришлось, хотя и не деньгами. Данте заставил меня рассказать о Рафаэлле и уроках, которые я даю ей, и внес собственные коррективы, заставившие меня почувствовать себя глупцом. Также продолжились мои уроки фехтования. Но кроме всего вышеперечисленного я еще и сопровождал графа на многочисленных балах и приемах, отчего мне иногда казалось я попросту сойду с ума. С другой стороны, и в этих балах была некоторая приятная сторона. Я сильно заинтересовал некоторых юных особ женского пола, не обремененных особенной моралью и пиететом в отношении святых уз брака. Собственно, выходит, я в этом случае никаких законов Господних не нарушал, а если и нарушал, то, думаю, иные мои поступки в день Последнего суда куда красноречивее скажут обо мне.

Годы шли своим чередом, сменяя друг друга. Я продолжал обучение по университетской программе, которой снабжал меня Козимо — мой последний и самый верный друг в этом мире (если не считать Данте, но называть другом учителя фехтования, язык как-то не поворачивается); учебники и труды по праву я брал в обширнейшей библиотеке графа, так вскоре по-настоящему сдружился с ее хранителем, не раз сетовавшим мне, что Дате так редко посещает сие хранилище бесценных знаний, предпочитая ему кабаки и фехтовальный зал. Быть может, он и был прав, но в моем лице он не нашел достойного слушателя, ибо я проводил там столько времени исключительно чтобы закончить образование. Правда старику я об этом не говорил — зачем расстраивать такого хорошего человека?

Все было нормально до одного бала, где я повстречал предмет любви моего учителя фехтования. И эта встреча навсегда изменила всю мою жизнь.

Граф вытащил меня из кабака, где я пил по случаю того, что из Страндара пришли отвратительные вести.

— Что стряслось? — спросил Данте, беря второй стакан и делая глоток. — По поводу чего такая скорбь?

— Помнишь, я рассказывал тебе об одной истории, случившейся во время каникул, что я провел в Страндаре? Так вот, тот плечом к плечу с кем я дрался с Кровавым шутом погиб в сражении, вместе со своим сюзереном.

— Да уж, — бросил Данте, выпивая вино практически одним глотком и доливая еще, — ты успел вмешаться и в политику островного королевства.

— Это теперь уже не имеет никакого значения, — отмахнулся я. — Король умер, да здравствует король.

— Хватит горе заливать, — хлопнул меня по плечу граф, — у нас бал и ты должен выглядеть в лучшем виде.

— Не хочу, — буркнул я.

— Меня твое желание волнует меньше всего, — отмахнулся Данте. — Если ты не забыл, это твоя плата за кров, хлеб и книги. Вперед!

Очень хотелось послать его куда подальше, но он был прав и деваться мне некуда. Я отправился сначала домой к графу, где привел себя в порядок и переоделся, а после куда-то на север, в поместье какого-то близкого родственника нашего славного герцога. Как и положено мыс Данте приехали туда верхом, а не как многие нынешние изнеженные аристократы, которые и седле-то держатся как мешки с… зерном. Однако таких, увы, было большинство, стоило только посмотреть на двор поместья, где, в основном, стояли кареты, а не кони, открытые стойла были практически пусты. Мы спрыгнули, бросив поводья слугам, и быстрым шагом направились к дверям. Другие слуги отворили их, мы прошли через большую гостиную, а следом двинулись в зал приемов.

В уши ударила музыка, глаза на мгновение перестали видеть из-за, трижды в пол ударил жезлом разряженный в пух и прах церемониймейстер, прокричав во всю мощь луженой глотки наши имена и титулы, — в общем, все как обычно.

Я фланировал по залу, перебрасываясь фразами со знакомыми дамами и синьорами, иногда ввязываясь в разговоры обо всяких пустяках, вроде охоты или новых шпаг. Их раз за разом прерывали выкрики церемониймейстера и стук его жезла, мы оглядывались на вход и тут же все разговоры меняли темы — центральной, как правило, становились именно вновьприбывшие. И вот раздалось: «ЭМИЛИЯ И ЛОРЕНЦО ФИЧИНО! ГРАФ И ГРАФИНЯ БАНДИНИ!»; мне показалось, что в воздухе запахло грозой.

Они вошли в зал, как и положено, рука об руку. Я тут же нашел взглядом среди гостей Данте, он замер, вперившись в них остановившимся взглядом. Мне это совершенно не понравилось, хотя на предыдущих приемах и балах они не раз встречались без каких-либо последствий, но сейчас — случай иной, как мне показалось. Как говориться, оказалось, что не казалось. Однако гроза разразилась несколько позже, когда Лоренцо откланялся, сославшись на проблемы со сном, а супруга его осталась. Этим-то и попытался воспользоваться мой учитель, выбрав момент для нового объяснения. Не самый лучший, надо сказать.

Я не знал, что мне делать, то ли пытаться остановить его, то ли… А Баал его знает, что «то ли»!

Правда, обошлось без этого. Графиня явно избегала встречаться с Данте даже взглядом, он быстро понял это и оставил попытки. Я смог вздохнуть с облегчением, но только до поры. Надеюсь, вновь моя помощь понадобиться Данте не скоро, по крайней мере, не сегодня.

Разочаровавшись, Данте увлек за собой какую-то девушку, глядевшую на него едва ли не как на святого во плоти, хотя он собирался сейчас сотворить с ней именно грех, правда не смертный. Я усмехнулся и двинулся следом, сам не зная для чего, и у самого входа нос к носу столкнулся с Рафаэллой, тут же меня оглушил церемониймейстер, проорав в самые уши:

— РАФАЭЛЛА АДОРРИО!!!

Я замер на мгновение и Рафаэлла, не получившая такого мощного звукового удара, из-за того что стояла несколько в стороне, аккуратно взяв меня под локоть, отвела меня от переводящего дух для нового выкрика церемониймейстера. Следующий звуковой удар его мощного голоса прошелся по мне вскользь.

— Что привело тебя сюда, Рафаэлла? — поинтересовался я, хотя и не был на все сто уверен, что услышу ответ.

— Может быть, я хотела пообщаться с тобой просто с тобой, а не с учителем фехтования, — как-то лукаво улыбнулась она мне.

— Как приятно слышать, — рассмеялся я, — что интересую тебя иначе, а не только как учитель фехтования.

Эх, какой то был флирт, мы подначивали и почти в открытую издевались друг над другом, дружески подтрунивали и делали острые уколы. Да уж, может быть, он кажется мне сейчас столь впечатляющим именно потому, что он — стал последним. После того великолепного вечера Рафаэлла не сказала мне и десятка слов.

— Разрешите похитить вашего кавалера на минуту? — спросила синьора Эмилия, вежливо улыбаясь нам. — Я хотела узнать, где сейчас ваш учитель фехтования, я была несколько невежлива с ними, намерено избегая его внимания. Я хотела бы поговорить с ним.

— В этом вопросе могу помочь вам и я, — ответила ей Рафаэлла, глядя без особой приязни. — Данте Фьеско удалился сейчас вон туда. — Она указала на дверь, куда удалился граф Риальто с прелестной девицей в обнимку примерно с четверть часа назад.

Отлично понимая, что именно там застанет возлюбленная моего учителя, я решил остановить ее и решительно заступил ей дорогу.

— Кажется, Рафаэлла что-то напутала, — сказал я, — граф, кажется, вообще покинул этот бал. Он был, к слову, весьма расстроен вашим нарочитым пренебрежением к нему.

— И, между прочим, совершенно зря, не так ли, — улыбнулась Рафаэлла, голос ее так и исходил ядом. — Замужняя женщина не должна обращать внимания на неженатых мужчин, особенно с репутацией графа Риальто.

— Так куда же отправился Данте? — растерялась Эмилия. — Вы говорите совершенно различные вещи. Разрешите, юноша, мне все же пройти туда.

— О, синьора, вы разбиваете мне сердце, — принялся наугад играть я, понимая что прямо сейчас этими словами ломаю все отношения с Рафаэллой. — Неужели вы променяете меня на пустую комнату. — Была бы она еще пустой! — Не откажите в любезности поговорить со мной.

— Но, кажется, вы несколько несвободны, юноша, — усмехнулась графиня.

— Нет-нет, синьора, — бросила Рафаэлла, — он абсолютно свободен. Я ни на минуту не останусь в его милой компании. Кстати, Габриэль, твое замечание относительно собак теперь справедливо.

Я обреченно кивнул и проводил взглядом ее удаляющуюся фигуру. Почему на душе стало так тяжко?

— Вас покинула столь очаровательная спутница, — напомнила о себе Эмилия, — и вы рискуете потерять и меня. Пустая комната привлекательнее кавалера, стоящего словно статуя.

— Быть может, я заменю его, — из-за моей спины, как раз из той самой комнаты, которую я закрывал, демоном из табакерки возник Данте, — коли он стал не мил вашему сердцу.

Я не стал наблюдать за их разговором, отправившись искать Рафаэллу, чтобы объясниться с нею, но на сей избегали меня. Быть назойливым сверх меры я не хотел, поэтому покинул бал, отправившись в тот же самый кабак, откуда меня вытащил Данте и как оказалось — зря. По крайней мере, мне ничего хорошего это не принесло. Продолжу упиваться вином и жалостью к себе, невезучему.

Когда граф заявился в кабак, он пребывал в отвратительно веселом настроении, я же — окончательно погрузился в чернейшую меланхолию и начал всерьез подумывать о самоубийстве.

— Габриэль, — воскликнул он, — я готов полюбить весь мир! Она согласилась, понимаешь?!

— Понимаю, — пробурчал я, — а я ради этого пожертвовал своей личной жизнью. Можно сказать, положил ее на алтарь твоей любви. — От вина я становлюсь словоохотлив донельзя. — Так что, можно сказать, мы квиты.

— Оставь, Габриэль, — отмахнулся Данте, — завтра зайдем к твоей ученице и все объясним.

— Она и слушать нас не станет. — Я обнаружил, что мой стакан опустел и в бутылке тоже нет не капли вина и от этого помрачнел еще больше. — Спустит собак — и весь разговор.

— Ну и ладно, таких еще много. Найдешь себе другую. — От веселого настроения графа Риальто меня начинало мутить.

— У меня, знаешь ли, еще есть шпага и повод ты мне дал…

— Не порть хоть мне-то настроение. — Граф положил мне руку на плечо. — И вообще, хватит пропивать мои деньги, пошли ко мне. Выпьем вместе. Ты с горя, я — на радостях.

Рафаэлла шагала по улицам, не опасаясь, что подвергнется нападению. Ей было все равно. Как мог Габриэль так нравиться ей? Казаться такими милым и хорошим! А ведь могла бы догадаться, ученик графа Риальто, яблочко от яблоньки! Но теперь у нее, наконец, открылись глаза. Хам, заигрывать в этой курицей прямо у нее на глазах! И пусть только появиться у ее дома, она спустит на него собак и от души позабавиться, глядя как они станут рвать тело Габриэля. Пускай, теперь придется распрощаться с мечтами о Братстве шпаги и лаврах Шарлотты де Вильо, но месть будет сладка!

— Какие мысли у столь очаровательной девушки, — ворвался в кровожадные размышления Рафаэллы приятный голос.

Из темноты выступил высокий человек неопределенного возраста с длинными седыми волосами. Одет он был по последней моде и преимущественно в черное, лишь длинный синий плащ несколько выделялся из этой безрадостной гаммы.

— Я вы не считаете, — ехидно заметила Рафаэлла, — что пугать очаровательных девушек по ночам несколько невежливо. Да еще и не представившись.

— О, синьора, простите мою оплошность, — глубоко поклонился незнакомец. — Мое имя Ромео да Коста. А с кем я имею честь?

— Рафаэлла Адоррио, — благосклонно кивнула Рафаэлла.

— Вы, кажется, мечтали о Братстве шпаги, — продолжал назвавшийся Ромео. — Не желаете ли сменить учителя?

— Но не рассчитывайте на большее, синьор Ромео, — сразу же предупредила Рафаэлла.

— Вы разбиваете мое сердце, синьора Рафаэлла, но я буду отчаиваться. Вы же не собираетесь уходить в монастырь?

Рафаэлла не удержалась от смеха, но тут же напомнила себе о том, разочаровании, что постигло ее с Габриэлем Эччеверриа.

Мне совсем не хотелось вылезать из-под одеяла, вообще шевелиться, если уж быть честным. Но куда денешься, солнце взошло, начался новый день и проводить его в постели — глупость. Поэтому, пересилив себя, я таки поднялся и двинулся в умывальную комнату, чувствуя себя матросом на палубе линкора, нещадно болтаемого штормом. Холодная вода несколько привела меня в себя, но головная боль и тошнота оставались. Надо будет проинспектировать кухню на предмет разбавленного вина для поправки.

Приведя себя в порядок, я понял, что делать-то мне и нечего. В университет мне идти не надо, занятий у Рафаэллы — также не будет, по понятной причине, общаться с ее собаками у меня желания не было никакого. И что теперь? Я вернулся от выхода из особняка и зашагал к библиотеке — такими темпами скоро профессором стану! А хотелось-то совсем другого. Я плюхнулся в кресло, снял с полки книгу по ius gladii[13] и принялся читать. Было скучно до невозможности! Хотелось выть, жаль, что луны под рукой не нашлось, повыть не на что…

Не знаю, почему я не умер от скуки за те несколько месяцев, что длилось подобное времяпрепровождение, но с мертвой точки моя жизнь сдвинулась лишь к середине лета.

В тот день Данте, видя что я окончательно расстаюсь с рассудком, все сильнее погружаясь в пучину тихого помешательства и становясь похожим на его библиотекаря, решил вытащить меня на свежий воздух, а именно на герцогскую охоту. Сам он отравился туда ради очередной встречи с Эмилией, охоту устраивал ее супруг. Как я не отнекивался и не отпирался, граф был неумолим, вновь припомнив мне, что я живу в его доме и на его деньги. Пришлось оторваться от книг и припомнить когда я — дитя города — в последний раз садился в седло. Результат оказался неутешительным, так что Данте придется долго оправдываться за своего спутника, болтающегося на лошади как мешок с… зерном. В лучшем случае. Да и из охотничьего карабина стреляю я просто отвратительно, мне больше нравится честный клинок. Посмотрим-посмотрим, как станет вертеться Данте, когда остальные охотники увидят меня во всей красе.

Обуреваемый такими злорадными мыслями я направился в свою комнату — подбирать себе подходящую одежду для предстоящей охоты. Остановившись на всем зеленом, кое-где с бахромой под старший народ, я зашагал к небольшому личному арсенальчику моего бывшего учителя. Там у мастера Вито — его смотрителя; я долго и придирчиво (последнее, скорее для виду, ибо в огнестрельном оружии я совершенно не разбираюсь) выбирал себе карабин. Вито, похоже, отлично знал, что я по большей части банально выделываюсь, но и разрушать мои иллюзии насчет осведомленности относительно огнестрельного оружия не пожелал. Мне, если честно, было все равно.

Охота — действо весьма красивое, с этим спорить может только слепой или идиот. Не будучи, ни тем, ни другим, я наслаждался этим действом, буквально впитывая краски и звуки, о которых успел почти позабыть в серости и тишине графской библиотеки. Оказалось, что оправдываться за меня Данте не придется — в седле я держался достаточно сносно, особенно на фоне некоторых других «охотников».

Мой учитель фехтования был похож на объевшегося сметаной кота, он то и дело заводил короткие, ничего не значащие разговоры с Эмилией и — исключительно, для конспирации — с другими красивыми дамами и девицами. Я решил не отставать от него, конечно, я люблю (в этом я не сомневался) Рафаэллу, но это не повод для целибата. Мы ехали по лесу, совершенно не обращая внимания на усилия Лоренцо Фичино, носившегося туда сюда среди загонщиков, выманивавших на нас зверя. В конце концов, для большинства — это был выездной бал на природе, лишь треть собравшихся была действительно заинтересована в результате охоты, большинству же был по душе сам процесс.

Однако, спустя пару часов с начала охоты, многим из нас пришлось показать наше умение в обращении с оружием. Мы сильно отстали от немногочисленной группы охотников, даже потеряв их из виду, поэтому появление здоровенного кабана, вылетевшего из кустов с диким визгом и хрюканьем, по бокам его стекала кровь, он явно был не раз ранен, но так и глаза его так и горели праведным гневом, или что там заменяет его у животных? Да уж, это был настоящий король этих лесов — могучий зверь фута четыре высотой с семидюймовыми клыками и налитыми кровью глазками. Лошади тут же кинулись в рассыпную, трое или четверо мужчин сумели обуздать их, подняв на дыбы, и выстрелить из своих винтовок и карабинов по кабану. Я тоже кое-как управился с конем, сорвал с плеча свой карабин, но стрелять не стал — между мной и зверем гарцевали несколько молодых дворян и дам. Когда кабан кинулся, не глядя, вперед — то есть прямо на нас — они не задержались на его пути и минуты, а я все никак не мог навести карабин на зверя, отчетливо осознавая, что у меня есть только один выстрел — второго мне зверь не даст.

Когда именно между мной и кабаном возник Лоренцо Фичино, я даже не заметил. Какой бы редкостной скотиной не был Герцогский ловчий, дело свое он знал отлично. Длинная пика нанизала зверя, как иголка — бабочку, он дико завизжал, резко развернулся, раздирая копытами землю и клыками прошелся по боку лошади и ноге Лоренцо. К чести его, он не издал не звука, лишь сильнее налег на древко, используя дополнительно вес падающей лошади для того, чтобы прижать кабана к земле. Я первым пришел в себя, спрыгнув с седла, подбежал к поверженному зверю, поставил ногу на его могучий бок и прижал ствол карабина к глазнице. Выстрелом в упор кабану снесло половину головы, а Лоренцо буквально свалился мне на руки. Каким образом он сумел вырвать ногу из стремени — не знаю. Я подхватил его под мышки и усадил на землю.

— Перетяни, — прохрипел он, — ногу выше раны перетяни.

Я лихорадочно припоминал какие-то основы медицины, что пыталась мне привить подружка с соответствующего факультета, но меня почти сразу вежливо, но твердо оттеснил суховатый человек, в котором я узнал личного герцогского врача, по счастью, также не великого любителя охоты. Ну что же, теперь Лоренцо в куда более надежных руках и за его жизнь можно не опасаться.

Охота была прервана и желания продолжать ее ни у кого не было, даже самые заядлые любители собрались вокруг раненного ловчего. Появившийся вскоре герцог тут же затребовал к себе «спасителя его дорогого друга Лоренцо», ему указали на меня.

— Не то чтобы я его спас, — пожал я плечами, представившись, — скорее, уж Ваш ловчий спас всех нас от этой бестии. Я лишь выстрелил ей в голову, когда она была повержена.

Благосклонным кивком отметив мою достойную одобрения скромность, герцог утратил ко мне всякий интерес. Мне, если честно, от этого было только легче.

— Синьоры и синьоры, — обратился наш сюзерен ко всем присутствующим, — я прошу прощения за этот прискорбный инцидент и приглашаю вас в мою усадьбу на прием!

Эта идея нашла одобрение у всех, вот только Лоренцо продолжать веселье никоим образом не мог из-за полученного ранения и, чтобы вернуться домой, ему нужна была лошадь.

— Я могу отдать вам свою, — произнес Данте, протягивая ему поводья своего каракового жеребца. Очень интересно, выходит, лошадь в обмен на жену, которую он собирается увезти с собой на этот бал.

— Благодарю вас, синьор Фьеско, — кивнул бледный Лоренцо, принимая поводья.

Он ловко, опираясь только на здоровую ногу, запрыгнул в седло, хоть это и стоило ему немалого труда, и толкнул коня коленом. Мы двинулись в практически противоположную сторону — к загородной усадьбе герцога.

Не смотря на титанические усилия герцогского врача Лоренцо то и дело терял сознания — слишком много до того он потерял крови. Ловчий ронял повод на шею великолепного жеребца и вскоре уже не мог понять где и сколько времени прошло. Пару раз в голову его закрадывалась крамольная мысль, что он так и истечет кровью здесь, Баал знает где, просто вывалиться из седла и тихо отдаст Господу душу. Однако мрачные мысли Лоренцо рассеялись, когда за ветками замаячили стены его родного дома, стоявшего на окраине Вероны. Поначалу это не насторожило его и лишь спустя несколько часов, лежа в своей постели, Лоренцо Фичино граф Бандини, супруг прекрасной Эмилии, понял, что конь Данте Фьеско, никогда не бывавшего здесь, сам — без каких-либо усилий с его стороны — привез его домой, да еще и не к главному входу, а к самому низкому окну, выходящему в лес. Надо быть особенно крупным идиотом, чтобы не понять в чем тут дело.

— Сольди! — крикнул Лоренцо, призывая одного из своих слуг — бывшего разбойника, преданного ему лучше псов, за которыми присматривал. — Баал побери, кто-нибудь приведите сюда этого лентяя Сольди!

Зная, каков в гневе их господин, слуги в пять минут привели к нему запыхавшегося и отчаянно воняющего псами Сольди.

— Собери людей, — уже куда спокойнее произнес ловчий, — знакомых тебе по прошлой жизни. Мы поохотимся на одного очень опасного и хитрого зверя!

Паоло, не смотря на некоторые свои недостатки, все-таки умный парнишка. Он отправил письмо, сообщающее о его приезде загодя, зная об «отличной» курьерской системе нашей империи. Он сообщал, что собирается приехать в Верону где-то в середине августа месяца, не сообщая точного числа, просил встретить его на станции имперских дилижансов, приехать он собирался на шестом дневном[14]. Предусмотрительно с его стороны, хотя, вообще-то, возвращаться в Верону для него не совсем верный поступок. Не все еще забыли его историю, да и как ее забудешь после того эффектного представления с падающими прямо с неба отвратными картинками. После нее университет наполнили баалоборцы, правда до костров дело, слава Господу, не дошло, но и нервы ректору помотали изрядно. Хорошо еще, что мать Паоло сразу после эффектного побега молодых людей уехала из города и как я думаю, навсегда.

— Что это ты читаешь? — поинтересовался цветущий, как весенняя фиалка, Данте. — У меня в библиотеке манускриптов отродясь не водилось.

— Откуда вам знать, — пробурчал подобравшийся словно призрак библиотекарь, — что у вас в библиотеке. В посещаете ее, синьор, раз в несколько лет, не чаще.

— Мастер, — вздохнул Данте, — не начинайте. Ну, нет у меня тяги к знаниям, что была у моего покойного родителя.

— Вот-вот, — продолжал тем же тоном удаляющийся библиотекарь, — и имени моего уже не помните.

— И все же, что ты читаешь, Габриэль?

— Письмо от одного приятеля, — ответил я, — когда-то я устроил ему побег с возлюбленной и теперь он хочет ненадолго вернуться сюда, навестить меня, узнать как дела. В свое время, я был его единственным другом, еще в университете. — Я предался славным воспоминаниям о куда более счастливых днях, когда только вернулся в Верону с долгих каникул в Страндаре, только познакомился с Рафаэллой…

— У меня, кстати, любовная встреча, — прервал мои печально светлые размышления Данте. — Муж Эмилии уезжает на несколько дней, готовить новую охоту для герцога. Ему, действительно, ближе звери лесные, нежели собственная жена.

— Отлично, — протянул я, — только хвастаться мне своими любовными победами незачем.

— Дело в том, что ты мне нужен, — сказал он, — съезди со мной до ее дома. Кажется, Лоренцо стал оставлять людей, чтобы следить за ней с некоторых пор.

— И, главное, с чего бы ему насторожиться? — преувеличено ехидно заметил я. — У них ведь идеальная семья.

— Не юродствуй, Габриэль, — отмахнулся Данте, — я же не смеюсь над твоей любовью к Рафаэлле. И, между прочим, я именно прошу тебя о помощи, хотя мог бы и приказать, надавив на то, что ты живешь в моем доме.

А вот это был удар ниже пояса. После таких слов я просто не мог отказаться.

Дом Лоренцо Фичино находился на отшибе, углом практически примыкая к лесу, где с месяц назад проходила памятная охота. Данте заехал за угол дома, как он объяснил там есть одно достаточно большое окно, куда можно совершенно незаметно забраться в дом. Я же остался в полуквартале от дома и, спрыгнув с седла, наблюдал за улицей. И, как выяснилось, не зря.

Примерно через пять минут после того, как Данте скрылся за углом дома, на улице появились с десяток хорошо вооруженных людей, прилаживавших на лица знакомые мне карнавальные маски Смерти[15]. Это до жути напомнило мне ту самую ночь, когда мы схватились с такими же убийцами в переулке после встречи с ворами. Что же, может и правы говорящие, что все в нашей жизни повторяется. Однако такого повторения мне бы совсем не хотелось.

За размышлениями я пропустил момент начала схватки и из задумчивости меня вывел звон клинков. Настала пора действовать! Дав коню шенкеля, я направил его прямо в громадное окно от пола до потолка, пригнувшись и прикрыв голову руками, чтобы защитить ее от осколков. Стекло и рама разлетелись на куски, раня через одежду, но все же мое эффектное появление помогло Данте. Он в тот момент стоял на лестнице, отбиваясь сразу от четверых противников — больше на пролете разместиться не могло. Остальные стояли в холле дома, довольствуясь пассивным наблюдением. Первого я просто смел, копыта коня раздробили несчастному череп, но жеребец споткнулся и я просто вылетел из седла ногами вперед, успев нацелить их в лицо обернувшегося врага. Такого поворота событий он не ожидал и полетел на пол с разбитой головой. Приземлившись, я пригнулся, пропуская над головой шпагу очередного носатого и тот же всаживая ему в печень кинжал.

Мой конь поспешил покинуть негостеприимный дом через то же окно, так что в холле сразу стало как-то свободнее и оставшиеся убийцы кинулись на меня со всех сторон. Я выпрямился, готовясь встретить смерть достойно, но тут напомнил о себе Данте. Четверо на лестнице не стали для него достойными противниками — это были не те профессионалы, что вырезали студентов в темном переулке, нет, здесь были самые тривиальные разбойники с большой дороги. Мой учитель фехтования пробежал по довольно широким перилам и обрушился им прямо на головы. Не сразу сообразив что к чему, убийцы замерли на мгновение, глядя на человека буквально летящего на них сверху. Таким шансом было бы грех не воспользоваться!

Первый рухнул с кинжалом в животе, второй вовремя опомнился и развернулся ко мне. Он был слишком близко и освобождать кинжал времени не было, поэтому я просто ударил его по лицу гардой шпаги. От удара маска съехала ему на нос, практически ослепив, он попытался поправить ее. Зря! Ошибку убийца осознал только получив кинжалом в грудь.

Я отступил на полшага, стряхивая с клинка кровь, огляделся. В общем-то, делать больше нечего. Данте прикончил последнего носатого, наверное, уже минуту назад и теперь чистил шпагу о плащ одного из них. Кивнув мне, он собирался уже возвращаться на второй этаж, как вдруг задняя дверь, ведущая в холл, распахнулась настежь и в нее буквально ввалились еще десятка два человек с самим Лоренцо Фичино во главе.

— Куда же вы, синьоры? — наиграно вежливо произнес он, единственный кто был без маски. — Это невежливо, не находите?

— На лестницу! — крикнул мне Данте. — Быстро!

Я подчинился как на тренировке, не раздумывая. Данте последовал за мной, заняв оборонительную позицию. Что ж, теперь на этом узком пролете нас можно штурмовать хоть до нового Исхода! Противники этого, видимо, не поняли — и атаковали. Мой учитель лихо фехтовал левой рукой, так что мы ничуть не мешали друг другу, в отличие от наших противников. Но не смотря на это численное преимущество врага давало о себе знать.

Отбив атаку высокого парня с прыщами на подбородке, я попытался достать его кинжалом, но противник мой был не так прост. Он ловко повернулся ко мне боком, предоставляя право атаковать раскрывшегося меня своему коллеге, стоявшему парой ступенек ниже. От выпада меня спас широкий удар Данте, заставивший убийц закрутиться снова и отступить. «Его» противники, конечно, воспользовались моей оплошностью и теперь уже я неожиданным выпадом из-под руки графа отгонять от него убийц. Эта эскапада оказалась неожиданно удачной — клинок шпаги вонзился в правый бок носатого на полпальца. Я надавил сильнее, стараясь проткнуть печень, и тут же резко выдернул. Враг схватился за живот и рухнул под ноги стоявшим ниже. Правда, в итоге нам все же пришлось-таки отступить.

— Никогда не делай так! — прохрипел Данте, получивший уже довольно серьезную рану в правой плечо. — Иначе угробишь нас обоих.

Мы отступали и отступали, уставая все больше, так как не имели возможности отдыхать время от времени, как наши враги, сменявшие друг друга, когда усталость брала свое. Я был ранен дважды — в левой плечо и, что самое неприятное, левую же ногу чуть ниже колена, каждое движение причиняло мне боль. Данте пришлось куда хуже — к ранению правого плеча прибавились несколько царапин корпуса и более чем серьезное скользящее ранение живота, возможно, были задеты и внутренние органы. И тут лестница закончилась, за нашими спинами теперь надвое расходилась узкая галерея второго этажа, где и двоим людям плечом к плечу драться было невозможно никоим образом.

— Прыгай! — крикнул мне Данте. — Прыгай и беги! Им нужен только я!

— Нет, — отрезал я, парируя выпад убийцы и довольно удачно полоснув его кинжалом по запястью.

— Прыгай, сказал тебе! Немедленно!!!

Данте оставил на горле очередного убийцы короткий росчерк, похожий на кровавый иероглиф, какими пишут жители Цинохая и Такамацу. Я же нанес быстрый рубящий удар по голове раненного в руку врага, не успевшего вовремя закрыться шпагой. Он дернулся, по лицу его потекла кровь, полоска кожи повисла над ухом. Убийца попытался рефлекторно приладить его на место, чем я и воспользовался, не мудрствуя лукаво вбросил его прямо на головы его же товарищам.

— Давай же! — снова выкрикнул Данте. — Прыгай, кому сказал!!!

— Нет. — Я был непреклонен. — Я тебя не брошу.

На лестнице возникла небольшая заминка из-за падающих на трупа и едва живого тела с разрубленной головой. Эта передышка оживила боль в полученных ранах, о которой во время бою как-то позабыли, но ее решил использовать и стоящий внизу Лоренцо. Он демонстративно поднял руку с зажатым в нее коротким катаром, каким можно и сражаться и метать, и надавил на какую-то пружину в его ручке — раздался щелчок и из-за одного лезвия катара выскочили еще два, образовав нечто вроде трилистника, как у даги моего покойного страндарского друга Эрика. Герцогский ловчий практически без замаха кинул его целясь в лицо Данте. Повинуясь какому-то наитию, примерно тому же, что овладело мною во время схватки с Галиаццо Маро, я швырнул ему навстречу свой кинжал. Столкнувшись в воздухе оружие звякнуло и полетело на пол. И тут вновь атаковали убийцы.

— Одновременно! — скомандовал Данте. — По перилам — вниз. Только одновременно!

Подавая пример, он не стал парировать выпад очередного носатого и запрыгнул на перила. Я отстал от него всего на мгновение. Но обоим нам не повезло. Убийца полоснул по перилам, на которых стоял я, шпагой, едва не пройдясь мне по щиколоткам. Я отчаянно взмахнул руками и полетел вниз, стараясь сгруппироваться, чтобы хоть как-то смягчить падение. Графу пришлось куда хуже. Какой-то силач из убийц опершись на плечи приятелей изо всех сил врезал обеими ногами по перилам — они не выдержали, треснув и подломившись под весом Данте, он покачнулся и, не удержав равновесия, рухнул вперед — прямо на клинки вражьих шпаг, которые те подняли, чтобы принять на них тело моего учителя фехтования.

Лишь несколько секунд я видел Данте Фьеско графа Риальто, по прозвищу «Шпага Баала», нанизанного на четыре окровавленных клинка, после это зрелище от меня скрыла лестница, но мне хватило и их. В душе вновь проснулся Айнланзер — Меч Драконов; и кровь в жилах стала огнем чистого гнева, запульсировал давний шрам на груди. Я рванул пальцами по груди, разрывая одежду и алую полосу — след Меча Драконов. И вот в руке уже рукоять длинной шпаги с закрытой гардой — нынешней формой Айнланзера, более удобной в мире смертных. Для его клинка не было никакой разницы между плотью и костью, тканью и сталью. Я пролетел через убийц, как вихрь — смертельный вихрь, оставляющий за собой только трупы. Лишь однажды я замер на мгновение, приставив кончик клинка к горлу Лоренцо Фичино графа Бандини, устроившего все это. Наши глаза встретились и я не увидел в его взгляде ни капли страха, нет, расчетливый и бывалый охотник умел признавать поражение, даже если оно означало его смерть.

Вытерев клинок, я огляделся снова и глазам моим предстала жуткая картина — трупы, кровь и осколки стекла устилали пол ровным ковром. Я покачнулся и осел прямиком на острые осколки, не обращая внимания на боль.

В таком виде меня и застали стражи, прибывшие наконец к месту побоища, по своему обыкновению — слишком поздно. Правда, меня они подхватили под белы ручки и уволокли, так и не пришедшего в сознание, в городскую каталажку. Там-то я и очнулся.

Первым, что я увидел был потолок, с которого на лицо мне капала какая-то гадость. Найдя в себе силы переползти из-под этого дождя на кучу соломы (с нарушителями закона у нас не особенно церемонились), сваленную в углу, я немедленно сделал это и вновь отключился, правда, на сей раз — уснул крепким и почти здоровым сном. Из объятий его меня вырвал чувствительный пинок под ребра, в котором правда не было никакой злобы, только желание разбудить меня.

— Ишь-понимашь, — пробурчал голос над головой, — вчера валялся труп трупом, а тут уж и храпит. — Шутник сам рассмеялся на собственной неказистой шуткой. — Вставай, парень, синьор капитан желает поговорить с тобой.

— Желает, — буркнул я, принимая сидячее положение и рассматривая надзирателя, пришедшего за мной, — так пускай сам ко мне и приходит.

— Ишь-понимашь, только проснулся и уже хамит, — добродушно осклабился надзиратель, позванивая увесистой связкой ключей. — Вставай, парень, синьор капитан ждать не любит.

— А вот я могу ждать его сколько угодно. — Я демонстративно устроился поудобнее и закинул руки за голову.

Надзиратель осклабился еще шире и почти не наклоняясь (он был невысокого роста) подхватил меня и поставил на ноги коротким рывком. После он ухватил меня за шиворот и так трещащего по всем швам камзола и буквально поволок меня по коридору, бурча себе под нос нечто нечленораздельной, лишь то и дело повторялось его излюбленное выражение «ишь-понимашь». Таким образом он доставил меня в кабинет начальника тюрьмы, который сейчас занимал мой отец, бросив меня на жесткий стул, надзиратель удалился, оставив нас с отцом наедине.

— Что ты наделал, Габриэль? — спросил отец. — Что произошло в доме Лоренцо Фичино?

— Бой, — только и ответил я, — если твои стражи этого еще не поняли. — Я решил придерживаться обычной линии поведения.

— Ты ворвался в дом Герцогского ловчего с целой толпой убийц, — произнес отец, — и прикончил его. Наш сюзерен жаждет крови, твоей крови.

— Ты и сам понимаешь, что это — чушь, — рассмеялся я. — Ты же видел, как лежат тела, и где нашли меня.

— Тебе и мне это отлично видно, но не герцогу. Ты единственный выживший в доме его ловчего, а значит — единственный виновный. Там ведь нашли еще и тело Данте Фьеско, а в Вероне сейчас только немой не болтает о его любовной связи с женой Лоренцо. Ты же последние годы жил в его доме и был его другом, так что для герцога все более чем очевидно.

— Если меня отправят на плаху, то что ты можешь сделать — ты ведь даже семью не сумел спасти.

— Почему? — Отец как-то весь поник после этих слов. — Почему ты так ненавидишь меня?

— А почему ты не ненавидишь меня?! — Я вскочил на ноги и ударил кулаком по столу. — Меня выгнали из университета за историю с мальчишкой, влюбленным в собственную сестру, я бабник, пьяница и дуэлянт. Я воплощение всего того, что так презираешь в людях, что ненавидишь в них, но на меня твоя ненависть не распространяется. Почему?!

— Ты мой сын, — просто ответил он, — мое дитя и я не могу не любить тебя. Иначе я бы был не отцом, а просто родителем.

Будь ты проклят, баалов философ, все мои старания идут насмарку из-за твоей неизбывной доброты. Сколько же страданий ты приносишь самому себе, не желая отказаться от меня, стать, как ты сам говоришь, просто родителем. Это все только для тебя!

— Лучше тебе покинуть город, отец. — Я и не заметил как моим голосом помимо моей воли заговорил Айнланзер. — Уезжай из Вероны, скоро тут начнется такое, что грешники Долины мук позавидуют жителям города.

— Что с тобой, Габриэль, тебе что, дурно?

— Нет, — теперь уже снова говорю я, а не почуявший что-то Меч Драконов. — Я просто устал от бессмысленных разговоров с тобой, отец, — в отличии от моего alter ego я не стал выделять это слово тоном, да еще и таким издевательским образом. — Если уж мне предстоит умереть, так дай мне отдохнуть от тебя перед смертью.

Отец долго глядел на меня, но через несколько секунд, поняв, что разговаривать я дольше не намерен, поднялся и стукнул в дверь, вызывая надзирателя.

Глава 6

Я не спал, после столь долгого отдыха сна, естественно, не было ни в одном глазу. Я погрузился в нечто, вроде транса или медитации, какой предаются цинохайские горные монахи, не имеющие никакого отношения к представителям Церкви (они даже в Господа не веруют), в этом состоянии я видел то, чего никак не хотел бы видеть, но мои желания мало интересовали Айнланзера.

Паоло вышел из дилижанса и помог Изабелле, потом взял у носильщика их небольшой чемодан с немногочисленными вещами молодой семьи, которой они должно быть казались другим. Оглядевшись в поисках Габриэля, Паоло был неприятно удивлен его отсутствием и теперь терялся в догадках, где его искать. Ведь он совершенно не представлял куда ему податься в родном городе — не в университет же, в конце концов, идти, в комнату в общежитии. Усмехнувшись этой мысли Паоло взял сестру под руку и, взяв левой чемодан, двинулся прочь со станции дилижансов, чтобы не толкаться среди множества людей, выходящих и садящихся в дилижансы.

Катан завис в воздухе на расстоянии примерно трех ярдов над головами людей. Пора покончить с этим Паоло, из-за него лорд Розиэль, лишенный силы, просто сходит с ума — пусть он умрет и тогда, восстановив свои силы полностью, его возлюбленный повелитель сможет, наконец, освободить своего брата-бунтаря. Но это будет не сейчас, не сегодня и не завтра, пройдут годы, прежде чем Алексиэля можно будет «вынимать» из тела смертного. А сейчас Паоло должен умереть!

Катан собрал силу в единый кулак и швырнул его в мрачноватого, озирающегося по сторонам юношу, шагающего под ручку с сестрой сквозь толпу на станции имперских дилижансов.

Мостовая станции когда-то была довольно хорошей, но годы и тысячи человеческих ног сделали свое дело — многочисленные выбоины пятнали ее полотно, как следы от оспин — лицо больного. В одну из таких и попала случайно нога Изабеллы, она споткнулась и упала бы, не подхвати ее Паоло за локоть. Это и спасло ему жизнь. Сгусток силы, посланный Катаном попал точно в спину Изабеллы, пробив в ее теле дыру величиной с кулак. Но самое страшное то, что через мгновение грудь ее взорвалась, обдав лицо Паоло дождем алых брызг.

Юноша дико закричал, оседая на мостовую, он все еще машинально поддерживал тело сестры, на лице которой застыло удивление.

* * *

Розиэль встрепенулся, почувствовав силу своего «брата», вырывающуюся на волю. Ангел-бунтарь стряхивал, наконец, с себя смертные оковы. Какая жалость, что после последней его эскапады у него практически не осталось сил. Что же, придется собрать те, что еще есть, и выдвигаться к месту пробуждения Алексиэля.

Айнланзер полностью взял под контроль мое тело — и я понял, что время мое на исходе. Полоснув ногтем по шраму, я почувствовал в ладони тяжесть рукояти. Короткий удар крест-накрест — и стена тюрьмы осыпается кирпичами на землю. Я вышел из камеры и размеренным шагом двинулся по городу. И надо сказать, я был единственным, кто так спокойно шел по улицам Вероны. Все остальные или бежали сломя голову, не глядя по сторонам, или сидели забившись в самые — по их мнению — надежные углы и не высовывали оттуда носа. Еще я был единственным, кто шел против несущейся прочь от станции дилижансов толпы, на которую мне было плевать. Да, у смертных были свои резоны бежать — от станции распространялась мощная взрывная волна, не имеющая к гномьему зелью, которым они взрывают горы, никакого отношения. Это была сила пробудившегося Алексиэля — ангела-бунтаря, сбросившего облик смертного, как змея — старую, отжившую свое, кожу.

Лишь одно событие вывело меня из себя, точнее из-под сласти Меча Драконов. Это был вид моего отца, приваленного здоровенным валуном, до недавнего времени бывшим куском стены близлежащего дома, обрушившегося на голову моему отцу. Он, как всегда, был при исполнении, наводил порядок на объятых хаосом улицам Вероны. Я — именно я — склонился над ним, легко отшвырнул валун — давала о себе знать сила Айнланзера — и присел рядом.

— Почему? — прошептал я. — Почему ты не внял моему совету? Я ведь всегда, всегда, хотел тебе только добра!

Отец не ответил мне. Он был мертв, а Меч Драконов создан для убийства и всей силы его не хватит даже для того, чтобы залечить простейшую царапину, не то что вернуть человеку жизнь!

Рафаэлла шагала через людское море вслед за своим таинственным учителем, о котором она знала только одно — его зовут Ромео да Коста. Ну и конечно, он превосходно владеет шпагой, причем совершенно разными стилями — и адрандским, и иберийским, и страндарским, и, естественно, их родным, салентинским. Куда до него этому выскочке, Габриэлю Эччеверриа, теперь она владеет шпагой, наверное, лучше его.

— Внимание, Рафаэлла, — произнес, не оборачиваясь, Ромео, — сейчас до нас доберется сила Алексиэля. Лучше не смотреть по сторонам.

Рафаэлла, конечно же, не внемля предупреждению, рефлекторно оглянулась, и едва сумела справиться с позывом к рвоте. Людей вокруг них с Ромео буквально разрывало на части, мимо то и дело пролетали ошметки человеческой плоти — руки, ноги, головы, кровь лилась реками, но ни ее ни Ромео не задели и каплей из этих потоков. Их окружала какая-то таинственная сфера, невидимая человеческим глазом, однако непробиваемая для летающих вокруг них ошметков.

— Я же говорил, не смотри по сторонам, — как-то по-отечески пожурил ее Ромео. — Учти, отстанешь, сама потом бегом догонять меня будешь, я из-за того, что тебя рвет опаздывать не хочу. Время дорого.

Из какого-то переулка вышел рыцарь в полном доспехе, какие не носили уже несколько лет из-за активного распространения огнестрельного оружия, и доисходном топхельме. Он был с ног до головы (точнее, от сабатонов — до крышки шлема) залит кровью и, похоже, получал от этого удовольствие.

— Идем скорее, герр Хайнц, — с обычной невозмутимостью обратился к нему Ромео, — твоя цель близка.

— Баалоборец идет на два квартала севернее нас, — к чему-то сказал названный Хайнцем рыцарь, — и если его не остановить в ближайшие пять минут, он столкнется с Мечом Драконов.

— Останови его, — кивнул Ромео, — Габриэль не должен опоздать.

Почему-то Рафаэлла сразу поняла о каком именно Габриэле идет речь и сердце учащенно забилось в ее груди. Она не без труда справилась с собой и не бросилась бежать.

Инквизитор ранга «Три креста» Сантьяго Чиллини закрылся от потоков крови и ошметков человеческих тел, летящих навстречу, однако и привыкший ко многому Изгоняющий Искушение заметно побледнел от этого воистину баалова (прости Господи!) зрелища. Ибериец для уверенности покрепче сжал рукоять шестопера, поправил берет с тремя серыми перьями и повыше натянул на лицо воротник плаща.

Рыцаря в полном доспехе шпион Пресвятого престола заметил не сразу — тот без звука, что само по себе удивительно, возник прямо перед ним и занес над головой инквизитора отвратительный меч с черным клинком с алой каймой. Сантьяго рефлекторно закрылся от удара стальной рукоятью шестопера — оружие, наполненное Господней силой, возмущенно вспыхнуло белым светом. Он ослепил врага, тот отступил, закрыв черной рукой смотровую щель доисходного топхельма. Развивая успех, инквизитор атаковал Рыцаря Смерти (как понял по его общему виду баалоборец), шестопер вспыхивал раз за разом, опускаясь на броню и меч слуги Баала. Он закрывался черным клинком и наручными латами, державшими удар, но неожиданно лягнул Сантьяго закованной в железо ногой под колено. Инквизитор скрипнул зубами от боли и рухнул на мостовую, ко всему еще и поскользнувшись на одной из многочисленных луж крови. Рыцарь Смерти замахнулся на него зловещим мечом и опустил его на баалоборца. Сантьяго перекатился, взвыв от боли, но все же достал противника шестопером по ноге. Звякнула сталь, вспыхнул ослепительный свет — и теперь Рыцарь Смерти стоит на колене. В ответ он наотмашь ударил инквизитора, только начавшего подниматься с мостовой, и тот был вынужден вновь падать на мостовую, на сей раз — лицом вниз. Рыцарь Смерти воспользовался этой заминкой противника и рывком вскочил на ноги. Взявшись за рукоять шестопера обеими руками Сантьяго прямо с земли ударил поднимающегося противника точно между широко расставленных ног. Того эффекта, на который он рассчитывал, не произошло — он лишь покачнулся и отступил на шаг, дав инквизитору встать на ноги.

Два смертельных врага замерли друг напротив друга. И тут землю под их ногами сотряс спазм. Он бросил не ожидавшего такого развития событий Сантьяго снова на мостовую, Рыцарь Смерти ловко прыгнул на него, используя энергию этого легкого толчка. Меч, некогда служивший Защитнику Веры, погибшему в бою с личом в разрушенном Брессионе — Городе зла, разрубил Сантьяго Чиллини — инквизитора ранга «Три Креста», несколько лет назад прибывшего в Верону по приказы самого Отца Церкви, почти надвое. Поднявшись с мостовой Рыцарь Смерти герр Хайнц отряхнул меч от крови баалоборца и зашагал к станции имперских дилижансов, где сейчас разворачивались главные события этого безумного дня.

На станции дилижансов я застал уже не Паоло Капри, но ангела-бунтаря Алексиэля. Айнланзер лег в его ладонь — и теперь я полностью слился со своим хозяином и смотрел на мир его глазами.

— Где ты, «брат»?! — воскликнул Алексиэль. — Где ты?! Вылезай из своего убежища. Я жду тебя!

Вместо него взгляд ангела наткнулся на мелкого херувима Катана — игрушку Розиэля, которому он дал разум, сопоставимый с ангельским, и личность и приблизил к себе. Именно он убил Изабеллу, хоть и целил в самого Паоло, но в ее смерти виновен именно он. И он умрет!

— Это не противник тебе, Алексиэль, — раздался насмешливый голос. — С ним справиться и моя ученица.

Поглядев на говорившего, ангел увидел высокого человека с белыми волосами, от которого исходила какая-то знакомая темная сила. Килтия! Точно, беловолосый так и исходил силой этой древней богини смерти. К слову, именно ее силу использовал наглец Катан, чтобы освободить из заключения в древнем ее капище бунтаря Розиэля. А вот и сам «брат», так жаждавший, чтобы он скинул с себя «оболочку» смертного Паоло Капри.

Ангел, лишенный большей части силы после смерти несчастного учителя энеанского Леонардо ди Амальтено, чьим телом завладел Розиэль, шагал к станции дилижансов. Алексиэль заскользил ему навстречу, поигрывая Айнланзером.

— Видишь вон того парня в униформе, — указал на среброволосого человека подбородком Ромео, — это херувим Катан. Он — твой противник, убить оружием смертных его нельзя, но ты должна задержать его.

Рафаэлла коротко кивнула и шагнула навстречу противнику, вынимая из ножен шпагу. Херувим Катан кривовато усмехнулся, в руке его словно из воздуха возникла изящная шпага с витой гардой. Двигался он не то, что молниеносно — он был подобен короткому отблеску молнии на клинке. Рафаэлле едва удалось парировать первую атаку херувима, но думать о том, чтобы перейти в контратаку нечего было и думать, тут вторую бы отбить. Сумела, отбила, хоть и казалось, что это — невозможно.

Поняв, что с наскока наглую девчонку не взять, Катан перешел к изматывающей тактике быстрых атак с разных сторон, в сочетании с глухой обороной, о которую разбивались любые попытки контратаковать, что позволял ей херувим. Рафаэлла раз за разом попадалась на эти провокации, но и выпады самого Катана, следовавшие за этими оплошностями ей удавалось парировать просто каким-то чудом. «У нее были хорошие учителя, — подумал про себя херувим, — но что она скажет на это».

Катан коротко крутанулся вокруг своей оси, одновременно лишив себя веса, отрешившись от смертной оболочки на несколько секунд. Таким образом он ускорился и куда быстрее, чем могла рассчитывать Рафаэлла, оказался вновь к ней лицом. Звякнула сталь — и шпага девчонки отлетает на несколько футов в сторону. Она рефлекторно бросилась за ней, однако вспомнила, что с тех самых давних пор, ее первого урока еще у Габриэля, она больше не училась забрасывать шпагу в ладонь эффектным движением. А ведь теперь шлепком, хоть и болезненным, но не смертельным клинком по заду не обойдется!

Так что, подбежав-таки к валявшейся на залитой кровью мостовой шпаге, Рафаэлла замешкалась на мгновение и все же не стала наклоняться, а попыталась повторить тот самый прием, в душе кляня себя за то, что не практиковалась, как советовал ей Габриэль. Шпага взвилась в воздух и эффектно вонзилась в крохотную щель между плотно пригнанными камнями мостовой. Это-то и спасло ей жизнь. Вытянувшись в длинном выпаде Катан попал концом клинка в небольшой пространство между ручкой шпаги и гардой и так как клинок шел снизу вверх, хоть и под небольшим углом, его заклинило. Он остановился буквально в нескольких сотых дюйма от горла Рафаэллы. Девушка натужно сглотнула, Катан досадливо хмыкнул, освобождая шпагу, но тут на его спину обрушился черный меч Рыцаря Смерти!

Схватку двух ангелов, полностью отринувших смертные оболочки, было не под силу разглядеть глазу человека, даже получившего силу древней богини смерти. Она показалась Ромео да Косте (или Виктору Делакруа) вспышкой чистейшего гнева, практически выжигающего глаза, нервы, мозг, грозя оставить его слепым слюнявым идиотом, бессмысленно ползающим по мостовой. Ромео закрылся силой Килтии, но и ее навряд ли бы хватило, он чувствовал, как истаивает его щит, как наливается болью старая рана на боку, нанесенная много лет назад Эшли де Соузой, именно там вошел в обновленное тело Ромео кинжал Рукба, наполненный загадочной магией Черного континента. Тогда он, наполненный новой могучей силой, не обратил на это ранение ни малейшего внимания, но после пожалел об этом.

По ноге заструилась кровь, Ромео сжал зубы от нарастающей боли, прижав ладонь к кровоточащему боку. Он не думал, что сдерживать гнев сражающихся ангелов-«братьев», будет настолько тяжело. Можно было, конечно, закрыться только самому — это сэкономит силы и даст ему некоторое время, но тогда будут обречены герр Хайнц и юная Рафаэлла. На Рыцаря Смерти ему, если честно, было наплевать, но вот девчонку, за которую он, как не крути, а был в ответе, обрекать на смерть, он не хотел и не мог. Совесть у Ромео все же была, как бы не казалось, что она у него атрофировалась очень давно. Так что, девушка умрет только вместе с ним, если, конечно, умрет.

Заскрипев зубами, Ромео сконцентрировался на поддержании щита. Боль железными зубами рвала уже не только раненный бок, а все внутренности. Стараясь дышать как можно медленнее Ромео с давно уже не ведомым ему, как казалось, страхом понял, что жить ему осталось совсем недолго. Считанные секунды.

И тут все кончилось!

Все вокруг залил странноватый переливающийся всеми цветами радуги свет. В небесах, куда рефлекторно поднял глаза Ромео возникла нереальная фигура, отдаленно напоминающая человеческую, с печальным лицом, за спиной его виднелись целых шесть белоснежных крыльев. Серафим, понял Ромео. Что же за дела творятся в мире, если даже один из шести величайших ангелов Господних, чьи имена неизвестны никому кроме Самого Него, вмешался в дела смертных[16].

— Довольно, — произнес он голосом, не имеющим каких-либо возрастных или половых признаков. — Довольно жертв среди смертных. Вы перешли все рамки, ангелы. Вы раскачали этот мир и едва не сбросили его в бездну Хаоса. Пускай же все вернется на круги своя, для чего Им и был послан в мир я — Серафим Времени. Смертные вернуться к жизни. Ты — Розиэль вновь будешь заключен в капище Килтии, а Алексиэль — в теле Паоло Капри. Да будет так!

Разноцветный свет обрел небывалую интенсивность и вокруг началось поистине небывалое. Пятна крови истаивали, ошметки плоти собирались в тела людей, которым принадлежали — и вот уже они стоят на станции имперских дилижансов как будто и не было той Долины мук, что творилась здесь еще несколько минут назад. Вот уже нетерпеливо бьют копытом кони, скрипят колеса дилижансов, люди шагают по своим делам. Однако пока они были не совсем реальными, более похожими на хороший набросок к картине.

— А моя сила? — поинтересовался Ромео.

— Она темна и противна самому Господу и потому не будет возвращена тебе, — отрезал Серафим Времени и в голосе его прорезались нотки, похожие на гнев.

Чего-то в этом роде Ромео и ожидал, но не спросить он не мог.

Паоло опустился на колени перед окровавленным телом сестры.

— Почему она мертва?! — воскликнул он, обращаясь к ускользающему образу Серафима Времени. — Ты же сказал, что все вернется на круги своя!

— Ее смерть навсегда изменила этот мир, — теперь в тихом голосе серафима слышалась грусть, — и выше моих сил вернуть ее к жизни. Прости.

— Но ведь должен же быть способ! — с отчаяньем крикнул вслед ему Паоло.

— Ее душа отправилась в Долину мук за тот грех, что вы совершили с нею, — произнес серафим, от которого остался один лишь голос, — единственный способ — это отправиться вслед за ней и тебе. Ты — ангел и сумеешь вернуться оттуда, откуда смертным выхода нет. — Это были последние слова Серафима Времени.

Люди удивленно озирались, глядя на странных субъектов, одни из которых стояли с отсутствующими лицами, а другие — и вовсе сидели прямо на мостовой. Более всего удивлял всех рыцарь в полном доспехе, прятавший в ножны широкий меч. Но вот дилижансы разъехались, люди разошлись и мы остались на станции одни.

Я так и удосужился подняться с мостовой, подставляя лицо теплым лучам солнца. Как все же приятно чувствовать их, особенно после того, как практически пережил собственную смерть.

— Ты должен убить меня, Габриэль, — обратился ко мне Паоло.

Он поднялся и теперь держал на руках тело сестры, потом подумал и аккуратно опустил его обратно. Я привычным уже движением провел ногтем по груди, освобождая Меч Драконов и кинул его Паоло.

— Я не могу этого сделать, — покачал я головой. Как-то странновато было чувствовать себя зажатым в руке юноши и одновременно сидящим на нагретой солнцем мостовой. — Ты должен сам.

Паоло приложил кончик клинка к шее, намереваясь одним движением перерезать себе горло, по груди его потекла кровь.

— Стойте! — остановил его на мгновение звонкий голос Рафаэллы. — Я с вами!

— Нет, — бросил ей беловолосый человек, одежда которого на боку была изрядно залита кровью. — Ты же слушала слова серафима, смертным в Долину мук хода нет.

— Жди нас, — только и успел произнести я, прежде чем Паоло убил себя, отправляя нас обоих в Долину мук. — Я вернусь к тебе и оттуда, любимая.

Мой клинок прошил горло Паоло насквозь, вышел из затылка. Он рухнул на мостовую — и мир померк…

Эпилог

Опираясь на железное плечо Рыцаря Смерти Ромео да Коста покидал славную Верону. Здешнее капище было опустошено херувимом Катаном (так и не оживленным Серафимом Времени) задолго до его появления в Стране поэтов и оставался он здесь исключительно из-за природной любознательности и страсти к тайнам, присущей в разной степени всем людям, а ему Господь этого порока отмерил полной горстью. До чего его довела эта самая любознательность было видно и невооруженным глазом. Сил почти нет, из раны, нанесенной Рукбой постоянно вытекает кровь и остановить ее не было никакой возможности. А вместе с нею уходила сама жизнь.

— Я бы порекомендовал тебе, Ромео, — прогудел из-под топхельма герр Хайнц, — обратиться к вампирам с твоей проблемой. Они большие специалисты по части крови. Если кто и может тебе помочь, так только они.

Он предлагал это не без своего умысла. Через кровососов можно было вновь выйти на Совет Праха и Пепла, хоть они и не слишком жалуют Рыцарей Смерти, но помочь брату — слуге Тьмы и Баала; для всех, таких как они, долг и святая обязанность. А дальше будь, что будет. Но только сейчас, когда Ромео лишен почти всей силы, с ним и можно будет сладить, после же, если он вновь сумеет восстановиться, то уже ни за что не допустит такой оплошности и против него не выстоит и сам Совет, захоти да Коста его уничтожить.

Конец.

Март — апрель 2005.

Примечания

1

Кто успевает в науках, но отстает в нравах, тот больше отстает, нежели успевает.

2

Отделять агнцев от козлищ (Новый Завет. Матф. 25:32).

3

Враг рода человеческого (Плиний, слова матери Нерона, Агриппины, о своем сыне. Здесь имеется ввиду Баал).

4

Перечень запрещенных книг, т. 5 стр. 257 (первоначально запрещение чтения определенных книг католической церковью).

5

Неофит, бурш, вагант — три ступени в иерархии Студенческого братства, приведены по возрастанию.

6

Обычно школы Братства Шпаги основывают в столицах государств, но Данте Фьеско сделал исключение. Возможно, из-за своего прозвища, с которым жить в непосредственной близости от Пресвятого Престола, несколько более эксцентрично, чем можно себе позволить даже в наши просвещенные времена.

7

Адрандские фехтовальные термины заменены на соответствующие по смыслу французские.

8

«Семь свободных искусств»: грамматика (энеанский), риторика, диалектика, арифметика, геометрия, астрономия и музыка.

9

Благая (питающая) мать (эпитет высшего учебного заведения).

10

Кодекс «права на вещь» — один из Кодексов Энеанской империи, отличавшийся особенной сложностью восприятия и запоминания.

11

Право пользования вещью и плодами (доходами) от нее.

12

Малым дилижансом обычно называют небольшую повозку на двоих-троих человек, предназначенную для поездок из города в город, как правило, в пределах провинции. Управлять им учат дворянских детей в Салентине, соблюдая традиции еще энеанских времен.

13

Право меча — право на применение вооруженной силы.

14

Имперские дилижансы колесят по всей Салентине, развозя людей по градам и весям. В каждый город они прибывают по четкому расписанию, подогнанному под дни недели. Таким образом шестой дилижанс пребывает в каждую субботу месяца, в данном случае — на второй неделе. По времени прибытия они делятся на утренние, дневные, вечерние и ночные.

15

Карнавальные маски в Салентине все делают по традиции с утрировано длинными носами.

16

Создания, приближенные к Господу имеют четкую иерархию. В самом низу стоят херувимы — существа не имеющие разума и личности и служащие остальным в качестве слуг, не рассуждающих и четко выполняющих поставленные приказы. Следующая ступень — ангелы, могущественные создания, составляющие основную силу Господа. Над ними царят серафимы — они куда сильнее обычных ангелов, но их число весьма ограничено, а именно шестью созданиями.

Content

Борис Сапожников
Короли ночной Вероны

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Примечания