Борис Сапожников

Багровый прилив

Пролог

Вся Адранда считала, что история дуэлей закончится в Турнельском парке. После того как королевские миньоны скрестили шпаги с фаворитами герцога Фиарийского и почти все остались лежать на смертном поле, его величество не один день пребывал в ярости. Трижды он велел написать приговор для единственного оставшегося на ногах дуэлянта — барона д’Антрагэ, вовремя сбежавшего от королевского гнева за границу. Но всякий раз разрывал бумагу, когда ту приносили ему на подпись. А всё потому, что прежде он навещал своего миньона, графа де Келюса, скрестившего клинки с Антрагэ, и чудом пережившего схватку. Граф был невероятно слаб от многочисленных ран и потери крови, и король сам кормил его бульоном. Именно Келюс отговаривал короля от подписания смертного приговора Антрагэ, говоря, что сам он простил своего противника и просит его величество сделать то же. Король же так любил своего миньона, что отказать ему в этом не мог. Когда граф де Келюс посчитал себя достаточно оправившимся после схватки и решил прокатиться верхом, то раны его снова открылись, и он скончался спустя несколько дней агонии.

Вот тут-то, как считали многие при дворе, дуэлям вместе с Антрагэ и конец — горечь такой потери застит разум королю, и тот подпишет-таки приговор. На это надеялся и почти всемогущий кардинал Рильер — первый министр Адранды, ярый противник дуэлей и всего с ними связанного. Кардинал, как человек весьма практического склада характера, считал, что дворяне должны класть свои жизни не в пустых поединках между собой, а на поле брани, решая не вопросы чести, но защищая интересы Родины, как и должно дворянству. Приговор Антрагэ стал бы хорошим уроком всем, и кроме того, подтолкнул бы его величество к подписанию указа о полном запрете дуэлей в Адранде. У его высокопреосвященства были при себе и приговор, и указ, когда он отправился к смертному одру графа де Келюса, чтобы лично провести последние таинства перед смертью королевского миньона. Он считал, что лучшего момента для того, чтобы король подписал эти документы, просто выбрать нельзя. Однако, как это с ним случалось крайне редко, кардинал ошибся.

Он застал его величество стоящим у постели графа, разметавшегося на мокрых от пота и крови простынях. Келюс, что удивительно, был в сознании и даже говорил с королём.

— Ваше величество, — произносил он как раз в тот момент, когда в комнату вошёл кардинал, всем видом своим демонстрирующий печаль и торжественность, — ни о чём не прошу я вас в сей миг… — Келюс закашлялся, и по белым как мел губам потекла пронзительно-алая кровь, — в миг моей смерти. Лишь об одном осмелюсь напомнить вам… Я простил Антрагэ на смертном поле Турнельского парка… Не держите и вы на него зла, ваше величество…

Кардинал едва удержался от того, чтобы стиснуть зубы от гнева. О приговоре теперь можно забыть, раз уж Келюс просил его величество за Антрагэ, умирая. Рильер отлично понимал, что теперь король проявит обычно не свойственную ему твёрдость духа и подписывать приговор не станет.

Однако отступать кардинал не привык, раз уж не удалось возвести Антрагэ на эшафот, придётся действовать иначе. И конечно же, ни в коем случае нельзя отказываться от уже данного обещания лично провести последние таинства над умирающим Келюсом. Рильер отлично понимал, что он не только политик и министр, но — лицо духовное, и в этом его власть простирается иногда куда дальше, нежели мирская.

После смерти Келюса кардинал стал чаще напоминать его величеству о том, что Адранда теряет своих дворян в дуэлях и стоило бы подписать указ о полном запрете дуэлей, дабы трагедия, случившаяся в Турнельском парке, не повторилась.

— И какая же кара будет назначена ослушавшимся закона? — спросил как-то у кардинала его величество.

— Смерть, — своим обычным тихим, но весьма вкрадчивым голосом ответил Рильер. — Смерть для всех, кто участвовал в дуэли. Лишь столь строгое наказание может остудить чересчур горячие головы ваших подданных, ваше величество.

— О нет! — вскрикнул в непритворном страхе король. — В таком случае я не смог бы исполнить последнюю волю бедного Келюса, что он высказал на смертном одре, ибо тем нарушил бы собственный указ, не покарав достойно тех, кто участвовал в дуэли.

О том, что и граф де Келюс в этом случае отправился бы на эшафот, его величество даже не подумал. Иначе, наверное, пришёл бы в ещё больший ужас.

Рильер понял, что стоит выждать какое-то время и поискать иной повод. Благо терпения кардиналу, давно уже прозванному Красным пауком, было не занимать. И своего повода он дождался.

Повод этот снова дал барон д’Антрагэ. После возвращения в Эпиналь Антрагэ на какое-то время стал весьма популярен при дворе, почти как другой знаменитый фаворит герцога Фиарийского — граф де Бюсси. Мрачность же и серьёзно изменившийся характер бывшего лёгкого повесы лишь добавляли ему определённого шарма в глаза придворных. Это не могло не вызвать ответных эмоций кое у кого при дворе — и в первую очередь у самого короля.

Рильер отлично видел это и теперь ждал лишь удобного времени, чтобы снова подступиться к его величеству с указом о запрете дуэлей. Граф де Келюс был уже позабыт королём, его место прочно занял другой человек — молодой д’Эпернон, славящийся своей красотой и ратными подвигами во время войны с виистанскими хаосопоклонниками. По слухам д’Эпернон также должен был участвовать в дуэли в Турнельском парке, но ему не хватило соперника и он вынужден был покинуть смертное поле, прежде чем зазвенела сталь. Никто не обвинял в трусости храбреца, заслужившего славу своей шпагой в Виисте, и всё же он чувствовал себя ущемлённым. Его товарищи дрались за честь короля в поединке, вышедшем за рамки простой дуэли, а ему места не нашлось. Это грызло д’Эпернона изнутри, заставляя ввязываться в дуэли, на которые король хоть и смотрел косо, но всё прощал своему миньону. Все нотации, которыми отделывался обычно д’Эпернон, начинались со слов короля о том, что он не желает возводить ещё один мраморный памятник теперь уже на могиле д’Эпернона, или же напоминания о ненавистной самому королю шутке про «изрубить в мрамор». Вот только нотациями всё и заканчивалось, а д’Эпернон часто уже на следующее утро скрещивал с кем-нибудь шпаги.

Теперь же он искал ссоры с вернувшимся в Эпиналь Антрагэ. Как ни странно, прежний вертопрах и повеса Антрагэ возвратился на Родину совсем иным человеком. Он не интересовался придворной жизнью, появляясь на приёмах лишь в свите сюзерена, мало танцевал и почти ни с кем не общался. Не отдавал он должное и вину, как думали многие, ведь чем, как не беспробудным пьянством можно было оправдать подобное поведение. Начали шептаться о пристрастии Антрагэ к порошку Мариани — ведь где, как не в Водачче, куда бежал Антрагэ от королевского гнева, тот можно было легко раздобыть. Находились даже «знатоки», определявшие у Антрагэ признаки употребления этого зелья.

Открыто выступить зачинщиком дуэли с фаворитом герцога Фиарийского д’Эпернон, конечно, не мог. Здесь бы он уже не отделался нотацией от короля — дуэль, как и поединок в Турнельском парке, из дела чести переросла бы в дело политическое. Вмешались бы и сюзерен Антрагэ, и кардинал Рильер, — и всё могло бы закончиться для д’Эпернона как минимум высылкой в полк, стоявший на виистанской границе, где в последнее время было неспокойно. Месить тамошнюю грязь у миьона никакого желания не было, а потому он поступил сложнее и подлее.

Из-за того, что былой повеса Антрагэ, никогда не отказывавший придворным красавицам, чьими бы жёнами или любовницами те ни были, перестал волочитьсяда ещё и не принимал самых откровенных предложений со стороны прекрасных дам, о нём уже стали ходить не самые лицеприятные слухи. И д’Эпернон принялся раздувать их, самые же мерзкие он нашептал королю, который, не забыв ненависть к единственному пережившему дуэль в Турнельском парке, поддерживал их. Его величество изволил смеяться над шутками про Антрагэ, и одну из них, весьма мерзкого свойства, сам отпустил на очередном приёме.

На целую минуту, если не больше, в зале повисла тишина. Назвать её иначе как гробовой было нельзя. Сопровождавший короля кардинал Рильер и думать забыл о дуэлях и указах, теперь он думал, как разрешить ситуацию, возникшую по вине его величества. И лишь д’Эпернон едва мог скрыть своё ликование, но на него никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к Антрагэ, выступившему из свиты герцога Фиарийского. Кто-то попытался удержать его, кажется, Шарль д’Э — один из немногих людей, кто мог назвать нынешнего Антрагэ своим другом, однако тот легко уклонился от его руки. С прямой спиной — последствием раны, полученной им в Турнельском парке — он прошёл несколько шагов, отделявших его от короля. Все расступались перед ним, не смея заступить дорогу, самым отважным хватало одного взгляда, чтобы поспешно отойти с пути Антрагэ. В глазах былого повесы и вертопраха была смерть.

— Ваше величество, — отчеканил Антрагэ, остановившись на минимальном расстоянии от короля, ещё шаг — и оно стало бы неприличным, — никакая клевета не может оставаться безнаказанной. Будь ваши слова направлены лишь в мой адрес, я мог бы стерпеть сие оскорбление. Однако вы задели ещё и честь дамы, моей близкой родственницы, а значит, вынуждаете меня бросить вам вызов.

К ногам короля упала перчатка из тонко выделанной кожи — быть может, Антрагэ и изменился после Водачче, однако привычке одеваться по последней моде не изменил. Многие в зале припомнили в тот момент, как граф де Кревкёр — прадед нынешнего носителя титула — точно так же швырнул к ногам короля Адранды перчатку, только та перчатка звонко ударилась об пол, ибо была латной. Он кидал королю вызов от имени своего сюзерена — герцога Фиарийского, чьи владения в то время простирались куда шире, и кто мог легко противостоять ослабевшей от войн и внутренних распрей Адранде. Пускай сейчас речь шла лишь о чести дворянина и его родственницы, о которой скабрёзно пошутил король, однако многие в зале понимали, что дело не только в этом. Снова за сталью маячит политика — противостояние белых ирисов и чёрных алерионов.[1]

— Ваше величество! — тут же выпалил д’Эпернон, подступая к королю. — Позвольте мне поднять перчатку за вас!

Он понимал, что это — его шанс! Лучшего ему уже не выпадет никогда. Он выступит защитником чести короля и пронзит проклятого Господом Антрагэ. Наконец, он поквитается за позор Турнельского парка, где друзья отказали ему, велев оставаться в стороне, покуда они сводят счёты с фаворитами герцога Фиарийского.

— О нет! — вскинул руку к лицу король. — Ты чудом избежал резни в Турнельском парке, мой дорогой д’Эпернон, я не могу позволить тебе рисковать своей жизнью в этой бессмыслице.

Не успел д’Эпернон осознать слова, сказанные королём, как его потеснил Ла Шатеньре. Этот могучий атлет, которого сам д’Эпернон считал не более чем наглым выскочкой, никогда не упустил бы своего шанса. Ла Шатеньре был из тех, кто занял место погибших в Турнельском парке королевских миньонов, за что д’Эпернон ненавидел его едва ли не сильнее, нежели Антрагэ.

— Ваше величество, — с тем же пылом, какой только что продемонстрировал д’Эпернон, произнёс Ла Шатеньре, — моя жизнь ничто перед вашей честью. Я склоняюсь перед вами и молю дать мне шанс защитить её.

Он упал на колено перед королём, и теперь достаточно было кивка монаршей головы, чтобы перчатка Антрагэ оказалась в его руке.

И прежде чем кардинал Рильер остановил его величество, хотя его высокопреосвященство уже вскинул руку в запрещающем жесте, король кивнул Ла Шатеньре. Многие клялись, что видели, как его величество заметил жест Рильера, и говорили, что король дал позволение и даже напутствовал Ла Шатеньре именно потому, что кардинал попытался что-то запретить ему.

— Милый сердцу моему Ла Шатеньре, — сказал король, — я даю тебе своё согласие. Защити мою честь пред Господом и людьми.

Именно этому поединку довелось стать последней законной дуэлью в Адранде.

Сама дуэль состоялась спустя несколько недель после злополучной ночи. Слишком много вопросов она породила, и отвечать на них пришлось вовсе не непосредственным участникам поединка. Король демонстративно отстранился от их решения, ведь как ни крути, он являлся одной из сторон спора, предоставив решать первому министру и герцогу Рене Фиарийскому. Длительные переговоры этих двух, пожалуй, самых влиятельных в Адранде людей сами по себе походили на фехтовальный поединок. Вот только вели его словами, пыльными документами и кодексами времён Катберта-Молота и Маркомира с Генобавдом. На кардинала и герцога трудились целые армии стряпчих и монахов святого Йокуса, рыскавших в сундуках книгохранилищ в поисках нужных свидетельств и документов. Спустя почти месяц после вызова обе стороны согласовали все условия поединка.

Для начала определено было, что это вовсе не дуэль, но суд Господень, в котором должна быть выявлена истина. Лишь так, и никак иначе, Антрагэ не смог бы заставить его величество не просто отказаться от своих слов, но и принести барону свои извинения, а этого Антрагэ и его сюзерену очень хотелось. Кроме того, суд Господень должен проходить под открытым небом. Но и тут обе стороны пришли к согласию, решив трактовать слова «под оком Господа» так, как им удобно, ограничившись тем, что все окна в зале, где будет проходить поединок, откроют настежь. Так ничего не скроется от господнего ока, а искать место для схватки на улице не придётся. Весна в Эпинале выдалась довольно холодной и ветреной, и ни у кого не было желания проводить поединок за пределами королевского дворца.

С местом схватки определились в первую очередь. Им стал просторный танцевальный зал, где могли разместиться все желающие, а кроме того, пол был идеально ровным, что подходило не только для танцев, но и для фехтования. Сначала пол хотели посыпать мелким песком, чтобы не скользил, вот только тогда поединок стал бы неприятно напоминать схватку гладиаторов на потеху энеанской публики. Ведь на посыпанных песком аренах и цирках умирали мученики Веры, когда владыки Энеанской империи впали в ересь и отреклись от Господа. Допустить подобных аналогий кардинал Рильер никак не мог. Ограничились тем, что хорошенько натёрли место, выделенное бойцам для схватки, канифолью.

Его величество уже начал проявлять нетерпение, когда время поединка наконец согласовали, и удивительно холодным для начала мая утром в танцевальном зале королевского дворца барон д’Антрагэ сошёлся в бою с шевалье де Ла Шатеньре. Его величество повелел накрыть столы, чтобы насладиться зрелищем победы своего фаворита над давно ненавистным Антрагэ. За столами собрался весь цвет королевского двора, многим титулованным особам приходилось тесниться, как вульгарной черни в кабаке, чтобы устроиться за одним из них. Герцог Фиарийский со свитой подчёркнуто расположился отдельно, встав за спиной своего фаворита. В центре зала разметили квадратное поле для схватки, по углам которого замерли четыре фигуры в чёрном. Это были маршалы, призыванные следить за ходом поединка вместо секундантов. Одним из них был Люжер де Тюренн по прозвищу Лугубр, телохранитель герцога Фиарийского, на чьём присутствии тот категорически настоял.

Антрагэ и Ла Шатеньре стояли в десяти шагах от размеченного квадрата, ожидая, когда им дадут сигнал сходиться. Руководил поединком сам кардинал Рильер — здесь и сейчас решался вопрос королевской чести, и никто иной не мог занять место первого министра и верховного клирика Адранды на суде Господнем. Оба бойца были почти одинаково одеты — в удобные штаны, льняные чулки, туфли на мягкой подошве, идеально подходящие для схватки на ровном полу, и свободные, не стесняющие движений рубахи. По поводу оружия бойцов кардинал с герцогом сломали немало копий в словесных баталиях, но остановились на длинных рапирах. Шпаги были, конечно, ближе к мечам, традиционно служившим оружием суда Господнего, вот только герцог Фиарийский отлично понимал, что более тяжёлое оружие даст преимущество атлетичному Ла Шатеньре, и стоял стеной, не идя ни на какие уступки в этом вопросе.

Ла Шатеньре стоял один, ближе к столу, за которым сидел король. Его величество то и дело бросал на миньона ободряющие взгляды и несколько раз, когда думал, что его не видят, салютовал тому бокалом вина. Антрагэ же остановился лишь на пару шагов впереди фаворитов герцога Фиарийского.

— Его величество изволил заключить пари с моим отцом, — усмехнулся Шарль д’Э, старший сын герцога и давний друг Антрагэ, с которым они вместе росли и вместе постигали науку фехтования. — Если ты победишь, его величество оплачивает стол, если же проиграешь, то все расходы ложатся на моего отца.

— Значит, дело не только в чести, — криво и не слишком убедительно ухмыльнулся Антрагэ, — но и в паре сотен ажедоров?

— Постарайся, чтобы они ушли из королевской казны, Антрагэ, — уже без тени иронии ответил ему д’Э.

— Не бойся, — отмахнулся Антрагэ. — Если верх возьмёт Ла Шатеньре, первая кровь станет и последней.

Суд Господень традиционно вёлся до первой крови, но никто не мешал прикончить противника одним быстрым ударом. А этим как раз славился Ла Шатеньре — фехтовальщик не столько искусный, сколько берущий физической силой, выносливостью и могучими ударами.

— Се суд Господень, — прервал разговор друзей хорошо поставленный голос кардинала Рильера, — и я не в силах предложить сторонам его примириться. Лишь кровь может решить сей спор, и она должна пролиться. Могу лишь воззвать к Милосердию во имя Матери его, дабы оба бойца, что сойдутся ныне пред нашими глазами и оком Господа, по мере сил щадили друг друга. Ибо оба они верные сыны Адранды, и да не станет место сие смертным полем.

Кардинал более чем прозрачно намекнул бойцам, что не потерпит смертоубийства. И если Антрагэ и без того не собирался убивать своего противника, то про Ла Шатеньре такого сказать было нельзя. Достаточно одного взгляда в его глаза, чтобы понять — он пришёл сюда убивать и, несмотря ни на какие слова кардинала, отступать от этого желания не намерен.

Высказавшись, кардинал отступил на несколько шагов и взмахом руки велел обоим бойцам сходиться. Антрагэ и Ла Шатеньре прошли каждый свои десять шагов до выделенного места и замерли у его границы. Новый жест — противники пересекли границу выделенного места, откуда выйти суждено будет только одному из них. Оба отсалютовали и встали в позицию, кончики их рапир едва слышно звякнули соприкоснувшись.

— Во имя Господа и Матери Милосердия, начинайте!

Не было никакого обмена пробными выпадами, лёгкого перезвона клинков, что обычно предваряет схватку. Ла Шатеньре сразу ринулся в атаку, обрушив на Антрагэ несколько стремительных и невероятно сильных ударов. Они легко проломили бы любую оборону, вот только Антрагэ и не думал обороняться. Лишь дважды Антрагэ парировал выпады противника, от остальных он легко уклонился. Двигаясь, будто в диковинном танце, он раз за разом уходил от вражеского клинка, как казалось многим в зале, уже готового пронзить его. Антрагэ приседал, припадал на колено, пользуясь преимуществом, что давал ему невысокий рост, отклонялся назад буквально в последнее мгновение. Сам же Антрагэ почти не атаковал, ограничиваясь короткими и злыми контрвыпадами, не давая Ла Шатеньре совсем уж расслабиться и почувствовать себя хозяином положения. Ла Шатеньре же продолжал наседать, тесня противника, казалось, отобрав у него инициативу, оставив Антрагэ лишь возможность огрызаться.

Его величество приветствовал каждый удачный, как ему представлялось, выпад Ла Шатеньре, аплодисментами. Герцог Фиарийский мрачнел, подсчитывая в уме убытки, и вовсе не те, что он понесёт, оплачивая роскошный банкет, устроенный королём. Первый миньон короля д’Эпернон скрипел зубами, представляя себя на месте Ла Шатеньре. Он уже десяток раз в мыслях своих нашёл бреши в обороне Антрагэ и пронзил того насмерть — одним верным ударом. Д’Эпернон считал, что только неумелое, топорное фехтование Ла Шатеньре не даёт тому одолеть ловкого соперника. Кардинал Рильер следил за боем взглядом опытного фехтовальщика — пускай здоровье и не позволило ему драться на дуэлях самому, но всё же движения, атаки, защиты были знакомы ему не понаслышке. Мало кто знал, что его высокопреосвященство брал частные уроки фехтования, просто на всякий случай. Он был человек весьма предусмотрительный и предпочитал быть готовым если не ко всем, то уж точно к большинству неприятностей, какие могут с ним приключиться.

В первое мгновение никто ничего не понял — всем показалось, что Ла Шатеньре просто споткнулся. Однако уже в следующее все заметили движение Антрагэ, рывком выдернувшего рапиру из колена противника. И только ещё пару мгновений спустя присутствующие в зале начали понимать, что случилось.

Антрагэ, почти припавший к земле, уклоняясь от очередного удара соперника, резко подался вперёд в глубоком выпаде и пронзил колено Ла Шатеньре. Клинок рапиры почти до середины вошёл в ногу атлета, заставив того пронзительно вскрикнуть, скорее от неожиданности, нежели от боли. Боль пришла к Ла Шатеньре позже, когда он уже лежал на натёртом канифолью полу. Он сжался в комок, будто новорождённый, обеими руками стискивая колено, не понимая, что этим только причиняет себе лишние мучения. Он скрипел зубами, пытаясь сдерживать стоны, однако те вырывались из его глотки каким-то не человеческим даже, а почти собачьим поскуливанием.

Но никто не смотрел на поверженного атлета — все взгляды в зале были прикованы к невысокой фигуре барона д’Антрагэ. Тот выпрямился, обернулся лицом к столу его величества и обратился к побледневшему королю:

— Ваше величество, я победил и теперь требую, чтобы вы признали свою неправоту пред Господом и собравшимися здесь людьми! Верните мне мою честь, ваше величество!

Антуан VIII был ошарашен таким исходом схватки, которая, как казалось ему считанные мгновения назад, уже выиграна его бойцом. Однако его величество был опытным политиком и умел держать удар. Он медленно, выказывая всё достоинство, что ему присуще как властителю Адранды, поднялся с трона и провозгласил:

— Ныне, пред Господом и людьми, я, милостью Господа король Адранды Антуан Восьмой, признаю неправоту моих слов, сказанных в адрес Шарля де Бальзака, барона д’Антрагэ. И возвращаю ему его честь!

Последние слова позволили королю сделать хотя бы минимально хорошую мину при очень плохой игре.

— Развлекайтесь, добрые мои подданные, — добавил он, — пейте и ешьте. Услаждайте свой слух музыкой и не забывайте о танцах.

Напутствовав всех таким образом, его величество покинул бальный зал. За ним последовали его верные миньоны во главе с д’Эперноном, не желавшим ни мгновением дольше оставаться в зале. Выпад Антрагэ, сваливший Ла Шатеньре, оказался для д’Эпернона неприятным сюрпризом, и он понимал, что, скорее всего, и сам бы купился на эту уловку. Так что теперь он мог только порадоваться, что его величество в ту злосчастную ночь выбрал защитником своей чести не его.

— Врачи, помогите же Ла Шатеньре, во имя Матери Милосердия, — напомнил кардинал Рильер докторам, конечно же, дежурившим рядом с размеченным полем боя, об их долге.

Те тут же бросились к стонущему атлету. Антрагэ же направился к свите герцога Фиарийского. Его поздравляли с победой, осторожно хлопали по плечу, говорили всякую чепуху, какую обыкновенно несут в таких случаях. Однако стоило кому-либо заглянуть в глаза Антрагэ, тот сразу замолкал, и улыбка сходила с его лица. Не было в глазах Антрагэ никакого триумфа и радости победы — в них была лишь привычная пустота да плескались далёкие отзвуки былой боли.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Все дороги ведут в Водачче

Глава первая

Фигуры на доске

По иронии судьбы, на которые она, как известно, весьма щедра, в ту же самую ночь, когда Антрагэ бросил перчатку королю, по реке Тайм поднимался корабль. Ночь выдалась ненастная — ветер нёс тяжёлые хлопья снега, налипавшие на паруса и такелаж галеона, однако экипаж его уже видел вдали Престон — столицу Страндара, цель их долгого путешествия. Пускай немногие из матросов и даже офицеров галеона были страндарцами, а ещё меньше среди них — уроженцами столицы островного королевства, но всем им город сулил отдых и развлечения, недоступные слишком долго. Каперский рейд королевского приватира Иеремии Берека оказался затяжным, но весьма удачным, и члены команды его галеона, носящего гордое имя «Золотой пеликан», уже прикидывали свои доли в награбленном и хвастались друг другу, как потратят лихое золотишко. А в том, что уже к полуночи в их кошельках будет звенеть не медь и даже не серебро, никто не сомневался. Добычи взяли столько, что пришлось выгрузить едва ли не весь балласт, чтобы «Золотой пеликан» не был чудовищно перегружен.

И лишь капитан Берек, стоявший на шканцах, думал вовсе не о золоте или причитавшейся ему доле добычи. Он знал, что ещё до полуночи, если ему будет сопутствовать удача, он предстанет пред светлы очи его величества Роджера IV — милостью Господа короля Страндара. Берек думал о срочной депеше, доставленной королевским курьером на борт «Золотого пеликана». Зачем его присутствие так срочно понадобилось в Престоне? Добычу он легко мог сбыть и в Карвайле или же Редклифе, или соседнем с ним Клифтоне. Но с королём не поспоришь, тем более когда находишься на его службе, пришлось поднимать паруса и идти вверх по Тайму.

На закате «Золотой пеликан» миновал цепь и пару могучих, ощетинившихся пушечными жерлами и скорпионьими копьями фортов, запиравших эстуарий Тайма, и, как и рассчитывал Берек, ещё до полуночи бросил якорь в порту Престона. Матросы, кроме вахтенных, тут же выстроились в очередь к квартирмейстеру за первой частью своей доли в добыче, стремясь спустить её на вино, женщин и карты как можно скорее. Офицеры же, и сам капитан, наводили на себя красоту, чтобы сойти на берег в наилучшем виде.

Берек оставил корабль на первого помощника, могучего эрландера Брана Мак-Морна, сам же в своём лучшем платье, пошитом у адрандского портного, при узкой, украшенной сапфирами рапире и в шляпе тонкого фетра с пером белой цапли сошёл на берег. Как он и думал, его уже ждала карета, украшенная королевским гербом, рядом с которой отирались трое в чёрных плащах и при шпагах. Берек пожалел, что не прихватил с собой пистолет — переменчивый нрав короля был всем известен, а попавшие в опалу к Роджеру IV чаще оказывались на эшафоте, нежели в изгнании или даже Башенном замке. Ни на эшафот, ни в прославленную на все Святые земли тюрьму Берек не хотел угодить, но понимал, что сейчас полностью зависит от королевской воли.

— Никак легендарный приватир его величества испугался кареты и пары моих молодчиков? — услышал Берек знакомый голос и поморщился. — Не бойтесь, дражайший сэр, я решил заехать за вами в порт, чтобы оба мы успели на аудиенцию к его величеству. Вы же знаете, как он не любит, когда опаздывают.

Из кареты выглянул человек, в общем мало отличавшийся от типов, стоявших рядом с нею. Лицо его почти полностью скрывали длинные чёрные локоны и широкие поля шляпы, украшенной вороньими перьями. Он сделал приглашающий жест Береку и поторопил капера.

— Во имя всемилостивого Каберника, скорее! В этой проклятущей карете нету печи, и я так славно надышал внутри, что тратить тепло попусту — вот воистину преступление.

Берек ничего не ответил этому человеку, который был ему в высшей степени неприятен, но поспешил в карету. Ледяной ветер, рвавший тяжёлый плащ, когда он стоял на шканцах «Золотого пеликана», ничуть не утих в Престоне, и холод так и норовил пробраться под скорее модную, нежели тёплую одежду капитана.

Он уселся на удобный диван напротив человека в чёрном, напоминавшего в своих плаще и шляпе с невероятно широкими полями нахохлившегося ворона. Берек сел так, чтобы держаться от него как можно дальше, будто тот был разносчиком какой-то заразы. Сосед по карете заметил эту нарочитость капера и в темноте сверкнул улыбкой.

— Ну откуда такое чистоплюйство, мастер Берек? Вы ведь пират, пускай и на королевской службе. Ваши руки в крови уж куда как больше, нежели мои.

С этим Береку было не поспорить — королевский приватир никогда не чурался кровавой работы и частенько сам вёл в бой абордажные команды прямо со шканцев.

— Всякий льёт кровь за его величество, — ответил он, решив, что и дальше молчать будет совсем уж неприлично, а обвинений в невежливости он бы уже не стерпел, — и моя ли вина в том, что я предпочитаю лить чужую? Вы же льёте яд и распри всюду, где появляетесь.

— Всякий служит его величеству так, как умеет, — развёл руками собеседник Берека. — Вам отменно удаётся брать на абордаж валендийские и салентинские корабли, мне же — творить распри всюду, где прикажет его величество. Признайтесь, мастер Берек, вы ведь любите своё дело не меньше, чем я — своё. В этом мы уж точно сходимся, не так ли?

Берек кивнул, но не стал ничего говорить в ответ. Собеседника это ничуть не смутило — он отлично справлялся за двоих.

— Нам снова предстоит совместная служба, мастер Берек, и на сей раз вы выступите не только в роли извозчика, как в предыдущий.

— Вы что-то знаете о цели, ради которой мы были вызваны к его величеству?

— Могу лишь догадываться, но, уверен, цель эта стоящая! Это будет настоящая авантюра. Жаль только, вряд ли о ней узнают в Святых землях, и неважно, сопутствует ли в ней нам удача, или же нет.

— Вы всегда остаётесь в тени.

— Таков мой рок.

Собеседника капитана Берека можно было принять за шута, если бы не мрачная репутация, окутывавшая его. Звали его Артур Квайр, он часто добавлял к своему имени «капитан», хотя и непонятно чего именно, и был он личным доверенным человеком его величества, занимавшимся выполнением особо деликатных и грязных дел. Он подстраивал «несчастные случаи» неугодным персонам, до которых король по тем или иным причинам не мог добраться своей властью, поднимал и гасил мятежи, открыто запугивал или тайно шантажировал богатых и именитых людей как в Страндаре, так и за границей, добывал для короля планы его соседей, — в общем, был человеком столь незаменимым, сколь незаметным. Однако те, кто доподлинно знал, чем занимается капитан Квайр, считали его человеком, лишённым чести и морали, которые сам Квайр считал не более чем предрассудками.

Всегда предпочитавший честную драку Берек презирал Квайра за то, что тот бил в спину, исподтишка и желательно чужими руками. На руках самого Квайра крови и в самом деле было не так уж много.

Карета остановилась, и два капитана вышли из неё на зимний холод и ледяной порывистый ветер. Они поспешили вслед за встречавшими их гвардейцами в жарко натопленный холл королевского дворца.

Несмотря на то что время шагнуло за полночь, во дворце было довольно многолюдно. Многие придворные не спешили покидать его, покуда его величество не отойдёт ко сну, о чём объявят слуги. Никто не хотел пропустить мига, когда король отправится в опочивальню, чтобы лично засвидетельствовать своё почтение монарху и пожелать ему спокойной ночи. А раз по дворцу сновали придворные, но тут же были слуги, среди которых каждый первый на кого-нибудь шпионил, а частенько не гнушался брать деньги сразу у нескольких вельмож, и конечно, королевские гвардейцы, чинно вышагивающие по коридорам, дежурящие у дверей и на лестничных клетках.

Мимо всех их проследовали капитан Квайр и Иеремия Берек, шагая вслед за парой гвардейцев, возглавляемых сержантом в новеньком мундире и начищенной до блеска кирасе. Их провожали взглядами — завистливыми и заинтересованными в равной мере. Осведомлённые люди знали в лицо Берека с Квайром, отлично понимая раз эти двое во дворце, значит, скоро начнётся нечто интересное. Вот только где начнётся и что именно, даже самым осведомлённым оставалось только гадать.

Милостью Господа его величество король Страндара Роджер IV был персоной во многом выдающейся. В лучшие годы он славился статью и красотой, чем привлекал дам, однако от красы телесной к теперь ничего не осталось. Возраст, бремя власти и скверные привычки, среди которых не последнее место занимала страсть к прекрасному полу, избороздили его лицо морщинами. Их должна была скрыть густая борода, однако и она уже не справлялась с непосильной задачей, и скорее старила короля. Прежде атлетическое тело его величества теперь обрюзгло, и скрыть это не могла даже одежда особых покроев, придуманных специально для него, сшитая лучшими портными Страндара, Адранды и Салентины. Роджер IV, не скупясь, приглашал их в Престон, но даже подлинные чудотворцы среди мастеров нити и иглы были почти бессильны. Но куда хуже дело обстояло с его ногами. Введя в моду тугие подвязки для чулок, Роджер IV столь рьяно использовал их, что сам же стал первой жертвой этой моды. Ноги его распухали столь сильно и причиняли такую невыносимую боль, что он почти не мог стоять или ходить без посторонней помощи. Ковылять, опираясь на трость, его величество посчитал ниже своего достоинства, и проблему решил истинно по-королевски. Теперь его всюду носили на особых носилках с малым троном.

Однако ни годы, ни скверные привычки никак не сказались на остроте его ума. Роджер IV был столь же прозорлив, как и в юности, когда добивался престола, несмотря на все препоны.

Вошедшие в малый зал приёмов Квайр с Береком сразу опустились на колени перед монархом. Все знали, что Роджер IV легко может продержать в этой неудобной позе даже самых пожилых и титулованных придворных сколько угодно долго, демонстрируя свою власть над ними. Однако этой ночью у его величества не было ни времени, ни желания показывать, кто главный в этом зале. Взмахом руки он велел обоим подняться и подойти ближе. Продолжением царственного жеста его величество отпустил гвардейцев. Когда же за ними закрылись двери, Роджер IV обратился к Квайру и Береку.

— Любезные капитаны мои, — при этих словах Берек едва заметно скривился, что не укрылось ни от короля, ни от Квайра, — я призвал вас, дабы вы снова соединили усилия ради славы Страндара.

— Я готов! — выпалил Берек, шагнув вперёд. — Лишь укажите мне цель, государь.

— Цель сейчас ясна всякому, кто имеет глаза, — скривил полные губы в ухмылке его величество, — ведь именно туда направлены взоры монархов всех Святых земель.

— Водачче, — произнёс Квайр, ухмыляясь в ответ, и ухмылка его была удивительно мерзкой.

— Проницателен как всегда, мой хитроумный капитан. — Берек подумал, что если Квайр из них двоих хитроумный, то какой же он.

— Последние события, верность которых я проверял для вас, ваше величество, — согнул тот спину в поклоне, полном фальшивого подобострастия, — говорят о том, что в городе всё изменилось. Город официально подписал Салентинскую унию, войдя в неё на правах полиса, а прежний властитель Водачче стал полноправным дожем и имеет теперь место в Совете Высоких[2]. Он запретил в городе исповедовать все религии, кроме учения Веры, отменил закон, запрещавший некоторым орденам Церкви пребывать в Водачче. В общем, стал самым обыкновенным салентинским дожем.

— И чем я могу служить вашему величеству у берегов Водачче? — поинтересовался Берек. — Нужно остановить там торговлю? Это будет сложно для моих морских псов, но возможно. Каперство в том регионе сулит большие барыши, а рейды можно списывать и на красноволосых.[3] Их ведь сколько не давили Барлетта и герцог Бардорба, они всякий раз поднимают голову.

— Заманчиво, мой верный морской пёс, — длинные, распухшие пальцы короля оставались удивительно быстрыми и ловкими, он оставил в покое бороду и сплёл их, уложив ладони на объёмистом чреве, — но не сейчас. Не сейчас. Нынче у нас совсем иная цель.

Он помолчал немного, как будто собираясь с мыслями или же ожидая вопросов, однако оба капитана не спешили задавать их.

— Сейчас многие не только смотрят на Водачче, но и тянут к нему свои руки, — продолжил Роджер IV. — Салентина первой заполучила этот приз, однако его ещё надо удержать. На Водачче нацелились Адранда и Билефельце, да только они уравновешивают друг друга. Наши отвергшие Господа друзья из Виисты тоже не прочь раскрыть рот на этот кусок пирога — им пригодится такой порт на побережье Внутреннего моря, но куда больше Смотрители желают щёлкнуть по носу Святой престол.

— Так, значит, мы поможем виистанцам? — решился-таки задать вопрос Квайр. — По чести сказать, недолюбливаю я их. Слишком уж гневно они обрушиваются на столь любимые мною пороки. Я больше двух десятков раз приговорён в Виисте к смертной казни, и из них, представьте себе, ни разу за шпионаж. Там карают смертью за распутство! Немыслимо!

— Воистину так, — согласился король, и его лицо озарилось улыбкой — никто не смог бы оспорить у него лавры первого распутника Страндара, даже сейчас. — Ты правильно сказал, мой хитроумный капитан, мы поможем Виисте захватить Водачче, или же попробовать сделать это. Даже если им удастся заполучить этот порт, он принесёт им больше проблем, нежели выгод, и заставит увести известную часть флота из Полночного моря в Срединное.

— Но дело не только в этом, — понял Берек. — Главная цель вовсе не в том, чтобы, усилив, ослабить нашего союзника в Святых землях.

— Верно, мой прозорливый морской пёс. Главная цель всего предприятия — это Валендия. Карлос VIII, который с помощью герцога Бардорбы сумел сохранить корону, теперь ищет реванша. Его королевство ослабло после гражданской войны, и многие в Святых землях скинули его с политической доски.

Довольно было одного взгляда в глаза его величеству, чтобы понять — его к этим многим не стоило относить.

— Заполучить первоклассный порт по ту сторону Ниинских гор будет для вашего валендийского кузэна весьма серьёзным шагом, — поддержал короля Квайр. — А главное, заявлением о возвращении Валендии на большую политическую арену.

— Вот этого вы и не должны допустить, мои капитаны. — В голосе его величества звенела сталь, и Квайр с Береком поняли — провала миссии Роджер IV им не простит. — Валендия должна остаться за Ниинскими горами. Ещё один игрок в Святых землях не нужен.

И Квайр, и Берек быстро сообразили, в чём дело. Интерес его величества к Валендии объяснялся довольно просто. Водачче может стать шипом в боку у Виисты, откуда можно атаковать страну хаосопоклонников с юго-запада. Салентина вряд ли была способна на это — не имея регулярной армии, полагаясь лишь на наёмников, конфедерация городов-государств не могла устроить серьёзной войны с еретиками. Даже Поход за Веру против них, объявленный Отцом Церкви, провалился. Никто не пожелал месить грязь и лить кровь в опустошённой гражданской и религиозной войной стране, где поживиться особо нечем. Для наёмников Вииста интереса не представляла. А вот опасность от хаосопоклонников исходила более чем реальная. Смотрители могли призывать из Хаоса Изначального смертоносных тварей, легко решающих исход на поле боя.

Но там, где бессильна оказалась Салентина, Валендия имела куда большие шансы на успех. После гражданской войны, которую остановил герцог Бардорба, в Валендии имелось множество людей, отлично владеющих оружием и умеющих воевать. Им не находилось никакого дела дома, потому что, кроме войны, они не знали — да и не желали знать, говоря по чести, — ничего. К тому же, в отличие от салентинских наёмников, валендийцы нация весьма набожная, и само существование Виисты было для них оскорблением Веры и Господа. Без всякого золотого стимула тысячи полунищих, зато отменно владеющих пикой, шпагой и мушкетом гидальго готовы были отправиться за горы драться с еретиками. Да только сами горы были почти неприступны — немногочисленные перевалы через них стерегли виистанские крепости, где, кроме сильных гарнизонов, постоянно находились несколько самых могущественных среди смотрителей, прозванных легионами.[4] Водачче решил бы эту проблему, став морской базой для Валендийского флота, где можно беспрепятственно высадить армию для вторжения в Виисту.

— Водачче должен либо достаться Виисте, либо остаться салентинским, — подвёл итог Роджер IV.

— Ваше величество, видимо, из-за того, что сейчас царит кромешная ночь, вы не заметили ещё один весьма перспективный вариант развития событий, — во второй раз поклонился королю Квайр, вложив в этот поклон ещё больше подобострастия, хотя Береку казалось, что это просто невозможно.

— Изложи же свой без сомнения дерзкий план, многохитрый капитан, — благосклонно кивнул ему Роджер IV.

Квайр расплылся в довольной улыбке, будто кот, перед которым поставили целую миску отменной сметаны, какую обычно он с риском для жизни пытается воровать на кухне. Берек понял, что следующие слова Квайра ему совсем не понравятся.

Антрагэ был готов к визиту сюзерена и отлично понимал: ничего хорошего от этого ждать не стоит. Дуэль явно не входила в планы герцога Фиарийского, и теперь простой высылкой в Водачче, как после Турнельского парка, Антрагэ уже не отделается. Он задел самолюбие короля, и пускай был прав перед Господом и людьми, но от королевской мести его это уже вряд ли спасёт. И сюзерен не убережёт. Официально никаких претензий у короны к Антрагэ нет, но он же может встретить наёмного бретёра, а то и целую компанию наёмников в тёмном переулке. Такое не редкость на улицах Эпиналя, как и любого другого города Святых земель. Как бы хорошо не владел рапирой Антрагэ, всегда найдётся тот, кто владеет ею лучше. Или же его просто возьмут числом.

Герцог явился в дом барона без пышной свиты, в сопровождении лишь пары доверенных слуг и всего пятерых пажей. Он приехал верхом, а не в карете, и вряд ли был узнан. Ещё один титулованный гость — к Антрагэ после дуэли зачастили сторонники герцога с поздравлениями, которые хотели непременно высказать лично.

— Друг мой, — покачал головой Рене Лев после короткого приветствия и поклонов Антрагэ, — скажу тебе прямо, ты умеешь заводить врагов. Однако на сей раз своей дуэлью с несчастным глупцом Ла Шатеньре ты сыграл мне на руку.

Ла Шатеньре оказался и глупым, и подверженным смертному греху гордыни. Он не вынес позора проигранной на глазах у короля дуэли и глубокой ночью, сорвав повязку с раны, истёк кровью. Король хотел и его могилу увековечить памятником из мрамора, но этого не допустил кардинал Рильер, напомнив его величеству, что самоубийц хоронят за оградой кладбищ, где пышное надгробье будет смотреться не слишком уместно.

— Ты должен снова покинуть страну, мой верный вассал, и путь твой, как и в прошлый раз, лежит в Водачче.

— Ваша светлость? — удивился Антрагэ. — Снова в этот город? Чем он так примечателен для вас, что вы уже второй раз отправляете меня туда?

— В прошлый раз, Антрагэ, ты поехал туда, где до тебя не дотянулся бы и король в своей жажде мести. Теперь же у тебя будет дело в этом городе.

Антрагэ не стал спрашивать, какое именно — он терпеливо ждал, когда герцог продолжит.

— Представляю тебе капитана Артура Квайра, — кивнул герцог на одного из приближённых, кого Антрагэ видел сегодня впервые, — он родом из Страндара, но верно служит мне.

Глянув в лицо Квайру, чьи губы постоянно кривила лёгкая ухмылка, Антрагэ решил, что такой человек вряд ли верен кому бы то ни было, кроме самого себя. И он очень надеялся, что это понимал и герцог.

— Капитан сопроводит тебя в Водачче, куда ты прибудешь на борту страндарского корабля.

— Но что именно я должен сделать в Водачче, ваша светлость? — не утерпев, спросил-таки Антрагэ.

— Ты должен сделать всё, чтобы этот город сам вошёл в моё герцогство, мой дорогой вассал, — усмехнулся Рене Лев, — точно так же, как совсем недавно вошёл в Салентинскую унию.

— Я не мастер интриг, ваша светлость, — удивился Антрагэ. — Для подобной миссии вам нужен некто более ловкий.

— Ты мастер клинка, Антрагэ, по праву носящий звание маэстро. Твой отъезд в Водачче, где у тебя моей милостью есть даже собственный дом, не вызовет ни у кого лишних подозрений. Ты покинешь Эпиналь и Адранду на страндарском корабле и прибудешь в Водачче, где станешь действовать от моего имени.

Тогда Антрагэ понял, что сюзерену от него нужны вовсе не ловкие действия, которые в итоге приведут к тому, что Водачче станет частью герцогства Фиарийского. Хотя скорее они приведут к гибели самого Антрагэ и всех, кто вместе с ним окажется замешан в этой авантюре. В Водачче Антрагэ должен стать клинком и глазами сюзерена, подтверждая одним своим присутствием одобрение всех действий капитана Квайра. В случае же, если тот предаст интересы сюзерена, Антрагэ должен его прикончить.

Ничего этого герцог Фиарийский говорить своему вассалу не стал — Антрагэ был достаточно умён, чтобы понимать всё это без лишних слов.

— Когда страндарский корабль покинет гавань Эпиналя? — спросил Антрагэ, прикидывая в уме, сколько времени ему понадобится на сборы.

Герцог глянул через плечо на капитана Квайра, и тот, поняв его, ответил на вопрос:

— Через два дня, с утренним приливом.

Более чем достаточно, особенно если вспомнить, в какой спешке Антрагэ пришлось покидать Эпиналь в прошлый раз.

Сюзерен, казалось, хотел покинуть гостиную, где беседовал с бароном, однако, уже встав из кресла и направившись к двери, обернулся.

— Совсем забыл, дорогой мой Антрагэ, я ведь пришёл в первую очередь поздравить тебя с победой! Ты славно утёр нос его величеству!

А вот эти слова заставили Антрагэ надолго задуматься. Сюзерен вышел из гостиной, барон проводил его и вернулся обратно. Велел подать лёгкого вина, закусок и трубку. Он много размышлял над сутью предстоящей миссии в Водачче. Отношения между королём и герцогом Фиарийским ухудшались день ото дня. Рене Лев мечтал о прежних временах, когда его герцогство превосходило по могуществу Адранду, когда его предки лишь формально подчинялись Эпиналю и держали свой двор в Тильоне, более роскошный, нежели королевский. Когда к ним приезжали послы от императора Билефельце с недвусмысленными предложениями от его правителя, подписанными титулом «кайзер».[5] Рене Лев хотел выйти из королевской тени — снова стать самостоятельным властителем.

В самых своих смелых размышлениях Антрагэ доходил до того, что его сюзерен вполне может отправить тайного гонца к Отцу Церкви, дабы тот признал его королём. Но для этого у Фиарийского герцогства было мало земли, не хватало влияния в Святых землях, и эту проблему вполне могло решить присоединение Водачче и всех земель, лежащих вокруг него. Они граничат с землями герцога, и ввести туда войска можно будет очень быстро. Тем более что у Рене Льва имеются под рукой три верных ему и только ему одному полка Чёрных рейтар под командованием графа де Кревкёра.

Антрагэ просидел в гостиной, окутанный клубами табачного дыма, до темноты. Он даже позабыл распорядиться насчёт отъезда. Он сидел и думал — ведь сейчас его верность проходила серьёзную проверку. Сюзерен затеял самый настоящий мятеж против королевской власти, вознамерился сам стать королём или равной ему персоной, нарушив вассальную присягу, которую давал венценосной особе. Именно последние слова Рене Льва убедили в этом Антрагэ — прежде сюзерен никогда не позволял себе отзываться о его величестве в таком тоне и такими словами. Антуан VIIIпосле неудачной дуэли, где его чемпион не сумел отстоять королевскую честь, лишился последних крох уважения со стороны герцога Фиарийского.

Получалось, что своими действиями Антрагэ будет способствовать мятежу, а это уже государственная измена и гарантированное место на эшафоте, если авантюра закончится провалом. Барон прямо сейчас должен был отправиться к кардиналу и выложить ему все свои предположения. Рильер был достаточно умён, чтобы принять слова Антрагэ всерьёз, но что потом? Шпионить на кардинала? Расстраивать планы сюзерена, которому давал присягу?

Выбор перед Антрагэ стоял между верностью королю и верностью сюзерену. Именно он стал причиной долгих раздумий, к которым прежде не был склонен повеса Антрагэ.

Начало мая в Альдекке — столице королевства Валендия, было весьма приятным, солнце уже начинало припекать, дожди становились редкостью, но пока это ещё никого не тревожило, и люди, радуясь каждодневному теплу, всё больше времени проводили на улицах. В частных садах и общественных парках начинали цвести деревья, и молодые люди завлекали туда девушек полюбоваться цветением и урвать пару поцелуев, а то и чего побольше — тут уж как повезёт. С утра до вечера играли мандолины и гитары, под окнами дам звучали серенады, частенько прерываемые звоном стали. Это разъярённые назойливостью ухажёров отцы и братья дам брались за оружие, чтобы изгнать надоевшего певца. Однако и певцы нередко бывали не лыком шиты и могли дать отпор кому угодно.

Вот только молодой человек, шагавший в то утро по улицам Альдекки, не интересовался ни цветущими садами, ни прекрасными дамами, хотя последние и бросали на него заинтересованные взгляды. Очень уж необычной и, что греха таить, привлекательной внешностью тот обладал. Звали молодого человека Эшли де Соуза, и был он сыном валендийского капитана и страндарской дворянки, которую пленили чёрные глаза, очаровательная улыбка и серенады, на которые не скупился отец Эшли. От родителей молодой человек взял лучшие черты обеих наций, и потому никогда не испытывал недостатка в женском внимании. Прежде он никогда не отказывал себе в нём, но всё изменилось несколько лет назад.

Теперь серенады и гитарные переборы остались для Эшли де Соузы в прошлом. Он весь отдался стали. Сталь поблёскивала в его серых глазах. Сталь скрывалась в ножнах клинками рапиры и множеством умело спрятанных под одеждой кинжалов. Ни один рисколом, а именно им был Эшли де Соуза, никогда не полагался на единственный клинок.

Как и все члены небольшого рыцарского ордена, давно уже совместившего в себе функции внешней разведки и тайной полиции внутри государства, Эшли де Соуза предпочитал простой костюм тёмных тонов, в котором его легко было принять за небогатого дворянина, живущего в столице почти исключительно за счёт своей шпаги. Такими людьми полнилась Альдекка — ведь далеко не все титулованные дворяне и гранды королевства горели желанием лично отстаивать свою честь с оружием в руках. Многие полагались как раз на таких вот дворян, берущихся на любое дело и сделавших риск своим ремеслом. Их нанимали драться за дуэлях вместо себя, платя долги чести золотом и чужой кровью. К ним же обращались, когда надо было без особого шума разделаться с врагом в тёмном переулке. Эти люди ни во что не ставили ни свою жизнь, ни тем более чужую.

Дом, куда вошёл Эшли, ничем не выделялся среди ему подобных. Он мог принадлежать кому угодно, и никакой мрачной репутацией не пользовался. Не пустовал, не ветшал, — за ним ухаживал приличный штат слуг, а раз в несколько месяцев даже вселялся самый настоящий гранд родом из далёкого Эль-Бьерсо. В остальное же время дом служил рыцарскому братству, известному как Валендийские рыцари мира. Об их существовании знали все в королевстве и многие за его пределами. Ими пугали расшалившихся детей и их видели в ночных кошмарах шпионы и предатели, считающие, что допустили ошибку. Главной задачей Валендийских рыцарей мира было поддержание стабильности внутри государства, а сразу за нею шёл шпионаж в других государствах, шантаж влиятельных персон, выведывание чужих секретов.

Недавняя гражданская война расколола и братство рыцарей мира, едва не уничтожив его полностью. В ней рисколом часто сходился с рисколомом, потому что высокопоставленные рыцари мира, отдающие им приказы, принадлежали к разным партиям и политическим фракциям, рвущим Валендию на куски. Теперь же, когда гражданская война осталась в прошлом, но отнюдь не была позабыта, рыцари мира взялись за работу с удвоенным старанием, как будто пытаясь оправдаться за то, что вообще допустили нечто подобное. Они полностью сосредоточились на внутренних делах Валендии, искореняя последние очаги смуты и аристократического мятежа, огнём выжигая поместья продолжающих бунтовать дворян и даже грандов королевства. Все их действия были заранее одобрены его величеством — трон под Карлосом IV был очень уж шаток, и он стремился как можно скорее и жёстче покончить со всеми врагами. Даже с мнимыми.

В просторной прихожей ничем не примечательного дома собрались в то утро более чем интересные личности. Для начала — никто из них не был рисколомом, и вообще вряд ли имел хоть какое-то отношение к рыцарям мира. И всех их роднило одно — они были прирождёнными убийцами, теми, кто не ставит ни в грош свою жизнь и ещё дешевле ценит чужую.

Стоявший ближе к окну с плотно задёрнутыми шторами высокий тип, скорее всего, салентинец, его выдавало не только платье, но и повадки — сколько бы он ни прожил в Валендии, а всё равно оставался здесь чужаком. Морщины на лице и седина в короткостриженой бороде были следами не возраста, но перенесённых тягот — салентинец был совсем не стар. И уж с длинной рапирой, что висела у него на боку, управлялся отменно.

За столом на мягком стуле сидел, сложив руки на груди и надвинув шляпу на глаза, человек, всеми повадками похожий на Эшли. Скорее всего, бывший солдат или даже офицер, но вряд ли высокого чина, судя по показному равнодушию ко всему вокруг. Он делал вид, что спит, даже посапывал, вот только никого из собравшихся обмануть не мог. Все видели, как он то и дело поглядывает на остальных из-под полей своей широкополой шляпы. Также ни от кого в комнате не укрылось, что пальцы его лежат очень близко от рукоятей тяжёлой шпаги и старомодной даги с закрытой гардой.

Третий же оказался сарком — уроженец Ниинских гор отличался воистину лошадиным лицом с тяжёлым подбородком, покрытым седоватой щетиной, и крупными зубами, которые он обнажил в пародии на приветливую улыбку. Одевался он как простой горожанин, и не будь у него на поясе меча, его легко было принять за очередного горца, подавшегося в столицу на поиски заработка. Вооружён сарк оказался именно мечом — длинным и ещё более старомодным, нежели дага якобы дремлющего в кресле усача-солдата. Такими лет сто назад закованные в броню деды и прадеды нынешних дворян азартно лупцевали друг друга, пока огнестрельное оружие не изменило лик войны. Вот только сарку это было то ли невдомёк, то ли просто ему было наплевать с высокой колокольни, как и большинству представителей его народа. У себя в горах, как не понаслышке знал Эшли, сарки жили древними обычаями и в Господа особо не верили, догматов Веры придерживаясь постольку-поскольку. Но в их селения и городки даже всесильная валендийская инквизиция предпочитала не соваться.

Никто не спешил здороваться или представляться. В душной из-за зашторенных окон приёмной воцарилась тишина, не нарушаемая теперь даже фальшивым сапом усатого солдата. Одинокая муха, проснувшаяся раньше срока, принялась нарезать круги в воздухе, нигде не садясь. Жужжание её крыльев звучало едва ли не оглушительно в безмолвии приёмной. Эшли краем глаза заметил назойливое насекомое, но не успел и пальцем дёрнуть, как черноволосый салентинец вдруг выбросил правую руку вперёд — с хрустом сжались его пальцы, затянутые в кожаную перчатку. Жужжание оборвалось. Обнажив в улыбке ровные, белые зубы, салентинец плотнее сжал кулак, давя несчастное насекомое.

Тут большие напольные часы пробили десять утра, и, словно призванный скрипом механизма и глуховатыми ударами гонга, в прихожую вошёл хорошо знакомый Эшли субъект. Луис де Каэро — такой же рисколом, как и сам де Соуза. Ещё недавно они были почти врагами, ведь по разные стороны баррикад стояли их командоры, но теперь эти времена остались в прошлом. Им даже клинки пришлось как-то скрестить, однако никакой настоящей вражды между двумя профессионалами своего дела не было и в помине.

— Вы пунктуальны, сеньоры, — произнёс де Каэро, — это радует.

Одновременно он глянул прямо в глаза де Соузе и слегка прикрыл веки, как будто прищуриваясь из-за упавшего на лицо луча света, пробившегося через шторы. На самом деле это был знак для де Соузы — тот не должен выделяться, сейчас он точно такой же наёмный эспадачин,[6] как и остальные трое.

Де Соуза отлично знал, что дверь, через которую вошёл Каэро, ведёт в короткий коридор, заканчивающийся ещё одной дверью. Куда более прочной и тяжёлой, ведь за ней располагалась просторная комната с большими окнами и рабочим столом, где принимал визитёров Алессандро де Сантос граф Строззи, в узких кругах известный также как Команданте, а при дворе — как Тень тени. В братстве рыцарей мира граф Строззи руководил рисколомами, взяв под свою опеку их всех после окончания гражданской войны. Теперь эти профессиональные убийцы, выполнявшие в братстве самые грязные и секретные задания, находились под одним руководством, и никогда впредь не столкнутся друг с другом как враги. По крайней мере, пока жив Команданте, которого уважали все рисколомы.

Войдя в залитую солнечным светом комнату, Эшли, как и все остальные, прикрыл глаза рукой. Разглядеть стоявшие там фигуры это ему не помогло. Он отлично знал трюк Команданте, вот только ничего поделать с ним не мог. Граф Строззи первым делом выводил своих гостей из равновесия, заставляя глядеть на чёрные силуэты на фоне беспощадно бьющего в глаза света, или, наоборот, встречать их в полутёмной комнате, где всё теряется в бесконечной пляске теней и полумрака.

Шедший первым Каэро отступил в сторону, давая остальным войти, а после плотно затворил за ними дверь.

— Сеньоры, — обратилась ко всем четверым тень у окна знакомым Эшли голосом графа Строззи, — вы не знаете меня, и до поры я останусь для вас инкогнито. — Никто не возражал — все смотрели на графа с интересом и опаской. Теперь уже и не только усатый солдат держал ладони близко от рукоятей. — Вас выбрали потому, что вы — лучшие в своём деле, а также из-за того, что ни один из вас не отягощён таким понятием как мораль. — При этих словах салентинец и сарк осклабились, солдат же продолжал слушать с внимательным равнодушием. — Для начала ответьте мне на один вопрос: что вам известно о Водачче?

— Город только из-за полной импотенции дожей оставался свободным столь долго, — опередив всех, заявил салентинец, лучше других осведомленный о состоянии дел на Феррианском полуострове.

— Кроме бессилия правителей унии, — возразил граф Строззи, — у Водачче была своя защита. Однако теперь город её лишился, о чём говорят последние события. Водачче нужен Валендии, и вы, коли согласитесь, поможете ей его получить.

— Отчего бы вам не прибегнуть только к помощи своих рисколомов, ваше сиятельство? — обратился к графу усатый солдат, чем поверг в замешательство не только Эшли с Каэро, но и самого Команданте.

— Вы знаете меня настолько хорошо, чтобы узнать мой голос? — поинтересовался тот, и Эшли заметил, как Каэро убрал левую руку за спину — рисколом был превосходным мастером метать ножи, в чём сам Эшли однажды убедился на собственном опыте.

— Я не вас узнал, ваше сиятельство, а вот этого. — Солдат мотнул головой в сторону Эшли. — Он при Мордове привёз гранд-генералу Эрнандесу, что командовал там, весть из Альдекки и ольстру[7] с заряженным пистолетом.

Эшли отлично помнил, как ещё до гражданской войны, во время кампании против виистанских еретиков, он привёз гранд-генералу Эрнандесу, с потрохами продавшемуся хаосопоклонникам, приговор Коронного суда и возможность избежать эшафота. Гранд-генерал, чья армия почти полгода топталась под стенами горной крепости без каких-либо видимых результатов, оказался человеком далеко не глупым и предпочёл пустить себе пулю в лоб.

— А у вас хорошая память на лица, сеньор, — произнёс Эшли, всерьёз подумывая, не прикончить ли этого усача, который замечает, а главное, запоминает слишком много.

— Никогда не жаловался.

Бывший солдат вежливо тронул край шляпы, и тут же левая рука его будто сама собой оказалась у закрытой гарды даги.

— Все вы одарены теми или иными талантами, что и определило выбор, — вмешался граф Строззи, сделав-таки несколько шагов вглубь комнаты, чтобы все могли разглядеть его.

Внешность у Команданте была довольно запоминающейся — бледная кожа, мешки под глазами от постоянного недосыпа. Командор рыцарей мира страдал полнокровием, из-за чего запавшие глаза его были красны от пронизывающих их мелких сосудов, казалось, готовых взорваться в любой миг. Особенно страшно становилось, когда граф Строззи впадал в ярость, что с ним нередко случалось из-за воистину взрывного темперамента. Вот только мало кто знал, что он легко может контролировать эмоции, и большая часть его «взрывов» не более чем отлично продуманная игра на публику. Одевался Команданте именно так, как и положено гранду Валендии, и под фальшивой скромностью его одежд скрывалась подлинная роскошь.

— Вы выбраны стать теми, кто возглавит наши силы в Водачче, — продолжил Команданте. — Каждому из вас будет поручена особая задача, и если вы справитесь с ними, то Водачче станет валендийским.

— Я тут кое-чего не уразумел, — заявил салентинец, — с чего бы это всем нам помогать Валендии? Понимаю ещё этот солдат, — кивок в сторону усача, — но что нам, остальным, с этого перепадёт?

— Награда будет щедрой, не сомневайтесь, — ожидаемо заверил всех Команданте, — казна не поскупится на золото для вас. И к тому же я могу гарантировать всем, кто будет участвовать в миссии в Водачче, полное королевское помилование и отпущение всех прошлых грехов.

А вот это было уже очень и очень заманчиво для всех, собравшихся в этой комнате. Уж чего-чего, а прегрешений за душой у каждого из них было более чем достаточно. Перед ними сейчас стоял выбор — рискнуть жизнью, к чему им не привыкать, и в случае удачи будто заново родиться на свет, выйдя из купели такими же чистыми ото всех прошлых грехов, как младенец, или отказаться и уйти, позабыв об этом доме и предложении, сделанном здесь. Об этом варианте граф Строззи даже упоминать не стал — здесь собрались люди, всё исключительно хорошо понимающие.

Глава вторая

У чужих берегов

Торчать в адрандском порту было почти мукой для Берека. Слишком уж он привык слышать речь, звучащую сейчас вокруг него, исключительно на палубе вражеских кораблей. В последние годы, конечно, между Адрандой и Страндаром не было никаких конфликтов, даже таких, к которым привлекали бы каперов, вроде Берека. Его «Золотой пеликан» большую часть времени проводил в рейдах у берегов Валендии и Коибры, в абордажах торговых кораблей салентинцев во Внутреннем море, в отчаянных схватках с красноволосыми пиратами, служащими халинскому халифу. Но всё же Берек не забывал, что начал свою карьеру капера именно во время торговой войны между его Родиной и Адрандой.

Матросы гуляли в порту адрандской столицы, пропивали остатки своей доли от прошлого рейда и блудили направо и налево. В последнем от них не сильно отставали офицеры «Золотого пеликана». Берек понимал, что через пару дней у половины из них обнаружатся симптомы «адрандского насморка», и если матросов за это ждала порка от беспощадного Брана Мак-Морна, то с офицерами так просто не обойтись. Возможно, придётся даже выделить кое-кому из самых поиздержавшихся немного денег из собственных запасов, куда более скудных, нежели гласила молва. Иеремия Берек был богат скорее на словах, нежели на деле, и любил пустить пыль в глаза, что стоило ему едва ли не всего заработка в рейдах.

Загонять сейчас команду на борт было неразумно — хуже того, это прямой путь к мятежу. Как ни любили матросы и офицеры своего капитана, но любовь их простиралась до известных пределов. Покуда Берек разрешал им определённые вольности, его слушались во всём остальном. «Золотой пеликан» не был военным кораблём, и порядки на его борту царили куда менее суровые.

И всё же, как ни мучило Берека пребывание в эпинальском порту, отправляться дальше ему хотелось ещё меньше. Следующий пункт назначения, а главное — тот, кого они должны там взять на борт, ему совершенно не нравился. Из-за него в голове Берека иногда мелькала шальная мысль пырнуть ножом в спину Квайра, предварительно отдав приказ бойцам абордажной команды расправиться с его молодчиками, и, наплевав на королевский приказ, уйти куда подальше. Вышвырнуть каперский патент в море и стать свободным, как когда-то очень давно. Когда на совсем другом корабле он грабил кого хотел, не отдавая предпочтения ни одному флагу, а после отсиживался в самых разных портах. Когда ему грозила петля за пиратство почти во всех государствах Святых земель, имеющих выход к морю. Когда у него были все шансы прожить жизнь яркую, свободную, но очень короткую. Такую, что заканчивается обычно либо на залитой кровью палубе, либо в петле. Но он неизменно отбрасывал эти мысли, слишком глупые и наивные. Берек был опытным капитаном и на службе у страндарского короля сделался врагом для всех остальных владык Святых земель.

Утром второго дня пребывания «Золотого пеликана» в Эпинальском порту Берек сам стоял первую вахту на шканцах. Могучий Бран Мак-Морн недавно вернулся с берега, как обычно, кулаки его были рассажены до крови, но на теле ни единого синяка или пореза. Он был умелым бойцом и несказанно везучим человеком, а сам верил в предсказание старой ведьмы, которая напророчила ему смерть от стали, но не прежде чем произойдут некие три события, о которых эрландер предпочитал помалкивать. По всему выходило, что события эти не наступили, потому что изо всех драк и самых жестоких абордажей Бран Мак-Морн выходил без единой серьёзной раны.

Берек стоял, опершись на ограждение шканцев, и глядел на сонный порт, который пробудится нескоро. Никакой жизни на узких и кривых улицах его, ведущих к питейным заведениям, не было. Да и по широкому Тележному проспекту ещё не катили запряжённые ломовыми лошадьми возы с самыми разными товарами, прибывающими в город и покидающими его. Привыкший к постоянной суете, царящей на борту корабля, Берек особенно ценил такие редкие моменты тишины и покоя. Именно поэтому он частенько стоял первую вахту сам, наслаждаясь покоем, который был таким редким гостем в его жизни.

Появление на улице кареты удивило Берека. Он никак не ожидал, что какой-то аристократ (а судя по гербу с баронской короной, в порт пожаловал человек титулованный) решит покинуть постель раньше полудня. Привыкший с детства к тяжёлому труду и подъёмам до зари Берек всегда считал дворян и особенно аристократов существами ленивыми, вроде свиней. Точно так же они проводят свои дни в праздности, с той лишь разницей, что под нож идут лишь некоторые из них, а не все поголовно, как это случается с теми же свиньями. Карета уверенно катила по портовой грязи, на запятках её стояли двое рослых грумов, ещё один сидел рядом с кучером. Все слуги были людьми тёртыми, в чьей компании не страшно отправиться в самые нереспектабельные кварталы. Чем сильнее карета приближалась к его кораблю, тем сильнее росло беспокойство Берека. По всей видимости, к нему таки пожаловал пассажир, которого они ждали в Эпинале. Когда же из кареты прямо в грязь выскочил отлично знакомый Береку человек в чёрном, у капитана не осталось ни малейших сомнений.

Квайр распахнул перед вторым пассажиром дверцу, придержал её, пока тот выходил. В этот момент фальшивый капитан больше всего напоминал вышколенного лакея — ещё одна из его многочисленных личин. Берек иногда думал, а помнит ли Квайр себя настоящего. Задай Берек ему этот вопрос, тот вряд ли смог бы ответить. Из кареты вышел, не побоявшись запачкать сапоги, невысокого роста человек, одетый по последней моде и с рапирой на боку. Все его манеры говорили о том, что он титулованный дворянин. Он шагал по портовой грязи, будто по паркету королевского дворца, не обращая внимания на то, что на сапоги его налипали комья. Спину дворянин держал очень прямо, и Берек решил, что это скорее последствие ранения, нежели просто аристократическая привычка. Квайр поспешил за дворянином, а грумы принялись снимать с кареты сундуки и сумки — багаж их хозяина.

— Подайте сходни! — выкрикнул Квайр. — Скорее же! Нам не пристало ждать!

Вахтенные матросы сначала покосились на стоявшего на шканцах капитана и лишь после его кивка взялись за сходни. Вскоре Квайр вместе с аристократом поднялись на борт и тут же отправились на шканцы — к Береку. Капитан вежливо приветствовал обоих, надеясь, что в голосе его не была слышна холодность. Он был отнюдь не рад такому гостю на борту — среди его матросов адрандскому барону никак не место. Однако тот был ключевым звеном замысла, изложенного Квайром Роджеру IV, и Берек ничего с этим поделать не мог.

— Капитан, позвольте представить вам Шарля де Бальзака, барона д’Антрагэ, — раскланялся непонятно перед кем Квайр. — Он будет представлять в нашей компании герцога Фиарийского.

Квайр обернулся к адрандцу и представил тому Берека, назвав его не иначе как «нашим любезным капитаном». Берек ожидал наглого высокомерия, присущего всем аристократам, а уж адрандским — в первую очередь, однако барон д’Антрагэ удивил его. Он стянул с правой ладони перчатку тонкой кожи и протянул руку Береку.

— Рад знакомству с вами, капитан.

Берек даже слегка опешил от такого обращения, но умом он обладал острым и быстрым, а потому легко сориентировался и пожал протянутую руку. Рукопожатие у барона оказалось крепким. Ладонь его, как почувствовал Берек, явно была привычна к рукояти шпаги. Похожие мозоли украшали и его собственную пятерню.

— Матросы проводят ваших слуг в лучшую каюту, — сказал Берек, — однако «Золотой пеликан» не пассажирский корабль, так что особой роскоши вам ожидать не стоит.

— Мне не впервой путешествовать морем, капитан, — заверил его Антрагэ, — так что я примерно знаю, что меня ждёт.

— Тем лучше.

Берек ненадолго покинул шканцы, чтобы раздать команды. С одной стороны, он был рад, что «Золотой пеликан» покидает эпинальскую гавань. С другой же — следующий пункт назначения его совсем не радовал.

Вилль был небольшим, но очень старым городом. Он почти не пострадал в гражданской войне, огнём и мечом прошедшейся по городам и весям Виисты, после Винтертурской дефенестрации, когда разъярённая толпа, ведомая графом Турном, выкинула из окон столичной ратуши нескольких чиновников. Война между безбожниками, верившими в Хаос изначальный и сторонниками Веры в Господа, продлилась около тридцати лет, почти полностью разорив Виисту. Однако победа осталась за хаосопоклонниками, правящими теперь погрязшей в нищете и убожестве страной.

Правда, Вилль отнюдь не выглядел убогим или нищим. Он был старым и весьма неприветливым.

— Здесь меня трижды приговаривали к смерти за распутство, — похвастался Квайр.

Он, Берек и Антрагэ стояли на шканцах «Золотого пеликана» и смотрели на приближающийся виистанский порт. Высокие крыши тянулись к небу, затянутому тучами. Было достаточно холодно, и казалось, вот-вот пойдёт дождь.

— И кто тогда отправится за ещё одним попутчиком? — спросил Берек, которому совсем не хотелось покидать борт «Золотого пеликана» и отправляться в этот неуютный город.

— Конечно же я, — рассмеялся Квайр. — Я ведь на службе его величества Роджера Четвёртого, и местные власти не посмеют тронуть меня и пальцем. Да и вы считаете, меня здесь знают в лицо? Я не настолько глуп, господа!

Его обычная одежда тёмных тонов как нельзя лучше подходила для Вилля, как и прочих городов Виисты. Здесь скромность была возведена в ранг первой добродетели, а за наряд вроде того, что носил Антрагэ, запросто можно угодить в тюрьму. Законы против роскоши в Виисте были приняты самые строгие.

— Вам, капитан, не стоит отпускать матросов с корабля, — заявил Квайр, прежде чем покинуть «Золотого пеликана». — Я надеюсь, что с вечерним приливом мы покинем Вилль.

Берек также надеялся на это — задерживаться на рейде мрачного города безбожников у него не было никакого желания. Правда, был соблазн поднять паруса и покинуть Вилль, как только Квайр сойдёт на берег. Ведь второй пассажир, который должен присоединиться к их компании, откровенно пугал Берека, несмотря даже на то, что ещё не поднялся на борт его корабля.

Предупреждение насчёт команды также лишним не было. Берек знал, что законы против бродяжничества в Виисте столь же строги, как и против роскоши. И частенько, прикрываясь ими, стражи порядка хватали матросов прямо на улицах и волокли на общественные работы, где всегда ценились лишние рабочие руки. Вызволять же их потом приходилось капитанам, причем за весьма приличные деньги. Матросы ведь просто так не давались, пытались отбиться от стражников, тем самым навлекая на себя дополнительное наказание в виде немалого штрафа.

Берек ничего подобного не желал, а потом отдал чёткий приказ всей команде оставаться на борту. Это вызвало глухое недовольство, однако капитан знал, что справится с ним. Тем более что он через офицеров пустил слух, что «Золотой пеликан» идёт в Водачче, и уж там-то команда сможет разгуляться по полной.

— Вам не нравится вся затея, капитан, — обратился к Береку Антрагэ, стоило только Квайру сойти на берег, — зачем же вы ввязались в неё?

— Я — капер на службе его величества, Роджера Четвёртого, и выбора у меня нет. Пускай я и не военный моряк, однако приказ короля для меня — закон. А нравится он мне или нет, особой роли не играет. Однако и вы, барон, также не в восторге от этого предприятия.

— Я служу герцогу Фиарийскому, и выбор у меня столь же невелик, как и у вас. Мне нечего делать в Эпинале, а вот в Водачче я могу пригодиться сюзерену, значит, я буду там.

Берек, выслушав его, подумал, что верность дворян и аристократов — штука весьма относительная. Сам капитан, по крайней мере, был честнее в этом вопросе, будучи верен тому, кто ему платит и даёт защиту. А до высокой политики и прочих игр ему дела не было.

Антрагэ вскоре наскучило стоять на шканцах, однако и сходить на берег он не спешил. Город нагонял на барона тоску, и дрянная погода тут была виновата не в первую очередь. Старинная архитектура готического стиля, когда всё словно стремится к Господу — вытянутые крыши домов, высокие шпили бывших храмов, — делала Вилль похожим на ежа, ощетинившегося в небо десятками игл. Вид угрожающий и отнюдь не располагающий к прогулкам. Да и законы против роскоши, принятые в Виисте, сулили Антрагэ приличный штраф лишь за то, что он прогуляется в своём самом скромном наряде по улицам. Возвращаться в каюту барон тоже не хотел — помирать от скуки лучше на шканцах, а не в тесной клетушке. Здесь хотя бы воздух свежий.

Вернулся Квайр достаточно быстро, и у Берека появились надежды и в самом деле покинуть Вилль с вечерним приливом. Шагал фальшивый капитан пешком в сопровождении высокого человека в тёмной одежде местного покроя, на фоне которой контрастно выделялся белый воротник, и широкополой шляпе. Оружия при себе спутник Квайра не имел, да оно и не было ему нужно — ведь он был Легионом, одним из сильнейших смотрителей. Он мог призывать из Хаоса Изначального настоящие полчища кровожадных тварей, не знающих ничего, кроме вечного голода. Именно Легионы, отрекшиеся от своих имён, изменили ход войны в Виисте, а после захватили в ней власть, сосредоточив в своих руках её духовный и мирской аспекты. С таким союзником амбициозный и авантюрный план капитана Квайра получал серьёзные шансы на успех.

Антрагэ присутствие Легиона отнюдь не порадовало. Если герцог Фиарийский знал о том, что в Водачче отправится ещё и архиеретик, каким был один из Легионов, то участие самого Рене Льва в этом предприятии становилось преступлением уже не только против законов Адранды, но и против самой Веры. Знай об этом Антрагэ с самого начала, и его верность сюзерену могла бы и не пройти проверку. Теперь же отступать поздно — он сам замаран в этом деле по уши, и если потерпит фиаско, то отправится на костёр. Вот только успех авантюры настораживал барона всё сильнее и сильнее. Ведь под успехом герцог Фиарийский и якобы верно служащий ему капитан Квайр могли понимать несколько разные вещи.

Легион не стал даже подниматься на шканцы. Остановившись у лестницы, ведущей туда, он коснулся двумя пальцами края шляпы и отправился вниз. Видимо, по дороге Квайр успел рассказать новому пассажиру, где находится его каюта. Береку оставалось уповать, что Легион и впредь будет столь же разумно вести себя и не станет мозолить глаза команде. Пускай служили на «Золотом пеликане» далеко не набожные люди, однако откровенного еретика они могли стерпеть рядом с собой лишь по прямому приказу капитана. Но ведь никто не застрахован от несчастных случаев — и Легион легко мог оказаться за бортом, если станет слишком часто покидать свою каюту.

Берек решил, что лучше занять команду делом — и велел готовить «Золотой пеликан» к отплытию.

— Поторопитесь! — напутствовал он своих матросов. — Мы должны покинуть гавань с вечерним приливом!

И команда потрудилась на славу — «Золотой пеликан» вышел в море, как только вода поднялась достаточно высоко. Никто не хотел оставаться на рейде города еретиков и безбожников лишнего часа. О том же, что архиеретик сейчас находится на борту, большинство предпочитали просто не думать.

Глава третья

По своей земле

Почтовая сеть, как и все институты Валендии, восстанавливалась после гражданской войны. Пока в провинциях шли бои между сторонниками и противниками короля, ни о каких почтовых дилижансах и думать не стоило. Но теперь, когда герцог Бардорба вложил в неё известную часть собственных сбережений, они возобновили движение. Говорили, что могущественный гранд таким образом заполучил все доходы, что можно было извлечь из почты в течение десяти лет, ведь не просто так он отдал на восстановление сети дилижансов и постоялых дворов королевской почты просто астрономическую сумму. Но как бы то ни было, герцогу за это были благодарны многие, потому что нормально действующая почтовая и курьерская сеть была важна не только государству. Возобновившийся обмен корреспонденцией внутри Валендии, а также отправка писем за границу и получение их оттуда благотворно сказались на торговле, и в целом подняли престиж королевства, упавший в годы смуты ниже некуда.

Именно в почтовом дилижансе путешествовали Эшли де Соуза вместе с усачом-солдатом, которого звали Хосе Рамон Пинто-Кастельянос, но длинному имени он предпочитал кличку Кабо.[8] Превратившееся в прозвище звание говорило о немалом уважении, которое питали к нему товарищи по оружию, далеко не каждого они признали бы старшим над собой, несмотря ни на какие звания. В полках, формируемые из уроженцев одной местности, нравы царили весьма патриархальные, что поддерживалось и поощрялось офицерами, потому что все считали, что так больше порядка. На самом деле Эшли знал, что картина далеко не столь проста и пасторальна, как предпочитали считать многие военные чины, однако порой закрывались глаза даже на самые вопиющие случаи, покуда те не становились некой системой. Вот тогда в полк отправлялись рыцари мира, или, хуже того, братья Святого креста, чтобы очистить его от скверны. И если рыцари мира в полном соответствии со своим названием действовали чисто и не оставляли после себя следов, то братья Святого креста, не зря прозванные Кровавыми клинками, уничтожали всех, кого считали причастными к тем или иным порочным событиям. Не раз и не два находящиеся на грани бунта полки сами успокаивались, стоило только зачинщикам узнать, что к ним отправляют братьев Святого креста. Правда, бывали и случаи, когда из-за таких вот визитов полки, наоборот, поднимали восстание — солдат и офицеров часто возмущали действия Кровавых клинков.

Эшли сам выбрал путешествие с этим удивительно памятливым человеком. Хосе Рамон был в некотором роде идеальным спутником для Эшли — почти не разговаривал, всё время в дороге дремал. Конечно же, рисколом видел, что расслабленность Кастельяноса фальшивая, тот всё время держал руки недалеко от оружия. Он чем-то напоминал Эшли кота — вроде и спит себе, но тем не менее всегда готов сорваться с места при первых признаках опасности. Эшли и сам был таким же, разве что фальшивую дремоту не разыгрывал, и если засыпал, то спал по-настоящему, хотя и вполглаза, как тот же кот.

Они стоили друг друга — молчаливые, мрачные, всегда готовые к драке. При всей внешней непохожести всякому, имеющему глаза, становилось понятно — эти двое одного поля ягоды. Остальные пассажиры дилижанса предпочитали сидеть от них подальше, как будто Эшли и Кастельянос были заразными больными. С ними никто не пытался заговорить, да и вообще в их присутствии умирали разговоры. Ни внутри дилижансов, где обычно пассажиры болтают друг с другом от скуки, ни на постоялых дворах. Стоило только этим двоим переступить порог, как разговоры становились тише, а после и вовсе прекращались до тех пор, пока Эшли и Кастельянос не покидали общую залу. Как только оба они выходили, в помещение словно заново вдыхали жизнь — голоса звучали громче, многие требовали ещё вина или пива, иные же принимались активнее лапать служанок. Людям как будто надо было снова почувствовать себя живыми.

Эшли отлично видел это и понимал. Он иногда задумывался, почему так происходит? Что за жуткая аура смерти окружает его? Когда это началось? Хотя на последний вопрос у него как раз был ответ, но о тех событиях он предпочитал не вспоминать. И всё же нет-нет, а они прорывались в тяжких снах, после которых поднимаешься на ноги ничуть не отдохнувшим.

Полёт стрелы, негромкий вскрик, кровь на платье, кровь на руках…

Эшли гнал эти воспоминания. Он хотел забыть об этом. А пуще того забыть о том, что было прежде этих событий, о мирной жизни до войны, о семье — да, в первую очередь о семье. О жене и сыне…

Когда эти воспоминания подступали, Эшли надолго задерживался в общей зале и молча пил, накачивался дешёвым вином. И как-то так получалось, что вместе с ним всегда пил и Кастельянос. Перепить бывшего солдата оказалось делом просто невыполнимым — всякий раз Эшли первым падал лицом на стол и весьма смутно помнил, как собутыльник несёт его наверх, причём без посторонней помощи. Просыпался Эшли всегда в постели, с дикой головной болью, однако воспоминания на какое-то время оставляли его.

— Зачем ты пьёшь со мной, пока я не упаду? — как-то раз всё же спросил Эшли. В тот вечер они с Кастельяносом приговорили три бутылки дешёвого креплёного вина, и в глазах рисколома всё слегка плыло. Судя по мутному взгляду серо-стальных глаз, Кастельянос также был слегка пьян, но по опыту Эшли знал — он может выпить ещё бочку такого вина, и состояние его с виду не сильно изменится.

— Они боятся нас, — ответил бывший солдат, понизив голос, чтобы его мог слышать только собеседник. — Все они, — указывать на притихших постояльцев не было надобности, Эшли и так понимал, о ком идёт речь. — Боятся и ненавидят. Мы нужны им во время войны — в мирное же время они предпочитают не замечать нас.

Тут Эшли не стал спорить — слишком уж хорошо был знаком с обывателями, и не только по роду службы. Он часто менял личины и общался с представителями всех слоёв валендийского общества, мало кто хорошо высказывался о солдатах. Обычно их считали слишком опасными, наглыми и ни к чему не приспособленными. За всеми этими словами скрывался страх — страх перед людьми, владеющими оружием и убивавшими. Ради короля и Родины лишавшими жизни врагов, но ставшими ненужными, когда враги закончились и наступил мир.

— Ты пьёшь, чтобы забыться, — продолжал Кастельянос, — чтобы уснуть без кошмаров. Мне это знакомо. Но ты засыпаешь прямо за столом, а это опасно. Они наберутся смелости, услышав твой храп, и придут. Срежут кошелёк, снимут обувь, вытащат подорожную, украдут шпагу. И вновь испугаются — ведь ты проснёшься. Тогда тебе перережут глотку, чтобы последствий не было. Логика трусов.

— Думаешь, я не почувствую, как кто-то режет у меня кошелёк или снимает обувь? — криво ухмыльнулся Эшли, представив себе эту картину.

— А что будет, когда почувствуешь?

Теперь воображаемая картина стала совсем не смешной, зато очень кровавой. Резня на постоялом дворе королевской почты никак не входила в планы Эшли, и он был благодарен Кастельяносу за сопровождение.

А на следующее утро после памятного разговора на их дилижанс напали разбойники.

Подобное не было редкостью на дорогах Валендии — слишком уж много в стране людей, владеющих оружием и не приспособленных ни к какому ремеслу, кроме войны. Именно из-за таких обыватели боялись Эшли и Кастельяноса, и все разговоры в их присутствии стихали, а люди предпочитали смотреть себе в тарелку или кружку. Все подспудно ждали, что вслед за Эшли и Кастельяносом войдут ещё с десяток таких же молодчиков в тёмной одежде и при шпагах. А после начнётся банальный грабёж, как правило, ещё и с насилием.

Нечто подобное и собирались учинить над почтовым дилижансом разбойники. Они напали на дилижанс на самом длинном перегоне, когда до постоялого двора пришлось ехать ночью. Они выбрали для нападения лучшее время — часы перед рассветом, когда сидевший рядом с кучером охранник, вооружённый отличным мейсенской работы мушкетом с колесцовым замком, потерял бдительность. Он слишком долго бодрствовал, и все силы его уходили на борьбу со сном. Тут даже самый тренированный человек, каким был охранник, не выдержит и начнёт клевать носом. Он не услышал звона тетивы, и умер, прежде чем понял, что случилось. Длинная стрела, выпущенная из мощного арбалета, пробила ему грудь и пришпилила к стенке кареты. Кучер рефлекторно натянул поводья, на что и был расчёт разбойников, и лошади с усталой рыси перешли на шаг, а после и вовсе остановились. Кучер потянулся к оружию охранника, но прежде чем пальцы его сомкнулись на прикладе мушкета, вторая стрела пронзила ему грудь. Он закашлялся и свалился с козел под ноги замершим лошадям. Будь животные посвежее, они бы, быть может, сорвались в неуправляемый галоп, понесли, испуганные запахом крови. Но лошади были слишком вымотаны длинной скачкой, на безумие у них попросту не осталось сил.

Главарь разбойников был хорошим командиром и не один пуд соли съел на воинской службе. Особенно хорошо он знал искусство герильи — малой войны, и теперь весьма удачно применял полученные знания. Одного только он не учёл, что в почтовом дилижансе, который он выбрал своей целью, окажутся рисколом и очень хороший солдат.

Эшли задремал ближе к утру — цель их долгого путешествия через полстраны была близка, и он позволил себе расслабиться. Но тут же проснулся, как только услышал подозрительный стук. Он ехал спиной к движению и не увидел наконечника стрелы, вышедшего из стенки кареты на четверть дюйма. За отлично разглядел, что Кастельянос левой рукой держит спрятанный под плащом пистолет. Никого больше в дилижансе не было, и Эшли возблагодарил за это Господа. Они с Кастельяносом понимали друг друга с полувзгляда, ведь оба — бывалые рубаки, давно обходящиеся без лишних слов на поле боя. А вот обыватели могли спутать все карты и очень сильно помешать им.

Карета остановилась через десяток ударов сердца. За это время Кастельянос пересел ближе к левой двери, а Эшли подвинулся к правой. Им оставалось только ждать, когда внутрь сунутся разбойники. Наконец дверца кареты со стороны Кастельяноса распахнулась — и к ним влез невысокого роста, но весьма крепкого телосложения разбойник с небритым лицом и густыми усами, в которых Кастельянос успел разглядеть остатки трапезы. Бывший солдат очень хорошо рассмотрел лицо разбойника, ведь тот едва ли не в нос ткнулся ему своим покрытым щетиной подбородком. Кастельянос не стал дожидаться сакраментального «Кошелёк или жизнь», он быстрым движением вынул из-под плаща пистолет — и нажал на спусковой крючок. Какое-то мгновение, казалось, ничего не происходило — курок ударил по полке, и всё. Но порох всё же вспыхнул, и ещё мгновение спустя прогремел выстрел. Пуля ударила разбойника в челюсть, разворотила кости лица и вышла из затылка. Бандит несколько долгих ударов сердца, когда, казалось, время остановило свой бег, смотрел на Кастельяноса единственным глазом, а после начал заваливаться прямо на него. Кастельянос толкнул его от себя — и это как будто запустило время, вернув ему нормальную скорость бега.

Эшли рванул к своей двери и выскочил наружу, тут же перекатившись через плечо. Оставалось порадоваться, что несколько последних дней стояла сушь, и одежду придётся очищать лишь от пыли. В стенку кареты за спиной рисколома врезалась пуля — он поднял голову и увидел стрелка с тяжёлой аркебузой, опирающейся на «вилку». Стрелок находился в полусотне шагов от Эшли и уже начал быстро и деловито перезаряжать оружие. Не раздумывая, Эшли бросился к нему, на бегу выхватывая из ножен метательный нож. Он не был таким мастером этого дела, как де Каэро, но отлично понимал, что враг может успеть выстрелить раньше, чем он добежит до него. Три, пять, семь шагов — Эшли бежал, низко пригнув голову, как будто и не думал ни о чём, кроме как сократить дистанцию. Шляпы он лишился, ещё когда выпрыгнул из кареты, и теперь отлично видел врага. Тот успел зарядить аркебузу и теперь сыпал на полку порох. Девять, десять, дюжина шагов — Эшли бежал строго вперёд, сгорбившись, чтобы представлять собой не совсем уж идеальную мишень. Разбойник оставил полку открытой и дул на горящий конец запального шнура. В этот момент Эшли выпрямился и кинул в него метательный нож. Клинок сверкнул серебряной рыбкой и вошёл в тело разбойника. Тот покачнулся, как будто не веря, что такое с ним могло случиться. Он завалился назад, выпустив аркебузу.

С этой стороны враг был только один. Видимо, главарь разбойников посчитал, что его будет достаточно для тех, кто попытается сбежать. Вряд ли бандиты рассчитывали на столь серьёзное сопротивление со стороны пассажиров почтового дилижанса.

Эшли бегом обогнул карету и увидел, что Кастельянос вполне успешно справляется с парой противников. Те были одеты в давно пришедшие в негодность и не слишком аккуратно залатанные колеты. Видимо, прежде служили в армии одного из взбунтовавшихся грандов, а может, просто сняли их с жертв. Оба разбойника неплохо орудовали тяжёлыми шпагами, однако до Кастельяноса им было далеко. Бывший солдат играючи отбивался от обоих, и не прикончил ещё никого лишь потому, что его держал на прицеле бандит с арбалетом. Кастельянос непрерывно двигался, так что между ним и арбалетчиком всегда был один из противников.

Эшли не думал ни единой лишней секунды — в бою это смерти подобно. Рисколом выхватил длинный кинжал и ринулся прямо на одного из противников Кастельяноса. Разбойник вовремя заметил его, но рисколом атаковал его прежде, чем тот успел хоть что-нибудь предпринять. Эшли не стал бить его кинжалом, а просто налетел на него, схватил правой рукой за одежду и потащил перед собой опешившего от такого обращения врага. Арбалетчик отвлёкся и, увидев новую угрозу, навёл оружие на рисколома. Это было его ошибкой и стоило жизни разбойнику, сражавшемуся с Кастельяносом. Краем глаза Эшли заметил, что бывший солдат легко проткнул своего врага, сразу отступив в сторону, чтобы уйти с линии выстрела арбалетчика. Вот только последний всё ещё целился в Эшли. Рисколом же бежал на него, прикрываясь схваченным за грудки разбойником, будто живым щитом. Правда, тот был скорее мёртв, чем жив, потому что Эшли вонзил ему в живот длинный кинжал, и теперь тащил перед собой безвольное, истекающее кровью тело. Арбалетчик этого, конечно, видеть не мог, и продолжал целиться в рисколома, пытаясь попасть в него, а не в своего товарища.

Когда их разделяла едва ли дюжина шагов, арбалетчик вскинул оружие, решив рискнуть, и Эшли отшвырнул свою жертву в сторону, сам же прыгнул в другую. Стрелок растерялся всего на мгновение, но оно стоило ему жизни. Он навёл оружие на вскочившего на ноги рисколома, и в тот же миг из груди его вышел окровавленный клинок. Кастельянос воспользовался тем, что последний разбойник сосредоточился на Эшли и его жертве, и рывком сократил дистанцию. Прикончить глядящего в другую сторону врага ему не составило никакого труда.

Эшли выпрямился и огляделся. Все разбойники были мертвы, кроме одного. Его жертва, которой он проткнул живот кинжалом, стонала и каталась по земле, прижимая руки к ране. Пыль вокруг бандита впитывала кровь, превращаясь в знакомую и Эшли, и Кастельяносу бурую грязь. Рисколом подошёл к умирающему, глянул в его полные муки и мольбы глаза. Взгляд разбойника просил лишь об одном — оборвать его муки. Эшли вынул из ножен рапиру, носком сапога толкнул разбойника, чтобы удобней было бить — и вонзил оружие ему грудь. Сталь прошла меж рёбер, проткнула сердце бандита и вышла из спины. Рисколом выдернул оружие из раны и вытер его об одежду мертвеца.

Почтовый дилижанс прибыл на следующий постоялый двор с опозданием. На его козлах сидели рисколом, вооружённый мушкетом, и Кастельянос, правящий лошадьми. В карете лежали тела кучера и охранника — в отличие от бандитов их не оставили лежать на дороге.

Глава четвёртая

К чужим берегам

Галиаццо Маро, бывалый фехтовальщик родом из Салентины, давно уже покинул родные берега. Он обретался во всех Святых землях, занимаясь лишь тем, что убивал людей за деньги. И чем лучше у него это получалось, тем больше ему платили. Он не гнушался никаких дел, однако ввязаться именно в эту авантюру его попросту вынудили. Слишком уж сложная комбинация, и главное, в ней слишком много политики. Маро отлично понимал, что зарабатывает себе на жизнь — и жизнь довольно неплохую — грязной работой, однако от политики старался держаться как можно дальше. Один раз замажешься в эту грязь и вовек не отмоешься. Последствия могут настигнуть тебя когда угодно. Он отлично помнил наёмника из Вольных княжеств, который подрядился убирать высокопоставленных лиц для круга заговорщиков. Первому они предложили эту работёнку именно Маро, но тот отказался и оказался прав. Ведь он плывёт сейчас в Водачче, а тот наёмник не первый год кормит червей или рыб. Он пропал, и тело его не было найдено — заговорщики хорошо позаботились о сокрытии тайны.

Стоя на палубе торговой каравеллы, он глядел на морские просторы и раздумывал — не расправятся ли со всеми участниками этой авантюры подобным образом. Их, конечно, было довольно много, но всё же… В делах, касающихся политики, возможно всё. Они должны поднести королю Водачче практически на блюде, за что получат свою награду — более чем впечатляющую, но и не такую, которую явно не собираются вручать. Посулили бы им горы злата и каждому губернаторский пост, Маро отказался бы, не задумываясь о последствиях. Однако наниматели оказались умнее, и увильнуть не вышло.

Небольшая армия, нанятая графом Строззи на деньги второго человека, присутствовавшего на встрече, отправилась в Водачче двумя путями. Половина пешком или в охране торговых караванов, идущих к Ниинским горам, где их должен встретить тот самый сарк и провести тайными дорогами, ведомыми лишь его племени, в пограничные земли между владениями Водачче и Виистой. Те места были сильно разорены войной, и власти там не было никакой. Отряд бывалых вояк под руководством опытных командиров должен без труда миновать их. А вот в сам город войти им будет куда сложнее — вряд ли тот же самый отряд без подозрений впустят за стены. Но тут должен был помочь рисколом, у которого имелись свои связи, полученные от графа Строззи, благодаря которым они должны были проникнуть в город.

Той группе, которой руководил Маро, было проще. Всех их приняли охранниками на торговые суда, идущие в Водачче. Контракт у них подписан ровно на один рейс, так что никаких проблем с бумагами не будет. Да и в сам город мало кто попадёт, ведь большая часть до поры останется на острове близ Водачче ждать сигнала. Таков был план, который изложил им второй человек, присутствовавший в комнате.

Маро отлично помнил, как он вышел из света от окна, перестав быть чёрным силуэтом. Салентинец, как и сам Маро, высокого роста, с породистым аристократическим лицом, украшенным бородкой-валендийкой, и нитками седых волос в тщательно причёсанных волосах. Во взгляде его было что-то хищное и порочное, а губы как будто всё время готовы скривиться в презрительной ухмылке. Маро знал этого человека, хотя и понаслышке, конечно, лично он видел столь значительную персону, как торговый князь, впервые.

Он вышел из света окна после того, как усатый солдат задал вопрос о том, что же служило прежде защитой городу-государству, и отчего теперь он этой защиты лишился.

— Деньги, — ответил торговый князь из рода Вилланова, — мои деньги, если быть точным. Торговые связи моей семьи с Халинским халифатом и племенными союзами Чёрного континента. Через Водачче шла легальная торговля рабами, которых доставляли халинские корсары. Только там можно было купить чернокожих слуг или партию рабочих на рудники или фермы. Рабочих, у которых нет души, а потому с ними можно обращаться, как со скотом. И делать это можно было только в Водачче, потому что нигде больше в Святых землях нельзя принимать халинские корабли.

Даже весьма далёкий от политики Маро понял, почему эта защита Водачче пропала в одночасье. Отец Церкви Симон Восьмой, взойдя на Святой престол, первым делом издал буллу о полном запрете на торговлю людьми в Святых землях, и неважно, есть у них душа или нет. Те, кто уже был рабами, так и остались ими — отпускать их на волю никто не собирался, однако эта булла разом перечеркнула все надежды Водачче и впредь сохранить независимость.

— Мы с Чезаре ди Ваороне, нынешним дожем, первыми поняли, чем это грозит, — продолжал рассказ Вилланова, — и решили взять власть в свои руки.

— Но что-то пошло не так, — не сумел удержаться от остроты Маро. — Раз вы здесь, а он примеряет парчовую шапку и красные башмаки.[9]

— Островную крепость моей семьи обстреляли вошедшие в гавань салентинские корабли, разнеся её укрепления и перебив почти весь гарнизон. Думаю, Ваороне считает, что я погиб при осаде. Вот только меня вовсе не было на острове, когда к нему подходили корабли.

Маро отлично понимал такой подход и одобрял его — это не было трусостью, сам опытный фехтовальщик, Маро всегда знал, когда стоит отступить и спастись бегством. В этом нет ничего позорного, когда альтернатива бегству смерть или пыточный каземат. Он и здесь-то оказался лишь потому, что не сумел вовремя сбежать из Альдекки. Рыцари мира умеют делать такие предложения, от которых невозможно отказаться.

— Именно на острове Диона, в разрушенной крепости, половина отряда будет скрываться до тех пор, пока не подадут сигнал к атаке, — снова включился в разговор граф Строззи. — И вы, сеньор Маро, возглавите атаку на порт Водачче.

— А сколько придётся торчать в этих развалинах? — спросил Маро. — И чем там питаться?

— Вам оставят достаточно провизии, чтобы прожить на острове неделю, так что с голода не умрёте.

— К тому же вряд ли на острове проводили серьёзный обыск, — дополнил графа Вилланова, — в подвалах крепости вы найдёте достаточно качественной пищи и хорошего вина. Постарайтесь не перепиться только на радостях.

Маро улыбнулся в ответ, но ничего говорить не стал.

— Сигналом к атаке для вашего отряда станет прибытие с берега лодок, на которых вы переправитесь в порт. Ну, а что делать дальше, думаю, вам и так понятно.

Маро снова улыбнулся — уж тут-то граф Строззи был прав, пускать врагу кровь его учить не надо.

Он вспоминал этот разговор, стоя на палубе торговой каравеллы, идущей в Водачче. Смотрел на морскую гладь и прикидывал свои шансы остаться в живых. Особенно если авантюра закончится удачно. От мыслей и воспоминаний его отвлёк крик вахтенного матроса:

— Паруса на горизонте! Три штуки! Идут на сближение!

Маро тут же обернулся к старшему помощнику капитана, стоявшему на шканцах рядом с рулевым. Сейчас именно он был старшим на палубе, пока сам капитан отдыхал в своей каюте.

— Чем это нам грозит? — спросил у него Маро.

Моряк, привыкший относиться презрительно ко всем «сухопутным крысам», глянул на него, однако от комментариев воздержался. Репутацию на борту Галиаццо Маро успел заработать самую что ни на есть свирепую, и офицеры торговой каравеллы относились к командиру охранников, нанятых на один рейс, с должным уважением.

— Пока ничем, — ответил моряк, — но три паруса, идущих на сближение, в этих водах ничего хорошего не сулят.

— Пираты?

— Мы для них неплохая добыча, — согласился старший помощник, — так что вашим людям может выдастся шанс показать себя.

Маро жестом подозвал отиравшегося неподалёку от шканцев наёмника из своего отряда. Тот поднялся по лесенке, привычно кивнул старшему помощнику и остановился рядом с Маро, ожидая приказов.

— Собери людей, пусть все будут готовы подняться сюда и отражать абордаж.

Солдат кивнул и, не промолвив ни слова, покинул шканцы. Маро был уверен, что его приказ будет выполнен. Рыцари мира набрали для этой авантюры бывших солдат, умеющих хорошо делать лишь две вещи — убивать и следовать приказам. Теперь оставалось только ждать дальнейшего развития событий.

В те дни, когда рыцари мира ещё только вербовали десятки бывших солдат, а предводитель рисколомов прикидывал, кого именно отправить в Водачче, в Северном море, неподалёку от неприветливых берегов Виисты, встретились три корабля. Они ходили под флагом Страндара, но ни один из них не входил в состав флота островного королевства. Хотя все три были уж точно не купцами. Боевые корабли принадлежали капитанам Морских псов. Первый был «Золотым пеликаном» Берека, недавно покинувшим гавань Вилля. Второй принадлежал капитану Хельгу Баквиту и назывался «Стремительный», а прежде носил валендийское имя «Принсипе де Астуриас», тщательно закрашенное постоянно обновляемыми буквами. Третий же назывался «Неповиновение» и прежде также был валендийским, хотя имя капитан Рейс оставил прежнее — оно как нельзя лучше подходило пиратскому кораблю.

Три капитана встретились на борту самого большого из кораблей — «Стремительного», и Хельг Баквит радушно принимал их в своей просторной каюте, где прежде обитал один из валендийских грандов, командовавший целой эскадрой. Стол и обстановка остались Баквиту от прежнего хозяина каюты. Кроме самого капитана «Стремительного» в каюте находились близнецы по фамилии Григ, старшие офицеры в его команде. Светловолосые, миловидные молодые люди были из той породы, о ком нельзя точно сказать, мужчина перед тобой или женщина. Однако на все шуточки по этому поводу у них находился весьма убедительный аргумент, как правило стальной. Берек пришёл в сопровождении капитана Квайра и Антрагэ, одевшегося весьма скромно по своим меркам, однако всё равно выглядевшего слишком роскошно среди остальных. Он даже подумал, что стоило принять предложение Квайра и взять его одежду, хотя это претило барону. Легион остался на «Золотом пеликане» — встречи пиратов его ничуть не интересовали. Да и присутствие высокопоставленного и могучего хаосопоклонника могло вызвать ненужные вопросы. Капитан Рейс же явился один — он никогда не брал никого из своих офицеров на борт чужих кораблей.

Антрагэ изучал двух других капитанов, которые должны были обеспечить его сюзерену собственную корону. Баквит был невысокого роста, несмотря на модные сапоги на каблуках, он был немного ниже Антрагэ. Он носил длинный парик с алым бантом, ничуть не стесняясь почти лысой головы. В просторной каюте, несмотря на открытые окна, было жарко, и Баквит то и дело чесал голову, приподнимая парик. Баквит явно был человеком весёлым и открытым, искренне смеялся над шутками Квайра, которыми тот сыпал чуть ли не через слово. Рейс же оказался полной противоположностью Баквита — высокого роста, одетый почти столь же изысканно, как Антрагэ, и, судя по манерам, был человеком образованным. Но одного взгляда в его лицо было достаточно, чтобы понять — это безжалостный убийца, точно такой, какими обычно представляют пиратов. Человек той породы, что жаден больше до крови, нежели до золота, и команду подбирает себе под стать.

Капитаны и Антрагэ вместе с ними расселись за столом, где Баквит на правах хозяина занял место во главе. Он же и открыл их импровизированный военный совет.

— Господа, нас собрал здесь капитан Берек, человек уважаемый среди Морских псов, и поэтому давайте выслушаем его.

— Артур Квайр, — называть Квайра капитаном здесь было бы оскорблением для настоящих капитанов, — передал мне, что вы готовы принять участие в атаке на Водачче. Это будет дерзкое нападение, и оно сулит нам много: все знают, что Водачче — город очень богатый, так что добычу можно взять царскую.

— Если бы это было так просто, Водачче грабили бы по семь раз в неделю, — усмехнулся стоявший за спиной Баквита один из близнецов Григов. — Не мало ли нас для такого налёта?

— Прежде с моря город прикрывала крепость Вилланова, — заявил Квайр, разбиравшийся в обороне Водачче, наверное, лучше всех, кто присутствовал в этой каюте, — но теперь она разрушена. И нам будет противостоять лишь эскадра Салентинского флота.

Баквит от этих слов рассмеялся так, словно это была лучшая шутка Квайра.

— Да ты, как я погляжу, ещё больший шутник, чем я думал! Всего лишь эскадра Салентинского флота — это ж надо было сказать! Всего лишь!

— Их тоже можно бить, — впервые заговорил Рейс, голос у него был под стать внешности — сиплый, невыразительный, как будто тот не испытывал вовсе никаких эмоций.

— Бить можно всех, вопрос в числе и потерях, — произнёс в ответ Баквит. — Мои ребята брали на абордаж корабли-монастыри святош[10] и валендийцев, но всякий раз это обходилось нам слишком дорого. С кем мы потом пойдём на город? А даже если и выгорит дело, то мёртвым деньги не нужны. Золотой рейд все ведь помнят, верно, господа?

Да, рейд за валендийским золотом из колоний на дальнем юге Чёрного континента можно было назвать удачным. Но только для тех, кто вышел живым из страшного боя с валендийскими морскими пехотинцами, дравшимися до конца. В командах эскадры, вышедшей в рейд, оставалось едва ли по трети от общего числа, среди которой было много раненых, а до родных берегов дошло и того меньше. Если на корабле не хватает рук, то первый же серьёзный шквал может обернуться настоящей катастрофой.

— Осторожность — оправдание трусости, — выдал старинную максиму, времён ещё Энеанской империи, Рейс.

Братья Григи тут же взялись за кортики, которыми так удобно орудовать в каюте, в отличие от длинной шпаги Рейса, но Баквит остановил их взмахом руки. Он снова непринуждённо рассмеялся, как будто его только что не назвали трусом.

— Старой мудрости место на пыльных полках, — заявил он, — её время прошло. Но я знаю Артура Квайра не понаслышке, у него, наверное, уже есть план, как справиться с этой эскадрой без лишних потерь. И лучше бы ему сейчас озвучить его, потому как если плана нет, то я — не в деле, и называйте меня как хотите. Мне плевать.

— Конечно, план есть, капитан Баквит, — расплылся в улыбке Квайр, отдавая должное острому уму морского пса. — Можно поставить орудия с нижних палуб ваших кораблей на разрушенных укреплениях крепости Вилланова и открыть огонь оттуда. Враг точно не будет ожидать залпов из развалин, а при удаче и хорошем маневрировании салентинцев можно поставить в два огня.

Антрагэ был весьма далёк от моря и мало понимал в беседе — он успел трижды пожалеть, что вообще отравился на борт «Стремительного». Но это была хоть какая-то возможность развеять скуку. А вот Берек задумался над словами Квайра всерьёз, как и Баквит, и Рейс. В них было рациональное зерно, за которое стоило ухватиться.

— А кроме того, — продолжил Квайр, выдержав паузу и дав капитанам подумать над его словами, — нам надо будет заглянуть в Аземейнш, где я переведаюсь кое с кем, и это, возможно, позволит нам существенно повысить наши шансы в Водачче.

— Но главное, господа, — снова взял слово Берек, — определиться сейчас — вы в деле, или нам искать других?

— В деле, — немедленно откликнулся своим бесцветным голосом Рейс.

— Демоны меня побери, если я отстану от тебя! — воскликнул Баквит.

Опытный придворный Антрагэ заметил, что выбор этот дался морскому псу куда сложнее, нежели тот хотел показать остальным.

— Паруса идут наперерез! — доложил матрос из «вороньего гнезда». Голос у него было просто громоподобный, и каждое слово было отлично слышно на шканцах.

— Доложить о классе и флаге, как только это станет возможно, — приказал капитан, покинувший свою каюту из-за столь неординарного события.

Его команду тут же передали наверх вместе с личной зрительной трубой капитана, и вперёдсмотрящий стал всматриваться в горизонт.

— Три галеона! — наконец сообщил он своим зычным голосом. — Идут под львами Страндара!

Капитан глянул на Галиаццо Маро — командир и хозяин торговой каравеллы явно считал, что появление на их пути трёх боевых судов под флагом Страндара напрямую связано с появлением на борту его корабля охранников, нанятых при посредстве рыцарей мира. Сам Галиаццо Маро был склонен согласиться с ним.

— Нам не уйти от них, — сказал капитан, прежде чем Маро задал ему напрашивающийся вопрос. Старый морской волк был опытным человеком и повидал на своём веку довольно, чтобы знать заранее, какие вопросы ему будут задавать и что отвечать на них.

— Драться с ними, думаю, тоже не лучшая идея, — сказал Маро. Как бы много ни было на борту каравеллы опытных рубак, но команды галеонов явно не лыком шиты, и их бойцов на трёх крупных кораблях наберётся в несколько раз больше. В бою валендийцы просто обречены.

— Мы можем круто повернуть и пройти между двумя врагами, — предложил старший помощник, также стоявший на шканцах, но теперь уважительно уступив место капитану и встав за его плечом.

Капитан одарил его недобрым взглядом, однако видно было, что задумался над этими словами.

— Не стоит ничего предпринимать, — неожиданно заявил Маро. — Никаких действий, капитан!

Тот уставился на него взглядом, не сулящим разговорившейся «сухопутной крысе» ничего хорошего.

— Мы идём под флагом Валендии, они — под страндарским. Между государствами сейчас мир, и у них нет никакого повода атаковать нас. Я думаю, они пугают нас — провоцируют на рискованные действия. Побежим, попытаемся скрыться и будем виновны в их глазах.

— Советуешь не трепыхаться и принять на борт досмотровую команду?

Маро видел, что капитану неприятно даже произносить эти слова, и тем более думать о чём-то подобном.

— Именно, — улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на какую был способен, Маро. — Все бумаги у нас в порядке, ничего интересного они не найдут. Так что им останется только утереться и убраться восвояси.

— Или прикончить нас, — заметил старший помощник, — пустить ко дну. Мало ли что случается в море.

Галиаццо Маро не был опытным моряком, однако кое-что в морском деле всё же понимал.

— А разве в этом случае они шли бы наперерез? Им не проще было охватить нас, поставить в два огня и разнести в щепу?

Капитан и старший помощник глянул на него с некоторой долей уважения — таких слов от «сухопутной крысы» ни один из них не ждал.

— Я убивал людей на улицах городах, за их стенами и на палубах кораблей — тоже. До вас мне, конечно, далеко, но кое-какие боевые манёвры мне знакомы не понаслышке.

Следующим пунктом назначения стал Аземейнш — столица королевства Коибра, самого западного государства Святых земель. Так далеко Антрагэ никогда прежде не забирался, хотя не мог назвать себя завзятым домоседом. В Эпинале было великое множество титулованных дворян и представителей знатных аристократических родов, которые никогда не покидали столицы Адранды. Иные же если и выезжали, то в родные земли — кто на охоту, кто — чтобы взять денег, поиздержавшись при дворе. Антрагэ таким не был, часто ездил на охоту с друзьями из свиты герцога Фиарийского, бывал за границей, однако до Коибры, отделённой по суше от всех соседей Валендией, никогда не добирался.

Береку, конечно же, доводилось бывать в Аземейнше — это был крупнейший порт на западном побережье Святых земель. К тому же Коибра всегда была если не союзником, то уж точно не врагом Страндара, и в Аземейнше почти всегда можно скрыться от преследования валендийского флота. Коибра славилась собственным флотом, ничуть не уступавшим соседскому, а валендийским боевым кораблям дорога в столичную гавань заказана. Престарелый король Коибры Жуан II Совершенный остался бездетным, и теперь на его трон хищно поглядывал валендийский кузэн, имеющий на него прав ничуть не меньше других претендентов. Именно поэтому Жуан II издал указ о запрете входа в столичную гавань вооружённых кораблей под валендийским флагом. Гарантировала же это мощная эскадра, постоянно охраняющая подходы к городу с моря.

Берек любил Коибру и её столицу — пускай жители города были скорее валендийцами, хотя и яростно отрицали это, нежели кем бы то ни было. Они говорили на похожем языке, их обычаи явно происходили из одного корня, но в коибрийцах не было показной набожности, их продажные девицы не ходили в церковь замаливать грехи, которым предавались едва ли не сразу после исповеди, а на улице тебя скорее могли подстеречь бандиты, но не баалоборцы со шпагами, благословлёнными святым отцом. Эти люди были по душе Береку, он чувствовал в здешнем морском народе нечто родное, хотя, насколько знал, никто из его предков не происходил из отсюда.

Баквит сошёл на берег и отправился вместе с офицерами по приличным кабакам, в то время как простые матросы, получив «береговое пособие», выбрали себе заведения попроще. Он предложил Береку составить ему компанию, и тот согласился. Мак-Морн привычно принял у него «Золотого пеликана» — сам могучий эрландер не был склонен предаваться разгулу на берегу и никогда не спорил по поводу того, что ему придётся остаться на борту. Берек знал, что таким же был на «Стремительном» бывший эребрийский китобой по фамилии Скомакар, известный во всех портах Святых земель и за их пределами своей бесформенной шляпой. А вот Рейс остался на борту «Неповиновения», хотя и отпустил команду и офицеров на берег. Сам капитан никогда не покидал борта своего корабля без нужды.

Антрагэ был весьма удивлён, когда к нему подошёл капитан Квайр. Тот редко общался с бароном, всегда держа дистанцию и часто шутовски изображая вышколенного лакея. Он и теперь был не совсем серьёзен, сверкал улыбкой, однако Антрагэ хорошо умел читать по лицам и понимал — на сей раз дело серьёзное.

— Не желаете составить мне компанию в небольшой вылазке на берег, барон? — поинтересовался Квайр.

— С какой целью?

Отвечать вопросом на вопрос было не слишком вежливо, однако Антрагэ был несоизмеримо выше Квайра по положению и мог себе позволить подобное.

— Совершенно случайно в эти дни в Аземейнше гостит торговый князь Альдиче Мондави, которого так много связывает с вашей Родиной и сюзереном.

— Какая удача! — Улыбка Антрагэ была такой же насквозь фальшивой, как и у его собеседника. — Шанс поговорить с кузэном, которого никогда прежде и видел-то мельком, я просто не могу упустить.

Конечно же, встреча со «случайно» гостящим по каким-то делам в Аземейнше торговым князем, которого многое роднит с Адрандой, сюзереном и самим Антрагэ, входила в планы герцога Фиарийского. Пускай при встрече Рене Лев ничего об этом не сказал. В давние времена, когда герцогство Фиарийское было лишь на бумаге вассалом слабой, почти разорённой Долгой войной Адранды, Мондави были подданными Фиарии, но со временем предпочли стать торговыми князьями Салентины. Однако и связей с прежними сюзеренами совсем уж не теряли — ведь их земли имели достаточно протяжённую границу. Также земли Мондави граничили с Билефельце, что позволяло Мондави ловко лавировать между двумя соседями, всюду получая свою выгоду.

Кроме того, Альдиче Мондави женился на Анжелике дю Пейрак-Пейран, заслужившей титул королевы остроумия, но куда чаще и куда тише произносили другое её прозвище «мадмуазель острый язычок». Как это ни удивительно для аристократа, Альдиче женился по любви — и любви взаимной. Чем уж прозванный во время визита в Эпиналь мышонком тогда ещё наследник рода торговых князей сумел завоевать сердце самой остроумной особы в свите герцога Фиарийского — известно лишь Господу. Куда важнее было то, что отец его супруги был верным вассалом Рене Льва и приходился дальним родственником не только Антрагэ, но и графу де Кревкёру, командовавшему Чёрными рейтарами.

Выходит, к событиям, разворачивающимся вокруг Водачче, решил приложить руку и Мондави. Если вдруг и он вспомнит о присяге своих предков герцогам Фиарийским, то у сюзерена Антрагэ появляются весьма серьёзные шансы стать самым настоящим королём — ни в чём не уступающем Антуану VIII.

Альдиче Мондави поселился в небольшом двухэтажном особняке, построенном ещё при деде нынешнего короля Коибры. Первый этаж занимала неплохая ресторация, специализирующаяся, в отличие от многих в Аземейнше, не на рыбной кухне. По заверениям хозяина дома и ресторации, только у него можно было отведать лучшие в столице отбивные в белом адрандском соусе, секрет которого хранил его шеф-повар.

Однако в тот день знаменитым отбивным не суждено было усладить вкус двоих посетителей ресторации, занявших самый дорогой кабинет. Собственно, его на всё время, пока снимает дом, оплатил Альдиче Мондави. Стол между Антрагэ и Мондави, конечно, не был заставлен тарелками и бутылками с вином, однако и не пустовал. Но ни одного из собеседников еда не интересовала.

Первое время Антрагэ ковырял вилкой мясо, делая вид, что ест, и пару раз подносил бокал с вином к губам, но не пил. Он изучал торгового князя. Антрагэ помнил Мондави по визиту последнего в Эпиналь, где титулованный заграничный гость вызвал фурор на несколько дней. Все только и обсуждали этого мрачного человека, избегающего глядеть другим в глаза. Манера одеваться с элегантной скромностью и в целом невыразительная внешность торгового князя стали причиной того, что его прозвали «серым мышонком». В те времена Антрагэ не видел Мондави так близко, как теперь, и только сейчас понял, отчего тот избегает смотреть другим в глаза. Взгляд выдавал его — это был взгляд убийцы и садиста. Человека, наслаждающегося страданиями и смертью других.

Антрагэ вспомнились истории о дуэлях Мондави — как он играл со слабыми противниками, будто кошка с мышью, о том, что на телах иных его противников находили по полтора десятка ранений, что кое-кто из них был жив и молил торгового князя о пощаде, но никогда не получал её. Прежде Антрагэ не придавал этим историям особого значения, однако теперь начал понимать, что все они правдивы.

Мондави тоже первое время изучал Антрагэ и не спешил заводить разговор. Капитан Квайр и вовсе отправился куда-то по своим делам, заявив, что ему при встрече двух аристократов, обсуждающих тайные дела другого государства, делать точно нечего. Добавив, что в чужие дела нос он предпочитает не совать. Антрагэ при этих его словах едва удержался от язвительного смешка.

— Вы пригласили меня на встречу и молчите, князь, — первым нарушил тишину, царившую в кабинете, Антрагэ. — Быть может, всё же расскажете, что вам нужно от опального барона?

— Не скромничайте, — отмахнулся Мондави, оставив в покое свой бокал с вином, в котором также лишь смочил губы, — о вашей миссии в Водачче я отлично знаю. У моей супруги приличный штат слуг родом из Адранды, а если быть точным — из Фиарии, а если уж совсем точно, то из земель её родича графа де Кревкёра. Он и сам, бывает, наезжает к нам со свитой из обожаемых им чёрных рейтар.

Голос его был тихим, тон — ровным и спокойным. Манера речи торгового князя напоминала манеру Уберто деи Бизонизи — личного банкира герцога Фиарийского. Отличался лишь акцент, Бизонизи произносил слова с гортанной чёткостью, присущей барлетцам, в голосе же Мондави как будто вовсе не было никаких интонаций.

— Но какое отношение моя миссия в Водачче имеет к вам?

Вопрос был прямой до оскорбительного, за подобный можно было и перчатку схлопотать в Эпинале. Однако у Антрагэ не было времени и терпения на политесы с Мондави. Торговый князь пригласил его сюда, так пускай объясняет свои цели.

— Вы любите прямые вопросы и хотите получать на них прямые ответы, барон. Мне это нравится — не люблю терять время на пустопорожние разговоры. Мои земли единственные из салентинских, что граничат с территорией, занимаемой Водачче. В моём распоряжении есть три полка билефелецких ландскнехтов под командованием Георга Лангемантеля. На Родине в мирное время им нечего делать, и они прозябали в убожестве и нищете. Я же дал им кров, золото и возможность заниматься любимым делом — убивать. Не стану посвящать вас в историю моего конфликта с Земельным банком, который длится не первый год, но суть в том, что мне постоянно нужны верные люди, готовые без раздумий сражаться и наводить ужас по моему приказу. Ландскнехты в этом случае — наилучший выбор.

— Вы сказали, что не любите пустых разговоров, но я пока не могу понять, к чему вы ведёте? Не слишком ли издалека начали, князь?

— Возможно, — признал Мондави, глаза его при этом свернули откровенной ненавистью — торговый князь не привык, чтобы его прерывали. — У меня есть три вещи, необходимые вашему сюзерену: армия, преданных мне людей, — для убедительности он выложил на середину стола серебряный нож, — золото и еда для их обеспечения, — рядом с ножом легла вилка, — и, самое главное, желание вернуться под руку былого сюзерена — герцога Фиарийского.

— С первыми двумя всё ясно, а вот насчёт желания — не очень. Откуда оно взялось?

— Всё очень просто и печально для меня, точнее — для моего рода. В прежние годы моё княжество было житницей Салентины, и всех всё устраивало. До тех пор пока ублюдок Вестини не организовал Земельный банк, за которым стоят Феррара и сам Отец Церкви. Из него сделали моего конкурента, наняли на церковные деньги кондотьеров и генерала Бартоломео Сконью. Теперь летучие отряды выворачивают из земли закладные камни, запугивают моих арендаторов, но, что самое отвратительное, дают им денег, чтобы расплатиться со мной — из средств банка, конечно, а значит, из неисчерпаемой церковной казны. — Лишь когда он заговорил о делах, голос его обрёл хоть какие-то эмоции, и Антрагэ стало ясно, что только эта игра заставляет Мондави жить по-настоящему, дышать полной грудью. — Потом, конечно, приходят ландскнехты Лангемантеля и заставляют вернуть золото банку, выворачивая при этом закладные камни и устанавливая на место мои. Но долго я не смогу воевать с Земельным банком. Рано или поздно, я проиграю эту войну и стану последним из торговых князей Мондави. Мне вовсе не хочется, чтобы меня запомнили лишь поэтому.

— Выходит, репутация вассала, вспомнившего о пыльных клятвах давно почивших предков, вас вполне устраивает.

— Вполне, — кивнул Мондави, низко опустив голову, чтобы Антрагэ не увидел его глаз, — если к этому добавится Водачче.

— Вы хотели получить Водачче себе, когда его дож решился-таки подписать унию, но вам этого не дали сделать. Город находится под прямым подчинением Феррары, а значит — Отца Церкви, и ни один торговый князь после изгнания или гибели Виллановы власти там не имеет.

— Вы весьма проницательны, барон, не зря ваш — и, надеюсь, будущий мой — сюзерен отправил вас в Водачче. Я хочу этот город себе, и я его получу! Ради этого я готов пойти на разрыв с Салентиной, дожи Ажитационне и Кьезо пляшут под мою дудку, и выйдут из унии по первому моему приказу.

Антрагэ задумался, а знает ли вообще Мондави о том, что герцог Фиарийский собирается стать самостоятельным королём, отделив свои земли, к которым добавит не только Водачче, но и владения торгового князя, от Адранды. Это означает войну, и для Мондави, скорее всего, на два фронта — против адрандского короля и бывших соотечественников. Антрагэ даже захотелось поделиться с торговым князем своими мыслями на сей счёт, но он не стал этого делать. В первую очередь служил своему сюзерену, а Рене Льву нужен такой союзник, как Мондави — честолюбивый и амбициозный, привыкший получать всё, что пожелает, не мытьём так катаньем. Он будет верен Рене Льву ровно до тех пор, пока это будет ему выгодно, и вот тут война на два фронта может сыграть скорее на руку герцогу Фиарийскому. Ведь остаться один на один со всей Салентиной без какой-либо поддержки Мондави вряд ли захочет.

— Я думаю, наш общий дальний родич граф де Кревкёр скоро приедет к вам в гости, навестить вашу прекрасную супругу и засвидетельствовать ей почтение нашего, — на этом слове Антрагэ сделал ударение, — сюзерена. И свита чёрных рейтар у него будет достаточно велика.

Мондави на мгновение поднял голову и улыбнулся, но как-то тускло и фальшиво. Сразу стало ясно, что улыбаться этот человек не привык, по крайней мере, улыбаться искренне.

— Напоследок, — сказал торговый князь, — я хочу предупредить вас насчёт капитана Квайра. Он хитрый и опасный человек, и, по моим сведениям, верно служит королю Страндара — никому более.

Антрагэ кивком поблагодарил его за эти слова и сказал:

— Остаётся надеяться, что в этом деле интересы Страндара и нашего сюзерена совпадают.

Капитан Квайр в то же время отправился в куда худшую таверну, находящуюся ближе к порту, в не самом скверном, но всё же далеко не респектабельном районе Аземейнша. Таверна ничем не выделялась среди ей подобных, однако народу в ней было немного. Все знали, что здесь подают сильно перчёную, чтобы скрыть, что она испортилась, рыбу, таких же креветок, а вместо пива чуть разведённую им воду. Вина в таверне не подавали никакого, а крепким можно было всерьёз отравиться. И им травились немногие завсегдатаи, не обращающие внимания на грязные кружки и мух в тарелках, да и пиво цвета мочи, которым запивали крепкие напитки, было им нипочём.

Стражи порядка этого места не сторонились — примерно раз в час внутрь заходил патруль, возглавляемый сержантом. Тот обводил притихший зал взглядом, брал со стойки лучшую кружку, в которой пиво было хоть и разбавленное, но не похожее на мочу, выпивал еёв один присест, и покидал таверну. Страже не было никакого дела до того, что творится внутри, пока посетители не резали друг друга или если они успевали прекратить это прежде, чем войдёт очередной патруль. Стражам порядка было важно, чтобы на вверенном им участке всё было спокойно — до остального им дела не было.

Нужный Квайру человек сидел в тёмном углу, один за столиком, и единственная тусклая свеча не освещала его лица, лишь подсвечивая фигуру. Одеваться этот завсегдатай безымянной таверны предпочитал, как и сам Квайр, в тёмные тона.

— В следующий раз я привезу тебе череп, — приветствовал нужного ему человека капитан Квайр, садясь напротив него.

Неприветливая подавальщица направилась к ним, привычно покачивая пышными бёдрами.

— Я прежде был артистом, — ровным тоном ответил Квайру собеседник, — и знаю грань, за которой многое превращается в банальную пошлость.

— О! — воскликнул Квайр. — Друг мой, ты поражаешь меня в самое сердце!

Он экспрессивно взмахнул руками, привлекая к себе внимание других посетителей, которые не привыкли к громкой речи. Всё разговоры здесь велись вполголоса.

Квайр несколькими жестами и репликами, понятными во всех странах Святых земель подавальщицам и хозяевам трактиров, заказал кружку пива и тарелку мидий с креветками. Расплатился сразу, хотя, конечно же, не собирался прикасаться к тому, что ему принесут, даже после весьма однообразного корабельного рациона. Правда капитан признавался себе, что бывали в жизни моменты, когда он счёл бы подобную еду едва ли не королевской. Подавальщица развернулась, чтобы уйти, и Квайр смачно шлёпнул её по объёмистому заду. Девица устало улыбнулась ему и зашагала обратно к стойке — он был далеко не первым и не последним за этот вечер.

— Интересующий тебя корабль вышел из гавани намедни, с утренним приливом, — как только подавальщица отошла, заговорил нужный Квайру человек. — Каравелла идёт под валендийским флагом открыто. Судно торговое, и пушек на нём ровно столько, сколько должно быть. А вот охраняют его куда больше человек, нежели обычного торговца. Возглавляет охранников салентинец, ходит во всём чёрном и любит лыбиться, показывает, какие у него красивые зубы. От всех охранников за милю разит валендийской пехотой. Они торчали по кабакам, пропивали аванс, но не буянили и стражу не задирали. А если случались серьёзные конфликты с законом, тут же появлялся, будто демон из коробочки, этот чёрный салентинец и золотом затыкал рты мелким крючкам и офицерам портовой стражи.

— Благодарю тебя, друг мой, — улыбнулся настолько искренне, что слепому бы стало ясно, что улыбка фальшивая, Квайр. Он сунул левую руку под стол, и спустя пару ударов сердца в правую ладонь его собеседника перекочевал увесистый кошелёк. — Но ты не поведал мне всего. — Взгляд Квайра стал жёстким, и руку из-под стола он не убирал. — Ты говорил, что имеешь сведения на два кошелька. Первый — с серебром — ты получил, а я не услышал того, за чем пришёл.

— Крепче сиди на своём стуле, дружище, не то рухнешь с него и перебудишь половину местных пьяниц. Мои слова будут стоить второго кошелька — со звонким золотом. Наше величество, да будет Господь милостив к нему, вот-вот отправится-таки на встречу с Ним. Врачи бьются за его жизнь, но вытащить человека из-за порога смерти пока выше их сил — король умирает. Сейчас он без памяти, но пока разум не отказал ему, он назвал имя наследника и взял с кардинала обет не раскрывать этого имени до смерти его величества. Однако секрет, как это водится, продержался недолго: стоило его величеству окончательно утратить разум, впав в полное беспамятство, из которого ему уже не суждено будет выйти, кардинал принялся интриговать в свою пользу. Доинтриговался до того, что предполагаемый наследник оказался не то заперт в башню, да ещё и под чужим именем, не то вовсе убит. В общем, его убрали с доски.

— Трон Коибры вскоре опустеет, — сказал на это Квайр скорее самому себе, нежели собеседнику, — и за него начнётся война.

— Финал её немного предсказуем, — добавил собеседник капитана, — ведь вряд ли кто-либо в Святых землях сможет нормально контролировать эти земли, окружённые со всех сторон Валендией. Тут и пытаться никто не станет, верно?

Квайр кивнул, снова скорее собственным мыслям, нежели собеседнику. Скоро эти сведения достигнут Альдекки, и от того, какие там примут решения, будет зависеть очень много. Главное, успеть до Дня единения — первой годовщины подписания Водачче Салентинской унии. Ведь в этот день всё начнётся, в этот день дож Водачче должен умереть.

Галеоны под страндарским флагом взяли каравеллу в клещи и теперь на вантах одного из них замелькали флаги.

— Требуют спустить паруса, — раздался голос вперёдсмотрящего, — лечь в дрейф и приготовиться принять на борт досмотровую команду.

— Выполните их приказ, капитан, — заявил Галиаццо Маро, — и велите принести все бумаги.

— Мы без единого писка позволим им задрать нам юбку и облапать? — прошипел старший помощник, стоявший за спиной капитана.

— Если не сделаем этого, нас попросту пустят на дно, — ответил капитан, Маро счёл за лучшее на сей раз не встревать.

Старший помощник не хуже капитана видел, что дело плохо. Три галеона легко могут расстрелять их из пушек — даже на абордаж идти не придётся. Каравелла ничего не могла противопоставить трём могучим боевым кораблям.

— Ещё не поздно, капитан! — решил-таки настоять старший помощник. — Поднимем паруса и проскочим между ними! Они не станут стрелять, слишком близко друг к другу идут — это наш шанс!

— И им повод, чтобы прикончить нас парой часов позже, — отрезал капитан, и в голосе его звучала сталь. — Покуда я здесь командую, таких глупостей мы делать не будем. Тебе это ясно, сынок?

Старший помощник, который был хотя и моложе капитана, но в сыновья ему всё же не годился, проглотил это явное оскорбление. Больше он не произнёс ни слова.

Досмотровые команды направились сразу с двух галеонов — две шлюпки, в которых Маро разглядел по шестеро матросов, ловко управляющихся с вёслами, и по трое офицеров. Третий же боевой корабль маячил сзади и немного справа от каравеллы, угрожая ей продольным залпом в корму, которого она точно не переживёт.

Наблюдая за действиями страндарцев, Маро поймал себя на мысли, что они мало чем отличаются от приёмов, применяемых бандитами в подворотне. Пока двое крепко держат жертву за горло и шарят по карманам, третий всё время стоит за спиной с ножом в руке, готовый, если вдруг жертва взбрыкнёт, перерезать ей горло.

На борт поднялись лишь офицеры — шесть хорошо одетых господ, верховодил среди которых тот, кто носил всё черное, как и сам Галиаццо Маро. Остальные же как будто отбывали скучную повинность и особого интереса не проявляли.

— Капитан Артур Квайр, на службе его величества короля Страндара Роджера Четвёртого, да продлит Господь его дни! — рекомендовался человек в чёрном, вместе с остальными офицерами поднявшись на шканцы. Теперь там оказалось довольно много народа, и сразу стало тесно.

— Мы служим королю Валендии, Карлосу Четвёртому, да будет милостив к нему Господь, — ответил капитан каравеллы. — Между нашими державами мир, на каком основании вы решили подвергнуть мой корабль унизительному досмотру?

— Нам стало очень интересно, для охраны какого груза вы наняли столько профессиональных солдат? — растянул губы в отвратительной улыбке Квайр.

На верхней палубе каравеллы собралась почти вся команда, включая, конечно, солдат, которых привёл с собой Галиаццо Маро. Все они хмуро смотрели на шканцы, ожидая, что случится дальше. У всех с собой было оружие, и матросы с бывшими солдатами держали его вполне открыто.

— Вино, капитан, — ответил ему капитан каравеллы. — Лучшее вино с виноградников Кариньяна, Морастеля, Гарнача негра. Я везу его в Водачче, к празднику, который там скоро случится. Вино будет литься рекой, и местные купцы возьмут его у меня, не торгуясь.

— Вино там и вправду будет литься рекой, да только зачем столько народу его охраняет? Барыш от продажи вина может не покрыть найма такого количества охранников.

— Quis custodiet ipsos custodes?[11] — удивил Маро, да и Квайра, наверное, тоже, превосходным знанием энеанского языка капитан каравеллы. — Матросы стерегут вино от солдат, а солдаты от матросов. Так что все волки до поры голодны, а овцы, хвала Господу, целы.

— Хвала Господу и вашей проницательности, капитан, — поклонился Квайр. — Но могу ли я взглянуть на ваш груз, чтобы убедиться в том, что вы и в самом деле везёте именно вино?

— Проводите капитана Квайра в трюм и покажите ему наш груз, — велел капитан каравеллы старшему помощнику. — И вы сопроводите их, — добавил он, обратившись к Галиаццо Маро.

Формально он не мог приказывать Маро, но, с другой стороны, капитан был хозяином корабля, нанявшим всех охранников, и легко мог распоряжаться самим Маро и всеми его людьми.

Три человека сошли со шканцев — перед ними расступались матросы и солдаты, стоявшие плечом к плечу. Вслед за старшим помощником Маро и Квайр спустились в трюм каравеллы, где отдельно от припасов рядами стояли бочки с вином. Отчасти капитан не лукавил, когда цитировал известную мудрость древних, ведь перед первой утренней вахтой в трюм спускался капитан или один из офицеров корабля, чтобы проверить сохранность драгоценных бочонков в трюме, а после последней дневной то же самое делал Галиаццо Маро. Квайр придирчиво осматривал бочки, проверял для чего-то их крепления, ковырял ногтем сургучные печати, удостоверяющие, что вино на самом деле приобретено в знаменитых Кариньяне, Морастеле, Гарнача негра. Без этих печатей все заверения капитана каравеллы не стоили бы и ломаного гроша.

Ни Маро, ни старший помощник не сказали ни слова, пока Квайр осматривал груз, и салентинец был весьма удивлён, когда капитан вдруг сам обратился к нему.

— Я ведь знаю тебя, эспадачин, — заявил он, подойдя к Маро едва ли не вплотную и придирчиво осматривая очередную печать, — ты был замешан в скверном дельце с покушением на короля Валендии. Там ещё фигурировала какая-то актриска.

— Я тебя тоже помню, Квайр, — ответил Маро, старавшийся с самого прибытия капитана на борт каравеллы не выдать этого, — и помню, как ты предал нас и бежал.

— Дело было проиграно, рыцари мира взяли след, да ещё и спелись с рыцарями Веры, не лучший выбор врагов.

— И ты сбежал, оставив нас в неведении, прикрылся нами, как щитом, чтобы успеть убраться подальше, пока с нами расправлялись Кровавые клинки.

— Всегда находил это название рыцарей Веры весьма поэтичным и подходящим им, — растянул губы в очередной улыбке Квайр. — Куда интересней братьев Святого креста.

— Я могу прямо сейчас поквитаться с тобой за это. Признаюсь, руки чешутся взяться за кинжал и проткнуть тебя.

— Знаю, ты сумеешь это сделать прежде, чем я схвачусь за свой. Вот только если я не выйду из трюма, это будет весьма прискорбно для меня, как и для тебя. Вас просто разнесут в щепу.

— Ты сам напомнил о нашем знакомстве, Квайр, говори, что тебе нужно?

— Валендия испортила тебя, Маро, — рассмеялся Квайр, не забывая за разговором осматривать печати и стучать по бочонкам, — ты стал говорить с несвойственной салентинцу прямотой.

— А твоя речь, как прежде, витиевата. Ты можешь дать фору любому салентинскому клирику.

— Ну, тут ты мне льстишь, Маро, до клириков Святого Престола мне далеко. А пришёл я к тебе, чтобы сказать — дело твоё гиблое, как и то, с покушением на короля.

— Считаешь, я не могу противопоставить тебе ничего? Хочешь, чтобы я подобру-поздорову убрался, раз на сей раз ты с другой стороны линии фронта? Не к тому человеку пришёл с угрозами, Квайр, я слишком хорошо помню твоё бегство.

— Дело вовсе не во мне, Маро, а в его почти покойном величестве Жуане Втором, который лишился памяти и не может объявить наследника. Что стоит Водачче, куда ты направляешься, против целой страны? Коибра такой приз, ради которого ваше валендийское величество, Карлос Четвёртый, позабудет о городе по ту сторону Ниинских гор. Да и мороки у него станет побольше, так что о походе на Виисту, о котором он сейчас так страстно мечтает, можно позабыть надолго.

— Значит, мы возьмём Водачче прежде, чем коибрийский король отправится в Долину мук. И я не советую тебе стоять у меня на пути — наша следующая встреча станет последней, Квайр. Даже если пушки трёх галеонов будут смотреть мне в спину, я прикончу тебя.

— Praemonituspraemunitus.[12]

Энеанский Квайра был столь же хорош, как и капитана каравеллы.

Иеремия Берек негодовал. Он провожал взглядом уходящую каравеллу, за которой все три галеона охотились несколько дней после выхода из Аземейнша.

— И это всё, Квайр?! — напустился он на полностью довольного собой фальшивого капитана. — Ради чего ты затеял весь этот цирк?! Мне за него придётся держать ответ перед Баквитом и Рейсом!

— Для начала я пытался спровоцировать их, чтобы они выдали себя бегством или попыткой отбиться от нас. Ведь и то, и другое было заранее обречено на провал. Однако то ли капитан каравеллы оказался умнее, нежели я думал, то ли мой старый друг Галиаццо Маро, присутствующий на борту, убедил его отказаться от этой глупой затеи. Тогда я посеял среди наших врагов семя сомнения, и то, что Маро отправился со мной в трюм, только сыграло мне на руку. Ну, и проверил кое-что.

— Что именно?

— Стоит ли доверять тем людям, кто сообщил мне о других кораблях, везущих валендийских солдат в Водачче. Все эти осведомители, так или иначе, связаны с наушником, с которым я встретился в Аземейнше. Он сказал мне чистую правду за чистое серебро, выходит, остальным тоже стоит доверять.

— И сколько человек отправилось в Водачче из Валендии?

— Три торговых корабля, по полторы дюжины бойцов на каждом.

— Этого слишком мало, чтобы захватить и удержать город.

Квайр думал так же, но ему оставалось только гадать, как и откуда валендийцы нагрянут ещё. А в том, что рыцари мира, затеявшие всю эту эскападу, отправят в Водачче намного больше народу, он был уверен.

Глава пятая

Узкими тропами

Многие в Святых землях, да и в самой Валендии — чего уж греха таить — представляют себе сарков этакими дикарями, застрявшими во временах Войны Огня и Праха. Теми самыми, кто сразил в Ронсевальском ущелье неистового маркграфа Хруодланда — первого по мощи и Вере паладина Каролуса Магнуса, последнего властителя Энеанской империи. Их представляют себе одетыми в звериные шкуры поверх груботканых туник, грязных и нечёсаных, и обязательно с тяжёлыми мечами на бедре или секирами за плечами. Ни шпаг, ни тем более мушкетов с аркебузами у сарков быть не должно, по мнению обывателей Святых земель.

Эшли лучше знал быт саркских деревень и городов горной провинции Эускади, где преимущественно проживал этот гордый народ. В чём-то обыватели были правы, ибо мылись сарки не чаще других деревенских, и потому от них несло тем же сеном, навозом и животных духом. Одевались они бедно, да только сейчас в Валендии днём с огнём не найти не то что богатого, а хотя бы не полунищего крестьянина. Ибо государство, разорённое гражданской войной, выжимало из них все соки, позволяя скорее выживать, нежели жить. Попытки бунтовать душили в зародыше, потому что Церковь давно объявила их ересью, и в те комарки,[13] где появлялись первые признаки крестьянских волнений, отправлялись рыцари Веры, не оставляющие после себя ничего живого.

Сарки никогда не бунтовали, и пускай Веру приняли лишь формально, но пока они верно охраняли горные перевалы от вторжения со стороны проклятых виистанцев, короля и кардинала всё устраивало. Более того, Эускади стала своего рода ссыльной провинцией для слишком либерально смотрящих на вопросы Веры клириков. Их отправляли туда проповедовать среди сарков, и они очень редко покидали Эускади, ибо никогда не могли справиться с этой миссией.

Но самое важное, что сарки отлично знали не только большие перевалы через Ниинские горы, но и тайные тропы, по которым не провести армию, а вот несколько отрядов — вполне возможно. Кроме того, рыцарям мира было известно, что сарки за определённую мзду проводят контрабандистов в Виисту или в земли Водачче. И даже ходили слухи, что горцы знаются с подгорными карликами-гномами, которых никто не видел со времён Войны Огня и Праха и падения Энеанской империи. Иначе как можно объяснить, что почти все мужчины сарков вооружены превосходными мечами и топорами, какие не в силах выковать их мастера в примитивных деревенских кузницах.

Отряды, пересекшие половину Валендии, собрались в довольно большом городе (по меркам Эускади, конечно) — Вега-де-Валькарсе. Здесь их уже ждал тот самый сарк с лошадиным лицом, об имя которого можно было сломать язык, потому что звали его Ортл Ларразабал. Впрочем, многих сарков звали так, что произнести их имена и фамилия могли только они сами, чем многие из них открыто кичились.

Вега-де-Валькарсе ничем не отличался от иных захолустных городов Святых земель. Жизнь здесь текла размеренно и спокойно, даже присутствие достаточно приличного количества бывших солдат, оккупировавших все местные дешёвые таверны, ничуть не изменило её течения. Тем более что солдаты вели себя удивительно тихо, всегда платили по счетам и дрались лишь тогда, когда их начинали задирать местные. Но ни разу не дошло до поножовщины, за чем следили не только весьма суровые стражи порядка, но и более прилично одетые из числа солдат люди. Они всегда старались предотвратить намечающийся конфликт, а если кто-то в драке хватался за нож, то на его ладони тут же сжимались крепкие пальцы прилично одетого солдата. И не важно, кто пытался достать клинок — глупый, молодой сарк, или так же не отличающийся особым умом бывший солдат. До крови — настоящей, текущей из вспоротых животов и перерезанных глоток, а не из разбитых носов — ни разу дело не дошло.

Город был центром комарки, здесь располагалась резиденция коррехидора, надзиравшего за местной администрацией и назначаемого из Альдекки. Как правило, должность эта была пустой формальностью, потому что кое в чём обыватели были правы — сарки жили своим укладом и уставом, и на валендийские законы плевали, если те расходились с их собственными. Ни коррехидор, ни альгвазил, ни даже алькальд всей Эускади не имели здесь такой власти, как собрание старейшин. Два десятка покрывшихся мхом стариков здесь решали все вопросы, и даже прямые указы короля были им не указ. Конечно, они были людьми умными и понимали, что вся их независимость может очень быстро закончиться, если они зарвутся. Это им объяснили очень доходчиво рыцари мира и рыцари Веры. И вот теперь в Вега-де-Валькарсе Эшли де Соуза должен был встретиться с одним из старейшин сарков, а проведёт его к нему именно Ортл Ларразабал.

Эшли ненадолго попрощался с Кастельяносом, оставив того в надёжных руках старых боевых товарищей. Солдаты тут же с энтузиазмом взялись за кружки, наполненные дешёвым вином, принялись вспоминать былые сражения и прикидывать, ждёт ли их впереди нечто столь же жестокое. А может, всё будет ещё хуже, и прошлые битвы покажутся им всего лишь прогулками в альдеккском саду с прекрасной сеньоритой в сравнении с теми, в которых им придётся сразиться в самом скором времени.

Рисколом заметил, что солдаты вообще склонны к самому чёрному пессимизму и меланхолии в мирное время и в военных лагерях между битвами. Они говорят за кружками дешёвого вина, что дальше всегда будет лишь хуже. Что жалования им не видать как своих ушей, а в грядущем сражении их точно прикончат, потому что интенданты «позабудут» о порохе, о пулях для мушкетов и ядрах для пушек, и придётся идти в бой, как обычно, с пикой, шпагой и отчаянной Верой. Что подкрепления вовремя приходят лишь к врагам, а им приходится ждать их часами под вражеским обстрелом. Жалобам на жизнь нет конца, однако стоит только протрубить военной трубе — и эти люди первыми идут в прежние свои полки, потому что иной жизни, кроме войны, не было для них никогда, и не будет впредь.

Старейшина сарков был, как положено, стар, сед и едва ли часто двигался. Он сидел, скрестив ноги, на коврике в своей комнате в большом богатом доме. Когда Эшли и его спутник подошли к нему, сразу стало понятно — здесь живёт преуспевающий человек с большой семьёй. Дом был крепкий, добротный, несколько раз его достраивали, чтобы вместить новых членов разрастающейся семьи. По традиции он был разделён на мужскую и женскую половины, двери между которыми запирались на ночь. Глава семьи обитал в отдельной комнате с большим окном, прорезанным не в фасаде, а с обратной стороны дома. Эшли понял, что старику куда интереснее смотреть, как резвятся там его внуки, нежели наблюдать повседневную жизнь горожан. Мебели в комнате почти не было, лишь невысокий столик, на котором стояли остатки утренней трапезы.

— Доброго дня тебе, достопочтенный, — поклонился старейшине Ортл Ларразабал.

— И тебе, — без приязни ответил тот.

— Мы пришли к тебе, — продолжил Ларразабал, — потому, что без твоего ведома и без твоего слова ни один человек не проведёт нас через Ниинские горы.

— Власть моя не столь велика, — покачал седой головой старейшина, каждое движение его было медленным, словно наполнен жидкостью, которую он боялся расплескать, — и ты легко найдёшь тех, кто ходит через горы, не прислушиваясь к словам старших и мудрых.

— Эти люди ненадёжны, и мы не можем полагаться на них. Они пообещают провести нас, а сами могут перебить всех на ночной стоянке или завести в логово своих приятелей-разбойников.

— И будут глупцами, если ты говоришь от лица тех людей стали и пороха, что пьют в наших тавернах уже вторую неделю. Нет такой банды, что могла бы остановить вас.

— И куда мы пойдём после? — встрял в разговор Эшли. — Не зная гор, не зная троп. Да и нет у нас времени искать наглецов, что не желают слушать тебя, достопочтенный. Мы собрались здесь, и нам надо уйти из города до истечения этой недели.

— Торопливость никогда не приводила ни к чему хорошему, — изрёк тоном законоучителя старейшина, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Я не стану грозить тебе, достопочтенный, не стану говорить, что если солдаты задержатся в городе ещё, то крови не избежать. — Тут Эшли ничуть не кривил душой. Об этом сообщил ему Кастельянос перед уходом. Солдаты надоели саркам, и те уже точат по домам ножи, готовясь пустить кровь пришельцам при первом удобном случае. А уж за поводом дело не станет — в этом были уверены и Кастельянос, и сам Эшли. — Дай нам проводников через горы, и мы уйдём — о большем тебя никто не просит, достопочтенный.

Он давал возможность старику сохранить лицо — он просил его, а не приказывал, как мог бы. И по лицу древнего как горы сарка, в чьих жилах, быть может, текла не только человеческая кровь, Эшли видел, что тот оценил и скрытые угрозы, и протянутую руку.

— Я дам знать, когда приму решение, — наконец после затянувшийся паузы произнёс старейшина, — а теперь оставьте меня. Я хочу поглядеть на внуков — они моя последняя отрада.

Ортл Ларразабал низко поклонился ему, прежде чем выйти из комнаты. Эшли же ограничился вежливым кивком. Не теряя времени, они покинули дом старейшины и направились к постоялому двору, где для них загодя заняты места. Конечно, о собственной комнате на постоялом дворе Эшли мог только мечтать, но после долгой дороги и ночёвок в почтовых трактирах городские удобства, даже самые скромные, были для него отрадой.

— Не стоило так с ним говорить, — покачал головой Ларразабал, пока они шагали по грязным улицам. — Он не привык к такому тону и угрозам, которые не особо скрывают.

— Не было никаких угроз — я лишь описал ему последствия слишком долгого пребывания в городе праздных солдат. И я не приказывал ему, я просил его дать нам верных людей, которые проведут нас через горы.

— Никто и никогда не разговаривал так с нашими старейшинами. Лишь из-за одного твоего тона он может отказать.

С первым утверждением Эшли мог бы поспорить — ведь он сам был свидетелем обратного. Он присутствовал в родовом замке герцога Бардорбы, куда рисколомы доставили всех старейшин сарков. Старики сидели на полу, подобрав под себя ноги, и молча слушали открытые угрозы. Дородный, одышливый, с обманчиво мягким лицом герцог Бардорба напоминал доброго отца, из которого вьют верёвки жена и повзрослевшие дети. Быть может, со своей семьёй он и был мягок, а вот старейшины сарков ощутили на себе его железную волю. Бардорба говорил тихо, заставляя прислушиваться к себе, он объявлял требования и вскользь упоминал о последствиях неповиновения. О горящих деревнях, вырезанных под корень городах, деревьях висельников и прочих излюбленных методах усмирения непокорных, которые практиковали рыцари Веры, прозванные Кровавыми клинками.

— Не откажет, — уверенно заявил Эшли. — Вряд ли ему хочется, чтобы мы и дальше торчали в его городе. Даже без кровопролитья с пьяными солдатами слишком много проблем. Хотя бы потому, что стража смотрит в основном за ними, чем пользуется местное ворьё.

И в самом деле, на следующее утро к ним на постоялый двор пришли несколько сарков, одетых в дорожное платье. Они несли с собой крепкие посохи, а на поясах их висели не то длинные ножи, не то короткие мечи. Одежда их была хотя и не новой, но добротной и крепкой, лица они брили и волосы стригли коротко, отчего создавали впечатление вполне опрятных людей, с какими стоит иметь дело. Вот только всё рушилось, если посмотреть им в глаза — тяжёлые взгляды горцев говорили куда больше, нежели их одежда и внешний вид. Это были глаза людей, не чурающихся насилия и убийства, если надо. Тех, кто готов без раздумий пустить в дело посох или нож, чтобы изничтожить врага, и неважно, кто это: дикая собака, каких немало живёт близ дорог, питаясь объедками с постоялых дворов и телами разрезанных бандитами путников, или сами бандиты. Именно такие люди и нужны были Эшли, чтобы провести отряд через Ниинские горы в Виисту, минуя запирающие перевалы крепости.

— Ортл Ларразабал, — заявил предводитель сарков, — ты звал родичей на помощь — и мы пришли.

Он шагнул к Ларразабалу и заключил того в медвежьи объятья. У человека с не столь крепким костяком, наверное, сейчас бы все кости затрещали, но Ларразабал ответил предводителю сарков столь же могучими объятьями и даже треснул разок по спине ладонью. Эшли знал этот незатейливый ритуал горцев, с его помощью сарки определяли, достоин ли человек доверия или нет. Слабаки в горах не выживают, а потому и доверия им нет.

Ларразабал представил Эшли своему якобы родичу, и тот протянул рисколому руку, назвавшись Анэйа Алькорта. Рукопожатие у него было под стать объятьям и кому другому могло бы стоить нескольких сломанных костей в кисти. Однако Эшли в ответ жал столь же крепко, что вызвало уважение у горца.

— Ты прочный для жителя низин, человек меча, — заявил Анэйа Алькорта, отпустив руку Эшли. Рисколом успел почувствовать, что сарк ощупал его ладонь и обнаружил на ней характерные мозоли от рукоятки шпаги. — Если другие под стать тебе, у нас не будет проблем в пути.

Ещё до полудня солдаты, которым было запрещено в тот день прикасаться к вину, покинули таверны, а после и Вега-де-Валькарсе. Длинная колонна пеших гидальго шагала по непросохшей после ночного дождя дорожной грязи. Сарки шли впереди, ведя с собой упитанных мулов, нагруженных припасами и всем необходимым для лагеря. Кое-что привычные к такому гидальго тащили с собой. Они разбились на небольшие компании, возглавляемые бывшими сержантами, которые командовали ими с тех пор, как солдаты сидели в тавернах, пропивая аванс.

Дни сменяли дни, холодные ночи не становились теплее, хотя лето и было близко. Отряд гидальго стойко шагал к Ниинским горам. Они занимали постоялые дворы, расстилая походные одеяла в общей зале и платя вскладчину, чтобы всю ночь жарко горел камин. Но чем ближе к предгорьям, тем реже попадались такие постоялые дворы, и даже таверны, представляющие собой не более чем жалкие хижины, состоящие, казалось, из одних щелей, куда задувал ветер, и откуда капала в сырую погоду вода, встречались всё реже. Всё чаще гидальго ночевали на земле, завернувшись в плащи, и дежуря у общих костров, чтобы иметь хоть какое-то тепло. Начались болезни, но все были людьми опытными и легко справлялись с ними при помощи подогретого вина.

Каменистая почва предгорий и самих горных троп была холодна, её не согревало солнце днём, и ночью гидальго жались к кострам, стремясь урвать хотя бы жалкие крохи тепла, даруемые огнём. Болеть стали чаще, без особой приязни поглядывая на проводников, которым всё нипочём. Сарки же втихую посмеивались над жителями низин, которые в тёплой одежде и, укутавшись в плащи, умудряются замёрзнуть — да ещё и почти летом.

На третий день дороги через горы, когда отряд укладывался на очередную ночёвку, к костру, у которого сидели Эшли, Ларразабал и Кастельянос, подошёл предводитель сарков.

— Нам везло эту часть дороги, — сказал он, садясь на корточки у огня и протягивая Кастельяносу флягу с вином, — разбойники видели нас, но не рискнули напасть. Нас много, и они не дураки нападать на тех, кто может крепко дать сдачи.

— Ног не унесут, — буркнул Кастельянос, приложившись к фляге и передав её Ларразабалу.

— Это верно, — согласился с ним Алькорта, — но дальше мы пойдём через земли зеленошкурых дикарей.

— Чем они хуже обычных разбойников?

— Тем, что мы для них — еда, не хуже другой, — ответил Эшли сарк. — Они — не люди, и питаться человечиной для них нормально.

— Я знаю о них, но прежде зеленокожие не покидали своих долин, чтобы охотиться на людей. Что заставило их изменить привычки?

— Вы в низинах затеяли войну друг с другом, а теперь выжимаете из нас все соки, чтобы благородные жили как прежде. Мы вынуждены были прийти в долины зеленошкурых и взять их скот, а самих их погнать дальше. Теперь они выходят из тех мест, куда мы вытеснили их, а раз нет скота, то и человек им в пищу вполне сойдёт. Даже самые отчаянные контрабандисты, что ходили этими тропами, сейчас предпочитают сторониться их. А те, кто был глуп или жаден, сгинули в желудках зеленошкурых.

Новость о том, что завтра может быть драка — да ещё и с нелюдью — быстро разлетелась среди солдат. Вместо того чтобы сбиваться в тесные группки у костров и подкрепляться оставшимся подогретым на огне вином, они занялись чисткой оружия, доводя его до идеального состояния. Ведь всякий солдат, кто прожил достаточно, чтобы постичь хотя бы основные истины военного быта, мог быть сам убог, рван, не мыться несколько дней, однако сталь клинка, жало и древко копья, и, конечно же, огнестрельное оружие должны быть начищены и проверены по несколько раз. От их состояния зависела жизнь солдата, и никто из опытных вояк, нанятых рыцарями мира, не собирался умирать из-за ржавчины на лезвии или плохо ходящего серпентина.[14] Мушкеты достали из чехлов на спинах мулов сарки, однако отдали их тем, кто лучше обращался с огнестрельным оружием. Их было всего три штуки, но каждый — по-своему произведение искусства с затейливо украшенным чеканкой стволом и накладками и резьбой на деревянном ложе.

Эшли ради любопытства взял один из мушкетов, подивившись его небольшому весу. Даже лучшие охотничьи ружья, какие делали для королей, бывали тяжелее и не столь удобны. Рисколом мог похвастаться, что за свою карьеру держал в руках пару таких мушкетов. Ему даже не захотелось возвращать оружие Кастельяносу, который сам выбирал, кому из солдат достанутся эти мушкеты.

Кроме удивительных мушкетов, кое у кого из бывших сержантов, да и у самого Эшли тоже были пистолеты. Они не могли сравниться в дальности стрельбы с мушкетами, однако если в долине отряд ждёт засада, то стрелять придётся практически в упор. Так что важнее будет плотность первого залпа, после которого в ход всё равно пойдут клинки.

Холодным, несмотря на близкое лето, утром Эшли и Кастельянос устроили отряду небольшой строевой смотр. Бывшие солдаты легко выстроились в шеренгу и держались браво, хотя невооружённым взглядом видно было, как они продрогли. Никто не ел этим утром — все знали, что такое рана в живот при полном желудке. Эшли видел, что кое-кто ранним утром, ещё до того как все встали, уходит в кусты, чтобы не только помочиться, но и сунуть в рот два пальца, очистив желудок и давая себе пускай и весьма призрачные шансы пережить удар в живот.

— Там дальше, примерно через полчаса ходу, — сообщил всем Кастельянос, — нас могут ждать зеленокожие. И скорее всего, ждут. Они пережили голодную зиму, и мы для них отличный ужин. Они смогут накормить нами своих жён и детей. Так что, если не хотите встречать следующий рассвет в котле, порубленными на куски, деритесь, словно демоны Долины мук.

Он не умел произносить длинных речей, зажигать солдат, как иные полководцы, которых буквально боготворили. Однако он говорил просто и доносил до гидальго правду — деритесь или умрите, убивайте или вас сожрут дикари-нелюди. Третьего не дано.

Отряд двинулся по тропе вслед за проводниками. Сарки, кроме мушкетов, вытащили из тюков, привязанных к спинам мулов, длинные мечи и секиры, облачились в воронёные кольчуги, разве что шлемы на головы не надели. Гидальго в основном ограничились крепкими нагрудниками из воловьей кожи, надетыми прямо поверх подбитых дублетов.

На спуске в заросшее деревьями урочище отряд остановился. Все понимали, что именно здесь их будет ждать засада. Эшли успел несколько раз заметить вражеских разведчиков — те были неосторожны и выдали себя. Ни разу рисколом не видел врагов отчётливо, однако всякий раз замечал мелькнувшую массивную, угловатую фигуру. Он знал, что разведчики обычно мельче среднего представителя расы зеленокожих варваров, которые растут всю жизнь.

Если раньше гидальго шли собранные, готовые к бою, то теперь они точно знали — через считанные удары сердца их ждёт схватка с врагом. И врагом таким, пощады в бою с которым не будет. Лучше умереть от вражеского клинка, нежели живым попасть к зеленокожим на обед.

Отряд спускался по длинной, кривой, будто пьяными козлами протоптанной тропе, и вскоре оказался в урочище. Солдаты шли среди деревьев, ожидая нападения на каждом шагу. Вокруг царила удивительно мирная атмосфера просыпающейся природы. Начинали петь и перекликаться друг с другом птицы, деревья расцветали, их ветки были покрыты свежей ярко-зелёной листвой. И люди, грязные, оборванные после долгой дороги через суровые горы, казались совсем неуместными здесь, среди дикой природы, поющей гимны жизни и скорому лету.

А потом пение птиц прервалось, звери перестали шуметь среди деревьев, словно испугавшись того, что сейчас начнётся. Во внезапно повисшей тишине, совсем не свойственной полному жизни урочищу, раздался оглушительный боевой клич на давно уже не известном ни одному человеку языке. Однако всякий, кто слышал его, понимал, что значат эти звуки — они сулили кровь, боль и смерть.

С этим кличем на отряд из-за деревьев и больших валунов выскочили зеленокожие — и начался бой!

Эшли прежде не доводилось видеть зеленокожих, однако он слышал множество историй о них. И, стоит сказать, далеко не все они оказались такими уж сильно преувеличенными. Зеленокожие варвары были выше человека на две головы, но при этом постоянно сутулились, и плечи их были почти вровень с ушами. Плоские морды их язык бы не повернулся назвать лицами, маленькие глазки горели ненавистью, а из пастей торчали длинные клыки. У многих тварей они были обломаны, а кое у кого украшены примитивными кольцами, поблёскивающими золотом. Они были облачены в варёную кожу и грубые стальные доспехи, какие носили дикари по всем тогда ещё не святым землям во времена расцвета Энеанской империи, и потрясали уродливыми секирами с зазубренными лезвиями. Они неслись в атаку, выкрикивая боевые кличи, брызжа слюной и размахивая оружием так яростно, что часто ранили друг друга. Однако эти раны лишь распалили гнев варваров.

— Строй! — выкрикнул команду Кастельянос, легко скидывая с плеча заряженный мушкет и опытным движением прилаживая на серпентин горящий фитиль. — Залпом! — Он открыл крышку пороховой полки, притиснул резной приклад мушкета к плечу. Рядом с ним все вооружённые огнестрельным оружием гидальго повторяли эти движения. С той лишь разницей, что те, у кого были пистолеты, взводили курки с зажатыми в них кремнями и вытягивали руки вперёд, так что стволы всего оружия оказались практически на одной линии. — Пали!

Слитный залп трёх мушкетов и десятка с лишним пистолетов заставил зеленокожих затормозить. Они, наверное, и прежде имели дело с огнестрельным оружием, однако не привыкли получать такой отпор от путников и контрабандистов, забредающих в их долины и урочища. Те из солдат, у кого было с собой по два пистолета, выстрелили снова, однако такого эффекта, как первый залп, их выстрелы, конечно, уже не имели. Зеленокожие снова ринулись в атаку, потрясая секирами и подбадривая себя боевыми кличами.

Пистолеты и мушкеты без жалости полетели на землю — теперь не время заботиться о них, пускай они и стоят весьма приличных денег. Теперь пришло время холодной стали! И обе стороны без промедления пустили её в дело.

На Эшли налетел громадный варвар в кожаном нагруднике. Он попытался сшибить рисколома на землю, но тот легко ушёл в сторону и ткнул его шпагой под мышку правой руки, занесённой для удара. Клинок глубоко вошёл в тело врага, вот только тот едва ли заметил это. Для зеленокожего этот укол был не больнее комариного укуса. Эшли едва успел освободить оружие, как враг обрушился на него, нанеся могучий удар секирой. Попади он — и широкое лезвие, скорее всего, располовинило бы рисколома. Тот не стал даже пытаться парировать вражеское оружие — силы бы не хватило, он снова уклонился. Тут же быстро метнулся вперёд и зажатым в левой руке кинжалом полоснул дикаря по сухожилиям на ноге. Вот эту рану враг заметил. Он взвыл, попытался развернуться, но раненая нога уже отказалась служить ему. Он рухнул на колено, став одного роста с рисколомом. Их лица оказались в считанных дюймах друг от друга. Эшли чуял зловонное дыхание зеленокожего, видел ярость в его мелких глазках, почти невидимых под тяжёлыми надбровными дугами. Дикарь издал боевой клич, попытавшись оглушить Эшли громким звуком и волной зловония. Но рисколом и не к такому был привычен по долгу службы. Недрогнувшей рукой он вонзил кинжал по самую рукоять в глазницу дикаря. Зеленокожий взвыл, но в крике его было больше боли и отчаяния, он запрокинул голову, схватившись обеими руками за морду. Эшли рывком выдернул кинжал и снова воткнул его — теперь уже открытое горло врага, затем ещё раз и ещё. Для верности. Зеленокожий содрогнулся в последних конвульсиях и повалился к ногам Эшли. Рисколом покрутил головой, ища себе нового врага, и тот не замедлил появиться.

Но прежде Эшли успел оценить общую обстановку. Бой разбился на отдельные схватки, и зеленокожие теснили гидальго, не давая тем сбиться вместе и обороняться. Дикари налетали на людей, сбивали их с ног, валили на землю, рубили своими жуткими секирами. Зеленокожие были невероятно сильны, как о них говорила молва. Эшли видел, как один из них легко поднял гидальго левой рукой и сломал тому шею. Солдат конвульсивно дёрнулся и повис безвольной куклой.

А ещё Эшли краем глаза увидел, как сражается Кастельянос. Это был смертоносный танец, настоящая поэзия убийства. Он легко переступал ногами, словно в быстрой тарантелле, наносил стремительные выпады шпагой и дагой, неизменно попадая в уязвимые места противников. Он подрезал сухожилия на ногах, вонзал клинки в бычьи шеи врагов, наотмашь бил их по глазам. Враги налетали на него, но всё без толку. Кастельянос не принимал боя, уклонялся от их секир и тут же контратаковал, нанося удары в не защищённые бронёй места.

Новый враг Эшли оказался крупнее предыдущего, да ещё и на его кирасу из варёной кожи были нашиты пожелтевшие кости. Кому они прежде принадлежали, Эшли предпочитал не задумываться. Враг был самоуверен и полагался только на свою невероятную силу, что его и сгубило. Эшли несколько раз обидно ранил его в руки и ноги, заставив в ярости ринуться в атаку. Рисколом легко ушёл в сторону, а оказавшись за спиной врага, отточенным выпадом вонзил ему шпагу в основание черепа. Зеленокожий сделал ещё пару шагов, сам освободив оружие рисколома, и повалился замертво.

Их было ещё несколько — могучих врагов, полагающихся только на свою силу, на натиск и на превосходящие размеры. У одного или двух секиры были обагрены свежей кровью, и Эшли сражался с ними особенно яростно, стараясь прикончить как можно скорее.

Но вот бой закончился — как всегда внезапно. Просто пропали враги, которых надо убивать. Руками, и без того словно налитыми свинцом, теперь вообще нельзя было пошевелить. Усталые ноги отказывались держать рисколома. Однако он сделал над собой невероятное усилие и выпрямился, оглядывая поле боя, в которое превратилась поляна среди безымянного урочища.

Отряд потерял не так много людей, и оставшиеся, несмотря на усталость после яростной схватки, готовились как можно скорее продолжить путь. Задерживаться здесь ни у кого желания не было. Те, кто смыслил в медицине, осматривали раненых товарищей, наскоро перевязывали их. Над теми же, кто уже не видит света Господа, Кастельянос читал короткие и простые солдатские отходные молитвы. Как и у всех кабо в армии его величество Карлоса IV, у него было такое дозволение, дарованное кардинальской буллой, выпущенной в незапамятные времена Реконкисты, когда все солдаты были приравнены к рыцарям Господа.

— Грузите тела на мулов, — завершив последнюю молитву, приказал Кастельянос. — И тех, кто не может идти, тоже.

Никто не хотел оставлять мертвецов зеленокожим дикарям-людоедам. С мулов сняли все припасы, распределив их между солдатами, которые смогут идти сами. А на спины животным погрузили трупы, а также посадили тех гидальго, кто пострадал слишком сильно и никак не смог бы продолжить путь пешком.

Намного медленнее, чем прежде, отряд продолжил движение. Солдаты подобрали пистолеты, кто брал свой, а кто-то того, кому оружие уже не было нужно. Подняли мушкеты, которым оказалось всё нипочём, и они были готовы к стрельбе. Сарки не торопили солдат, не стали настаивать и на то, чтобы бросить убитых. Ведь среди них были и двое их родичей, погибших под ударами жутких секир зеленокожих.

По пути едва переставляющий ноги Эшли каким-то образом сумел догнать довольно резво шагающего предводителя сарков. Тот увидел рисколома и замедлился, дав себя догнать.

— Нам стоит ждать новых нападений? — спросил Эшли, стараясь скрыть тяжёлое дыхание и усталую хрипотцу в голосе.

— Да, — лаконично ответил Алькорта. — Вечером, на привале. Они попытаются взять нас, когда мы будем валиться с ног от усталости. Рано или поздно придётся остановиться и разбить лагерь. Без отдыха мы рухнем на землю ещё до полуночи — и тогда зеленошкурые возьмут нас голыми руками.

К ним подошёл Кастельянос, по которому вообще нельзя было сказать, вымотан ли он переходом и боем. Он шагал тяжелее, нежели прежде, однако ног не волочил, как многие солдаты.

— Устроим ложный привал, — заявил он. — Я поговорил с парочкой товарищей, они не против быть приманкой.

— И что их ждёт? — не удержался от вопроса Эшли, хотя на самом деле понимал, каким будет ответ.

— Их смерть будет быстрее, нежели та, что ждёт их сейчас. Их раны очень плохи, и даже будь мы в городе, закончились бы ампутацией. Они не хотят сгорать от разъедающей язвы, а если очень повезёт — остаться калеками.

— Что надо сделать? — Эшли решил, что раз уж начал задавать вопросы, стоит продолжать.

— Соберём весь порох, который есть, и устроим зеленокожим большой сюрприз.

При этих словах Кастельянос хищно усмехнулся, и усмешка его не сулила дикарям ничего хорошего. В ней не было ни грана веселья, а лишь кровожадность, не уступающая той, что горела в мелких глазках зеленокожих варваров, и желание отомстить им за убитых и умирающих товарищей.

Разведчик глядел на спящих людей. Они повалились друг на друга, стараясь согреться собственным теплом и теплом товарищей. Эти люди не были мясом, как другие, хотя и не такие злые, как чёрные горцы, вытеснившие народ в совсем уж негостеприимные долины и угнавшие его скот. Горцы, конечно, не могли сравниться в силе с воинами народа, но они брали хитростью и подлостью, а их оружие было сделано бородатыми карликами, скрывающимися в недрах гор.

Разведчик глядел на спящих людей и видел, что кто-то ворочается во сне, пытаясь устроиться поудобнее, сохранив при этом крохи тепла. Эти люди были слабее горцев, зато у них было много гром-палок, которыми они отлично умели пользоваться. Драка в лесистом урочище, где воины народа устроили засаду на людей, могла бы сложиться удачнее, если бы в первый же миг невидимый гром, оставляющий в телах чёрные шарики, не поразил столь многих воинов сразу. В единый миг погибло больше десятка могучих бойцов, возглавлявших атаку, всегда бывших первыми в драке.

Разведчик глядел на спящих людей и не видел рядом с ними мулов с поклажей. Однако этому он не придал значения. Он трижды громко и достоверно ухнул совой, что получалось у него очень хорошо, давая воинам сигнал к атаке. Сам разведчик в драку не полез — не дорос ещё до воина, и его топорик никак не мог сравниться с боевой секирой. Это и спасло ему жизнь.

Киприано Мера знал, что умирает. Он жалел только о том, что поутру расстался с остатками вчерашнего ужина, очистив желудок. Он всегда так делал, ведь однажды это спасло ему жизнь. Тогда ещё совсем молодой Мера согнулся в приступе рвоты перед боем, и его стошнило едва ли не прямо на сапоги шагавшего перед их строем Великого капитана. Тот остановился, покачался с пятки на носок, а после хлопнул разогнувшего спину солдата и сказал, что тот поступил верно.

— Пустой желудок перед боем может спасти вам жизнь вон в тех палатках. — Великий капитан указал генеральским жезлом на госпитальные шатры. — Хотя я на вашем месте постарался бы туда вовсе не попадать.

Отпустив эту шутку, одну из тех, за которые его так любили солдаты, он направился дальше.

В том бою Мера схлопотал ранение в живот, и угодил-таки в госпитальную палатку, но каким-то чудом выжил. С тех пор он перед схватками, которых в его жизни было немало, всегда оставлял желудок пустым. Вот только сегодня это его не спасло — удар секиры с зазубренным лезвием, перепачканным в чьей-то крови, разворотил ему брюхо так, что едва кишки наружу не полезли. Его наскоро перевязали, однако вскоре он почуял скверный запах, идущий от раны. Когда же вечером повязки сняли, выглядела она просто чудовищно, обещая Киприано Мере мучительную смерть, которая ещё и придёт нескоро. Он будет умирать несколько дней, в жуткой агонии, которую не раз видел за свою солдатскую жизнь, и греховные мысли о самоубийстве будут преследовать его. Поэтому Мера даже с облегчением принял свою участь.

Он видел выглядывающего из-за кустов зеленокожего. Тот долго пялился на поляну, где устроили мину. Всё это время Мера и другие ещё живые солдаты, кто лежал сейчас вместе с трупами павших товарищей, отчаянно молились, чтобы варвар не почуял подвоха и запаха тлеющих фитилей. Молитву Мера прерывал лишь для того, чтобы дунуть на фитиль, не давая скрытому в ладони красному огоньку угаснуть. Другой фитиль Мера сжимал в левой руке: как только придёт время, он крепко прижмёт их друг к другу, отправляя красный огонёк в короткое путешествие, которое закончится очень громко.

Зелеконожий спрятался в кусты, и тут же трижды ухнула сова — Киприано Мера прожил всю жизнь солдатом и отлично разбирался в условных сигналах. Этот был ничем не хуже любого другого. Да, зеленокожие не заставили себя ждать.

На сей раз обошлось без боевых воплей и потрясания зазубренными секирами. Они шли быстро и старались не шуметь. Мера поднёс один фитиль к другому и знал, что точно так же поступают сейчас его товарищи — раненые гидальго, которые не смогут продолжать путь.

Отряд недалеко ушёл от поляны, где оставили мёртвых и умирающих, а также собранный в мину порох. Весь порох, что был у них — его оказалось довольно много. Мину подложили под тела солдат, раздав тем, кто был ещё жив и в сознании, фитили. Первый вёл к мине, чтобы подорвать её, когда зеленокожие набросятся на лежащих на земле людей, а вторым поджигали первый.

Это могло показаться жестокостью, но сейчас было суровой необходимостью. Оставлять товарищей — мёртвых, умирающих и тех, кто станет калекой, даже если каким-то чудом останется жив — на поживу зеленокожим людоедам никто не собирался. Лучше уж такая смерть, чем оказаться ужином проклятого дикаря.

Взрыв был громким, почти оглушительным, даже на том расстоянии, что успел пройти отряд. Гидальго и сарки остановились и, не сговариваясь, сняли шляпы, коротко помолившись о павших товарищах. Каждый сотворил знак Господень трижды, охранив от зла живот, сердце и разум, а после все надели шляпы и поспешили дальше. Нужно торопиться, чтобы эта жертва не стала напрасной.

Глава шестая

Обитаемый остров

Близнецы Григ, возглавлявшие вместе с умевшим двигаться удивительно тихо для довольно крупного и тучного человека эребрийцем Скомакаром, первыми обнаружили, что обветшавший за прошедший год, но вполне неплохо сохранившийся особняк Виллановы обитаем. Именно там собирались поселить часть морских псов, которые должны перетащить самые мощные пушки с нижних палуб трёх галеонов в развалины замка торгового князя, владевшего этим островом, и по сигналу открыть огонь во фланг салентинской эскадре с убойной дистанции. План был продуман отлично и сулил трём галеонам победу в схватке с превосходящими силами противника. А уж вкупе с принятыми на борт в Вилле запрещёнными по всем Святым землям боеприпасами, начинёнными алхимической смесью, известной как каллиников огонь, почти гарантировал победу. Ведь одного удачного залпа снарядами, начинёнными этой чудовищной смесью, горящей невероятно жарко и вовсе не боящейся воды и песка, может хватить, чтобы уничтожить самый мощный галеон. И это не считая психологического эффекта от использования запрещённого вещеста.

Однако все планы оправились псу под хвост, когда близнецы Григ вернулись в неприметную бухту, каких было довольно много среди архипелага, называвшегося по имени центрального и самого большого из островов — Дионой. Здесь их дожидался «Стремительный», на борту которого присутствовали все три капитана, Квайр и Антрагэ.

— У китобоя хороший глаз, — доложил один из близнецов, различать их Антрагэ так и не начал, — он разглядел огонь в одном из окон с расстояния в полфарлога.

— А может, ему просто повезло, — вмешался второй близнец, — как обычно везёт тупицам вроде него.

Антрагэ видел спокойного и не склонного к решительным действиям Скомакара — бывшего эребрийского китобоя. Он не производил впечатления тупицы, хотя его склонность обдумывать слова и поступки, видимо, создала ему такую славу среди матросов «Стремительного». И это стало чем-то вроде дежурной шутки на борту галеона, судя по кривой ухмылке капитана Баквита.

— Так или иначе, мы залегли за камнями и стали разглядывать особняк через зрительную трубу, — перехватил инициативу первый близнец. — Нам понадобилось почти три часа наблюдать, чтобы удостовериться: в особняке засели валендийцы.

— Почему вы так уверены, что это были они? — спросил Квайр. — Может, это припозднившиеся мародёры, пытаются отыскать ещё что-нибудь из разграбленных сокровищ Виллановы.

— Может, и они, — не стал спорить второй близнец, — да только за три часа они ни разу не вышли наружу, сидели внутри и почти не зажигали свечей. С чего бы мародёрам так скрытничать? Кого им бояться? А насчёт валендийцев — ветер нынче порывистый и довольно сильный, он доносил до нас обрывки разговоров. В особняке говорят на валендийском.

— И только на нём, — утвердительно кивнул, как будто слова его брата — или сестры — нуждались в этом, второй близнец.

— А куда вы дели Скомакара и половину своих людей?

— Капитан, они остались на острове — наблюдают за особняком.

Баквит развернулся к Рейсу и Береку, давая понять, что пришло время подумать над изменившейся ситуацией.

— Что теперь нам делать? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Похоже, несмотря на все твои потуги, Квайр, — Береку стоило известных усилий не выдать своё злорадство, — валендийцы переиграли нас.

— Да, — признал Квайр, — всё пошло не по плану, но раз так — надо всего лишь изменить план.

— Мои люди могут вырезать всех в особняке до рассвета, — предложил Рейс, и тихий голос его, говорившего довольно редко, прозвучал в просторной каюте капитана Баквита почти оглушительно. — И никаких следов не останется.

Все знали о знаменитых ночных рейдах команды «Неповиновения», на какие почти никто не решался. Ведь в неразберихе, бывало, гибло больше атакующих, чем защитников. И только Рейсу всякий раз удавалось проворачивать удачные нападения на форты и города в ночной тьме.

— Думаю, пока это лишнее, — покачал головой Квайр, хотя видно было — он всерьёз обдумывал слова капитана. — Мы не должны так скоро обнаруживать себя.

Он потёр пальцами подбородок, что означало у него крайнюю степень задумчивости, как понял Антрагэ.

— Не стоит отказываться от прежних планов, — решительно заявил барон, когда молчание затянулось и стало просто невыносимым, казалось, воздух в каюте капитана Баквита буквально звенит тишиной. — Пускай «Стремительный» и «Неповиновение» высаживают людей на Диону, но после более тщательной разведки.

— Верно, — прищёлкнул пальцами Квайр, — надо понять, засели ли валендийцы только в особняке или в развалинах форта тоже.

— А что делать мне и «Золотому пеликану»?

— Мы действуем по прежнему плану, капитан Берек, — ответил ему Квайр, — как мудро напомнил нам господин барон. «Золотой пеликан» войдёт в гавань Водачче абсолютно официально и пристанет в порту.

Береку эта затея не нравилась с самого начала, а уж после того, как на Дионе обнаружились валендийцы, окончательно опротивела. И мысль о том, чтобы решить всё взмахом шпаги, послав в Долину мук короля, хитреца Квайра, заносчивого адрандского барона и даже проклятого виистанца, казалась с каждым днём всё более привлекательной. Возможно, ему требовался лишь маленький толчок, чтобы окончательно решиться, но пока ничего подобного не происходило, он продолжал действовать по указке фальшивого капитана.

Бывший китобой Скомакар обладал не только орлиным зрением. Он был ещё и достаточно усидчив, что в прежнем его деле было едва ли не главным достоинством. Хороший китобой должен уметь ждать, — эту истину Скомакар затвердил ещё совсем зелёным юнцом, наблюдая за гарпунёрами. Те могли часами стоять на раскачивающейся палубе их промыслового судна, а после швырнуть гарпун точно в мишень. Он с восхищением смотрел на них, когда они стояли в таких утлых шлюпках — могучие, покрытые татуировками люди, казавшиеся совсем крохотными на фоне китовой туши. И всё же они замирали неподвижно, не испытывая страха перед китом, и швыряли тяжёлый, столь неудобный в неумелых руках в ту пору совсем ещё юного Скомакара гарпун в единственно верный миг, когда кит особенно уязвим. Говорят, в Валендии обожают бои быков, где обычно спокойных животных намеренно разъяряют запахом крови и мелкими ранами, чтобы насладиться поединком с человеком, вооружённым длинной рапирой. Какая это мелочь и глупость в сравнении с поединком человека, пускай даже с помощью восьми крепких молодчиков, сидящих на вёслах, против морского гиганта — левиафана, способного одним взмахом хвоста отправить на дно шлюпку вместе с гарпунёром и восемью гребцами!

Из той поры бывший эребрийский китобой вынес умение кидать гарпун на расстояние в десяток шагов и попадать им в цель почти всегда, мятую шляпу — последнее напоминание о Родине и прошлом, — с которой он не хотел расставаться, и, что самое важное, железное терпение. Он мог часами сидеть в одной позе, наблюдая за вражеским судном или потенциальной целью, разглядывать его в зрительную трубу и запоминать всё, за что зацепится взгляд. Вот и сейчас он полулежал на холодных камнях острова Диона и наблюдал за обветшавшим от небрежения особняком Виллановы. Ничего интересного внутри не происходило — валендийцы вели себя скрытно, огня почти не зажигали, так что мёрзли, наверное, ничуть не меньше морских псов, сидевших в относительно сухой потайной бухте вместе с орудиями и зарядами, начинёнными каллиниковым огнём. Матросы хотя бы могли развести хоть какой-то костёр, забравшись поглубже в пещеру. Правда, Скомакар был уверен, что никто не рискнёт даже огнивом ударить по кремню, пока рядом находится проклятая смесь. Всем известно, что довольно одной искры, чтобы воспламенить её, и тогда остаётся лишь уповать на Господа — больше тебя никто не спасёт.

Скомакар легко променял сухость пещеры на камни и холодный ветер, задувающий с моря. Он не доверял проклятой смеси и не желал находиться так близко от неё. Он слышал, что в состав каллиникова огня входит ворвань — китовый жир, а эти хитрые твари запросто могли отомстить ему даже после своей смерти. Скомакар был слишком близко знаком с китами и знал об их коварстве и том, что эти твари — подлинные слуги Баала в морских пучинах, а акулы, о которых столько баек, лишь мелкая рыбёшка. Кто-нибудь слышал, чтобы акула перевернула целый корабль и отправила на дно три дюжины душ? А вот киты на это вполне способны — уж в этом-то Скомакар убедился на собственном опыте.

За время наблюдения за особняком бывший китобой видел, что валендийцы несколько раз выходили на разведку, направляясь туда, где расположены руины крепости Вилланова. Неглупые люди, как решил Скомакар, они понимали, что там могут засесть их конкуренты, вот только откуда бы им вообще знать, что кто-то ещё использует остров Диона для сбора людей? Хотя, как все заговорщики, таящиеся во тьме с кинжалами наготове, они могли страдать паранойей и шарахаться от любой тени. Но в это Скомакар не слишком верил, он всегда привык подозревать худшее, чтобы быть к этому готовым.

И его дурные предчувствия и ожидания оправдались, когда в ночной тьме к острову подошла каравелла.

Скомакар уже хотел закутаться в плащ и отправиться-таки в пещеру — спать на камнях он не рисковал. Слишком хорошо знал, чем это может закончиться, даже в этих широтах. Однако что-то привлекло его внимание — не в особняке, а в море. Он запахнул плащ, спасаясь от ночного холода, и развернулся в сторону водной глади. Каравелла всё же была торговой, а не пиратской, и контрабандой её капитан не баловался, поэтому чёрных парусов на ней не было. Так что даже в ночной темноте опытный взгляд легко разглядел её. Скомакар поднёс к глазу зрительную трубу и пригляделся к кораблю повнимательнее. Ему показалось, что в обводах корпуса каравеллы есть что-то знакомое — уж не её ли загоняли все три галеона лишь для того, чтобы опустить подобру-поздорову? Он тогда вдоволь насмотрелся на проклятый корабль и запомнил каждый его изгиб. Конечно, китобой не мог рассмотреть имени каравеллы и порта приписки, даже его орлиное зрение, улучшенное линзами зрительной трубы, не было способно на такие чудеса. И всё же он душу готов был прозакладывать, что это именно та каравелла. Так говорило ему морское чутьё, а уж ему-то проживший почитай всю жизнь на море Скомакар привык доверять.

Галиаццо Маро отлично понимал нервничающего капитана каравеллы. Вести корабль к острову по лоции, полученной от рыцарей мира в таком далёком сейчас валендийском порту Брессионе, полагаясь на своих лучших людей, ведомых им самим, то ещё удовольствие. Тем более что весь путь проделать пришлось в ночной тьме — при свете дня, на виду у салентинской эскадры, стоящей на рейде, подходить к острову Диона было равносильно признанию в не слишком чистых делишках вроде контрабанды, которую надо оставить в нужном месте или, наоборот, забрать оттуда. Привлекать к себе, а тем более к острову подозрения Галиаццо Маро не хотел, а потому каравелла вошла в ближайшую к бывшему особняку Виллановы бухту ночью с погашенными огнями.

— Долго стоять не сможем, — заявил капитан Маро, когда тот вместе со своими людьми сходил на берег. Вот только в отличие от солдат, которых он привёз на остров, Маро не собирался там оставаться. — За три склянки до рассвета я уйду из бухты.

— Я обернусь раньше, — заверил его Маро и первым спустился по верёвочному трапу в шлюпку.

До особняка он добрался быстро, легко шагая по такой устойчивой земле, почти наслаждаясь каждым шагом после вечно раскачивающейся палубы. Снаружи обветшавший особняк торгового князя выглядел заброшенным. Маро намеренно постоял какое-то время, приглядываясь к нему, но ничто не выдавало, что внутри находятся люди. Да ещё и по прикидкам Маро в довольно приличном количестве. Это радовало — как ни крути, а валендийцы знают толк в засадах.

Как только Маро вошёл в особняк и сделал пару шагов по пустой, гулкой гостиной, ему в спину — прямо в почку — упёрся острый клинок.

— Валендия и мир, — тут же не очень громко произнёс он. — Это Галиаццо Маро, я привёл с собой людей.

— Семнадцать, — невпопад ответили из темноты, и сталь убралась от тела Маро. Лишь услышав этот странный отзыв, о котором ему сообщили рыцари мира, салентинец убрал руку с кинжала. Он означал, что внутри свои. — По левой лестнице на второй этаж, — сообщил тот же голос. Там двадцать шагов по коридору, дверь направо будет открыта. Тебя там ждут.

Маро поднялся по лестнице, отсчитал два десятка шагов коридору, стараясь шагать не слишком широко — не у всех такие длинные ноги, как у него — и нащупал в темноте справа от себя дверную ручку. Та поддалась, и он шагнул через порог.

— Закрывай скорее, — услышал он знакомый голос, — надоело в темноте сидеть.

Маро плотно притворил за собой дверь и обернулся на звук чиркающего по кремню огнива. Через пару ударов сердца находящийся в комнате человек справился с ним и зажёг небольшую свечу, осветившую комнату без окон. Маро сразу узнал его, поздравив себя с тем, что ещё не разучился опознавать людей по голосам. Это был Чанто Тебар — валендийский эспадачин, промышлявший на улицах Альдекки после того, как ушёл из армии. Поговаривали, что у него есть богатая покровительница несколько старше годами, и ему нет нужды браться за шпагу, чтобы заработать на хлеб насущный и кое-что сверху. В это можно было поверить, глядя на смуглое обаятельное лицо эспадачина, частой гостьей на котором была широкая улыбка. Дамы таких любят. Но он всё же оказался на продуваемом не по-летнему холодными ветрами острове, сидит в особняке, где даже свет зажечь нельзя, а значит, либо слухи врут, либо тяга к авантюрам и лёгким деньгам в Тебаре победила.

— Как идут дела? — поинтересовался Маро, привалившись к стене. В комнате без окон из мебели был только массивный, крепкий стол, который пока не сумели утащить мародёры.

— Всё путём, — заверил его Тебар, опираясь на стол обеими руками. — Сидим тихонько, как мыши под веником, хотя тут на острове, кроме нас, ни души. Два раза за ночь парни по трое ходят к развалинам замка, как ты и велел, смотрят, не завелись ли там крысы покрупнее обычных. С железными зубами.

— Отлично, а остров прочесать сможешь? Крысы могут прятаться не только в руинах.

— Шутить изволишь, Маро, — всплеснул руками Тебар, правда, голоса не повысил. — Вилланова, скажу тебе, знал толк в контрабанде. Лучше этого острова не придумаешь для такого дела. Здесь можно спрятать пехотный полк полного состава, с пиками, мушкетами, орудиями и запасом пороха, пуль и ядер, какого у нас никогда не было ни в Виисте, ни в Адранде. А чтобы найти его, понадобится целая армия — столько тут бухт и бухточек, пещер и мелких островков. Да и с чего ты взял, что тут вообще есть кто-то, кроме нас?

Маро не стал рассказывать о капитане Квайре и их встрече в трюме каравеллы — Тебару не стоит знать об этом.

— Водачче — слишком лакомый кусок, чтобы на него разевал рот только Карлос Четвёртый, — выдал он заранее подготовленную и правдоподобную ложь.

— Я могу перевести людей отсюда, — задумчиво произнёс Тебар, почесав длинными пальцами ухоженную бороду, — присмотрели мы уже пару мест.

— Не стоит выдавать себя, — покачал головой Маро, отметая это предложение. — Так ты только покажешь наблюдателям, что обнаружили их. Не стоит настораживать их раньше времени.

— Ты с ума сошёл, что ли, Маро?! — экспрессивно, но негромко хлопнул ладонями по столу Тебар. — На этом острове никого, кроме нас, нет, а если и есть, то с чего бы им наблюдать за обветшавшим особняком день и ночь? Ты видел дом со стороны? Мы чем-то выдаём себя?

Он был кругом прав, Маро понимал это. Понимал и то, что если за особняком наблюдают, то знают и о каравелле, привезшей подкрепление. Однако он сам смотрел на дом несколько десятков ударов сердца, прежде чем войти внутрь, и не обнаружил никаких признаков жизни внутри.

— Ты кем наших возможных врагов считаешь, Маро? — продолжил задавать вопросы Тебар, особый упор сделав на слове «возможных». — Они если и есть, то это не вестники Господа, которые всё видят и читают в душах людских, как в открытой книге, и не демоны Баала, видящие пороки людей, чьему взгляду не помеха стены каменные. — Как и все валендийцы, Тебар был религиозен и многие отрывки из Книги всех книг знал наизусть. — Они — люди, такие же, как и мы с тобой, Маро, им надо спать, есть, испражняться. Им надоело бы смотреть на пустой обветшавший особняк торгового князя, морозя задницы в этих скалах. Они давно бы уже влезли сюда, или на крайний случай — в развалины крепости. Но они не сделали этого, как думаешь — почему, Маро?

Ответ вроде бы напрашивался сам собой, однако когда имеешь дело с капитаном Квайром, ни в чём нельзя быть уверенным полностью. Так думал про себя Галиаццо Маро, но вслух ничего не сказал.

Глава седьмая

Тяжёлые фигуры

Граф Филипп де Кревкёр недолюбливал своего дальнего родича по женской линии. Он никогда не звал торгового князя Альдиче Мондави кузэном, ограничиваясь формальным обращением. И всякий раз, когда Мондави, видимо, знавший об этой неприязни называл его «кузэн», де Кревкёру стоило известных усилий не кривиться. Однако сегодня он вынужден был довольно много времени провести вместе с торговым князем и командиром его наёмников — они составляли штаб небольшой, но очень хорошо подготовленной, обученной и вооружённой армии. Той армии, которая должна была принести Водачче торговому князю Мондави, а его расширившиеся владения — сюзерену графа де Кревкёра, герцогу Фиарийскому. Что будет дальше, де Кревкёр предпочитал не задумываться — о некоторых вещах лучше не знать.

— Завтра я отправляюсь в Водачче, чтобы провести переговоры с его дожем, — сообщил Мондави. — Там я повторно встречусь с Антрагэ, чтобы подтвердить наши договорённости и поставить его в известность о вашем прибытии. И о готовности моей наёмной армии, конечно.

Де Кревкёр до сих пор не очень понимал, для чего вообще надо было вовлекать в эту авантюру опального Антрагэ. Разве что сюзерен проявил милосердие и убрал Антрагэ из ставшего для него слишком опасного Эпиналя. Во второй раз король ему смерти своего миньона не простит.

— Если нам не откроют ворота, то о городе мы можем только мечтать, — заявил Якоб Лангемантель, командовавший ландскнехтами на службе торгового князя. — У меня нет ни пушек, ни достаточного количества солдат, даже с вашими рейтарами, граф, чтобы взять его.

— Вам не надо его штурмовать, — отмахнулся Мондави, говорил он размерено и тихо, не отрывая взгляда от карты Водачче и его ближайших окрестностей. В этот момент он был похож на законоучителя, втолковывающего прописные истины из Книги всех книг нерадивому недорослю. — Когда вы подойдёте к стенам, внутри всё уже закончится тем или иным образом. Вашей задачей будет наведение порядка в городе и уничтожение последних очагов возможного сопротивления. Граф де Кревкёр же любезно согласился сопровождать меня и мою супругу, его двоюродную племянницу, во время визита в Водачче.

Де Кревкёр, несмотря на всю неприязнь к Мондави, не желал отпускать с ним свою родственницу, к которой бездетный граф питал весьма тёплые чувства, в город, что станет весьма и весьма опасным почти сразу после их прибытия. Кревкёр отлично понимал резоны Мондави — человек, прибывший с супругой, сразу демонстрирует мирные намерения, от него ждут угрозы в меньшей степени. Вот только для торгового князя это расчётливый ход — он готов был рискнуть собой и супругой в Водачче ради того, чтобы получить себе этот город. И де Кревкёр сопровождал его лично, а вся охрана Мондави теперь состояла из чёрных рейтар — личного полка графа. Торговому князю это не понравилось, однако спорить с представителем будущего сюзерена, за которым к тому же стояли три полка преданных лично ему рейтар, он не стал.

— Проще пареной репы, — хмыкнул Лангемантель, любивший прихвастнуть своим простонародным происхождением, особенно в компании высокородных особ. — Да только есть ещё одна проблема. Этим утром подтвердились сведения, полученные от разведчиков. Те всадники, которых видели третьего дня, действительно — Чёрные полоски.

Де Кревкёр знал об этом — ведь разведчики, уже дважды замечавшие подозрительных всадников неподалёку от военного лагеря Мондави, были его собственными рейтарами. Они первым делом докладывали обо всём ему, и уже после граф решал, что стоит знать Мондави и Лангемантелю, а о чём пока лучше умолчать.

Чёрные полоски или Банда Нере, как их чаще называли на салентинский манер, ведь именно там они прославили себя. Первая наёмная рота, а после бригада, полностью состоящая из одних только всадников — сначала вооружённых аркебузами, а потом современными облегчёнными мушкетами и пистолетами. Де Кревкёр во многом ориентировался на их командира Джованни делла Банда Нере и втайне лелеял мечту однажды сойтись с ним на поле боя, чтобы решить, кто лучший всадник и стратег кавалерийской войны. И сейчас ему вполне могла представиться такая возможность.

— На кого они могут работать? — спросил Мондави, ни к кому конкретно не обращаясь. — Или мне стоит ждать, что тут Сконья завтра появится со своими солдатами? А может, и сам Вестини?

— Ничего исключать нельзя, — покачал головой Лангемантель, — но я думаю, Чёрные полоски наняты салентинцами. В Водачче прибывают титулованные особы и клирики высокого ранга из Феррары, а у них достаточно врагов, которые могут устроить засаду по пути в город.

— Наш лагерь они не видели и с моими рейтарами не встретились, так что опасности пока нет. Но если они расширят зону поисков, придётся думать о новом месте.

— Мне есть куда отойти, — заверил его Лангемантель, — даже несколько запасных мест для лагеря имеется. А ваши рейтары, граф, и вправду справляются отлично. Уверен, они сумеют вовремя предупредить нас об опасности.

— Тем лучше, — кивнул Мондави. — Завтра мы покидаем лагерь, чтобы встретить тех самых титулованных особ и клириков высокого ранга и вместе с ними войти в Водачче.

Торговый князь всё продумал заранее — он якобы ехал из своего поместья на первую годовщину присоединения Водачче к Салентинской унии. Ничего удивительного и подозрительного — его земли расположены близко к владениям Водачче, и для встречи и переговоров с дожем имеется вполне благовидный предлог.

Рамиро да Коста — приор ордена рыцарей Веры обладал невероятно аристократической внешностью. Никто не знал, отчего он избрал для себя такую стезю — рыцаря-монаха, отрекшегося от всего мирского в пользу Веры и Господа. Он коротко стриг свои светлые волосы, доставшиеся в наследство от череды предков-аристократов, чей род уходил в века, восходя к прежнему рыцарству Ниинского полуострова. Тех самых светловолосых воинов Каролуса Властителя, что были почти полностью истреблены вторгшимися с севера Чёрного континента амагизами после того, как Энеанская империя рухнула после Войны Огня и Праха, и графы Валендийской марки с королями Астурии остались одни против них. Он носил старомодные доспехи, как и все сопровождавшие его рыцари, кирасу каждого украшал искусно вычеканенный символ Господа. Правда, от тяжёлых мечей и длинных пик рыцари Веры отказались в пользу современных шпаг и пистолетов с колесцовыми замками. Да и доспехи они нацепили лишь для того, чтобы произвести впечатление на стражников в воротах Водачче. Рамиро совсем не нужно было, чтобы их тщательно проверяли — ведь один из облачённых в кирасу воинов не имел никакого отношения к ордену.

Официально Рамиро ехал в Водачче с миссией от короля и кардинала Валендии. Он должен был вручить дожу грамоту, скреплённую большой печатью, в которой его величество милостью Господа король Валендии Карлос IV признавал Водачче частью Салентинской унии. Не то чтобы это было так уж нужно дожу и самой Салентине, однако отказать рыцарям Веры никто не посмел — оскорблять один из последних орденов воинствующих монахов, прославивших себя в многочисленных войнах Реконкисты, было бы слишком опрометчиво. Для всех в Святых землях внутрицерковные дрязги должны оставаться тайной — Церковь Господа обязана быть монолитом, и то, что валендийский кардинал фактически не подчиняется Святому престолу, а Роджер IV издал эдикт о том, что кандидатуру на роль страндарского кардинала утверждают король и парламент, никогда не станет достоянием широкой общественности. Авторитет Церкви и без того был расшатан в недавние годы после провальных Походов за Веру против виистанских еретиков, и лишь благодаря усилиям Симона VIII начал хотя бы немного восстанавливаться.

Удивительно, как меняет человека униформа — достаточно надеть кирасу с символом Веры, чтобы тебя переставали узнавать те, кто, не прошло и года, как сгибали перед тобой спину. Никто не узнал торгового князя Джованни Вилланову, когда тот въехал в Водачче вместе с отрядом рыцарей Веры, возглавляемым Рамиро да Костой.

Графу Строззи стоило больших усилий уговорить приора рыцарей Веры взять Вилланову с собой. Конечно, способ маскировки был просто идеальный — никто не заподозрит, что беглый торговый князь вернётся в Водачче в образе воинствующего монаха. Вот только устав ордена рыцарей Веры очень строг, и в нём есть прямой запрет использования их одеяния, доспехов и символов людьми, не состоящими в ордене. Строззи удалось убедить несгибаемого приора, сославшись на оговорки времён Походов за Веру, когда после поражений от последователей пророка Мегбера рыцари были вынуждены бежать из Рассветных земель, которые навсегда отошли к Халинскому халифату. Оговорки эти смягчали строгий запрет в том случае, если некой весьма важной особе грозит смертельная опасность. Вилланова был особой, как ни крути, более чем важной, и опасность ему в Водачче грозила воистину смертельная. За его голову нынешний дож назначил весьма внушительную награду — торговый князь обвинялся в торговых махинациях, контрабанде и измене Вере в Господа. Обычная, впрочем, триада для Салентины, ведь за первые два преступления состоятельный человек мог отделаться внушительным штрафом, а вот третье сулило ему лишь одно — смерть.

Переодетый лишь в часе верховой езды от стен Водачче в доспехи рыцаря Веры Вилланова въехал в город. Самым большим испытанием для него было держать на лице всю дорогу такую постную мину, как у остальных рыцарей, и лишь когда они проезжали под аркой ворот, и никто не видел его, торговый князь позволил себе на мгновение скривить губы в привычной ухмылке. Всё складывалось как нельзя лучше.

Мануэль де Муньос герцог Бардорба в юности был настоящим атлетом и грозой придворных красавиц. Однако возраст, привычка никак не ограничивать себя в еде, вине, и, конечно же, женщинах наложили на него свой отпечаток. Он никогда не видел короля Страндара, но, как и многие мужчины определённого склада характера, прошёл тот же путь, что и Роджер IV. Теперь Бардорба обрюзг, лицо его с тяжёлыми брылами не вызывало восторга у дам, а из-за лысины, лишившей волос всю макушку, герцог стал похож на монаха. Из-за кустистых бровей и тяжёлых надбровных дуг казалось, будто Бардорба всё время дремлет, как старый дед, проводящий больше времени во сне, нежели наяву.

Однако Алессандро де Сантос граф Строззи слишком хорошо знал этого человека, чтобы поддаться на его отлично продуманные и разыгранные уловки. Ум герцога Бардорбы был остёр, и он мог дать фору многим политикам куда моложе него. Строззи недолюбливал герцога, хотя и признавал его роль в прекращении гражданской войны между королём и аристократией, терзавший Валендию долгие годы. Вот только способ, которым Бардорба заставил лидеров оппозиции и короля сесть за стол переговоров, был не слишком привлекателен. Бардорба пригрозил всем вторжением виистанцев, которые легко могли миновать перевалы и ударить по восточным провинциям Валендии, расквитавшись за все поражения и обиды, нанесённые во время не такой уж давней войны. Строззи понимал такое давление на обе стороны, но не мог принять его.

Нынешнего решения герцога он даже не понимал. Главу рисколомов не посмели задержать в приёмной герцога, сославшись на важные дела. Если быть честным, в тот момент граф Строззи готов был ворваться в кабинет, даже если Бардорба там находился вместе с королём и кардиналом. Он должен узнать, почему проклятый герцог отдал свой проклятый приказ, и он узнает, чего бы это ни стоило.

Герцог был в кабинете один, он стоял у окна и смотрел на расцветающую под ранним летним солнцем Альдекку. Погода в столице Валендии стояла прекрасная, и жители от мала до велика наслаждались ею, пока приятное тепло не превратилось в обжигающую жару, из-за которой мало кто будет выбираться из дому днём.

— Лучшее время для начала войны, граф, верно?

Герцог отвернулся от окна и подошёл к столу, тяжело опустившись в приставленное к нему кресло. Строззи в несколько широких шагов пересёк кабинет и упёрся руками в столешницу, обитую синим сукном, украшенным вышитыми золотом звёздами.

— Самое лучшее, герцог, и поэтому я полон недоумения. Вы запретили транспортам выходить из гавани Брессионе, и более того, велели вернуть полки, готовые взойти на борт, в казармы. Мои люди докладывают, что Медина-Сидония готов был разорвать ваш приказ в клочья. Он кричал, что вы ему не указ, что он, как и вы, гранд королевства первого класса, и поносил вас по-всякому.

Последние слова Строззи произнёс не без некоего внутреннего удовольствия. Ему доставляло радость цеплять Бардорбу в надежде вызвать у вечно напоказ сонного герцога хотя бы тень эмоции. Пускай даже и раздражения.

— Мне докладывали об этом, — кивнул тяжёлой головой Бардорба, у которого, конечно, были свои шпионы, мало уступающие рыцарям мира. — Я велел даже изготовить подробный список всех поношений в мой адрес, высказанных герцогом Медина-Сидония. Надо сказать, он весьма изобретателен по части ругательств — парочка заставила меня улыбнуться.

— Рад, что это доставило вам удовольствие, герцог, но может быть, вы потрудитесь объяснить мне причины этих приказов? Вы же знаете, не можете не знать, какую операцию срываете. В неё вложены более чем серьёзные силы и средства.

— И они себя оправдают до некоторой степени. Вы так увлеклись своей затеей в Водачче, что совсем перестали смотреть по сторонам, граф, и пропустили одну очень важную новость. Третьего дня его величество Жуан Второй Совершенный покинул юдоль скорби и отправился к Господу. Хотя вряд ли кто-либо из властей предержащих может на самом деле попасть к нему — наше место в Долине мук, исповедуйся мы даже по семь раз на неделе, как Антуан Восьмой.

Это меняло всё — абсолютно всё. И было весьма неприятной новостью для графа Строззи — ведь она означала, что либо он, на самом деле, слишком сосредоточился на Водачче, либо шпионы герцога при дворе покойного Жуана Второго превзошли его рыцарей мира. И то и другое значило одно — он теряет хватку, а это всегда прескверная новость для человека его профессии.

Выходит, Водачче отставляется на задний план, и теперь главной целью становится Коибра. Строззи готов был душу прозакладывать за то, что в самом скором времени генерал Медина-Сидония перестанет проклинать герцога Бардорбу, запретившего кораблям плыть в Водачче и снявшего с них солдат. Ведь эти полки, наверное, уже готовятся шагать по пыльным летним дорогам на запад — к границе с Коиброй. Королевством, оставшимся без короля, и, что самое страшное для государства, без прямого либо объявленного почившим монархом наследника. Внутренние свары, грызня аристократических родов, и, конечно же, приглашение короля из-за границы, которым вполне может стать, к примеру, Карлос IV, милостью Господа король Валендии. Вот на чём теперь стоит сосредоточиться в первую очередь, оставив Водачче в далёких планах.

— А как быть с теми, кто уже отправился в Водачче? — спросил Строззи, хотя на самом деле ответ был ему известен. Вот только услышать его он хотел от Бардорбы.

— Они сыграют свою роль до конца, — кивнул в ответ своей тяжёлой головой герцог. — Государству не нужно столько профессиональных солдат, совершенно не подготовленных к мирной жизни. Вряд ли в скором времени грянет большая война, а для того, чтобы разобраться со всеми недовольными в Коибре, хватит и регулярной армии. Эти люди не знают ничего, кроме как владеть оружием, они опасны для государства, а значит, от них нужно избавиться. Фиаско в Водачче — это наилучший выход.

— Вы называете их опасными, но разве не государство сделало их такими? — зло спросил Строззи. — Они дрались за Родину в Адранде и Виисте, осаждали неприступные замки, гибли сотнями под ядрами и пулями, их убивали монстры, призванные еретиками. Но что они получили от Родины за свою кровь? Жалование им задерживали и выплатили далеко не всем, а уж о пенсии, положенной солдатам короля, и вовсе говорить не стоит.

— Увы, это так. Вы тратите огромные суммы из казны на свои операции, но явно не знаете, что если бы король расплатился со своими солдатами — и я говорю только о долге по жалованию — казна бы опустела. — Бардорба сделал короткую паузу и добавил: — Дважды. У нас было слишком много солдат, а сейчас слишком мало денег.

— И вы решили избавиться от них.

— Вы такой же государственный деятель, как и я, граф. Вы должны понимать, что человеческая жизнь в делах королевства ничего не стоит. В том числе моя или ваша. Число бывших солдат, болтающихся без дела, надо существенно сократить. Они и без того сослужили дурную службу во время недавних волнений.

— Конечно, ведь у взбунтовавшихся аристократов были деньги, а у короля — нет.

— По этой причине — тоже. Теперь же давайте закончим разговор и перейдём к более насущным делам, а именно к Коибре. Без помощи рыцарей мира нам там не справиться.

Граф Строззи, как назло, вспомнил об Эшли де Соузе, который сейчас, наверное, уже подходит к стенам Водачче вместе с теми из бывших солдат, кто отправился туда пешком. Ему было жаль преданного и очень умелого рисколома, вот только прошлое отказывалось отпускать Эшли, из-за чего тот иногда терял контроль над собой. Это было серьёзным недостатком для рисколома, так что, выходит, серьёзной потерей его гибель не станет. Бесчеловечная мысль, однако герцог преподал Строззи жёсткий урок, и как бы ни хорохорился граф, вспоминая о тяготах жизни отставных королевских солдат, он этот урок усвоил. Точнее, усвоил-то он его давным-давно, сейчас Бардорба ему просто напомнил кое-какие истины, о которых не стоило забывать.

— А как же Рамиро да Коста? — вспомнил об ещё одном участнике будущих событий в Водачче Строззи.

— Несгибаемый приор рыцарей Веры, — будто бы самому себе произнёс герцог. — От этого человека так просто не избавиться. Но хорошо, что сейчас он будет далеко от Коибры. Без него я сумею убедить кардинала держать рыцарей Веры подальше оттуда. Они склонны слишком уж рьяно наводить порядок, а вот как угроза для сомневающихся аристократов Коибры подойдут идеально.

— И всё же вы ничего не знаете о том, почему в Водачче отправился сам приор, ведь для такой миссии хватило бы просто лейтенанта.

— Это тайна и для меня, — развёл руками герцог Бардорба, и на лице его отразилось искреннее сожаление. — Мне ведомо лишь, что перед отъездом у Рамиро состоялась долгая беседа с кардиналом. Быть может, благодаря ей вам и удалось уговорить приора взять в отряд одну весьма сомнительную, но нужную в Водачче особу.

Строззи подумал, что и опальный торговый князь Вилланова в некотором роде является человеком, от которого лучше избавиться. И вернуть его в Водачче было самым разумным выходом.

Кардинал Серхио Филиппе де Рио-Оливарес никогда не претендовал на лавры Красного паука Рильера, совмещавшего мирской пост первого министра Адранды с духовным. Политикой, по мнению Рио-Оливареса, должны заниматься люди вроде герцога Бардорбы — у них это хорошо получается. Сам же кардинал сосредоточился исключительно на духовном наставничестве его величества и грандов королевства, не давая угаснуть их религиозному пылу. Он вёл активную переписку с Феррарой и личную — с Отцом Церкви. Симон VIII не раз просил кардинала повлиять на политику короля в отношениях с Родиной Отца Церкви — Коиброй. Однако всякий раз Рио-Оливарес отговаривался тем, что влияния на короля в этих вопросах не имеет никакого. Конечно же, кардинал лгал Отцу Церкви, и тот, конечно же, не верил ни единому слову, но переписка продолжалась. Она доставляла некое удовольствие обоим, ведь в прошлом оба они претендовали на Святой престол, но Хитрый коибриец, как звали тогда нынешнего Отца Церкви, сумел опередить Рио-Оливареса.

Однако главной страстью Рио-Оливареса, как и Симона VIII, были тайные знания. Те самые, за которые даже гранду Валендии или иному аристократу со сравнимым положением в Святых землях грозил бы костёр. Да и многим высокопоставленным клирикам — тоже, хотя их обычно не сжигали, предпочитая решать столь деликатные проблемы, как скатившийся в ересь епископ, келейно, путём отравления, например.

Именно эта страсть заставила кардинала, узнавшего о сложностях, возникших у графа Строззи относительно включения в отряд рыцарей Веры одной более чем сомнительной особы, вызвать к себе на аудиенцию несгибаемого приора — Рамиро да Косту.

Как всегда безукоризненно одетый в тёмный костюм с вышитым на груди красной нитью символом Веры, Рамиро казался неким идеализированным современным рыцарем. Рапира и кинжал на поясе, сапоги начищены до зеркального блеска, коротко остриженные волосы правильно уложены, как будто он пользуется услугами куафёра, хотя кардинал знал, что это не так, щёки гладко выбриты, а дозволенные уставом усы и бородка в полном порядке, хотя и к услугам цирюльника приор также никогда не прибегал. Он следил за своей внешностью сам, как и предписывал устав ордена рыцарей Веры.

Сделав три шага, Рамиро быстрым движением воина опустился на колено и поцеловал подставленный перстень кардинала. Рио-Оливарес благословил приора и первым заговорил, не дожидаясь обычных приветствий.

— Я призвал тебя к себе, — сразу расставил приоритеты в разговоре кардинал, давая понять, что в его скромно и даже аскетично обставленном кабинете сейчас присутствуют два человека, стоящих на разных ступеньках церковной иерархии, — чтобы напутствовать и благословить на важное дело, кое ты собираешься сотворить в Водачче.

— Вручение пустых грамот и прикрытие жалкого труса, бежавшего от врагов, — не то дело, на какое стоит тратить время и ваше благословение. Туда отправится лейтенант — этого будет довольно.

— Отложи свои более важные дела, приор, и внемли мне. Рыцари Веры отправятся в Водачче не только для того, чтобы вручить грамоты, они точно будут присутствовать на праздничном молебне в честь первой годовщины вхождения города в состав Салентинской унии.

— Том самом, на котором её дожу вонзит нож в спину Вилланова. Мне ведомо это, но всё ещё неясно, почему моё присутствие там может быть важно?

Для того чтобы ответить на его вопрос, кардинал взял со стола лежавший на нём внушительный фолиант и открыл на заранее заложенной странице.

— На этой гравюре изображена знаменитая реликвия Водачче, — передав фолиант Рамиро, пояснил он. — Конечно, ни один художник, даже самый одарённый, не смог бы передать всю изменчивость природы этой реликвии, оставшейся со времён расцвета Энеанской империи. В день торжественного молебна её обязательно вынесут из реликвария, а по завершении его дож Водачче передаст её в дар Святому престолу.

— А в неразберихе, что наступит после того, как Вилланова убьёт дожа, я должен завладеть для вас этой реликвией.

Рамиро да Коста всегда всё схватывал на лету. Он бережно закрыл фолиант, на страницах которого была изображена реликвия, и положил книгу на стол.

Глава восьмая

В Водачче

В прошлый свой визит в Водачче Антрагэ привёз с собой пажей и приличный штат слуг. Так что на вилле, приобретённой в первый же день по прибытии в город, он жил с привычной роскошью. Деньги, регулярно присылаемые из поместий, и вспомоществование от сюзерена вполне позволяли такую жизнь. Виллу в приличном районе Водачче продавать он не стал — ему это даже в голову не пришло. Зарабатывать на торговле недвижимостью было ниже достоинства адрандского аристократа.

И вот сейчас вилла снова пригодилась прежнему хозяину. Правда, слуг он с собой взял лишь четверых, и были это люди, привыкшие защищать своего господина, а не обеспечивать ему уют. Все они выходцы из Фианы — провинции на юге королевства, жители которой относились к страндарцам без обычной для адрандцев ненависти. Дело в том, что жители Фианы во время Долгой войны сражались на стороне Страндара, и их земли пострадали, скорее, от действий карателей взошедшего на престол после череды островных узурпаторов короля. Обладающие лёгким нравом фианцы легко уживались с морскими псами, обменивались с ними солёными шуточками, пили и играли в кости. Настоящей дружбы, конечно, не было и в помине, но и ножи за спинами друг у друга никто не точил. Вот только при всех своих положительных качествах четверо телохранителей никак не годились на роль домашних слуг. И это стало проблемой для Антрагэ, когда он приехал к своей вилле в съёмной карете.

— Химберт, — обратился он к старшему из телохранителей, — у меня мало времени, а вилла находится в плачевном состоянии. — Вряд ли, конечно, внешний вид временного пристанища барона можно было назвать плачевным, скорее, просто запущенным, ведь за домом никто не ухаживал почти год. — Надеюсь, ты понимаешь, что я здесь поселиться не могу. Найди подходящую гостиницу, а после подыщи мастеров, которые смогут привести виллу в минимально подходящий для меня и особ более родовитых вид. И конечно, позаботься о надлежащем штате слуг.

Химберт де Фуа — сын мелкого фианского дворянина — пробился в личные телохранители барона Антрагэ благодаря феноменальной расторопности и умению находить всё необходимое его весьма взыскательному хозяину невероятно быстро.

— Завтра к вечеру вы переедете сюда, — заверил он Антрагэ, и тот кивнул в ответ, зная, что всё будет именно так.

С гостиницей проблем не возникло. Достаточно было проехать в центр города, где жили аристократы Водачче, а в последний год стали селиться и салентинцы. Последние предпочитали дорогие постоялые дворы и гостиницы, снимая в них порой целые этажи. Антрагэ согласился «ютиться» в пяти комнатах с собственной столовой и ванной — меньшее просто оскорбило бы его достоинство. Первым делом он велел подготовить ванну, чтобы привести себя в порядок после долгого морского путешествия, в котором был лишён привычного комфорта.

Де Фуа, устроив хозяина в гостинце, едва успел сполоснуть руки и лицо, купить на кухне несколько пирогов, съев их тут же, запив разбавленным водой вином, и помчался выполнять остальные приказания. Раз пообещал, что завтра к вечеру Антрагэ переедет в принадлежащую ему виллу, то так и должно быть, а значит, надо поторапливаться.

Капитан Квайр сошёл на берег в следующей шлюпке после Антрагэ и Берека — в первой места ему уже не хватило. Квайр понимал, что это не более чем мелкая месть капитана «Золотого пеликана», однако отреагировал на неё с обычной своей философской иронией. Он был из тех людей, кого скорее ненавидели, нежели любили, и виной тому его репутация, с этим он давно смирился и даже не думал казаться лучше, нежели другие думали о нём.

В Водачче у Квайра было несколько человек, кому он щедро платил из казны Роджера IV. Уж на кого-кого, а на шпионов у того всегда находились деньги, иногда король платил им из собственных средств. Осведомители Квайра редко менялись от города к городу и от страны к стране — основной штат их составляли слуги, мелкие дворяне, также находящиеся в услужении, только у титулованных аристократов, любовницы и любовники, кому частенько в постели выбалтывали тайны, считая совершенными пустышками, не понимающими сути сказанного. Но были среди них и профессиональные торговцы информацией — люди нового времени, первыми понявшие, что знание само по себе стоит денег, а порой не просто знание, но и время его получения. Именно к такому человеку пришёл капитан Квайр.

Маурицио Раньери, как и почти все его коллеги, предпочитал встречаться с клиентами в людных местах. Здесь, конечно, могут подслушивать, зато шансы на то, что клиент решит по-тихому избавиться от торговца информацией, куда меньше. Легко ударить ножом человека, сидящего за твоим столом в дешёвой портовой таверне, где на это никто внимания не обратит, а вот проделать то же в неплохой ресторации, да ещё и на открытой площадке, где обоих видно всем, проходящим по улице, уже куда сложнее.

Квайр оценил предусмотрительность Раньери, сидящего за столиком на открытой веранде ресторации «Креветки Амано», где подавали в основном рыбные блюда. Оценил он и внушительного охранника, лакомившегося свежими креветками. Наёмный фехтовальщик, как и сам капитан, предпочитал тёмные цвета в одежде, а движения, которыми тот вскрывал креветок и отправлял в рот, были быстрыми и отточенными. Его руки многое сказали капитану Квайру.

Капитан без приглашения уселся за столик и щёлкнул пальцами подавальщице. Та, как и положено в приличной ресторации, подошла не сразу, демонстрируя, что у неё достаточно дел в большой зале, чтобы вот так бежать к клиенту по первому щелчку. Квайр соскучился по нормальной еде, заказал большое блюдо жареных креветок, тарелку хлеба и белого вина помоложе.

— Знал бы ты, сколько времени я провёл на корабле, друг мой, — развёл руками Квайр, когда подавальщица ушла. — Конечно, я питался с офицерами, но всё же стол в море не блещет разнообразием.

— Поэтому я предпочитаю оставаться на берегу, — улыбнулся торговец информацией, длинными пальцами обнимая бокал белого вина, но даже не пытаясь оторвать его ножку от стола.

— У меня иная стезя, да и никогда мне не сиделось на месте. — Квайр, напротив, сделал большой глоток вина, которое без особых церемоний налил себе из бутылки, стоявшей перед Раньери. — Мне слишком скучно наблюдать вокруг себя одно и то же — и неважно, комната ли это, город или же страна. Мне быстро наскучивает окружение.

— Поэтому ты занимаешься таким делом, за которое в тюрьму не угодишь, — усмехнулся торговец информацией, растянув тонкие, почти бескровные губы в ироничной усмешке, — сразу на эшафот.

— Такая уж моя природа, — ответил такой же улыбкой Квайр. — Что интересного ты расскажешь мне, чтобы скрасить трапезу?

Подавальщица как раз принесла блюдо с жареными креветками и хлеб, а спустя ещё полсотни ударов сердца — бутылку вина и ещё один бокал, для Квайра.

— Смотря сколько ты готов заплатить, — философски пожал плечами Раньери, — хорошая застольная беседа ценится очень высоко.

Квайр сделал неловкое движение, взявшись за бутылку, и едва не перевернул её на колени торговцу информацией. Однако вместо вина на штаны к тому упало серебро, аккуратно упакованное в кошелёк. Раньери был достаточно опытным человеком, чтобы по весу определить примерное содержание кошелька. Он спрятал его в карман, и сделал-таки глоток вина. Капитан Квайр ему никогда не нравился, несмотря на то что, в отличие от других клиентов, никогда не пытался надуть торговца информацией, и в его кошельке ни разу не обнаруживалась медь вперемешку с серебром. Было в капитане нечто такое, что заставляло относиться к нему скорее дурно — он представлялся Раньери человеком, который поступает хотя бы относительно честно лишь по необходимости.

— Я собираюсь покинуть Водачче в день первой годовщины подписания Салентинской унии, — сообщил он Квайру и, дождавшись положенного вопроса: «Почему же?» — продолжил: — Сюда приехало слишком много народу — в городе тесно, и в лучших гостиницах уже не протолкнуться от салентинцев. Все хотят посмотреть на представление, которое собирается устроить наш дож для гостей. — Несмотря на то что Водачче официально вошёл в состав Салентины на правах одного из полисов, жители его себя салентинцами явно не считали. — Этим утром к салентинцам добавились ещё и валендийцы. Их, правда, всего семеро, зато все — рыцари Веры, причём во главе с самим приором. Официально — для того, чтобы вручить грамоты о признании Водачче частью Салентины от короля Валендии нашему дожу. Как будто это кому-то здесь нужно. Хотя, возможно, рыцарей и меньше, да и цель их приезда… совсем иная.

Продолжение беседы стоило ещё денег, и Квайр быстро передал их торговцу.

— Говорят, это только слухи, но что может быть вернее слухов, что в доспехах рыцаря Веры в Водачче въехал опальный торговый князь Джованни Вилланова.

Новость эта сама по себе была весьма интересной — Квайр прикидывал, каким образом валендийцы могут попытаться убрать дожа. Ведь тот вряд ли подпустит к себе кого-либо незнакомого. Чезаре ди Ваороне опасался покушений на свою жизнь, и его телохранители не давали никому приближаться к его особе ближе определённого расстояния. Однако, вручая грамоты от короля Валендии, посланец должен будет подойти почти вплотную — Ваороне не рискнёт просить передать их кому-нибудь из секретарей, ведь это оскорбит короля Святых земель, а в его лице и остальных монархов. Дож понимает это, а значит, его телохранители допустят к нему рыцарей Веры. Одним из них будет, конечно же, Вилланова, который и прикончит своего давнего недруга и виновника всех бед, постигших опального торгового князя в последний год. Сами пачкать руки валендийцы не захотели.

— Маловато за тот кошелёк, что я передал, — заявил Квайр, отрываясь от раздумий.

— Вилланова дорогого стоит, — усмехнулся Раньери, однако спорить не стал и продолжил делиться новостями. — Ещё один человек вернулся в Водачче сегодня — барон Антрагэ. Говорят, он снова накуролесил в Эпинале и спешно бежал сюда от королевского гнева. Ещё бы — убивать королевских миньонов каждый год, это всё же перебор.

Квайру пришлось заплатить и за эту информацию, ведь он не мог сказать Раньери, что и сам прибыл на том же корабле. Связывать себя с Антрагэ он категорически не хотел.

— Есть ещё кое-что, но стоит дорого, — добавил Раньери, — слишком уж масштабная новость.

— Ты никогда не умел держать язык за зубами, когда надо, — заметил, впервые заговорив, его спутник, разделываясь с последними креветками на втором блюде, принесённом ему.

— И как давно? — стараясь не выдать, насколько важна для него эта новость, спросил Квайр, кинув всё же торговцу информацией третий кошелёк.

— Третьего дня — эта новость попала в Водачче почти одновременно с рыцарями Веры. Его величество милостью Господа король Коибры Жуан Второй — скончался без особых мучений, по крайней мере, так говорят, в своей постели.

Это меняло абсолютно всё. Главное, время смерти короля Коибры — он скончался как нельзя кстати. Если из Валендии собирались отправлять подкрепления морем, то их вполне могут успеть вернуть. А значит, те, кто засел в особняке Виллановы на острове в ожидании дня годовщины вхождения Водачче в состав Салентины, остались без помощи. Квайр надеялся на это и верил всей душой в то, что власти предержащие в Альдекке окажутся такими умными, какими он их считал. Сейчас они должны немедленно забыть о далёком и не таком уж интересном Водачче, отложив его на потом и сосредоточиться на Коибре, которую можно включить в состав Валендии. Это будет весьма непросто, а значит, Водачче будет забыт прочно и, скорее всего, надолго, а это давало шансы на успех здесь. Вряд ли тех, кто сидит сейчас на острове, хватит для захвата города, даже рыцари Веры, пускай они и отменные рубаки, не сумеют переломить ситуацию. Сюда должны — просто обязаны — идти транспорты с целыми полками солдат, готовых высадиться в гавани Водачче, которую захватят те, кто сидит сейчас на острове Диона. И если эти транспорты вернули в порт, сняли с них солдат и направили на запад, к границе Коибры, то Квайр здесь одержит победу. Он был в этом практически уверен.

— Раз ты мне заплатил за новость, о которой и сам догадался, то я подкину ещё кое-что сверх этого, — сказал Раньери, беря кусок хлеба с тарелки Квайра и с присущей самому капитану потрясающей бесцеремонностью подбирая им подливку от креветок. Торговец информацией отправил хлеб в рот, запил вином и сообщил Квайру: — Здесь много больших шишек из Феррары, и они охотно делятся новостями, правда, те редко касаются дел их Родины, а вот о других странах Святых земель они болтают свободно. Так вот, Луи де Лоррен, брат герцога Фиарийского, покинул пост архиепископа Тильонского и назначен Святым престолом эпинальским коадъютором в связи с тем, что кардинал Адранды не справляется со своими духовными обязанностями, являясь одновременно и первым министром королевства.

Это также говорило о многом — интриги Фиарийского дома набирали обороты, и теперь остановить замысел герцога Рене будет очень сложно. Особенно если (хотя капитан предпочитал думать — когда) Водачче покинет Салентинскую унию и войдёт в состав герцогства вместе с землями торгового князя Альдиче Мондави. На непосредственные планы Квайра это никак не влияло, но заплаченных денег вполне стоило.

Химберт де Фуа оказался на редкость расторопен — собственно, иного от него Антрагэ и не ожидал. К вечеру следующего дня к гостиному подворью, где ему сняли несколько комнат, подъехал экипаж, вполне достойный барона, с нанятыми грумами на запятках. Кучер ловко правил четвёркой коней серой масти, какой обычно были все лошади Антрагэ, сам де Фуа сидел рядом с кучером на запятках и спрыгнул, как только карета остановилась. Он побежал к хозяину гостиницы, расплатился с ним за перегруз хозяйского багажа и тут же умчался в комнаты барона, доложить тому, что всё готово.

Антрагэ остался доволен проделанной работой. Де Фуа успел привести виллу в достаточно приличный вид, чтобы принимать здесь гостей, которые пожалуют в самом скором времени. Он нанял полный штат слуг, при этом Антрагэ был уверен, что все они доносят тому или иному хозяину, а то и нескольким сразу. Но знал барон ещё, и что де Фуа, скорее всего, в курсе, кому доносят слуги, хотя бы в общих чертах. Сам де Фуа докладывал о каждом шаге Антрагэ сюзерену, но тут барону было нечего бояться — он не собирался предавать герцога Фиарийского, хотя и не был согласен с его планами.

— Завтра примерно в эти же часы, — сообщил Антрагэ старшему телохранителю, — к нам в гости прибудет граф де Кревкёр и, скорее всего, торговый князь Альдиче Мондави с супругой. Сам понимаешь, что ударить лицом в грязь я не имею права, и то, что мы тут первый день, не оправдает меня в их глазах.

Де Фуа отлично понимал, что сбитые в кровь ноги станут его самой малой проблемой в том случае, если принять гостей удастся не на лучшем уровне. И тут статус осведомителя герцога Фиарийского не спасёт его от гнева Антрагэ. Де Фуа отлично видел, что под маской холодности и отрешённости Антрагэ прячет гнев. Во второй раз высланный Баал знает куда, да ещё и вынужденный служить ширмой для чужих интриг, — это мало кому понравится. Так что барону нужна лишь цель, чтобы сорвать на ней свой гнев, а получить от него, к примеру, перчатку де Фуа не горел желанием. Он был достаточно умным человеком и знал, что не противник Антрагэ, барон легко сделает с ним что захочет. И хорошо, если просто проткнёт, оставив истекать кровью, может ведь и калекой оставить. А кому он нужен будет искалеченный? Капитала он пока себе особого не нажил, жены и дома — и тех нет, так что останется лишь просить милостыню, притворяясь ветераном одной из многочисленных войн. И никакого толку от дворянства не будет, там таких дворян сидит — плюнуть некуда.

Как только де Фуа умчался выполнять очередное задание, Антрагэ развалился в кресле, не снимая дорожных туфлей, и потребовал себе вина и трубку. Окутываясь клубами сизого дыма сожжённой травы табакко, он думал о том, что же будет дальше. Ведь завтра всё начнётся — уже завтра. Сегодня вечером после ужина он обсудит всё с Кревкёром и вынужденным союзником — Мондави, а завтра утром вместе с ними отправится на молебен, где дож умрёт от руки виистанского еретика, что даст сигнал к началу захвата Водачче. Вроде бы всё понятно и просто, вот только чего не мог взять в толк Антрагэ — зачем в эту игру ввязалась Вииста, пускай и в лице одного лишь неприятного человека, называемого Легион? Он отлично понимал мотивы Страндара — вбить ещё один клин между Адрандой и Салентиной как минимум в случае фиаско, и полный бардак в Адранде, если здесь людям герцога Рене будет сопутствовать удача. Если Фиария, получив Водачче и земли Мондави, к примеру, отколется от Адранды и герцог возобновит свою присягу императору Билефельце на прежних, весьма свободных условиях, для Адранды это будет, конечно, не крахом, но весьма чувствительным ударом. Ведь примеру могучего Рене Льва могут последовать и другие, а трон под Антуаном VIII, как известно, держится лишь благодаря просто нечеловеческим усилиям кардинала Рильера. Так или иначе, но главный враг Страндара в Святых землях ослабнет, что только на руку острову. А вот что получит Вииста, Антрагэ не понимал. Да, клин между двумя соседями государства хаосопоклонников был им на руку. Вот только, даже когда Отец Церкви объявил Поход за Веру против впавшей в ересь Виисты, ни Валендия, погрязшая во внутренних распрях, ни Адранда, ни даже Салентина не проявили никакого религиозного рвения, действия их были разрозненными и ограничились пограничными конфликтами, которые ни к чему не привели. Ни о каком едином порыве, как во время давних Походов за Веру против молодого Халинского халифата, отринувшего Господа ради учения пророка Мегбера, говорить не стоит. В общем, ничего Вииста не выигрывала в этой авантюре с Водачче, и при этом в Виле на борт «Золотого пеликана» поднялся неприятный человек в чёрном, называющий себя Легионом. Антрагэ достаточно хорошо был знаком с иерархией хаосопоклонников, чтобы понимать, кто он такой. Сильнейшие заклинатели демонов, способные вырывать из Долины мук чудовищ невероятной силы и злобы, просто так не отправляются неизвестно куда. Ведь по сути именно на них и держится оборона Виисты — один такой Легион стоит на поле боя десяти пехотных полков.

Антрагэ был раздражён тем, что не видит всей картины, не понимает действий всех, участвующих в авантюре. Тем более тех, кто формально находится на его стороне. Он сидел в кресле, окутанный клубами дыма, и курил, пока солнце не опустилось так низко, что его лучи засветили в окна. Тогда Антрагэ понял, что может попросту не успеть привести себя в нормальный вид к приезду гостей, и кликнул слуг.

Чёрный зал не знал ни единого луча света — в этом месте, никогда не всходило солнце, никогда не светили звёзды, и никто не жёг свечи или лучины. Здесь было место тьмы — первозданной материи, той, что была раньше даже хаоса изначального. Те, кто собирались тут, в зале без окон и дверей, уважали первозданную тьму. Им не нужен был вульгарный свет, чтобы видеть друг друга.

Десятеро, что были на самом деле более чем десятью тысячами, стояли на строго отмеренном расстоянии друг от друга. Так, чтобы никто не смог дотянуться до другого, не рискуя попасть под удар хотя бы ещё двоих. Они не доверяли друг другу — так повелось издавна. Наверное, с тех пор, как они осознали себя в хаосе изначальном.

— Завтра, — произнёс один из них, тот, кто сейчас покачивался на узкой койке в маленькой каюте, прежде занимаемой навигатором «Золотого пеликана», — завтра вещь покинет придел собора, куда я не могу проникнуть. Завтра она станет нашей.

Ещё один шаг на их долгом и тернистом пути будет сделан.

— Берегись, — ответил ему стоявший напротив, на расстоянии двух вытянутых рук, — рыцари Веры в городе. Они тоже хотят получить вещь.

— Будет славная битва, — осклабился первый, и будь в зале хотя бы намёк на проблеск света, все бы увидели его ровные зубы, обнажённые в хищной усмешке. — Их мало, а я — Легион.

— Ты силён, но и они не слабы, — раздался низкий, грудной голос, такой мог бы принадлежать могучему воину, какие тяжёлыми мечами и секирами добывали себе королевства. — Не зазнавайся и помни — ты не сильнейший среди нас.

— Я рискнул там, где вы спасовали. Я пошёл дальше вас. Мы давно знаем, где вещь, знаем, что она надёжно укрыта, так почему не напали на Водачче год назад, когда там началась смута? Неужели нас поразил страх? Малодушие?

Это были сильные слова, такие, что могли обернуться конфликтом, каких бывало немало в прежние времена. Именно они и привели к традиции сохранять дистанцию. Однако в ответ на дерзость обладатель низкого голоса только рассмеялся — давно прошли те годы, когда его можно было задеть словом.

— Шаг за шагом, — напомнил он, — один за другим. Прежде мы слишком торопились, и чем всё закончилось, не буду напоминать. Ты вызвался сделать шаг — взять вещь из Водачче. Сделай это, но не теряй головы. Рыцари Веры и особенно их честолюбивый приор — сильные противники, не недооценивай их. Помни о первом шаге, он важнее всего перед любой схваткой.

Легион открыл глаза, уставившись на доски у себя над головой. Он вышел из тёмного зала, потому что не видел больше смысла в общении с другими. Все они слишком стары и могут болтать годами, а он сказал всё, что хотел. Однако и услышал кое-что важное — напутствие о первом шаге перед битвой не было таким уж пустым сотрясением воздуха. Легион, обладатель невероятной силы, и в самом деле позабыл нечто важное, нечто такое, что очень пригодится ему в битве против рыцарей Веры и их приора. Пускай те и позабыли многое, однако ещё могут быть весьма опасными противниками, в отношении этого Легион ничуть не заблуждался и не недооценивал врагов.

Он смотрел на доски у себя над головой и знал, что солнце спускается за горизонт. Завтра с первыми его лучами он покинет эту каюту и этот корабль и вместе с сотнями других людей направится в центр города. Вот только, в отличие от них, Легион пойдёт туда вовсе не для того, чтобы молиться тому, кто давно уже отвернул свой лик от этого мира. Завтра он пойдёт туда — в собор, — чтобы сделать ещё один шаг на долгом и тернистом пути.

Антрагэ не мог не признать, что де Фуа удалось сотворить маленькое чудо, сумев придать вилле не просто жилой вид, но и такой, что не стыдно принять гостей. Даже таких, как граф де Кревкёр и торговый князь Альдиче Мондави с супругой. Старший телохранитель умудрился даже отыскать в Водачче повара, который отлично готовил адрандские блюда, где преобладало мясо, вместо рыбы и морепродуктов, популярных здесь у всех — и у аристократов, и у простонародья. Нанятые на один вечер опытные слуги живо разносили тарелки, наполняли бокалы, меняли приборы. Они были расторопны и не допустили ни единой ошибки. Антрагэ был уверен, что ужин будет стоить ему едва не тех же денег, что и два дня в отличной гостинице, что нашёл ему де Фуа, однако понимал, что каждый медяк потрачен с толком. Он не имел права ударить в грязь лицом перед такими гостями — и то, что он лишь третьего дня сошёл на берег, никак его не оправдывало.

Однако несмотря на все усилия де Фуа, ужин прошёл в тяжкой атмосфере. Антрагэ и гости произнесли обязательные тосты, сделали комплименты супруге торгового князя и вели застольную беседу ровно то время, что отпущено этикетом.

Прекрасная Анжелика была просто блистательна, но Антрагэ заметил тоску в её взгляде. Он отлично помнил юную и строптивую девицу, только что представленную ко двору в Эпинале. Её появление не смогла затмить даже чудовищная резня в ночь на святого Нафанаила, когда сам Антрагэ вместе с другими вассалами герцога Рене и отцом Анжелики в том числе отбивались от натравленных на них солдат, городских стражников и черни. Анжелика прибыла на следующее утро, и её представили королю во время помолвки герцога с сестрой Антуана VIII. Король тогда сделал юной деве дежурный комплимент, но тот не казался совсем уж глупой лестью, ибо в словах короля было больше правды. Все были очарованы Анжеликой и её остроумием, сделавшем ей вскоре славу при дворе. Конечно, Антрагэ не мог сказать, что Анжелика изменилась фатально — она была столь же юна и прекрасна, всё портила лишь едва заметная взгляду опытного придворного тоска в её взгляде. Вряд ли её брак с торговым князем был счастливым, вот только разве можно так сказать про супружество любого из сильных мира сего.

Наконец Анжелика поднялась и вежливо сообщила, что удаляется в свою комнату, оставляя мужчин говорить о скучных ей вещах вроде политики. Она отлично понимала, что пока сидит за столом, никто не станет говорить о планах на завтрашний день. Да и сказать по чести, планы эти её саму не слишком интересовали — ей вообще не очень ясно было, зачем супруг потащил её в такую даль. Мужчины поднялись и провозгласили тост в честь покидающей их дамы, и слуги проводили Анжелику в подготовленную для неё комнату. Она, конечно, была отдельной от комнаты, куда занесли вещи её супруга, однако имела с нею смежную дверь. Её-то первым делом и велела служанке запереть Анжелика. Она, конечно, была почти уверена, что супруг сегодня к ней не заявится — слишком уж поглотили его дела политические, но всё же хотела быть уверена в том, что внезапного визита не будет.

Как только Анжелика покинула гостиную, где они ужинали, стол тут же очистили от тарелок, оставив лишь вино. Прислуживали теперь телохранители Антрагэ, один из них дежурил за дверью, чтобы ни у кого не возникло идеи подслушать разговор.

— Граф, — напрямик спросил у де Кревкёра Антрагэ, — я хочу точно знать, что произойдёт, если завтра нам будет сопутствовать удача? Я говорю не о Водачче, а о нашей Родине. Наш сюзерен решил возобновить независимость Фиарии от Адранды?

Мондави и де Кревкёр глянули на него, будто он был неразумным ребёнком, ляпнувшим очевидную глупость. Антрагэ очень не любил, когда на него пытались смотреть подобным образом, при иных обстоятельствах перед обоими лежали бы его перчатки. Однако сейчас, глядя в глаза графу и торговому князю, он понял истину, которой сам боялся. Он просто не мог смотреть на вещи под таким углом — ведь одно дело отколоться от королевства, возобновить прежние присяги и привилегии, и совсем другое… Антрагэ и думать о таком не смел. Вот в этом и крылось его отличие от сюзерена — у герцога Рене Фиарийского планы были далеко не столь мелкие.

— Отнюдь, барон, — покачал головой де Кревкёр, — наш сюзерен метит куда выше. Купленные им чинуши из геральдической палаты нашли старинные документы, согласно которым белые ирисы имеют меньше прав на престол, нежели чёрные алерионы. Кроме того, Луи де Лоррен покинул Тильон и принял пост эпинальского коадъютора.

Если бы у Антрагэ и оставались хотя бы малейшие сомнения насчёт планов сюзерена, они пропали бы окончательно.

— Граф Кампо-Бассо ведёт на Эпиналь армию своих наёмников, — добавил де Кревкёр, как будто чтобы окончательно развеять даже тени сомнений, что могли возникнуть у барона.

— Но почему он?

Антрагэ не был склонен доверять кондотьеру, который вряд ли по праву носил графский титул. Он не мог взять в толк, отчего такая важная миссия, как нападение на Эпиналь, поручена именно ему.

— Думаете, он бы лучше справился здесь? — Кревкёр бросил многозначительный взгляд на Мондави, и Антрагэ всё понял без слов.

Кондотьер был ненадёжен, и потому его отправили в самое пекло — после наступления на Эпиналь, у него не будет возможности сменить сторону. А в Водачче сюзерену нужен самый верный из его людей, в ком нет и быть не может сомнений. Кто уж точно не попытается сговориться с торговым князем, чтобы захватить для него Водачче и присоединить город к владениям Мондави в Салентине. В том, что граф Кампо-Бассо вполне способен на такое, Антрагэ был уверен.

— К тому же действия кондотьера могут помочь дистанцироваться в случае его неудачи, — произнёс своим бесцветным голосом Мондави, как будто бы не заметивший обмена взглядами между де Кревкёром и Антрагэ. — Общеизвестно, что на наёмников нельзя положиться, они склонны к авантюризму и часто откровенно пренебрегают своим долгом и прямыми обязанностями.

— Вы считаете, что Рильер может допустить подобное? — выложил свой последний довод Антрагэ. — Красный паук не хуже других видит, что трон шатается под королём, и если его величество падёт, кардинал последует за ним. Назначение де Лоррена на пост эпинальского коадъютора весьма красноречиво говорит об этом.

— Для этого на Эпиналь и идёт Кампо-Бассо со своими полками, нанятыми и обученными за деньги нашего сюзерена. Он ударит копьём в самое сердце, прежде чем его величество или Красный паук успеют собрать силы для обороны.

— И когда же он нанесёт удар?

Вопрос был излишним — Антрагэ отлично знал, что за день наступит через неделю. Он слишком хорошо помнил канун святого Нафанаила и ночь перед ним.

— Пускай все думают, что наш сюзерен склонен к излишним сантиментам, — усмехнулся де Кревкёр, развеивая предположение Антрагэ ещё до того, как барон успел высказать его. — В Водачче и в Эпинале всё начнётся в один день — завтра.

Глава девятая

Во тьме ночной

Лишь двое валендийцев, пересекших Ниинские горы, вошли в Водачче. Остальные рассеялись до поры по его густонаселённым пригородам. Бывалых солдат узнавали сразу и охотно брали вышибалами на постоялые дворы и охранниками на многочисленные купеческие склады и фактории. Крепкие мужчины, привычные к физическому труду и явно знающие, как обращаться с оружием, были в цене. Таких много приходило к городским воротам, но мало кто входил в них, предпочитая оставаться снаружи. А потому валендийцы не вызвали ни малейших подозрений. Постоялые дворы вблизи ворот никогда не знали отбоя от посетителей, особенно после заката, когда в город переставали пускать всех, у кого не было при себе особой подорожной, да и тех — через раз, если у стражи будет достаточно хорошее настроение, чтобы разбираться, кто это ломится в неурочный час. Купцы же предпочитали держать склады и фактории за стенами, потому что по другую их сторону налог на недвижимость был совсем уж грабительский, да и кое-какие товары лучше в город не ввозить вовсе, обстряпывая дела с сомнительными личностями подальше от бдительных городских фискалов.

Так что лишь Эшли де Соуза и Хосе Рамон Пинто-Кастельянос вошли в городские ворота Водачче. Вошли они отдельно друг от друга, с разницей примерно в час, уплатив входную пошлину и добавив честным стражам немного на пиво, чтобы не сильно придирались. Стражники на воротах приняли честную мзду и закрыли глаза на боевые шпаги обоих и спрятанные под плащами пистолеты — атрибуты явно не мирного ремесла. Подумаешь, одним-другим бретёром в Водачче больше или меньше, пускай с ними разбираются те, кто улицы патрулирует, дело же честной стражи ворот не допускать внутрь врагов и шпионов. А Эшли и Кастельянос были подозрительны в меру, ровно на ту сумму медью, что они отсыпали сверх входной пошлины.

Поздним вечером того же дня к таверне, расположенной в той части города, которая незримо отделяет приличные районы от не слишком респектабельных, одновременно соединяя их друг с другом, подошли два человека. Первым из них был Эшли, вторым — Кастельянос. И рисколом, и бывший солдат шагали по тёмным улицам Водачче, будто по вражеской земле. Ладони левых рук обоих лежат на эфесах шпаг, правые — скрыты под плащами, длинными не по погоде, ведь несмотря на позднее время, в Водачче уже достаточно тепло на улицах. Оба то и дело бросают взгляды из-под шляп по сторонам, но головами не вертят и особого внимания к себе не привлекают. Обоим пришлось пару раз откупаться от ночных патрулей, проявлявших к подобным личностям повышенное внимание, но оба взяли с собой достаточно денег для этого и не скупились на взятки стражам порядка.

Таверна, к которой Эшли и Кастельянос подошли почти одновременно, была из тех, в которые не гнушались заглядывать богатые купцы и дворяне, и даже кое-кто из аристократов, чтобы обсудить некоторые дела с теми людьми, кто не мог появиться в более респектабельных частях Водачче. Однако и личности вроде Эшли с Кастельяносом были нередкими гостями в этой таверне, ведь именно с подобными им и приходили сюда обсудить некоторые дела купцы, дворяне и даже аристократы — последние, конечно, инкогнито.

Когда Эшли и Кастельянос приблизились к дверям таверны, из тени выступила чёрная тень, и рисколом с бывшим солдатом тут же насторожились. В их позах ничего не поменялось, однако опытный взгляд сразу заметил бы опасность, исходящую от обоих. Она не выражалась ни в чём конкретно и всё же была видна невооружённым глазом. Конечно, если глаз этот принадлежал такому человеку, как Эшли или Кастельянос. Или же тому, кто вышел им навстречу из темноты. Он щелчком пальца поднял поле шляпы, и остающееся в тени лицо его рассекла улыбка, демонстрирующая ряд ровных зубов. Он негромко высвистал короткую трель — первые три ноты известного валендийского пехотного марша. Это не было условным знаком, однако Эшли и Кастельянос расслабились, поняв, кто перед ними.

— Ты — идиот, Маро, — припечатал его Эшли.

— Знал бы ты, как часто мне это говорили, — рассмеялся Галиаццо Маро, тем же утром сошедший с палубы купеческой каравеллы с подписанными документами о полном расчёте от её хозяина и капитана. — Мне просто хотелось поглядеть на ваши лица.

— А мог бы поглядеть на свои кишки, — заметил Кастельянос.

Маро ничего не ответил на эту реплику, лишь сделал приглашающий жест в сторону двери в таверну.

— Наши друзья уже внутри, и оба не в духе, — заявил он, первым шагая к ней. — Один это тщательно утаивает, а второй — не считает нужным скрывать своё презрение к окружающим.

Они вошли один за другим в просторный и довольно хорошо освещённый общий зал таверны. Здесь имелись и отдельные кабинеты, однако к тем, кто занимал их, обычно проявляли слишком уж пристальное внимание некоторые завсегдатаи этой таверны. Именно поэтому Галиаццо Маро отвёл рисколома и бывшего солдата к столику в стороне от суеты общего зала. Место было неприметное, однако не настолько, чтобы привлечь ненужное внимание. За такими столами редко обсуждали нечто, интересующее завсегдатаев таверны.

Маро сумел выдать на удивление точную характеристику обоих сидящих за столиком людей. Они носили добротную, но неприметную одежду, какой здесь никого не удивить, оба были при оружии. Вот только первый скрывал лицо, откинувшись подальше от света, так что виден был лишь его силуэт. Однако Эшли сразу узнал в нём опального торгового князя Джованни Вилланову — у этого человека точно были причины скрывать внешность, учитывая, сколько давали за его голову нынешние власти Водачче. Второй же ничуть не прятался, хотя вряд ли здесь кто-нибудь мог узнать неистового приора рыцарей Веры. Рамиро да Коста сидел на стуле с ровной, будто на параде, спиной и не думал притрагиваться к стоящему рядом с его локтем стакану вина. Вид у него был такой, словно он вынужден сидеть в луже с нечистотами и явно считал ею всё, окружающее его. Хотя такое отношение не было редкостью в этой таверне, которую посещали аристократы инкогнито.

Как только вошедшие расселись за столом, и Галиаццо Маро, ничуть не смущаясь, налил себе вина из стоящего тут же кувшина, первым заговорил именно Рамиро. Ему явно не хотелось задерживаться в таверне дольше необходимого.

— Маро, докладывайте.

— Та часть людей, что была доверена мне, находится в особняке на острове Диона. Завтра утром их подберут несколько шлюпок с каравеллы, на которой мы прибыли в Водачче, и доставят в порт.

— Напомните, какие цели стоят перед ними?

Это больше всего напоминало военный совет, и несколько раз находившийся в штабах армий Эшли не мог не отметить сходства. Рамиро спрашивал не потому, что не знал плана, а потому, что хотел понимать — насколько хорошо его знают остальные.

— Смута в порту и захват морского арсенала. Стражи там будет меньше — многих отправят к собору, чтобы обеспечить безопасность высоких персон из Феррары. Мои люди должны устроить беспорядки, которые скуют тех стражей, что останутся в порту, и захватить морской арсенал, не дав тем самым врагу получить доступ к оружию, хранящемуся там.

В морском арсенале хранилось оружие портового гарнизона. Как правило, его солдаты ходили только с увесистыми дубинками, помогая страже в поддержании порядка, однако в случае беспорядков и угрозы высадки врага они обязаны вооружиться. Именно этого и не должны были допустить люди Галиаццо Маро, до поры ожидавшие на острове Диона. Высадившихся в порту солдат с галеонов, что ведёт сейчас герцог Медина-Сидония, встретит не хорошо вооружённый гарнизон, а разрозненные группы бойцов, имеющих при себе лишь деревянные, обшитые кожей дубинки, которыми удобно приводить в чувство подвыпивших матросов. А вот воевать с такими против профессиональных солдат, да ещё и валендийской пехоты — чистое самоубийство.

— Кастельянос.

— Собор, — бывший солдат был столь же немногословен, как и приор. — Поддержка ваших рыцарей в соборе и на площади рядом с ним, и далее, где будет необходимо.

— Де Соуза.

— Обеспечение смерти дожа.

Главной задачей самого Эшли было решить проблему, которая может возникнуть, если Чезаре ди Ваороне вдруг переживёт покушение. Или его успеют прикрыть телохранители. Дож должен умереть завтра во время торжественного молебна прямо у алтаря кафедрального собора — никак иначе. Его смерть должна стать знаком, символом того, что власть в городе переходит в руки валендийцев. И поэтому Эшли будет страховать Вилланову, стоя на хорах собора со взведённым арбалетом в руках. Стрелять из пистолета он бы не рискнул — даже колесцовые всё-таки уступали в надёжности простой конструкции арбалета. Хотя и заряженный мушкет у рисколома тоже будет под рукой — на всякий случай.

При упоминании дожа Вилланова единственный раз проявил интерес к разговору. Эшли вообще не очень понимал, что здесь делает опальный торговый князь. Ему было слишком опасно появляться на улицах Водачче, даже после захода солнца. Однако стоило Эшли озвучить свою миссию в завтрашнем деле, как князь внимательно уставился на него из-под широкого поля своей шляпы. Эшли понимал, что смерть дожа для Виллановы была личным делом, давно вышедшим за рамки простого спора, кто раньше успел захватить власть и прикончить конкурента. Опальный торговый князь хотел сам — своими руками — прикончить Чезаре ди Ваороне, а на рисколома, который будет страховать его на случай неудачи, поглядел сейчас почти с ненавистью.

Скомакар оттянул ворот свободной рубахи, наброшенной поверх одежды. Найти подходящую для него по размеру, такую, чтобы не стесняла движений, будучи надета поверх тёплого дублета и колета из бычьей кожи, оказалось очень и очень непросто. Ему вовсе не нравилась идея устроить валендийцам настоящую энкамисаду,[15] какие те регулярно проводили на фронтах в Виисте и Адранде. Скомакар сам не воевал в Виисте, которую недолго поддерживал разругавшийся с Отцом Церкви Роджер IV, и ему не удалось встретиться в утреннем тумане с валендийцами в белых рубахах, надетых поверх кожаных кирас и форменных колетов, когда те нападали на лагеря, убивали часовых, угоняли или резали фуражный скот, поджигали склады с припасами и гвоздили пушки. Он не понимал, насколько разрушительный эффект может иметь такая атака, и потому скептически отнёсся к этой идее, когда её высказал один из близнецов Григов. А уж когда пришлось подбирать на себя рубаху, которая налезет поверх одежды и кожаного колета, настроение у бывшего китобоя испортилось окончательно. Однако он был вынужден подчиниться приказу и сидел теперь почти на том же месте, где обычно, наблюдая за темнеющей в ночи громадой заброшенного особняка Виллановы. Ворот проклятой Господом рубахи оказался слишком тугой, а резать его Скомакар не решился — а ну как хватит лишку, и разрез получится до пупа или вовсе располовинит весь перед, новой рубахи такого размера ему уже не найти.

Точно так же одетые в рубахи поверх дублетов и кожаных кирас — у кого они были, конечно, — остальные морские псы медленно подбирались к особняку. Мало кто взял с собой шпаги или рапиры — в грядущей кровавой работе куда лучше подходят кинжалы и короткие кривые дюссаки,[16] какими удобно орудовать не только в абордажной свалке, но и в коридорах и комнатах особняка, не рискуя зацепить клинком стену или дверной косяк. Лишь Скомакар вооружился ещё и привычным ему гарпуном — он носил с собой это оружие постоянно, не особенно доверяя клинкам, когда доходило до рукопашной. И сегодня для его гарпуна найдётся применение.

Скомакар не спешил ползти к особняку вместе с остальными, он ждал сигнала от одного из Григов. Как только тот подаст его, бывший эребрийский китобой должен снять дозорного, стоящего у окна. Валендиец прохаживался по тёмному коридору, постоянно таращась наружу, сменялись наблюдатели примерно раз в час. Тот, кто глядел в окно сейчас, заступил на часы достаточно давно, чтобы взгляд его успел немного замылиться, а бдительность притупиться, но и до смены его ещё было достаточно времени.

Скомакар снова оттянул надоевший уже ворот рубахи и покосился на лежащего под самой стеной Грига. Отряд, готовящийся к штурму особняка, уже залёг поблизости от командира, все ждали лишь условного сигнала. Наконец Григ решил, что время пришло. Он развернулся лицом к Скомакару и коротко махнул рукой. Бывший китобой прикинул в очередной раз расстояние между собой и окном, в которое выглядывал валендиец. В прежние времена, когда он швырял гарпуны из раскачивающихся на волнах шлюпок, это расстояние было бы просто детским. Вот только он давно уже не кидал гарпуны и отчаянно боялся промахнуться, ведь прежде цель его была куда больше нынешней. Привычно набрав в грудь побольше воздуха и медленно выдохнув, успокаивая колотящееся сердце, Скомакар отвёл назад правую руку, глянул на стоящего у окна валендийца. Тот продолжал тупо пялиться во тьму, окружающую особняк, не видя притаившихся под самыми стенами морских псов. В тот миг, когда Скомакар метнул в валендийца гарпун, тот обернулся в его сторону и разглядел в темноте проклятую белую рубаху. Скомакар потом клялся, что видел не только бледное лицо валендийца, но и расширившиеся глаза, и даже рот, открывающийся для крика. Длинное острие гарпуна, легко пробивавшее толстую шкуру китов, вошло в горло валендийца прежде, чем тот успел издать хоть один звук. Он покачнулся, схватившись обеими руками за древко, по горлу на воротник дублета обильно лилась кровь. Валендиец издал сдавленное сипение и рухнул на колени, а всего пару ударов сердца спустя его повалил на пол заскочивший в окно один из близнецов Григ. За ним последовали остальные морские псы, от которых старался не сильно отставать Скомакар.

Чанто Тебар проснулся под утро — до его дежурства ещё было достаточно времени, однако он и не подумал перевернуться на другой бок и спокойно захрапеть. Ведь разбудило его чувство опасности, то неясное и неопределимое ощущение, что спасало жизнь бывалому солдату, ветерану не одной кампании. Он вскочил с постели, выхватив из ножен длинную рапиру, прежде чем оказался на ногах, — привычка, приобретённая на фронтах войн за короля и Отечество и не забытая в бытность эспадачином.

Одетый лишь в рубаху и штаны Тебар выскочил из своей комнаты, которую занимал один, чего с ним никогда прежде не случалось. В коридоре был слышен топот ног, крики и звон стали. Мимо пронёсся один из солдат — взгляд его был безумен, в руках он сжимал окровавленный кинжал. Тебар едва успел перехватить его за плечо. Боец обернулся к командиру, рефлекторно замахиваясь, однако успел остановить удар.

— Энкамисада, командир!

Он вырвался и бросился бежать дальше — к звукам схватки. Тебар поспешил за ним, не понимая, что происходит. Как им, валендийским солдатам, кто-то мог устроить энкамисаду? Бред какой-то! Лишь одним валендийцам во всех Святых землях достаёт храбрости отправляться в ночные вылазки, натянув поверх одежды белые рубахи, чтобы узнавать своих в пылу драки. У остальных для этого кровь жидка и коленки слабы!

Оказалось, он ошибался — и доказательство ошибки явилось ему буквально через удар сердца. Боец с окровавленным кинжалом опередил Тебара, первым свернув за угол, и наткнулся там на врага. Когда к ним подбежал сам Тебар, оба уже катались по полу, пытаясь достать противника и не дать тому всадить себе под рёбра полвары[17] холодной стали. Один из них был одет в просторную рубаху поверх дублета и, кажется, колета из бычьей кожи. Оба противника обменивались ударами и проклятьями, и Тебар понял, что враг его, скорее всего, был страндарцем. Вряд ли человек в драке будет ругаться на каком-либо языке, кроме родного.

Тебар обрушил на спину страндарца ногу, целя в почки, однако тот сумел извернуться, и каблук валендийца угодил прямо в лицо своему же товарищу. Тот вскрикнул от неожиданности, из рассечённого лба на нос и щеку потекла кровь. Страндарец воспользовался мгновенным замешательством врага и всадил ему свой кинжал под рёбра. Выдернул, рванув клинок снизу вверх, расширяя рану, снова ударил. Валендиец на полу дёрнулся в последней судороге и умер. Страндарец же поднялся без особой спешки. Он обернулся к Тебару и кивком поблагодарил того за помощь — только сейчас солдат понял, что в темноте коридора его приняли за своего. Ведь он был в одной рубахе, как и нападающие. Да и удар в лицо противнику развеял бы любые сомнения на его счёт. Стоило улыбающемуся страндарцу отвернуться, как Тебар тут же проткнул его рапирой. Тело так и не понявшего, что случилось, врага рухнуло на труп убитого им валендийца.

Драка была жестокой. Она ничем не уступала яростной рукопашной на палубе и вражеского корабля. Скомакар орудовал дюссаком, отчаянно рубя всякого, кто попадался ему на дороге и на ком не оказалось белой рубахи. Враги были вооружены шпагами и рапирами и весьма умело обращались с ними. Не один морской пёс нашёл в ту ночь свою погибель. Они сцеплялись в коротких, яростных схватках, часто падая на пол, и тогда в дело шли кинжалы, кулаки и зубы — всё, что угодно, лишь бы отправить врага в Долину мук.

Скомакар рубился, рыча, как дикий зверь — он сейчас не был человеком, он стал подобен могучему медведю со своей Родины. Он бил сталью клинка, будто когтями, разрывающими плоть, ломающими кости. Враги пытались противопоставить его мощи, напору и ярости своё мастерство фехтовальщиков, однако Скомакар просто проламывал их оборону и обрушивал дюссак на головы или конечности, вспарывал им животы, выпуская кишки наружу. Он и сам получил не одну рану, но до поры не обращал на них внимания. Они заболят после боя, когда раж сойдёт и тело само вспомнит, сколько повреждений оно получило, сколько крови потеряло, сколько сил ушло на то, чтобы драться.

Он и не заметил, когда пропал дюссак. Кажется, он неловким движением вогнал его в дверной косяк, когда дрался с очередным валендийцем. Господь всемогущий, да сколько же их было в этом особняке! Когда Скомакар глядел на него со стороны, то и представить себе не мог, что внутри скрывается столько врагов. Оставшись без оружия, он отступил — валендиец, воодушевившись, перешёл в атаку, тесня противника. Скомакару, у которого был только кинжал, оставалось лишь отходить, отбиваясь от яростных атак врага. Он даже не знал, что оказался в том же коридоре, с которого началось их нападение на особняк. И лишь споткнувшись о тело валендийца с торчащим из горла гарпуном, понял, где находится. Скомакар упал на спину, пропустив над собой вражеский клинок, и тут же схватился обеими руками за древко гарпуна, ногами же упёрся в труп. Со всей силой, что была в его ноющих от усталости мускулах, бывший эребрийский китобой рванул оружие на себя. Мышцы рук и спины взорвались болью, но Скомакар не обратил на это внимания — для боли ещё будет время. Если он переживёт эту ночь, а прежде всего — выйдет победителем из этой схватки.

Он сумел вырвать гарпун из тела мёртвого врага и сразу же перекатился через плечо назад, уходя от нового выпада врага вполне живого. Встав на колено, Скомакар сделал ответный выпад окровавленным гарпуном, целя противнику в живот. Валендиец легко отвёл острие гарпуна рапирой и после быстрого подшага попытался ударить Скомакара клинком по голове. Конечно, лёгкая рапира была не лучшим рубящим оружием, однако и ей получить в лоб весьма неприятно, а в драке не на жизнь, а на смерть — попросту фатально. Малейшее замешательство тут стоит жизни. Однако на сей раз Господь был на стороне бывшего эребрийского китобоя. Нога валендийца, когда тот делал подшаг, поехала вперёд, подошва ботинка заскользила в луже крови, разлившейся из тела несчастного покойника, из которого Скомакар только что вытащил своё оружие. Вместо того чтобы атаковать, валендиец неловко взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Уж такой шанс Скомакар не собирался упускать — быстрым выпадом он всадил остриё гарпуна в живот противнику. Сразу же выдернул и ударил снова. Валендиец повалился на пол, выронив рапиру и прижимая обе руки к пропоротому животу.

Скомакар поднялся на ноги, переступил через труп спасшего ему жизнь врага, толкнул ещё корчащегося и подвывающего от боли валендийца носком сапога, переворачивая его на спину. Тот снова попытался перекатиться на бок, сжавшись в позе зародыша, но морской пёс не дал ему сделать этого. Он наступил ему на плечо, навалившись всем телом. Скомакар знал не понаслышке, что такое ранение в живот, он видел, как долго и мучительно умирают от него, и сейчас хотел подарить врагу быструю и милосердную смерть. Он приставил остриё гарпуна к горлу валендийца и прикончил его одним коротким тычком. Тело врага содрогнулось в последний раз, и вместе с жизнью, что покинула валендийца, куда-то пропал и весь гнев, наполнявший Скомакара. Вместо него навалились усталость и боль от ран, полученных в этой схватке. Тех самых, которые он не замечал до поры.

Скомакар убрал ногу с тела поверженного врага и направился вперёд по коридору. Туда, где бой ещё шёл, где он был ещё нужен. Ведь проклятых валендийцев в обветшавшем особняке опального торгового князя оказалось куда больше, чем рассчитывали морские псы.

Он шёл на громкие звуки, те доносились из самой большой комнаты особняка. Видимо, там укрепились последние валендийцы — ведь в остальных помещениях царила мёртвая тишина. Скомакар несколько раз переступал через покойников, одетых в белые рубахи поверх дублетов или без них, пару раз попадал ногой в лужи крови, щедро разлитой по полу и ещё не успевшей высохнуть. Он не сильно торопился, устав от кровопролития, да и усталость не добавляла прыти его ногам. Поэтому когда Скомакар вошёл в просторную залу, где шла последняя схватка, там уже практически всё закончилось. Последние валендийцы, сбившись плечом к плечу, оборонялись от наседавших со всех сторон морских псов. Врагов зажали в угол, не давая им нормально орудовать шпагами и рапирами, и всё же валендийцы показали, на что способны — на полу у их ног корчились в последних муках уже трое страндарцев, по белым рубахам их расплывались кровавые пятна.

Скомакар буквально заставил себя шагнуть к ним, вскидывая гарпун. Прежней боевой ярости в нём уже не было, однако вид убитых товарищей, с кем ещё час назад они делили кружку крепкого горячего грога, заставил его возненавидеть валендийцев с новой силой. Потеснив сгрудившихся вокруг зажатых в угол врагов морских псов, Скомакар почти без размаха метнул в стоящего в центре валендийца гарпун. Тот был отменным бойцом и почти успел парировать летящий в него гарпун, но лишь почти. Остриё, скрежетнув по клинку шпаги, погрузилось в грудь валендийца, пригвоздив его к стене — настолько оказался силён бросок бывшего эребрийского китобоя. На опешивших от этого товарищей валендийца разом накинулись несколько морских псов. В ход пошли дюссаки и кинжалы — и через десяток ударов сердца оставшиеся враги повалились на пол, залитые кровью с головы до ног. Те, кто кинулся на них, впрочем, выглядели не лучше — валендийцы не желали дёшево продавать свои жизни и успели нанести нападающим не одну рану.

— Победа! — первым воскликнул один из близнецов Григ, вскидывая в салюте короткую шпагу, залитую кровью по самую гарду. — Победа, морские псы!

Остальные последовали его примеру, выпуская весь страх, всю боль, что накатывали на них сейчас, когда бой завершился и врагов не осталось. Морские псы смеялись, хлопали друг друга по плечам, обнимались, обменивались шуточками, смысл которых вряд ли даже сами понимали. Лишь Скомакар не поддался этому обычному помешательству, что следует сразу за битвой. Он смертельно устал, и ему хотелось лишь одного — сесть, пускай даже на пол, и дать отдых раскалённым от боли и напряжения мышцам. Он не отталкивал тех, кто обнимал его, кто говорил ему какую-то ерунду, вроде бы хвалил за удачный бросок, пришпиливший валендийца к стене. Скомакар не смеялся вместе со всеми, взгляд его перескакивал с одного невыносимо весёлого лица на другое, пока не наткнулся на стоящего в двух шагах смуглого брюнета — единственного в зале, кроме самого Скомакара, кто не улыбался. Бывший китобой зацепился за него взглядом и вдруг понял, что у неулыбчивого смуглого парня рубаха надета прямо на голое тело — в распахнутом вороте её видна была покрытая чёрными волосами грудь. Брюнет перехватил взгляд Скомакара, растянул губы в улыбке, но сразу понял всё.

Он двигался со скоростью и плавностью прирождённого фехтовальщика. Прежде чем Скомакар успел пустить в дело свой нож, валендиец, пытавшийся сойти за нападавшего, избавившись от дублета, пируэтом ввинтился в стоявших плотно морских псов. Те не сразу сообразили, что случилось и отчего бывший китобой вдруг ринулся на одного из вроде бы своих с обнажённым кинжалом.

— Враг! — выкрикнул Скомакар, указывая на брюнета клинком. — Недобитый враг среди нас!

Теперь уже многие обратили внимание на брюнета, которого никто не знал, и на то, что под белой рубахой у него не было одежды. Ни один из морских псов не отправился в бой сегодня в рубахе на голое тело.

Валендиец не стал забиваться в угол, подобно крысе, вместо этого он широко рубанул по направленным на него клинкам, отбивая их, и метнулся к окну. Он прыгнул спиной вперёд, поранившись об оставшиеся в раме куски стекла. Не обращая внимания на эту резкую боль, он покатился по камням, вскочил на ноги и бросился к берегу.

Чанто Тебар, а был это именно он, нёсся так, будто у него все демоны Долины мук висели на плечах. Он слышал, как из окон выскакивают трахнутые Баалом страндарцы. Они последовали за ним, осыпая оскорблениями. Тебар не тратил дыхания на ответ. Его план, родившийся в тот миг, когда страндарец принял его за своего из-за рубахи, провалился. Тот верзила, ловко швыряющий гарпун, будто заправский китобой, узнал в нём врага. Тебар сумел отбиться и теперь бежал к морю, чтобы попытаться скрыться от преследователей. Он не надеялся добраться до Водачче вплавь, но чем Баал не шутит — на острове же его ждала верная смерть.

Предательская тропинка, по которой он бежал, опережая преследователей, вывела его на обрыв. Тебар остановился на краю, глянул вниз — море плескалось эстрадо[18] в двадцати. Не лучшая перспектива, но за спиной — погибель. Тебар обернулся и увидел набегающих страндарцев.

— Сдавайся, Валендия! — кричал один из них, блондин-красавчик с короткой шпагой. — Сдавайся, мы пощадим тебя! Ты славно дрался — слово чести!

Наверное, именно эти слова подтолкнули Тебара. Он сделал в сторону бегущих страндарцев непристойный жест, проорал в ответ:

— Chupa-chupa peruly! — и прыгнул с обрыва в море.

Стук в дверь заставил Галиаццо Маро открыть глаза. Он понял, что уже сидит на постели, держа в правой руке кинжал. Привычка опытного эспадачина, не раз спасавшая ему жизнь. Стук повторился, и Маро хриплым со сна голосом поинтересовался, кого ещё принесло под утро и за каким Баалом.

— Добрый сеньор, — раздался с той стороны голос хозяина гостиницы, где поселился Маро, — прошу вас, спуститесь вниз. К нам ворвался какой-то оглашенный и потребовал вас. Его пытались выставить вон, но он покалечил двоих моих парней. Я хотел позвать стражу, но он взял в заложники мою доченьку, единственную кровиночку родную, и грозится теперь распустить ей горло от уха до уха.

За дочь хозяин переживал не зря — Маро и сам не гнушался приглашать её по ночам к себе в комнату, так что доход девица приносила неплохой и регулярный.

Маро прикинул, кто это может явиться под самое утро — в любом случае этот визит говорит о неприятностях, вот только какого толка и с какой стороны? На действия стражей или конкурентов в завтрашнем деле (а что такие имеются после беседы с Квайром в трюме каравеллы, Маро не сомневался) — не похоже. Они бы сработали иначе, если бы точно знали, где живёт Маро. А значит, надо идти и выяснять, кто же это припёрся.

Он надел перевязь с рапирой, накинул прямо на ночную сорочку, в которой спал, свой плащ, спрятав под ним кинжал, и открыл дверь. Хозяин гостиницы весь трясся, стоя в коридоре, и поспешил к лестнице в общий зал с обычно не свойственной ему прытью.

Маро всё понял, как только увидел визитёра. Ведь им был посеревший от холода, одетый в промокшую рубаху и бриджи, босой Чанто Тебар. Сейчас в нём трудно было узнать былого дамского угодника, от одной улыбки которого многие девицы сходили с ума. Тебар отпустил уже хозяйскую дочку и стоял, тяжело опираясь на один из столов.

— Хозяин, — велел Маро, не спускаясь в общий зал, — два кувшина вина и два стакана нам с сеньором. И никому носа в мою комнату не совать — прикончу!

И хозяин таверны, обычно не гнушавшийся подслушивать своих постояльцев, понял, что сейчас этого делать не стоит — жизнь ему была ещё дорога. А в глазах салентинца, предупреждавшего его, была смерть.

Старик Бонифачо Бони доживал свой век при кафедральном соборе. Его давно уже никто не звал по имени, часто ограничиваясь «Эй, ты!» или «Старик!», и лишь те, кто относился к нему хорошо, звали просто Бон Бон по двум его похожим именам. Как все пожилые люди, разменявшие шестой десяток, Бон Бон мало нуждался во сне, и поэтому его определили ночным сторожем. Он обходил кафедральный собор после заката каждые два часа — во времени не терялся, потому что на башне собора уже не первый год были установлены механические часы. Бон Бон был настолько стар, что помнил те времена, когда бородатые безбожные коротышки возились с этими часами, и, надо отдать им должное, механизм, установленный и отлаженный ими, работал идеально. Соборные часы никогда не врали.

Бон Бон давно привык пробуждаться под их мерный бой, причём только тогда, когда они били чётное число раз. Вот и теперь он мирно продремал одиннадцать ударов, на двенадцатом же, означавшем полночь, веки старика будто сами собой разомкнулись. Он поднялся на ноги, жалуясь самому себе на боль в старых суставах и становящиеся всё более частными уколы в сердце. Запалил фонарь и отправился на улицу, накинув прежде на плечи тёплую епанчу — лето летом, но Бон Бон, как все старики, привык мёрзнуть в любую, даже самую жаркую погоду. Он вышел из своей каморки и отправился в долгий путь вокруг собора. Лишь свет его фонаря развеивал ночную тьму. Старик шагал по чисто выметенной мостовой — вокруг собора улицы всегда были чисты.

Зрение Бон Бона давно уже начало подводить, и он практически ничего не видел за пределами небольшого круга света от фонаря, да и там предметы расплывались, становясь лишь смутными очертаниями. Поэтому старик и не увидел тени, хотя та была впечатляющих размеров и довольно жутких очертаний, пока она переступила границу светового круга. Бон Бон замер, когда она заслонила весь свет, и даже его слабого зрения хватило, чтобы понять, настолько ужасным было существо, что отбрасывает эту тень. Тем более что тень жила собственной жизнью.

Бон Бон разинул рот, из горла его уже рвался вопль ужаса, но вместо него с губ слетело лишь хриплое сипение. Старик умер прежде, чем успел закричать — сердце, которое давно уже кололо болью, не выдержало. На чисто выметенную мостовую падал уже труп.

Легион же переступил через него, порадовавшись, что старик умер, не успев поднять крик. У Легиона были свои способы заткнуть его, но он не хотел прибегать к ним сейчас. Он был полностью сосредоточен на своём деле — на подготовке к завтрашнему утру. Это и был тот самый первый шаг перед грядущей битвой, о котором ему напомнил на совете обладатель низкого грудного голоса, какой мог бы принадлежать могучему воину, и по его совету Легион сейчас и обходил кафедральный собор. Шаг за шагом, шаг за шагом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Самый длинный день

Глава десятая

Ранним утром

Их было много, но никто не обращал на них внимания. Они входили в Водачче по одному — по двое, в самые ранние утренние часы, когда ворота только открыли. Стражи, заступившие на место ночной смены, позёвывали и глядели сквозь пальцы на десятки и десятки ранних пташек, стремящихся попасть в город. Многочисленные обитатели пригородов Водачче хотели опередить остальных и занять места получше на сегодняшнем торжественном молебне. Соборная площадь, хоть и самая большая в Водачче, всех точно не вместит, а ведь есть ещё и городские, они, конечно, прямо сейчас заполняют её. Так что единственный шанс честному жителю пригорода попасть туда — это встать до первых петухов и отправиться к городским воротам как можно раньше, чтобы поскорее попасть внутрь.

Вот в этой-то толпе ранних пташек и затерялись валендийцы. Они входили в город открыто, не таясь, прицепив к поясам шпаги. У всех давно уже были выправленные бумаги купеческих охранников или вышибал, многих стражники знали в лицо и выпивали с ними кружку-другую крепкого вина, как служилый человек с тем, кто не понаслышке знаком с тяготами солдатской лямки. Многие стражи селились в пригороде, где жизнь была куда дешевле, чем по другую сторону городских стен. Так что валендийцы, поддевшие под дублеты кирасы из прочной бычьей кожи, вынувшие из чехлов верные шпаги, входили в Водачче не как будущие завоеватели, но как честные жители пригорода, хорошие работники, за кем не водилось ничего дурного и кем никогда не интересовались стражи порядка.

Валендийцы входили в Водачче и занимали места на соборной площади вместе с остальными зеваками. Здесь никого не удивить было шпагой на бедре — бедных дворян в городе хватало. Они находили своих командиров, но лишь давали о себе знать, показываясь им на глаза. До сигнала никто не сбивался в группы, что могло вызвать подозрения у стражей, которых было полно на площади. Стражи порядка грозно поглядывали на собирающихся людей со своих постов, и если в растущей толпе вдруг вспыхивали конфликты, их гасили без промедления и без пощады. Уже не одного и не двух любителей поработать кулаками выволокли с площади, и хорошо, если те отделывались лишь тумаками. Кое-кто после тесного знакомства с древками алебард уже не мог встать на ноги, таких утаскивали подальше, бросая в провонявших мочой тупиках, где ими живо начинали интересоваться крысы. Вид нечаянно покалеченных, а тем более убитых людей не должен омрачать праздник.

Командиры узнавали друг друга, иногда сходились по двое, чтобы обменяться новостями — все ли пришли из их отрядов, кого ещё видели, а главное, кого не видели. И последнее заставляло их нервничать, потому что время шло, солнце поднималось всё выше, через считанные часы на площадь выйдет праздничная процессия во главе с дожем, а старины Кабо, который должен отдать последние приказы, никто не видел.

В это время Хосе Рамон Пинто-Кастельянос, прозванный товарищами по службе Кабо, сидел в той самой таверне, где обосновался Галиаццо Маро, и вместе с салентинцем и Эшли де Соузой слушал эмоциональный рассказ пришедшего в себя Чанто Тебара.

— Энкамисада, — Тебар с начала рассказа уже трижды упомянул это слово, — они устроили нам Баалом и всеми его демонами трахнутую энкамисаду.

Сидевший тут же приор рыцарей Веры, на сей раз пришедший без Виллановы, поморщился, но одёргивать солдата не стал. Время было дорого, и на проповеди против сквернословия его точно нет.

— Нацепили рубахи поверх одежды, как мы в Адранде, и напали на особняк часа через два после полуночи.

— А вы их, выходит, проспали?

Рамиро понимал, что тон его и слова не более чем мелочная месть за сквернословие Тебара, однако не смог удержаться.

— Обижаешь, рыцарь, — мрачно уставился на него бывший солдат. — Часовые не спали — всё было честь по чести. Мы — валендийская пехота и что такое служба знаем. Адранда и Вииста этому быстро учат, ваше благородие.

— И всё же ты здесь один, а не на острове с остальными, — ледяным тоном оборвал его отповедь Маро, — как такое случилось? Я ведь говорил тебе, будь осторожен, Баал тебя побери!

Рамиро да Коста скрежетнул зубами и снова сдержался — простые солдаты и убийцы, кто сейчас составлял ему компанию, не могли понимать силы тех слов, которыми божились или сквернословили. Приор рыцарей Веры мог бы объяснить им картину мира, но сейчас на это не было времени, да и терпением, необходимым для подобных лекций, Рамиро да Коста никогда не отличался.

— Сняли часового с одной стороны, влезли в дом и начали резать наших. Не знаю, как именно сняли, но был среди них детина, который ловко гарпуны кидает. Он старину Нуньоса в последней драке к стене пришпилил одним броском. Может, вот он и постарался — кинул гарпун в часового, а потом остальные влезли. Потеха была кровавая, и если б многих наших не порезали в постели, прежде чем крик поднялся, может, и одолели бы их.

— В общем, проспали вы врага. — Маро сплюнул себе под ноги. — А я считал, что валендийской пехоте можно доверять.

Тут Тебар схватился на рукоять шпаги, но прежде чем успел выдвинуть её из ножен хотя бы на полдюйма, кисть его руки оказалась в железной хватке пальцев Кастельяноса.

— Не стоит нам попусту свары устраивать, сеньоры, — спокойным голосом произнёс он. — Сейчас для этого не лучшее время и место. Как и для провокаций.

Он глянул в глаза Маро, и опытный эспадачин, не раз смотревший в глаза смерти, не выдержал его взгляда. Ведь глаза Кастельяноса были мёртвыми — они не сулили смерть, как взоры многих противников Галиаццо Маро, в них просто не было никакого выражения, и от этого салентинцу стало страшно, словно из могилы на него ветром повеяло.

— Верно, сеньоры, — обращаться так к простым солдатам и наёмному убийце слегка претило Рамиро, однако ему пришлось смирить гордыню, совершенно неуместную в данных обстоятельствах, — давайте работать с тем, что у нас осталось. Совершенно понятно, что вчерашний план пошёл насмарку, а значит, нам надо срочно придумать новый. Ваши предложения, сеньоры?

— Маро, возьми половину моих людей, что толкнулся сейчас на соборной площади, — сказал Кастельянос, — оставшихся мне хватит, чтобы прикрыть рыцарей приора. А вы обойдётесь без беспорядков, ограничитесь захватом морского арсенала, чтобы гарнизон не смог достойно встретить десант.

Насчёт десанта у Маро были сильные сомнения. События на острове косвенно подтверждали сказанное капитаном Квайром в трюме каравеллы. Что, если и в самом деле никаких галеонов герцога Медина-Сидонии не будет, и вся затея давно уже пошла псу под хвост? Но ничего такого говорить салентинец не стал — доказательств, кроме слов врага и к тому же отъявленного проходимца, у него не было, а попусту сотрясать воздух, да ещё и подвергать себя подозрениям он не горел желанием.

— Принимается, — кивнул Рамиро, — с одной поправкой. Кастельянос, берите всех людей и ведите в порт. Там вы будете нужнее. На площади и в соборе хватит моих рыцарей и сеньора де Соузы.

Не давая никому больше вставить слова, приор рыцарей Веры поднялся со своего стула и направился к выходу. Эшли последовал за ним, а спустя полсотни ударов сердца из таверны вышли и остальные.

Ещё спустя примерно полчаса, когда часы на башне собора пробили десять утра, на площади появился Кастельянос. Он быстро переговорил с командирами отрядов, и валендийцы принялись покидать площадь. На их уход никто не обращал внимания. Остающиеся старались как можно скорее занять освободившиеся места, а стражи порядка следили за теми, кто приходит, а не теми, кто уходит с соборной площади. В скором времени там не осталось ни одного валендийца.

Скомакар сидел на твёрдом каменном основании, наверное, прежде это был пол караулки или кордегардии замка Виллановы, и стирал обильный пот, выступивший на лице. Он весь взмок, пока вместе с остальными морскими псами тащил проклятую пушку из пещеры в замок. Прежде остров Диона казался бывшему китобою не очень большим, однако он изменил своё мнение, когда тянул быстро ставшую ненавистной пушку. Каждый шаг ему стоил больших усилий и давался с трудом, а верёвка, протянутая под пушкой и закинутая ему на плечо, с каждым ударом сердца врезалась в тело всё сильнее и сильнее. Он возблагодарил Господа, когда направлявший носильщиков канонир скомандовал остановку и они постарались уложить пушку максимально осторожно на то место, на которое он указал. Канонир, конечно, остался недоволен, однако не стал приказывать перетащить орудие. Он опустился на колени перед ним и принялся за свою работу, прибегнув к помощи колышков, деревянного молотка и какого-то хитрого измерительного прибора. Скомакар же просто уселся рядом, откинувшись спиной на уцелевший участок крепостной стены. Он заслужил право на отдых.

И это была чистая правда — потому что сразу после схватки в особняке морские псы принялись за работу. Времени до рассвета и начала боевых действий оставалось не слишком много — уж точно недостаточно, чтобы терять его. И поэтому они, наскоро перевязав легко раненных и оставив тех, кто не мог двигаться, в особняке, отправились к пещере, где были припрятаны пушки. Орудий была всего дюжина — по три сняли с нижних палуб каждого из галеонов морских псов, чтобы не оставлять их совсем уж беззубыми. Если бы не понесённые потери, то они смогли бы управиться и за одну ходку, однако схватка с валендийцами унесла слишком много жизней, да и раненые не могли нормально тащить пушки, впрягаясь по двое на место одного здорового человека. В основном они носили ящики с ядрами и бочки с порохом — всё легче, чем бронзовые чудовища с нижних палуб.

Скомакар, как один из самых крепких морских псов, и к тому не получивший ни одного ранения страшнее царапины во время схватки с валендийцами, попал во все три захода за пушками, и последнее орудие едва дотащил до места назначения. Теперь он вяло поглядывал на суетящихся вокруг пушки канониров и думал, стоит ли подняться и сходить за флягой с разбавленным водой вином и едой, которая составит его завтрак, или же ещё поваляться здесь, наслаждаясь тем, что не надо никуда ходить и ничего делать, даже шевелиться. И пока склонялся ко второму варианту — усталость после ночного боя и утреннего таскания пушек брала своё. Даже у такого сильного и выносливого человека, как Скомакар, просто не осталось никаких сил.

Он натянул на глаза свою уродливую мятую шляпу, чтобы встающее солнце не било в них, и попытался задремать. Как ни странно, он мгновенно провалился в сон, из которого его вырвал не слишком вежливый пинок по ноге. Скомакар поднял поле шляпы и глянул на нависающего над ним товарища по команде.

— Вставай, китобой, — сказал тот. — Я помогу тебе добраться до еды и вина. Мы сидим своей компанией, нечего тебе тут валяться.

Он помог Скомакару подняться на ноги, и вместе они проделали короткий путь до сидящих на земле матросов со «Стремительного».

— Повезло тебе, что ты ничего не знаешь во врачебном деле, — сказал товарищ по команде, помогая Скомакару сесть, — а то пришлось бы с остальными ставить на ноги легко раненых.

В отличие от обычной ситуации, сейчас врачи и все, кто хоть что-то понимал в этом вопросе, не занимались в первую очередь тяжелоранеными, чтобы спасти им жизнь, а старались как можно скорее вернуть в строй раненых легко, обеспечив тем самым как можно больше бойцов в грядущей битве. Если она, конечно, вообще состоится.

— И что дальше? — спросил у сидящего тут же Грига боец абордажной команды «Стремительного», чей лоб украшала длинная царапина, которой никто из врачей не заинтересовался.

— Ждём возможной атаки на остров, когда враг поймёт, что отсюда бьют пушки по их галеонам. Если нападут, не даём им заткнуть пушки.

— А если не нападут?

— Тогда, считай, нам подфартило и мы просидим весь бой без дела, а получим свою долю из того расчёта, как будто были там.

Эти слова повеселили сидящих рядом с ним усталых людей. По кругу шли фляги с разбавленным вином и нехитрая пища, какая у кого была припасена.

Солнце медленно ползло по небу над островом Диона.

Николо ди Альдобрандино, граф Питиньяно, генерал-капитан Салентинского морского флота, поглядел на солнце, поднимающееся над восточным горизонтом. Сегодня будет очень тяжёлый день для тех, кто обеспечивает порядок в городе, а вот в море, как был уверен Альдобрандино, всё будет спокойно. Ну кто, находясь в здравом уме, полезет драться с его эскадрой, охраняющей гавань Водачче? Тем более что вчера её усилили ещё одним галеоном вдобавок к тем двум, которыми уже располагал генерал-капитан. Вместе с меньшими судами его эскадра сейчас насчитывала десять вымпелов — весьма и весьма неплохо.

Альдобрандино был полностью уверен в своих силах и позволил себе расслабиться. Он стоял на шканцах вместе с капитаном «Генары», который в такой день не доверил вахту никому из офицеров и сам занял позицию за плечом рулевого. Капитан то и дело поднимал к глазу зрительную трубу, осматривая горизонт.

— Вы чего-то опасаетесь, капитан? — спросил у него Альдобрандино, привыкший доверять чутью этого опытного моряка. Куда более опытного, чем он сам, что граф Питиньяно был готов признать. Генерал-капитан был стратегом и тактиком, он знал, как лучше всего использовать в битве корабли. Однако настоящего моряцкого чутья, которое не раз спасало жизнь тому же капитану «Генары» и многим другим, у него не было.

— Не зря нас усилили, генерал-капитан, — ответил тот. — Власти предержащие опасаются угрозы с моря в этот день. Но с чего бы, как вы думаете?

— Я думаю, что из-за обилия фиолетовых поясов[19] кое у кого проснулась паранойя. Кто может угрожать Водачче с моря? Да и зачем бы кому бы то ни было делать это?

— Это не моего ума дело, генерал-капитан, но раз уж нам поручили охрану порта, то я собираюсь выполнить свой долг, как привык.

Эта отповедь не понравилась Альдобрандино — его словно поставили на место, как зарвавшегося ученика. Однако зерно истины в словах капитана было, негоже пренебрегать долгом. Генерал-капитан вынул из чехла собственную зрительную трубу и принялся оглядывать горизонт. Пока тот был чист и ничего не предвещало опасности.

Глава одиннадцатая

За час до полудня

Охранник склада оружия был только рад тому, что в этот день ему выпало дежурить именно там. Остальных солдат портового гарнизона выгнали в патруль с самого утра — они вместе со стражами топтали сейчас улицы, вооружённые крепкими дубинками. Кое-кто высверливал их и заливал внутрь свинец, чтобы легче было утихомиривать разгулявшихся моряков, которые в пьяном угаре запросто могли и на стража с ножом полезть. Настоящее же боевое оружие хранилось под замком в арсенале, который сейчас охранял лишь один человек. Никаких беспорядков не было, вряд ли кто-либо захочет захватить арсенал, чтобы завладеть хранящимся там вооружением. А вот гуляк по случаю праздника полным полно, так что на портовых улицах люди куда нужнее.

Охранник скучал под навесом, поглядывая на стражей и своих менее удачливых коллег, патрулирующих улицы. Те кидали в ответ мрачные взгляды, однако ничего не поделаешь — парень честно выиграл это место в кости. Командир гарнизона заявил, что ему всё равно, кто будет сторожить склад, и пускай его люди сами решают. В морском гарнизоне порядки стояли скорее патриархальные, нежели военные, поэтому командир вполне мог позволить себе подобное решение. Солдаты же полночи резались в кости, определяя, кто же будет этим счастливчиком, и тот, кто стоял сейчас на часах у арсенала, обыграл всех и ни разу не был пойман на жульничестве. Все понимали, что он мухлюет, но за руку схватить его никто не сумел — уж больно ловок был парень.

Он не знал, что почти с тех пор, как часы на башне собора пробили одиннадцать утра, за ним наблюдали три пары глаз. Самые ловкие из валендийцев в деле проникновения на чужую территорию и снятия часовых.

Они перебрались в порт так же спокойно и незаметно для всего города, включая особенно бдительных в тот день стражей порядка. Они бродили по его улочкам, весело обсуждали друг с другом или просто со случайными прохожими достоинства проституток, выставленные напоказ, девицы отвечали им с неизменным ехидством, свойственным их профессии, что вызывало настоящие взрывы хохота. И лишь трое бывших солдат заняли позиции рядом со складом, прикидывая, как бы поудобнее избавиться от единственного охранника.

Наконец момент был выбран — никого из патрульных и стражей порядка рядом не было, улица почти опустела. Двое валендийцев направились к складу разухабистой походкой, свойственной дворянам, причём обычно таким, у кого гонора было больше, чем серебра в кошельке. Перед складом оба остановились на несколько ударов сердца, и налетевший с моря порыв ветра раздул им плащи, чему они поспособствовали, поддёрнув полы и закрыв охранника склада от остальной улицы. Длилось это всего ничего, однако третьему валендийцу вполне хватило отпущенного времени, чтобы сделать своё дело. Он был настоящим профессионалом, отточившим мастерство в тайном умерщвлении ближних на фронтах войн против Адранды и Виисты.

Змеёй он метнулся из тени ближайшего к складу переулка, вооружённый лишь длинным кинжалом. Шпагу он оставил, чтобы не мешала — пока от неё будут только сложности. Два удара в спину, чтобы крови не было на форменном колете морского гарнизона, пробили лёгкие и сердце охранника, ещё мгновение назад считавшего себя большим счастливчиком. Он дёрнулся, но железная хватка сомкнулась на его горле, не давая вырываться оттуда звуку громче придушенного булькающего хрипа. С силой вогнав рукоять кинжала, на которой с обратной стороны было тонкое лезвие, идеально входящее между кирпичами кладки, в стену склада, валендиец притиснул мёртвого уже охранника к ней, поглубже насадив его на клинок. Теперь, если сильно не приглядываться, со стороны могло показаться, что охранник просто облокотился на стену. Валендиец быстро сложил руки мёртвого охранника на поясе, чтобы не болтались безвольно вдоль тела, выдавая в нём покойника. Удовлетворившись своей работой, валендиец спокойно направился дальше по улице, присоединившись к двум другим, без труда включившись в их беседу ни о чём.

Лезть внутрь пока никто не собирался — сделать это незаметно посреди дня практически невозможно. Однако это до поры и не требовалось, отряд Кастельяноса, заменивший погибших на острове Диона товарищей, должен не дать морскому гарнизону вооружиться, а потому достаточно контролировать вход в склад. Когда же в порт войдут корабли герцога Медина-Сидония и защитники ринутся к складу за оружием, вот тогда и придёт час наполнивших портовые улицы валендийцев. Они будут оборонять склад до подхода подкреплений — обычный приказ, какой не раз приходилось выполнять в Адранде или Виисте.

Сам же Кастельянос даже не думал контролировать своих людей. Он проводил больше времени на пирсе. Ему доложили, что охранник убит, он ответил коротким кивком. Сейчас его куда больше интересовало море. Бывший солдат следил за тем, как отдаёт швартовы страндарский галеон «Золотой пеликан», известный всем валендийцам корабль проклятого Господом морского пса Иеремии Берека. Он не мог просто так оказаться в Водачче в этот день — в подобные совпадения Кастельянос не верил.

— Что ты уставился на него? — спросил у Кастельяноса подошедший Тебар. Тот, по всей видимости, просто не мог долго пребывать в мрачном расположении духа — уже сейчас он вполне весело улыбался и сыпал обычными своими шуточками. — Дырку ему в борту взглядом не провертишь. Ты лучше на вход в гавань глянь, дружище.

Кастельянос последовал его совету и посмотрел, куда тот указывал. В гавань Водачче входили два галеона.

— Начинается, — улыбнулся Тебар. — Начинается.

— Что-то определённо начинается, — кивнул в ответ Кастельянос, — вот только то ли, что мы думаем. Почему галеонов всего два?

Эти слова заставили улыбку сначала застыть на лице Тебара, а после сползти с него, будто клоунский грим. Что-то подсказывало бывалому солдату, что над этими кораблями реет вовсе не валендийский флаг.

Капитан «Генары» провожал взглядом уходящий с рейда Водачче страндарский галеон. Иеремия Берек не считал нужным скрываться в салентинском порту, да и корабль его, «Золотой пеликан», был давно и хорошо известен всем мореходам Внутреннего и Срединного морей. Одновременно ещё два галеона под страндарским флагом входили в гавань Водачче, двигаясь ему навстречу. Не будь у капитан-генерала эскадры из пяти галеонов, да ещё при поддержке кораблей сопровождения, он подумал бы, что страндарцы пытаются взять его в клещи. Однако при нынешнем соотношении сил это было просто смешно.

— Как думаете, капитан, — решил он поделиться своими сомнениями, — они что-то затевают?

— Если вы про страндарцев, генерал-капитан, то уверен — да. Они проводят классический манёвр охвата, и похоже, им плевать на соотношение сил.

— Но не совсем же они сумасшедшие. — Альдобрандино был достаточно опытен, чтобы разгадать манёвры страндарцев, но не мог взять в толк — чего они хотят ими добиться. Трём галеонам не победить пять — это простейшая арифметика войны, даже если не брать в расчёт корабли сопровождения, будто стая мелких хищников, следующих за могучими боевыми судами. — Или у них есть козырной туз в рукаве.

Капитан-генерал несколько раз прищёлкнул пальцами, как делал обычно в минуты напряжённого обдумывания. Приняв решение, он обернулся к капитану «Генары» и принялся чётким голосом отдавать приказы:

— Передать на «Нафанаила» и «Каберника»: отрезать «Золотой пеликан» от моря, высадить ему на борт таможенную команду. «Символу Веры» и «Маравилье»: строиться боевым ордером. Предполагаемый противник — два страндарских галеона, входящих в гавань. «Символ Веры» — левый фланг, «Маравилья» — правый. Сигнал к атаке — залп с флагмана. Кораблям сопровождения: следовать боевым ордером за нами, на «Золотого пеликана» не отвлекаться.

Трое посыльных, дежуривших на шканцах рядом с генерал-капитаном, тут же сорвались с места и бросились к шлюпкам. Именно он должны доставить сообщение командующего на галеоны, а оттуда флагами его передадут на малые корабли.

На острове готовились к началу боя. Все отлично видели входящие в гавань корабли и покидающий рейд Водачче «Золотой пеликан». Почти все моряки умели хорошо ориентироваться по солнцу и понимали, что полдень близится, а вместе с ним и сражение. Канониры вымеряли последние углы, орудия уже были заряжены, оставалось только пробить пороховые картузы, засыпать в запальное отверстие затравочный порох, и можно палить. Остальные моряки постарались залечь, чтобы их не было видно и чтобы не заметили ненароком, и чтобы во время неизбежного ответного залпа с галеонов врага были шансы выжить. Укреплений на острове, можно сказать, не осталось вовсе, однако и их остатки давали хоть какое-то укрытие.

Два галеона отделились от эскадры и направились наперерез «Золотому пеликану». На их снастях замелькали флаги, отдающие приказ Береку немедленно спустить паруса, лечь в дрейф и принять на борт досмотровую команду. На это и был расчёт, когда составлялся план штурма гавани Водачче. Правда, предполагалось, что галеон будет один, однако когда всё шло по плану?

Канониры оставили орудия в покое. Картузы были пробиты, затравочный порох — засыпан, и осталось только дать залп. За спинами канониров присели матросы с зажжёнными фитилями, готовые передать их по первой команде, а пока держащие их подальше от пушек.

«Золотой пеликан» выполнил команды — паруса, и без того поднятые далеко не все, снова зарифили, корабль лёг в дрейф. Два галеона обошли его с обоих бортов так, чтобы в случае неповиновения поставить в два огня. Один из вражеских кораблей, на борту которого уже можно было прочесть его имя, «Святой Нафанаил», оказался прямо между «Золотым пеликаном» и островом Диона.

— Фитили, — тут же пронеслась команда старшего канонира, и в отставленные назад ладони пушкарей легли короткие пальники с горящими фитилями. — Пали! — и дюжина пушек рявкнула в унисон.

Им не пришлось стрелять по очереди, как обычно происходит на корабле, где отдача от слитного залпа могла больше повредить самому судну, нежели врагу. В ненасытные утробы орудия загнали по два пороховых картуза, чтобы обеспечить убойный залп. Это имело свои последствия — два орудия встали на дыбы, словно норовистые лошади, не успевшего отпрыгнуть в сторону незадачливого канонира убило насмерть, ствол одного орудия так и остался торчать вверх. Но всё это были мелочи в сравнении с нанесённым «Святому Нафанаилу» ущербом.

Тяжёлые ядра, отправленные в полёт двойным зарядом пороха, ударили в левый борт галеона, буквально разворотив его. Дерево разбивалось в мелкую щепу, из пробоин в корпусе выпадали трупы и орудия. Два ядра угодили ниже ватерлинии, и «Святой Нафанаил» начал крениться на борт, в трюм его хлестала вода.

— Брандскугели заряжай! — старший канонир знал, что должен сделать, и упускать возможности дать по врагу второй залп зажигательными снарядами, да ещё и с убойной дистанции, он не собирался.

Расчёты орудий тут же принялись закидывать внутрь картузы с порохом — на сей раз по одному, брандскугелям дополнительная сила выстрела не нужна. Канониры сами брали из особых, проложенных войлоком ящиков пустотелые ядра, начинённые каллиниковым огнём, тщательно отмеряли фитили, поджигали их и закладывали в орудия.

— Пали! — скомандовал старший канонир, как только все пушки были заряжены. Шутить с брандскугелями себе дороже, пусть лучше ядро не взорвётся вовсе, чем рванёт прямо в стволе одного из орудий.

Десяток брандскугелей отправились в короткий полёт — и врезались в «Святого Нафанаила». Большая часть угодила ему борт, и без того развороченный первым залпом, но два пролетели в пробоины и взорвались внутри. Какой уж ущерб они нанесли на нижних палубах, ведомо лишь тем, кому повезло пережить эти два взрыва, однако после них «Святой Нафанаил» начал стремительно погружаться в морскую пучину.

Третий залп не понадобился.

Что Берек всегда умел делать хорошо — даже отлично — так это ловить момент. Он был человеком риска, ходящим по грани. Ему не раз доводилось слышать о валендийских рисколомах — вроде бы есть такие профессионалы в тамошних тайных службах, куда набирают лишь самых отчаянных смельчаков. Тех, кто жить не может без смертельного риска. Именно таким считал себя Берек. Несмотря на всю свою торговую сметку, позволяющую сбывать награбленный в походах товар с наилучшей возможной прибылью, он всегда знал, что вовсе не в постоянно звенящем в кошеле золоте его счастье. Он постоянно испытывал себя на прочность — каждый день, каждый час он проверял себя и понимал, что может больше.

Вот и сейчас схватка сразу с двумя галеонами стала для него новой проверкой. Он отдавал команды, стоя на шканцах, твёрдо упершись обеими ногами в палубу, сложив руки на груди и всем своим видом демонстрируя уверенность. Он даже испытывал её, правда, не столь твёрдую, как показывал.

Как только прозвучал первый залп и дюжина ядер врезалась в борт «Святому Нафанаилу», Берек тут же вскинул руку. Это был знакомый всем на борту «Золотого пеликана» жест — он означал, что пора начинать действовать по плану. И действовать очень быстро — ведь от расторопности команды сейчас зависела её жизнь. Матросы, стоявшие на реях, освободили зарифлённые паруса, их подхватили висевшие ниже на вантах наподобие обезьян их товарищи, быстро закрепляя белые полотнища крепкими тросами. «Золотой пеликан», словно застоявшийся жеребец, рванул вперёд, поймав парусами попутный ветер. По левому борту, куда Берек велел перетащить все тяжёлые пушки с нижней палубы галеона, уравновесив корабль дополнительным балластом, открылись орудийные порты, откуда на приближающийся малым ходом «Святой Каберник» уставились жерла заряженных орудий. На вражеском галеоне ещё не успели сообразить, что случилось, и залп «Золотого пеликана» стал для них более чем неприятным сюрпризом.

Тяжёлые ядра, выпущенные из орудий с нижней палубы, врезались в корпус «Святого Каберника» с самой убойной дистанции. Берек всё просчитал и не ошибся в расчётах, потому что на борту «Золотого пеликана» держал только лучших матросов. Даже теперь, когда не хватало тех, кого он отправил на остров Диона, команда справлялась лучше некуда. Ядра разворотили борт «Святого Каберника» — во все стороны полетели щепа и сорванные с лафетов пушки врага. Давшие залп без команды — хватило поднятой руки капитана — канониры с верхней палубы обрушили на врага смертоносный град цепных книппелей. Снаряды были достаточно дороги из-за сложности изготовления, однако на эту битву Берек не думал скупиться. Цепные ядра ударили по такелажу и разворачиваемым командой «Святого Каберника» парусам. Цепляли и неудачливых матросов на вантах и реях — и те падали на палубу, щедро поливая её кровью из жутких ран. У одних не хватало руки или ноги, а кто-то падал и вовсе обезглавленным или, что самое жуткое, почти обезглавленным.

— Лево на борт! — воскликнул Берек, выхватывая свою известную в Северном и Внутреннем морях абордажную саблю. — К абордажу готовься!

Рядом с капитаном будто прямо из крепких досок дубовых палубы вырос Бран Мак-Морн, готовый идти в атаку сразу за Береком и защищать его в грядущем жестоком бою. Здоровенный эрландер не признавал дюссаки и шпаги, считая их скорее зубочистками, нежели оружием, достойным мужчины, и в бой ходил с тяжеленным абордажным топором на короткой рукоятке. С обратной стороны лезвия торчал искривлённый шип, который Бран не раз пускал в дело, и шип этот оказывался крайне неприятным сюрпризом для его противников.

— Крючья! — вместо капитана скомандовал Мак-Морн, абордаж был его делом, и теперь он имел полное право распоряжаться на квартердеке.

Матросы принялись швырять во вражеское судно абордажные крючья, впивающиеся в его палубу. Морские псы упирались пятками, тянули за крепкие пеньковые верёвки, привязанные к крючьям, намертво стягивая два корабля друг с другом.

— Фальконеты!

Десяток установленных на верхней палубе лёгких орудий, предназначенных специально для абордажа и отражения его, выплюнули во врага заряды картечи, выкашивающие тех, кому не повезло оказаться на их пути.

— В атаку! — взревел Мак-Морн, Берек сейчас мог лишь поддержать его криком, и как можно скорее устремиться к борту, чтобы первым прыгнуть на «Святого Каберника». Иного от него матросы не ждали — репутацию безрассудно отважного командира надо поддерживать. Да и новая проверка лишней уж точно не будет.

Капитан-генерал отвлёкся от входящих в гавань галеонов — сейчас его взгляд был устремлён назад. Через свою зрительную трубу он пытался рассмотреть, что происходит у острова Диона. Он отлично слышал гремевшие там залпы и теперь хотел понимать, что творится у него в тылу. И то, что он увидел, ему совершенно не понравилось. «Святой Нафанаил» щедро принимал забортную воду, стремительно погружаясь в пучину — он был повержен, вот только кем? «Святой Каберник» в этот момент как раз отражал атаку с «Золотого пеликана», и на палубе его разгоралась яростная абордажная схватка. И всё же Альдобрандино не мог взять в толк, откуда пришла смерть к «Святому Нафанаилу». Берек точно не мог разнести могучий галеон в считанные мгновения, а значит, надо искать настоящую причину поражения. И капитан-генерал нашёл её — причём довольно быстро. То ли солнце отразилось от пушечного ствола, то ли взгляд Альдобрандино, усиленный отменными линзами зрительной трубы, задержался на том месте дольше обычного, однако, как бы то ни было, он сумел разглядеть затаившуюся в руинах замка Вилланова батарею морских псов.

— Нам подготовили западню — и мы в неё угодили, будто бараны! — воскликнул генерал-капитан, опуская зрительную трубу, которую ему, откровенно говоря, хотелось просто разбить вдребезги от гнева на самого себя.

— Сеньор, — обратился к нему капитан «Генары», — думаю, сейчас у нас будут проблемы, которые заставят вас позабыть об этом. — Он указал вперёд, на два вражеских — теперь уже это было совершенно ясно — галеона.

— Сомневаюсь, — буркнул Альдобрандино. — У нас в тылу Берек и береговая батарея, о которой мы и не подозревали. Думаете, нечто способно заставить меня забыть о них?

Однако отвечать на этот вопрос капитану «Генары» не пришлось. Ответ был очевиден и без его слов. Галеоны под страндарскими флагами подняли паруса и, игнорируя сигналы с «Символа Веры» и «Маравильи», полным ходом устремились вперёд. Идущий первым, на чьём борту Альдобрандино успел прочесть «Стремительный», сделал резкий разворот, повернувшись к «Генаре» правым бортом — и дал по ней полный залп. Альдобрандино оказался не готов к такому вопиющему нарушению всех писанных и неписанных морских правил и законов. Однако капитану Баквиту было на них наплевать — он пришёл сюда побеждать, а не играть по правилам. Понимал это и капитан «Генары», успевший выкрикнуть команду «Приготовиться к залпу!» до того, как на «Стремительном» открыли орудийные порты. Шквал разнокалиберных ядер обрушился на «Генару», и оттуда не могли никак ответить наглецам, потому что были развёрнуты к врагу носом.

— Самый полный ход! — скомандовал капитан, едва выпрямившись после вражеского залпа. — Лево на борт! Зайдём им в корму и покажем, что такое настоящий залп!

Все орудия на «Генаре», конечно же, были заряжены, и канониры ждали лишь команды. Теперь же по приказу капитана орудийные порты открыли — и оттуда высунулись тупые рыла тяжёлых пушек, готовых швырнуть во врага чугунную смерть.

Баквит продолжал действовать нагло, нарушая законы и правила морского боя. Он пошёл напролом, прямо на развёрнутый к нему бортом «Символ Веры», грозя врезаться в него, будто галера времён Энеанской империи, на чьём носу установлен обитый медью таран. «Символ Веры» вынужден был принять влево, чтобы уйти от неминуемого столкновения, и его капитан тут же велел открыть огонь по «Стремительному». Прочный галеон капитана Баквита выдержал вражескую атаку, и тут же правый борт его окрасился дымами ответного залпа. «Символ Веры» не уступал противнику в прочности, так что обмен залпами не принёс победы никому. Баквит, правда, и не думал принимать бой с кем бы то ни было. Его галеон не пошёл на боевой разворот, чтобы снова сойтись с «Символом Веры» — Баквит повёл его дальше, поймав ветер и лавируя на полном ходу.

— Приказ всем кораблям сопровождения, — распоряжался тем временем на шканцах «Генары» Альдобрандино. — Высадить десант на Дионе и уничтожить вражескую батарею! Никого не щадить!

Эти наглецы заплатят ему за «Святого Нафанаила» своей кровью!

Как раз в этот момент Баквит приказал дать по вражескому флагману залп — с предельной для пушек «Стремительного» дистанции.

— Пускай пригнут головы, — хохотнул он, — мне понравилось, как они мне кланяются.

Он глядел на вражеский корабль через зрительную трубу, желая получше насладиться зрелищем пригибающихся от залпа с его корабля салентинцев.

А вот канонир Джордж Вуд смотрел на «Генару» совсем иначе. Немолодой уже человек, Вуд повидал морских боёв едва ли не больше, чем кто бы то ни было на борту «Стремительного», включая самого капитана Баквита. Родом из небогатой семьи, рано взявшийся сначала за честную работу, а после и за морской разбой, приведший его на службу его величеству Роджеру IV, Джордж Вуд не любил напрасной траты боеприпасов. Уж он-то знал цену каждого фунта пороха и каждого ядра. Вуду не нравилось, что капитан приказал дать залп просто для острастки, чтобы заставить врага понервничать, однако к выполнению его немолодой канонир подошёл со всей присущей ему серьёзностью. И результат выстрела его пушки превзошёл все ожидания.

Такие случайности отнюдь не редки, однако замечают лишь те, что тем или иным образом изменили картину мира. Халатность одного маленького человека может привести к гибели армии, дотошность же другого, наоборот, поможет выиграть сражение.

В то утро к потрясающему результату выстрела пушки Джорджа Вуда привело сразу несколько обстоятельств. На первом месте, конечно, была его дотошность во всём. Расположенное ближе к корме тяжёлое орудие Вуда выстрелило последним в залпе. Он выставил на нём верный прицел, надеясь даже с такой дистанции попасть в корму вражеского галеона. Но именно в тот миг, когда он поднёс пальник к запальному отверстию, и пороховая мякоть вспыхнула от его фитиля, волна толкнула «Стремительный» в корму, заставив галеон слегка подпрыгнуть. Мелочь для такого корабля, но тщательно выверенный прицел был сбит. Ядро полетело выше, чем рассчитывал Вуд, и он разразился потоком непристойностей.

Ядро же миновало расстояние, разделявшее корабли, врезалось в фальшборт «Генары», разнеся его кусок в мелкую щепу, отскочило от палубы и ударило прямо в группу стоявших на мостике офицеров и курьеров. Наблюдавший за шканцами капитан Баквит в первое мгновение не поверил своим глазам. Вот только что на палубе стояли несколько человек — и вот уже они валяются на её досках, залитые кровью.

Никто на шканцах «Генары» не ушёл от ядра — капитан корабля, Альдобрандино и подбежавший к ним, чтобы выслушать приказ, курьер стали его жертвами. Капитан-генерал услышал лишь предупреждающий окрик, но успел только повернуть голову и увидеть летящую на него смерть. Чугунный шар врезался ему в живот, до того разворотив правое бедро капитану «Генары». Альдобрандино даже не сразу осознал чудовищную боль, обрушившуюся на него. Он был мёртв прежде, чем упал на палубу. Рядом с ним лежали капитан «Генары», ещё живой, но стремительно теряющий кровь, буквально хлещущую из оторванной ниже бедра ноги, и курьер, не успевший отправиться к эскадре малых судов с приказом о десанте на остров Диона. Лишь чудом уцелевший рулевой стоял за ними и шептал побелевшими губами молитвы одну за другой.

Иеремия Берек преодолел разделявшее корабли расстояние и приземлился на палубу «Святого Каберника». К борту салентинского галеона уже спешили солдаты морской пехоты с короткими пиками наперевес. Если они успеют занять позиции и встретить атакующих морских псов, то за результат абордажной атаки никто не поручится. Тем более что известную часть бойцов Берек отправил на остров Диона. Именно поэтому сам капитан «Золотого пеликана» вместе с квартердекмейстером решились на этот почти безумный натиск. Бран Мак-Морн не отставал от своего капитана ни на шаг.

Берек врезался плечом в первого же морского пехотинца, и тот повалился на палубу, извергая поток ругательств. Правда, тот быстро иссяк, когда на грудь салентинского солдата опустилось лезвие топора Брана Мак-Морна. Берек широко махнул абордажной саблей, чей клинок был откован из лучшего халинского булата — он взял её как трофей с тела какого-то паши, убитого им в жестокой рубке. С тех пор сабля служила ему не первый год верой и правдой — не подвела и сегодня. Клинок скользнул по ясеневому древку и начисто срезал пальцы солдату, державшему оружие. Тот закричал от боли, и Берек быстро прекратил его мучения, рубанув солдата по шее. Голова салентинца упала на палубу, а следом за ней и мёртвое тело.

Словно таран, врезались в не успевших построиться врагов Иеремия Берек, Бран Мак-Морн и ещё пятеро самых отчаянных головорезов из команды «Золотого пеликана». Они рубили солдат и матросов «Святого Каберника», пробиваясь к шканцам, откуда командовал боем капитан. Всё больше морских псов перепрыгивали на борт салентинского галеона, однако их напор вяз в грамотно выстроенной обороне. Морские пехотинцы успевали кое-где построиться в боевой порядок и умело отражали нападения врага. К ним прибивались матросы, хватая пики убитых и становясь в строй. Ведь древняя как мир логика боя учит — в толпе выжить всегда легче. Морские псы палили по таким построениям из пистолетов и мушкетов, прорежая их, прежде чем пытаться прорваться. Но несмотря на это, нередко их атаки даже на сильно поредевший от выстрелов строй не приводили к успеху. Салентинцы дрались стойко и умело, противопоставляя железную дисциплину безумному натиску морских псов.

Берек всегда верил, что если во время абордажа прикончить капитана корабля, то бой можно считать выигранным. Именно поэтому он всегда рвался к шканцам, которые обычно ревностно защищал враг. Вот и теперь перед лесенкой на шканцы морские пехотинцы выстроились в два ряда. Первый стоял на палубе, второй — на нижней ступеньке лесенки. Оба ряда ощетинились короткими пиками, вместе став похожи на очень злобного ежа. Однако Берека, Мак-Морна и их поредевший отряд отборных головорезов напугать они уж точно не смогли.

Здоровяк-эрландер почти без замаха метнул в строй салентинцев свой абордажный топор. Лезвие его раскроило голову одному из солдат, и тот начал медленно заваливаться назад. Но прежде чем он упал, Берек, вонзивший свою саблю в доски палубы, выхватил первую пару пистолетов, закреплённых в жёстких ременных петлях у него на поясе. Он выстрелил из обоих с убойной дистанции — всего-то пара шагов до строя морских пехотинцев, и двое из них рухнули вслед за тем, кому топор Мак-Морна раскроил череп. Берек отбросил эти два пистолета и выхватил ещё пару — они были закреплены сзади. Ещё два выстрела — и в первом ряду салентинцев не осталось никого.

Бран Мак-Морн ринулся вперёд, будто обезумевший бык, прямо на вражеские пики. Он наклонил голову, став ещё больше похожим на этого могучего зверя. Однако когда салентинцы уже готовы были принять его на пики, он неожиданно упал на колени и последние полтора фута до лесенки, ведущей на шканцы и трупов, валяющихся у неё, проехал на них, будто заправский танцор из Халинского халифата. Берек не отставал от него, хотя и не решился на такой трюк, полагаясь на ловкость и силу своего старшего помощника. Остальные отчаянные рубаки бежали следом.

Не поднимаясь с колен, Мак-Морн рубанул по ногам ближайшего пехотинца. Тот закричал от боли и начал заваливаться в сторону. В образовавшуюся брешь в строю тут же ворвался Берек, неистово рубя абордажной саблей. И вот тут плотный строй сыграл против салентинцев — они не могли отразить эту атаку, потому что стояли слишком близко друг к другу и каждое лишнее движение мешало товарищу. Берек прорвался через них и взбежал на шканцы, где его ждала более чем неприятная неожиданность.

«Неповиновение» капитана Рейса шло полным ходом навстречу «Маравилье». Рейс как будто готовился к обычной для галеонов артиллерийской дуэли, и не думая ни о каких выходках в духе Баквита. По правому борту его уже были открыты орудийные порты, выдвинуты в боевое положение, и лишь на верхней палубе до поры присели команды особых орудий. Рейс стоял на шканцах, покачиваясь с пятки на носок, и как будто даже скучал. Два других галеона морских псов уже вступили в бой, а вот «Неповиновение» ещё только сближалось с врагом. Два больших корабля салентинцев выбрали себе целью «Стремительного», к «Неповиновению» же спешили так и не получившие приказ о десанте на остров Диона суда сопровождения. Рейс словно не замечал угрозы, он был спокоен и уверен в себе. Уверенность его передалась и команде, матросы работали слаженно и быстро, не обращая внимания на окружавших их врагов.

По команде капитана «Неповиновение» отклонилось на несколько градусов, чтобы встать под идеальным углом для начала артиллерийской дуэли с «Маравильей». Часть парусов убрали, чтобы не идти слишком быстро, взяв нормальную боевую скорость. Все эти манёвры с полными ветра парусами хороши для Берека или Баквита, привыкших шмыгать по морям, будто мыши, а Рейсу такое отношение претило. Он всегда воевал по правилам — вот только правила эти были его и только его.

Как только «Неповиновение» и «Маравилья» поравнялись — оба галеона тут же открыли огонь друг по другу. Тяжёлые орудия с нижних палуб швырнули чугунные ядра, разносящие в щепу прочные корпуса. С верхней палубы «Маравильи» рявкнули пушки меньшего калибра, и на это Рейс ответил специально припасённым сюрпризом. Правила войны для себя он определял сам и не гнушался применять самые жестокие приёмы. К примеру, сифоны с каллиниковым огнём — чудовищным порождением гения алхимии времён Энеанской империи. Рейс нашёл чертежи сифонного устройства, выстреливающего струёй на сотню футов. Именно на такую дистанцию сблизился с «Маравильей» его галеон. Матросы, управлявшие сифонами, установленными на верхней палубе «Неповиновения», встали на ноги по команде со шканцев и нажали на рычаги. Длинные струи огненной смеси устремились в сторону салентинского галеона, ударили в его корпус, воспламенили такелаж, заставив полыхать паруса. В огне гибли страшной смертью десятки матросов и солдат. Особый сифон, которым управлял расчёт самых опытных бойцов в команде «Неповиновения», выстрелил огненную смесь прямо на шканцы вражеского корабля. Пламя охватило шканцы «Маравильи», пожрав её капитана вместе с рулевым и всеми, кто стоял там.

Не прошло и сотни ударов сердца, как с «Маравильей» было покончено — гордый и могучий галеон обратился в пылающий ад, где люди гибли десятками. Горели шлюпки, и матросы с солдатами морской пехоты прыгали прямо в воду, но и там не было спасения от каллиникова огня, который не желал гаснуть и пожирал свои жертвы, даже когда те плавали в океане.

Капитан Рауль Рейс смотрел на эту картину с явным удовольствием — ему всегда было плевать на последствия применения каллиникова огня. Петля его ждёт в любом случае, а избегать применения столь могучего оружия, дающего такое преимущество перед врагом, просто глупо.

— Правый борт, не спать! — прикрикнул на своих людей Рейс.

С правого борта к «Неповиновению» спешили корабли сопровождения. Малые суда — три каравеллы и тройка нефов. Их капитаны стремились отомстить за гибель «Маравильи». Пускай ни нефы, ни каравеллы не могли составить конкуренции галеону, даже не вооружённому таким жутким оружием, как сифоны с каллиниковым огнём, шесть малых кораблей становились проблемой для одиночного галеона. Этим частенько пользовались пираты, и теперь капитаны регулярного флота Салентины решили перенять их тактику. Но установленные на правом борту сифоны меняли всё — и капитаны малых судов это узнали очень быстро.

Бронзовые раструбы выплюнули струи жидкого пламени, обрушившиеся на нефы и каравеллы. Их поддержали орудия с нижней палубы «Неповиновения». Несмотря на умелые манёвры, на искусное лавирование и ловкость матросов, малым кораблям не удалось избежать страшной гибели. Каллиников огонь охватывал их один за другим, тяжёлые ядра врезались им в корпуса, ломали мачты, в щепу разносили надстройки. За этим избиением со шканцев «Неповиновения» наблюдал капитан Рауль Рейс — на бледном лице его читалось полное удовлетворение.

Когда с шестёркой малых судов было покончено в рекордно короткие сроки, Рейс вскинул руки вверх — и жизнь на «Неповиновении» остановилась. Перестали стрелять пушки, замерли матросы на вантах, расчёты сифонов опустили раструбы своих жутких орудий. Случись сейчас рядом враг, он мог бы брать «Неповиновение» голыми руками. Но врагов рядом не было — Рейс позаботился об этом.

— Псы мои! — воскликнул он, и сотни глаз обернулись к нему, будто не люди сейчас стояли на палубе, а в самом деле верные хозяину собаки. — Я обещал, что спущу вас со сворки, и этот день настал. Направьте корабль к берегу — он славно послужил нам, но время его прошло. Вперёд — на всех парусах! Вперёд — и город наш!

В ответ матросы взвыли, теперь уподобившись стае диких волков. Всякий, кто взглянул бы на них в тот миг, не увидел бы в их лицах ничего человеческого. Случись же на палубе «Неповиновения» хоть сколько-нибудь понимающий в своём деле баалоборец, он сразу узнал бы в матросах одержимых демонами Долины мук. А одного взгляда на Рауля Рейса ему бы хватило, чтобы понять — на шканцах стоит не просто демонолог, нахватавшийся тёмных знаний от приговорённых Церковью к сожжению гримуаров, но куда более опасное существо, для которого человек — лишь внешняя оболочка, скрывающая кошмарную суть.

По сигналу Рейса команда снова ожила, и «Неповиновение» на всех парусах, поймав ветер, рвануло к порту Водачче. Между галеоном Рейса и городом не было никого.

Чего бы Берек никогда не мог подумать, так это — что на салентинском галеоне он может встретить воина в столь архаичном тяжёлом доспехе. Он стоял рядом с капитаном «Святого Каберника», покачивая в руках секиру на длинной рукоятке, выкованной из металла. Берек в юности читал про таких солдат Отца Церкви, но думал, что морские рыцари ушли в прошлое вместе с тяжёлыми доспехами и абордажами, решавшими исход боя. Морской рыцарь был почти на голову выше рослого Берека, а из-за доспехов казался даже более массивным, нежели был на самом деле. Однако и без них он был настоящим богатырём.

Морской рыцарь, чью кирасу украшал символ Веры, выдавая его принадлежность к какому-то там неизвестному Береку ордену, которые сохранились лишь в Салентине и Валендии, шагнул навстречу морскому псу, делая пробные взмахи секирой. Берек отступил в сторону, прикидывая, как ему лучше драться против этого громилы, однако рыцарь сумел удивить его, ринувшись в стремительную атаку. Берек никак не ожидал от него такой прыти. Он уклонился от первой атаки, отбил вторую, но несмотря даже на то, что сделал это умело, ударив по рукояти вражеского оружия, не дав тому набрать всю силу, кисть руки рванула жуткая боль. Третий взмах секиры разнёс кусок фальшборта, Берек едва успел перекатиться по палубе, уходя от хищного лезвия. Тут же последовал новый удар — уклониться от него Берек уже не успевал и подставил под лезвие секиры клинок сабли, дополнительно перехватив его левой рукой. Он едва удержал оружие, так сокрушительно силён был удар врага. Будь сабля Берека похуже качеством, лезвие секиры разрубило бы её напополам. Морской рыцарь примерился для нового удара, а Берек не мог подумать даже о контратаке — он сосредоточился на обороне, хотя и понимал всю ущербность такой стратегии боя. Вот только враг иного выхода ему не оставлял.

И тут, когда морской рыцарь уже занёс секиру для нового удара, в него врезался Бран Мак-Морн. Древко его топора скрестилось с рукояткой секиры морского рыцаря, Мак-Морн вошёл в клинч, принявшись давить на врага, тесня его в сторону от капитана. Оба здоровяка издавали звериное, исходящее из самого нутра рычание, будто два сцепившихся могучих хищника.

— Капитан, — прорычал Мак-Морн, — не стой столбом! — И откуда только силы взялись? — Их капитан ещё на ногах!

Следом он разорвал клинч и обрушил на противника могучий удар. Лезвие его топора громко и глухо звякнуло о сталь доспехов морского рыцаря, оставив на них внушительную зарубку. Его противник лишь стиснул зубы и атаковал сам, грозя одним ударом прикончить могучего эрландера.

Берек же сделал несколько быстрых шагов к штурвалу «Святого Каберника» и его капитану. Тот шагнул навстречу морскому псу, обнажив шпагу и отбросив её ножны подальше, чтобы не мешали в схватке. Он приветствовал морского пса быстрым росчерком клинка и встал в правильную фехтовальную позицию. Берек отреагировал шутовским полупоклоном и тут же атаковал.

Эта схватка не была похожа на ту, из которой Берек выбрался только что. Теперь они с капитаном «Святого Каберника» плели вязь сверкающих в предполуденном солнце стальных росчерков. Они были партнёрами в сложном танце, где каждая ошибка ведёт к ранению или смерти. Берек перемежал стремительные выпады с рубящими ударами, пытался сбить мастерские атаки врага, использующего приёмы какой-то фехтовальной школы. Сам Берек учился драться на палубах кораблей, в кабаках и на ночных улицах, и его не назовёшь настоящим знатоком фехтовального искусства. Он компенсировал это скоростью реакции и грязными приёмами, которым не учат в тренировочных залах школ. При всякой возможности он пытался ударить врага в лицо кулаком левой руки, пнуть его в голень или подсечь стопу. Однако противник ему достался опытный и не давал ему воспользоваться представляющимися возможностями. Он вовремя убирал ноги и разрывал дистанцию, стоило только Береку стиснуть левый кулак. Более того, в какой-то момент клинки его шпаги и абордажной сабли Берека скрестились, и салентинский капитан, казалось, лишь слегка повернул руку, однако пальцы Берека пронзила зверская боль и хватка на рукоятке абордажной сабли ослабла. Враг дёрнул шпагу в сторону, и Береку осталось лишь проводить взглядом своё оружие, скользящее по палубе.

Берек понял, что его единственный шанс на спасение — это действовать очень быстро. Иначе умелый противник просто насадит его на шпагу, будто каплуна. И Берек вспомнил весь опыт безоружных драк против вооружённого ножом противника, постигнутый им в бесчисленных кабаках едва ли не всех портов Святых земель. Он стремительно рванул вперёд, ударив ладонью правой руки по клинку вражеской шпаги и в следующий миг впечатав кулак левой салентинцу в челюсть. Капитан «Святого Каберника» ничего подобного не ожидал. Он отшатнулся от Берека, но тот не дал ему разорвать дистанцию и дважды ударил в лицо — правым и левым кулаком. Под костяшками пальцев морского пса затрещали кости, смялся благородный нос, хлюпнула кровь. Салентинец отступил ещё на пару шагов, прижав левую руку к разбитому лицу. Он почти вслепую отмахнулся от Берека, попытавшись удержать его на расстоянии, однако морской пёс легко ушёл от его шпаги. Левой рукой Берек выхватил короткий нож-пунтилью, который использовали валендийские матадоры, чтобы добить раненого на корриде быка. Ещё один рывок — и морской пёс снова оказался вплотную к салентинцу. Тот дрался одной лишь шпагой, пренебрегая кинжалом для левой руки, за что и поплатился. Короткий клинок валендийской пунтильи вонзился ему в шею. Берек рванул нож в сторону, вскрывая горло капитану «Святого Каберника». Тот захрипел, выронил шпагу, схватился за шею обеими руками и рухнул на колени, щедро орошая палубу под ногами кровью.

Берек пинком повалил содрогающегося в последних корчах агонии салентинца и подбежал к своей сабле. Он поднял её с палубы и огляделся. Морской рыцарь ещё оборонялся, загнанный в угол всей командой Берека, что штурмовала шканцы. Он яростно и умело отмахивался своей секирой на длинной рукоятке, не давая никому подобраться к нему. Двое неосторожных бойцов уже лежали на палубе с раскроенными секирой головами, ещё один отползал подальше, отчаянно вцепившись в правую руку, держащуюся на лоскуте кожи. Бран Мак-Морн тоже был ранен, но продолжал вместе с остальными морскими псами наседать на рыцаря. Доспехи салентинца были помяты и покорёжены во многих местах, кое-где их пятнала кровь — не понять, чья именно, его или врагов, — но он был полон решимости драться до конца и унести с собой в Долину мук как можно больше морских псов.

— Твой капитан мёртв, рыцарь! — выкрикнул Берек, указывая на тело салентинца, лежащее у самого штурвала. Рулевого сейчас за ним не было — на шканцах стояли лишь морской рыцарь и сам капитан. — Сдайся нам, клянусь честью, ты будешь ценным пленником, и мы обменяем тебя. Никто не причинит тебе вреда, если ты сейчас сложишь оружие.

Морской рыцарь прорычал в ответ нечто невразумительное и ринулся прямо через окружавших его морских псов к Береку. Видимо, теперь он хотел отомстить за смерть капитана, которого должен был охранять. Он бросился на Берека, словно безумный бык на корриде, раззадоренный собственной кровью и болью, занося секиру для сокрушительного удара. Он, наверное, располовинил бы Берека, если бы попал, однако ему не дали сделать это. Морские псы повисли на нём, вцепились в руки, не давая сдвинуться с места и нанести удар. Бран Мак-Морн подскочил к нему сзади, левой рукой оттянул голову назад и быстрым взмахом кривого халинского ножа перерезал горло. Морской рыцарь рухнул на палубу под грохот своих доспехов.

Берек подошёл к фальшборту шканцев и глянул на верхнюю палубу — бой там ещё шёл, причём с переменным успехом. Салентинские матросы и солдаты дрались отчаянно и стойко, опровергая те слухи, что ходили о них по морям, омывающим Святые земли. Уступать «Святого Каберника» морским псам без боя они явно не собирались. Даже после взятия шканцев, когда, казалось бы, главное дело было решено, Береку придётся попотеть, чтобы захватить вражеский галеон.

Он взмахнул рукой, давая команду своим людям следовать за ним, и поспешил к лесенке на верхнюю палубу, всё пространство вокруг которой было завалено трупами салентинцев. Работы на «Святом Кабернике» ещё немало.

Старший помощник капитана «Генары», в одночасье ставший капитаном галеона, переступил через трупы и положил руку на плечо содрогающегося от страха рулевого.

— Право руля, — приказал он железным тоном, лучшим в сложившейся ситуации, и привыкший выполнять команды матрос послушал его. — Мы покажем этим ублюдкам, что такое настоящий бой. Они заплатят нам за капитана!

Он говорил больше самому себе, чтобы вселить уверенность, которой не было, но такое самовнушение подействовало, и «Генара», плавно развернувшись, последовала за «Стремительным».

— Просигналить на «Символ Веры», — приказал новый капитан «Генары», — атакуем «Стремительного» вместе. Он не должен уйти от нас.

На шканцах «Стремительного» капитан Баквит опустил зрительную трубу — и без неё он отлично видел, что остался один против двух вражеских галеонов. «Золотой пеликан» всё ещё был намертво пришвартован абордажными крючьями к «Святому Кабернику», на палубе которого шла ожесточённая абордажная схватка. А проклятый Господом Рауль Рейс, наплевав на все договорённости, шёл полным ходом в Водачче, поймав ветер всеми парусами. Он как будто не собирался даже швартоваться, а хотел выбросить свой галеон на берег.

Баквит выкинул обоих соратников из головы — сейчас он должен воевать сам, не оглядываясь на них. Он сдёрнул с головы дорогой парик, купленный в Эпинале, и швырнул его на палубу, нацепив шляпу на потную лысину.

— Курс на Диону! — скомандовал он, надеясь, что враг во второй раз попадётся в ловушку. — Лево руля! Разойтись с «Генарой» правыми бортами!

Его единственным шансом в этой схватке с двумя тяжёлыми кораблями врага было подставить один из них под пушки, установленные на Дионе. И сделать это было проще с «Генарой», ведь они только что убили их капитана, а значит, занявший его место офицер переполнен жаждой мести. По крайней мере, Баквит на это надеялся — и именно на этой его надежде строился весь план.

«Генара» и «Стремительный» шли встречным курсом. На обоих галеонах готовили к залпу орудия, одновременно готовясь к вражескому. Два боевых корабля прошли друг мимо друга на минимальной дистанции — и тут же пушки с нижней палубы принялись рявкать одна за другой, выплёвывая в противника тяжёлые ядра. Их поддержали орудия с верхней палубы и фальконеты, несущие смерть всякому неосторожному, кто не нашёл себе укрытия на верхней палубе. Малые ядра врезались в верхние края бортов и мачты, по шканцам «Стремительного» ударили сразу несколько снарядов — канониры «Генары» очень хотели поквитаться с Баквитом за гибель их капитана. Однако пострадал лишь корпус страндарского галеона, выстроенного на валендийских верфях и звавшегося прежде «Принсипе де Астуриас», а уж валендийцы умеют правильно строить корабли. Баквит даже не дёрнулся, когда ядра врезались в борт «Стремительного». Фальконеты выплёвывали целые тучи мушкетных пуль, щедро рассыпавшихся по вражеской палубе. Они легко отыскивали себе жертвы среди неосторожных матросов, что не успели найти укрытия или просто рухнуть ничком во время залпа.

С «Генары» на борт «Стремительного» полетели абордажные крючья, и в иной ситуации Баквит не прочь был бы попытать удачу в лихой схватке. Вот только не сейчас, когда часть его людей во главе с одним из близнецов Григов (которых не различал и сам капитан) сидит на Дионе, а врагу в любой момент может прийти подкрепление с «Символа Веры». Сейчас «Стремительный» не мог позволить себе задерживаться на одном месте — он живёт, пока маневрирует между врагами, не давая зажать себя в клещи. Поэтому матросы «Стремительного» принялись топорами рубить верёвки, к которым крепились абордажные крючья. Канониры же с верней палубы полностью переключились на фальконеты и успели дать по врагу ещё один залп, прежде чем на «Генаре» перезарядили орудия. Свинцовая метла картечи прошлась по верхней палубе салентинского галеона, сметя многих матросов и солдат морской пехоты, готовящихся к абордажу. Особенно досталось тем, кто швырял крючья — им практически негде было укрыться, и мушкетные пули, забитые в стволы фальконетов, косили их, будто молодую траву. Благодаря этому «Стремительный» сумел проскочить мимо «Генары» и взял прямой курс на Диону, где сцепились в абордажной схватке «Золотой Пеликан» и «Святой Каберник».

Баквит лишь делал вид, что идёт на помощь Береку — тот пускай сам разбирается со «Святым Каберником», сейчас у Баквита были проблемы поважнее. Два галеона, висящих на хвосте, причём команда одного из них страстно желала мести за смерть капитана. «Генара» круто повернула за кормой «Стремительного» и теперь шла по левому борту, отставая немногим больше, чем на два корпуса, однако быстро сокращая расстояние между кораблями. Ветер наполнял их паруса и гнал вперёд оба галеона, однако Баквит вынужден был лавировать, чтобы отгородиться от «Символа Веры» горящими остатками малых судов, сожжённых Рейсом. Баквит и подумать не мог, что у того на борту окажется это проклятое Господом оружие. Конечно, сегодня оно сыграло на руку морским псам, однако в будущем Баквит зарёкся иметь дело с Раулем Рейсом. Даже в их войне должны быть хоть какие-то правила, которых надо придерживаться, иначе она скатится в полную бойню, где перестанут брать пленных, выменивать капитанов и продавать захваченные корабли обратно.

Капитан «Символа Веры», несмотря на отчаянные призывы с «Генары», не рискнул проводить свой корабль слишком близко от догорающих останков малых судов и, главное, громадного пятна каллиникова огня, расползшегося по морской глади. А вот недавний старший помощник, а теперь капитан «Генары» было куда отважнее — смелости ему прибавляла ненависть к «Стремительному». Он хотел покончить с ним любой ценой.

— Лево руля! — скомандовал он. — Левый борт, правый борт — к залпу готовьсь!

Он отлично помнил, как с острова Диона, мимо которого он собирался пройти, открыли огонь по «Святому Нафанаилу». Однако капитан «Генары» и не думал из-за этого упускать «Стремительного». Он решил пройти мимо острова, куда явно заманивал его страндарский капитан, дав по нему залп левым бортом. В отличие от командира «Святого Нафанаила», он знал об опасности и знал, как с ней бороться.

Канониры на Дионе сидели рядом с заряженными пушками — все орудия были готовы обрушить чугунную смерть на любого, кто пройдёт рядом. Те, что вывернуло при первом залпе, успели поставить обратно, и канониры выставили на них прицелы. Остальные наблюдали за разворачивающейся в гавани Водачче битвой. Матросам редко выпадает такой шанс — посмотреть на морской бой со стороны. Ведь с палубы корабля мало что увидишь, там обычно голову стараешься держать пониже, чтобы шальным ядром не снесло, и крутить ей некогда — надо делать своё дело как можно быстрее, ведь часто от этого зависит не только твоя жизнь, но и судьба всего корабля.

Они видели, что «Стремительный» взял курс на остров, заманивая в ловушку салентинский флагман, и тот пошёл за ним. Все на острове стали готовиться к встрече. В запальные отверстия пушек засыпали пороховую мякоть, раздули фитили на пальниках. Те же, кто не относился к пушечной обслуге, вроде Скомакара, поспешно забились в укрытия, которых было не слишком много в руинах крепости, да и защиту они давали не слишком надёжную. Но всё же лучше, чем совсем ничего. Все отлично понимали: на «Генаре» знают о батарее на острове, а значит, стоит ждать залпа с её борта. Вопрос только — насколько прицельным он будет и успеют ли канониры выстрелить первыми, что даст морским псам хотя бы призрачную надежду пережить вражеский обстрел.

«Стремительный» в полном соответствии со своим именем пронёсся мимо острова на всех парусах. Не сильно отставший от него салентинский флагман быстро оказался в зоне обстрела пушек. Без команды вся дюжина рявкнула в унисон, но и с «Генары», шедшей с открытыми орудийными портами по левому борту, дали залп почти одновременно. Кто успел раньше, а кто был вторым — неважно. Тяжёлые чугунные ядра обрушились на корпус «Генары» и батарею на острове, разнося всё в пух и прах. Щепа полетела во все стороны от левого борта «Генары», две пушки с нижней палубы разнесло ядрами, убив почти всю обслугу, могучий галеон покачнулся от силы залпа тяжёлых орудий со столь близкой дистанции, однако продолжил преследование.

А вот на острове дела обстояли куда хуже. Остатки укреплений разрушенного замка Виллановы могли замаскировать орудия до поры, но никак не защитить их от залпа в упор. Все пушки сорвало с креплений, расшвыряло канониров и расчёты, оставшиеся при них. Но и тем, кто скрывался дальше, крепко досталось. С «Генары» дали полный бортовой залп — ядра меньшего калибра врезались в землю, разнося жалкие укрытия, за которыми прятались морские псы.

Когда осела поднятая обстрелом с «Генары» пыль, Скомакар, которому посчастливилось пережить его, отделавшись лишь звоном в ушах, увидел жуткую картину. Кого-то разорвало на куски, так что и не понять, кто где лежит, другие корчились от боли, пытаясь зажать чудовищные раны или собрать внутрь вывалившиеся кишки, или зачем-то держали оторванные конечности, не зная, что с ними делать. Рядом тёр глаза один из близнецов Григов — ему повезло не меньше, чем самому Скомакару.

— Кончилась для нас война, — сказал он, разглядев страшную картину последствий обстрела. — Пойдём, китобой, поможем, чем сумеем.

Он поднялся на ноги первым, и Скомакар последовал за ним, хотя отлично понимал, что вряд ли они смогут помочь хоть кому-то.

Бой в гавани ещё продолжался. Страндарские корабли противостояли салентинским, а с берега за ними наблюдали сотни глаз. Среди них были и Кастельянос, Чанто Тебар и присоединившийся к ним Галиаццо Маро.

— Что творит этот идиот? — удивился Маро, указывая без особой, впрочем, нужды на один из страндарских галеонов, устремившийся на всех парусах к порту. — Мало того, что пожёг салентинцев каллиниковым огнём, так теперь он что же, решил выброситься на берег, как обезумевший кит?

Кастельянос опустил зрительную трубу, которую принёс Маро, и вернул её хозяину.

— Это галеон валендийской постройки, — как будто невпопад ответил он, — и название уже можно прочесть. «Непокорность». Я недолго прослужил в морской пехоте, но знаю, кто захватил его в своё время.

Маро и Тебар тоже отлично знали, кто теперь владеет этим галеоном, и такой поступок, как выбросить его на берег, был вполне в духе этого безумца.

— Похоже, страндарцы будут здесь несколько раньше, чем мы думали, — добавил Кастельянос. Остальные молча согласились с ним, и все вместе они разумно поспешили покинуть пирс.

Часы на башне кафедрального собора пробили полдень.

Глава двенадцатая

Полдень

Граф де Кревкёр не любил кареты — кавалерист до мозга костей, он всегда предпочитал думать, что ездить верхом научился прежде, чем ходить. Об этом ему не раз говорили, и он всегда с радостью принимал эту откровенную лесть. Однако явиться верхом на нынешнюю церемонию в кафедральный собор Водачче он никак не мог, а потому делил карету с Антрагэ. Спутник его был одет в лучшее платье, прихваченное с собой из Эпиналя, при рапире и кинжале, а также пистолете, спрятанном в складках просторного плаща из лёгкого шёлка. Сам граф также к тяжёлой шпаге, которая была не слишком хорошей заменой любимому де Кревкёром рейтарскому палашу, и кинжалу добавил сразу пару короткоствольных пистолетов со сложными, но надёжными колесцовыми замками. Они давали куда меньше осечек, нежели новомодные батарейные, а уж слуг для ухода за оружием у графа хватало. Разряжённый в пух и прах Антрагэ был столь же не весел до мрачности, как де Кревкёр, они не обменялись и десятком слов с тех пор, как сели в карету. Во втором экипаже ехали торговый князь Альдиче Мондави с супругой.

У графа при себе имелись грамоты, подписанные герцогом Фиарийским, столь же бессмысленные, как и те, что собирался вручить дожу от имени своего монарха приор рыцарей Веры. Однако они служили столь же надёжным поводом и способом подобраться поближе к правителю Водачче.

На третьего спутника, сидевшего в карете вместе с ним и Антрагэ, де Кревкёр старался лишний раз не глядеть. Мало ли какое проклятье можно подцепить, просто посмотрев на этого человека. Хотя вряд ли сидевший напротив графа хаосопоклонник вообще был человеком. Благодаря довольно скромной одежде, выдержанной в чёрно-белой гамме, и внушительной кожаной тубе, стоящей рядом с ним, Легион в самом деле был похож на секретаря де Кревкёра, которому доверили нести грамоты, подписанные герцогом Фиарийским. Не самому же сиятельному графу их таскать.

Легиона ранним утром привёл капитан Квайр, которого де Кревкёр знал как личного шпиона герцога, но не слишком доверял ему. Антрагэ отлично понимал, что собой представляет виистанец, и поспешил в двух словах посвятить в это графа. Да и не нужно много слов, чтобы объяснить, кто такой Легион. Самому виистанцу доставило немалое удовольствие наблюдать, как вытянулось лицо надменного графа, когда он узнал, кто будет играть роль его секретаря. Он едва не растянул губы в усмешке, но вовремя вспомнил о добродетелях, которые прививались населению Виисты, и не стал поддаваться соблазну.

Кареты медленно катили по улицам Водачче, запруженным толпами людей. Кучерам не раз приходилось пускать в дело длинные кнуты, чтобы разгонять слишком уж неуступчивых обывателей, не желавших уступать дорогу. Однако к собору они успели вовремя.

Оставив экипажи перед сдерживающей толпу линией стражей, титулованные особы вместе с сопровождающими их слугами, лакеями и пажами направились к офицеру, который пытался руководить тем безумием, что творилось на площади. Или, по крайней мере, делал вид, что пытается. Их, конечно же, сразу пропустили за кольцо оцепления, выставленное некоторое время назад вокруг площади, и они спокойно шагали по живому коридору, ограниченному стражниками, к открытым дверям собора.

Услышав за спиной перестук лошадиных копыт и сразу поняв, что едут верховые, граф де Кревкёр обернулся и увидел, что на площадь въезжают рыцари Веры. Уж им-то, конечно, честь не позволит кататься в карете, и правила вежливости на них не распространяются. Граф даже слегка позавидовал закованным в доспехи воинам, открыто носящим тяжёлые мечи, пускай и знал, что те сейчас отчаянно потеют под бронёй. День выдался жарким, и солнце в этот предполуденный час пекло особенно сильно.

Джованни Вилланова терпеть не мог доспехи — они были слишком тяжёлыми, с непривычки натирали абсолютно во всех местах, и к тому же он через десяток ударов сердца пропитался едким потом так, что самому в нос шибало. Привыкший тщательно следить за собой, опальный торговый князь никогда не опускался до такого, пока не нацепил броню рыцарей Веры, чтобы въехать в Водачче. Но тот день был куда менее жаркий, и в город они прибыли ранним утром, когда солнце ещё не набрало всей силы. Теперь же, в полдень, Вилланове оставалось только молиться, чтобы он не перегрелся в своих раскалённых доспехах и не рухнул с коня прежде, чем они доберутся до соборной площади.

Не любил Вилланова и лошадей. Городской житель, он чаще пользовался закрытым паланкином, когда передвигался по Водачче в прежние, куда более счастливые для него времена. Четверо носильщиков тогда были его телохранителями, а вовсе не невольниками, как думали многие, благодаря распространяемым самим Виллановой слухам, и не раз спасали ему жизнь во время покушений. Конечно, торговый князь, как всякий благородный человек, умел ездить верхом и за последний год сильно подтянул этот навык — ему довольно много времени пришлось провести в седле, скрываясь от преследования нынешних властей Водачче. И это не прибавило ему любви к лошадям.

Однако он был вынужден трястись сегодня в самый жаркий час на конской спине, изнывая в стальных доспехах. Ко всему прочему вместо привычной шпаги или рапиры он вынужден был вооружиться архаичным длинным мечом, каким даже рыцари Веры, застрявшие в прошлом столетии. Как и броня мечи были данью традиции, ведь обычно рыцари Веры предпочитали им более современные шпаги. Однако для визита в кафедральный собор приор велел всем быть при полном параде. Не удалось взять с собой даже одного пистолета — приор да Коста в этом вопросе был неумолим. Он готов выдать не рыцарю доспехи, однако осквернять их ношение ещё и спрятанным огнестрельным оружием запретил.

Наконец они добрались до соборной площади и спешились, передав следовавшим за ними слугам лошадей. Усталый офицер, командующий стражами, без лишних слов пропустил рыцарей Веры. Они шагали за пышно одетыми аристократами из Адранды по живому коридору, проложенному стражей через толпу, заполонившую площадь. Отчего-то они не понравились Вилланове — с чего бы вообще адрандцам появляться здесь? Слишком уж далеко от их границ находится Водачче, да и не входит вроде бы город в сферу интересов королевства Антуана VIII, по крайней мере, Вилланова не знал об этом, хотя постоянно интересовался всем, что так или иначе касается Водачче, особенно после бегства из родного города.

С приором и остальными рыцарями Вилланова не обменялся и словом. Его как чужака, по мнению паладинов носящего доспехи и плащ незаконно, просто игнорировали. Общался с ним только да Коста, да и то сугубо по делу, не давая себе труда скрывать презрительное отношение к опальному торговому князю. Остальные же только что не плевались при виде него. Но к такому отношению Вилланова давно привык — с его-то заслуженной и заодно раздутой, частично благодаря его же усилиям репутацией.

Когда гости, шагавшие перед рыцарями, поднялись на лестницу, ведущую к воротам собора, где их приветствовал сам епископ Водачче, протянув каждому перстень для лобызания, Вилланова обратил внимание, что один из гостей одет по последней салентинской моде, но стоило ему на миг повернуть голову, и Вилланова сразу узнал его. Не узнать одного из торговых князей, даже обычно весьма незаметного, каким и был Альдиче Мондави, он просто не мог. Похоже, игра в Водачче сегодня затевается очень серьёзная, и валендийцы, на которых сделал ставку Вилланова, в ней не единственные участники.

Сначала Вилланова хотел предупредить насчёт Мондави шагавшего рядом да Косту, но одного взгляда на надменное лицо приора рыцарей Веры хватило опальному торговому князю, чтобы отказаться от этой идеи. Это была не мелкая месть, просто Вилланова отлично понимал — да Коста не воспримет его слова всерьёз или же не придаст им никакого значения.

Тем интереснее будет сегодня игра. Вилланова с трудом удержался от ухмылки, совершенно не подобающей рыцарю Веры.

Легион следовал на почтительном расстоянии за графом де Кревкёром. Он играл роль всего лишь неприметного секретаря, несущего никому не нужные — разве что в качестве повода к визиту — бумаги, а потому не удостоился лобызания епископского перстня. Сказать по чести, он опасался приближаться к кафедральному собору, даже несмотря на то, что проделал прошлой ночью. Сейчас, когда он шагал по живому коридору к впечатляющих размеров фигуре епископа, Легион ощущал давление многих святынь, хранящихся в соборе, куда сильнее, нежели ночной порой — всё же день был для людей и Господа, и само солнце, тем более находящееся в зените, наполняло святыни силой.

В прежние времена Легион не смог бы приблизиться к священнослужителю такого ранга, как епископ. Они были полны Истинной Веры и повергали демонов одним своим видом. Им достаточно было начать читать Символ Веры, чтобы существа из Долины мук валились наземь, сотрясаясь в кошмарных корчах, и проваливались туда, откуда выбрались благодаря усилиям смертных. Иные же клирики вполне могли не просто изгнать демона, но полностью уничтожить всю его суть, так что в Долину мук было попросту нечему возвращаться. Вот только приветствующий входящих в храм и протягивающий им перстень для лобызания необъятных размеров толстяк, на чьём лице были ясно начертаны все его многочисленные пороки, не обладал и столь малой толикой Веры, которая могла бы причинить вред самому мелкому бесу. Он погряз в мирских дрязгах и собственных грехах, позабыв о Господе.

Легион лишь слегка поморщился, когда служки, стоящие за спиной епископа, обдали его дымом из кадильницы и обрызгали святой водой. Он успел незаметно закрыться, так что большая часть широкого веера брызг попала на его костюм, и лишь пара на кожу, заставив её потемнеть. Видимо, в юных служках Веры было побольше, чем в толстом епископе.

Легион переступил порог кафедрального собора вслед за графом де Кревкёром. Они прошли несколько шагов, и Легиону стоило известных усилий не оглядываться по сторонам. Несмотря на свою верность Слову и Делу, несмотря на то, что он сам не так давно, стоя в главе целой армии фанатиков, принявших веру в Хаос, буквально с землёй сровнял несколько соборов в городах Виисты, он всё же любил эти сооружения. Они представлялись ему архитектурным чудом, быть может, единственным из всего, что творила Церковь, что не стоит уничтожать на корню. Легион любил фрески, мозаики и витражи, — все эти произведения искусства, пускай они и были посвящены Господу, и изображали святых, а одним из самых популярных сюжетов было посрамление Баала или побиение разнообразных демонов. Эти сюжеты скорее смешили Легиона, нежели вызывали отвращение, как у многих его коллег по чёрному залу, куда никогда не попадает ни единый лучик солнца. Лишь краем глаза Легион ловил красочные картины, которыми были расписаны стены и потолок собора, стараясь запечатлеть их в памяти как можно прочнее. И только один раз решился-таки покрутить головой, чтобы размять затекшую шею и заодно поглядеть на большой витраж, который он видел ночью, но не смог оценить его красоту в кромешной тьме. На витраже искусно изображённый Катберт-Молот — первый из святых — и равный ему Утер Светоносный сокрушали орды демонов. За спинами двух святых воителей были видны закованные в сверкающие доспехи рыцари и паладины с одинаково суровыми лицами.

Наконец титулованные адрандцы и их свита заняли свои места, и Легион смог оглядеться как следует. Однако он очень быстро отвлёкся о созерцания фресок и мозаик, украшающих кафедральный собор. Его вниманием завладел человек, сидящий на хорах — даже в столь сильном эмоциональном фоне, что царил в большом помещении, его чувства горели для Легиона ярким пламенем. Человек присел на хорах так, чтобы случайный взгляд не наткнулся на него. Его там точно быть не должно было, и это весьма заинтересовало Легиона. Но лишь до тех пор, пока в собор не вошли рыцари Веры.

Они тут же привлекли всеобщее внимание звоном тяжёлых доспехов. Рыцарям никто не посмел отказать, и они прошли ближе всех к алтарю, потеснив многих родовитых аристократов Водачче. Ближе них стоял лишь дож, и находилось свободное место, которое займёт епископ, как только сам войдёт в собор. Подобное соседство явно не радовало Чезаре ди Ваороне, однако из-за полного бессилия перед рыцарями Веры ему оставалось лишь делать вид, что их тут нет вовсе.

Рыцари Веры были последними, кого пустили в собор. Почти сразу за ними, благословив широким жестом толпу, собравшуюся на площади, внутрь вошёл епископ. Двери собора остались открытыми, однако перед ними будто из-под земли выросли двое крепких гвардейцев в сияющих нагрудниках и гребнистых морионах, перегородившие вход в собор алебардами.

Мимо них попытался прорваться курьер, несущий новости из порта, куда его отправил Ваороне, разобраться, что за грохот доносится оттуда. Все приняли его за салют в честь сегодняшних событий, вот только дож точно знал, что это не так. Он-то не собирался устраивать никаких салютов, тем более в порту. Однако у гвардейцев были чёткие указания — никого не пускать, и курьер так и остался стоять в толпе перед входом в собор. Он опоздал всего на сотню ударов сердца и мог теперь лишь вместе с другими людьми наблюдать за тем, что происходит в соборе.

Сколь бы важными ни были его вести, он сообщит их дожу только по окончании церемонии — раньше епископские гвардейцы никого внутрь не пустят.

Эшли сидел на хорах, скорчившись за невысоким бортиком. В руках он держал взведённый арбалет — отличный замок его работы подгорных коротышек и тетива с металлическими нитями обеспечивали полную надёжность. Рисколом не в первый раз пользовался именно этим арбалетом и был в нём уверен. На всякий случай рядом с ним лежал заряженный клеварский мушкет с нарезным стволом. Эшли знал, что из такого легко можно поразить цель, находящуюся на расстоянии в две с половиной сотни эстрадо, и всё же арбалету, тем более именно этому, он доверял куда больше.

Слишком уж много воспоминаний было связано с ним у рисколома. Он помнил полёт стрелы, поразившей его жену, и второй — убившей сына. Он забрал его с трупа их убийцы, точнее одного из убийц. Эти воспоминания потянули за собой другие. Сочащиеся фальшью сочувственные слова графа Строззи. Рисколом нарушил одно из неписаных, но обычно неукоснительно соблюдавшихся правил рыцарей мира — не заводить крепких привязанностей, ибо они суть слабости, а настоящий рыцарь мира слабостей должен быть лишён.

Эшли постарался стряхнуть с себя эти воспоминания — ведь те события довели его до дома скорби. А там лишь через долгих — для самого Эшли растянувшихся на целую вечность — два года сумели привести в чувство. О методах, которыми действовали угрюмые монахи в серых рясах святого Каберника, рисколом предпочитал не вспоминать вовсе.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд и быстро выглянул из-за бортика, ограждавшего хоры, однако смотревший уже отвёл глаза. Понять, кто это из сотен человек, стоящих внизу, не было никакой возможности, поэтому Эшли сосредоточился на массивных из-за доспехов фигурах рыцарей Веры, со звоном шагающих через центральный неф к алтарной части, где стоял дож Водачче. С высоты хоров Эшли не мог понять, кто из рыцарей переодетый Вилланова, но был уверен, что опальный торговый князь встал за правым плечом приора — ведь сподручнее будет наносить удар.

Вслед за рыцарями Веры в собор вошёл епископ в сопровождении обширной свиты и медленно прошествовал к алтарю.

Джованни Вилланова вместе со всеми рыцарями Веры не спускал глаз с Ваороне. Былой соратник по захвату власти в Водачче, переигравший Вилланову и сумевший договориться с более могущественными людьми в Ферраре, нежели сам опальный торговый князь, был бледен и явно нервничал. Скорее всего, слухи о том, что Вилланова вернулся, уже гуляют по городу, и теперь дож прикидывает в уме, сколько в них правды.

Хотя, быть может, переживал Ваороне вовсе не из-за него. Ведь сегодня исполнялся ровно год, как он стал дожем Водачче, подписал Салентинскую унию, и именно сегодня он должен расплатиться со своими высокими покровителями. Ваороне поступил весьма умно, не став делать этого сразу, придерживая запрошенную ими плату целый год. Дож сумел упрочить своё влияние в городе, подавил, опять же не без помощи всё тех же покровителей, последнюю оппозицию своей власти. Однако теперь пришёл час платить по счетам, и Ваороне вполне разумно опасался за свою участь. Ведь передав представителю своих покровителей то, чего они желают больше всего, он перестанет быть им интересен. Не захотят ли они убрать Ваороне, чтобы посадить на место дожа Водачче более лояльного им человека? Ваороне ещё не раз придётся доказывать свою полезность, и он это отлично понимал.

Вилланова усмехнулся про себя, оставив на лице приличествующую моменту мину. Ничего и никому Ваороне уже доказывать не сможет. Уж об этом-то позаботится сам Вилланова.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, опальный торговый князь посмотрел на резную шкатулку слоновой кости, стоявшую на особом постаменте рядом с алтарём. На неё то и дело бросал полные тревоги взгляды Ваороне. Ведь в шкатулке хранилась та самая плата, которую он задолжал своим покровителям в Ферраре — легендарная реликвия Водачче. Не один Отец Церкви мечтал прибрать её к рукам, и по всей видимости, благодаря Ваороне, это удастся Симону VIII. Недаром же его ещё в бытность кардиналом прозвали Хитрым коибрийцем — своё прозвище нынешний Отец Церкви полностью оправдывал.

Поднявшийся на кафедру за алтарём тучный епископ призвал всех к молитве и принялся нараспев декламировать Credo хорошо поставленным баритоном. Все в соборе вслед за ним повторяли слова молитвы, и Вилланова не был исключением. Конечно, ему не хватало фанатизма, который звучал в голосах других рыцарей Веры и особенно их приора, однако вряд ли это кто-нибудь заметил.

В это время в соборе молились все. Молился на хорах Эшли де Соуза, стараясь отринуть не вовремя захлестнувшие его воспоминания. Молились барон Антрагэ, граф де Кревкёр и торговый князь Альдиче Мондави, набираясь сил душевных перед тем, как начнётся… То, что начнётся. О том, что последует в самом скором времени, ни один из них старался не думать. Молился неистовый приор рыцарей Веры, у кого, как всегда, каждое святое слово отдавалось в душе. Он понимал, что может осквернить собор тем, что свершит в скором времени, и просил у Господа сил для этого. Молился и Джованни Вилланова — молился истово, почти как стоявшие рядом с ним рыцари Веры. Никогда прежде он не полагался на Господа, рассчитывая только на собственные силы, однако сегодня ему нужна была любая помощь, и он обратил своё сердце и душу к Господу, чего не делал никогда прежде.

И только Легион, единственный во всём соборе, лишь механически повторял слова, пропуская их мимо себя. Он знал, что несмотря на то, что он сделал в полночь, труднее всего ему придётся именно теперь. Вера сотен людей в соборе и тысяч на площади перед ним захлёстывала его подобно невероятной волне. Особенно сейчас, когда все эти люди молились вместе с епископом. Как бы ни слаба была их вера, она била по Легиону, заставляя прилагать все силы, чтобы не скорчиться от боли, пронизывающей всё его существо. Он побледнел, по лицу его градом катился пот, однако ничего удивительного в этом не было. В соборе находилось больше сотни человек, стояла духота и жара, так что даже при самом пристальном внимании к его персоне никто бы ничего не заподозрил. Но вот святые слова, сами по себе причиняющие боль Легиону, смолкли, и в соборе установилась удивительная, звенящая тишина.

Как будто намеренно подгадав окончание молитвы к полудню, епископ замолчал, и уже через удар сердца пробили часы на соборной башне. Двенадцать ударов их раздались в абсолютной тишине, повисшей и в самом соборе, и на площади вокруг него. Люди словно затаили дыхание, боясь нарушить святость момента. С двенадцатым же ударом часов Чезаре ди Ваороне шагнул к епископу, почтительно протягивая ему шкатулку из слоновой кости.

— Примите этот дар, — он удержался от слова «скромный». — От всей души его преподносит Святой Церкви народ Водачче.

Епископ благодарно улыбнулся ему в ответ и взял шкатулку. Легион при этом едва удержался от того, чтобы сглотнуть — так велико было напряжение. Он должен убедиться в том, что легендарная реликвия Водачче — это именно то, что за чем он приехал сюда. Епископ поднял шкатулку для всеобщего обозрения, демонстрируя её всем собравшимся в соборе, а после театральным жестом открыл крышку и извлёк реликвию Водачче.

Глава тринадцатая

Резня в порту

Подобно обезумевшему киту, что выкидывается на берег, могучий галеон «Неповиновение», несомый невероятно высокой волной, врезался в пирс Водачче с оглушительным грохотом и треском дерева. Его корму намеренно перегрузили, и нос высоко задрался, что позволило боевому кораблю буквально запрыгнуть на причал и обрушиться на него днищем, накрепко засев на земле, где ему вроде бы не место. На баке «Неповиновения» стоял, сложив на груди руки, его капитан: Рауль Рейс явно наслаждался паникой, воцарившейся в порту при приближении его корабля.

Как только «Неповиновение» замерло на земле, с бака и бортов его начали спрыгивать первые матросы. Им было наплевать на высоту, они явно не боялись переломать ноги. Их лица были искажены яростью и походили скорее на звериные морды, нежели на лики людей. Глаза же у всех светились багрянцем — в них плясали отблески пламени Долины мук.

— Запомните сами и всем передайте, — не в первый уже раз повторил Галиаццо Маро, — не давайте им трогать себя, не слушайте их и ни в коем случае — запомните, ни в коем случае — не давайте им заглянуть вам в глаза!

Повоевавший в Виисте и навидавшийся там многого, Кастельянос понимал, что Маро говорит правду. Всё же салентинцы оправдывают своё прозвище «святоши», каждый из них хоть немного, но разбирается в некоторых аспектах Веры, о которых большинство даже не подозревает. К примеру, сам Кастельянос вроде был достаточно усердным прихожанином, особенно когда после очередной дуэли отсиживался в церкви или монастыре, где его не могли достать ни власти, ни родственники убитого. Однако попав в Виисту впервые, ни разу не слышал про одержимых и трёх главных правилах, которые надо знать, если столкнулся с отродьем Долины мук, вселившимся в тело человека. А вот Маро знал об этом и сейчас громко повторял эти три правила, крайне важных для выживания. Не слушать, ибо ложь, исторгаемая одержимым, легко сокрушает человека. Не прикасаться, ибо тело одержимого — суть плотская оболочка для демона Долины мук. И самое главное — не смотреть в глаза, ибо так демон может перескочить из умирающего тела в новое, уничтожив душу и полностью подчинив его себе. Кастельянос помнил, сколько его товарищей гибли из-за того, что не знали этих правил.

Однако одним только десантом команды одержимых Рейс не ограничился. Стволы перетащенных на бак сифонов нацелились на деревянные строения порта — купеческие пакгаузы, конторы, кабаки, бордели и жалкие лачуги местных жителей, кто не мог позволить себе район лучше, нежели припортовый, — и извергли струи пламени. Каллиников огонь обрушился на бараки, дома и домишки — и те вспыхивали, будто облитые маслом. Из-за того, что стояли они скученно, часто вторые этажи нависали над кривыми улочками, пламя легко и быстро перескакивало с одного дома на другой. Пожар ширился сам собой, без помощи сифонов, чьи резервуары быстро опустели.

Орудия верхней и нижней палубы рявкнули в последний раз — их целью стали немногочисленные малые суда, в основном рыбачьи баркасы и лоцманские лодки. Ядра разносили их в щепу, а два сифона, оставленных Рейсом на бортах «Неповиновения», завершили дело, уничтожив суда, находившиеся в непосредственной близости от выбросившегося на берег галеона.

Лишь тогда, вместе с последними одержимыми из его команды, Рауль Рейс сошёл с бака погибшего благодаря его усилиям галеона «Неповиновение». Он знал, что покидает его навсегда, но капитан никогда не был настоящим морским волком или морским псом. Он всегда знал, что море — лишь очередная веха в его очень долгой жизни.

— Отступаем из порта! — приказал Кастельянос, чьего права командовать никто не оспаривал.

— А склад? — спросил Тебар, нервно оглянувшись на дверь, у которой по-прежнему стоял мёртвый страж из морского гарнизона.

— К демонам склад, — отрезал Кастельянос. — Пускай гарнизон вооружается — они будут нашими союзниками в схватке с этими тварями.

Тут с ним было не поспорить — одержимые убивали направо и налево, не разбирая, кто перед ними. Все были их врагами, и никому от них не стоило ждать пощады.

Валендийцы сплотились вокруг трёх человек — Кастельяноса, Тебара и Галиаццо Маро. Вместе они приготовились к атаке одержимых, вот только быть к ней готовым оказалось просто невозможно. Толпа перемазанных в крови людей в разорванной одежде, в которых уже не признать было матросов и офицеров с «Неповиновения», попросту захлестнула строй бывших солдат. Даже когда они дрались против зеленошкурых в Ниинских горах, было проще. Одержимые, казалось, не ведали ни боли, ни страха, они кидались на людей, подобно бешеным зверям, дрались грязно, без правил. Набрасывались вдвоём или втроём на одного, игнорируя других валендийцев, стоявших рядом. Казалось, у них одна цель, одна мысль в их головах — убивать, убивать, убивать. Любой ценой унести в Долину мук как можно больше людей.

Поначалу валендийцам удавалось держать строй, раздавали редкие хлопки выстрелов, однако вскоре бой разделился на череду схваток, где каждый был сам за себя, а часто сразу против нескольких врагов. Теснимые одержимыми валендийцы покидали порт, вот только из-за разгорающегося пожара это было весьма непросто.

Кастельянос потерял Тебара и Маро — он остался один на охваченных огнём и паникой улицах. На него несколько раз натыкались мечущиеся по улицам матросы, клерки из портовых таверн, шлюхи, хохочущие от вина и безумия, творящегося вокруг. Он схватывался с одержимыми и всякий раз выходил победителем, неукоснительно соблюдая три правила. Всякий раз демоны покидали тела людей, и те валились на землю с выгоревшими глазами.

Он пытался прорваться к улицам, по которым можно покинуть порт, но пока не добился успеха. Порт изобиловал кривыми и узкими улочками — других тут как будто и не было — и все они, по крайней мере, те, что попадались Кастельяносу, были перекрыты. Охваченные пламенем дома рушились, создавая всё ещё горящие баррикады, преодолеть которые Кастельянос никак не сумел бы. На более-менее широких улицах шли бои — одержимые дрались с солдатами морского гарнизона, успевшими кое-как вооружиться, стражами и просто моряками, находившимися в этот недобрый час в порту. Кастельянос видел в этих схватках и валендийцев — враг сейчас у всех был один, и такой, что заставляет позабыть любую вражду и неприязнь.

Сам Кастельянос не спешил лезть в такие схватки — слишком хорошо знал, что в них от личного умения ничего не зависит, куда важнее надёжные товарищи. А вот с этим у защитников порта была туго. Лишь бойцы морского гарнизона и примкнувшие к ним валендийцы сражались организованно, держали строй, слушали команды и хоть как-то сдерживали натиск одержимых. Стражи к такому не привыкли и пускай и умело орудовали своими дубинками, вот только против таких врагов, как демоны Долины мук, забравшиеся в человеческие тела, это было совсем неподходящее оружие. Матросы же и вовсе дрались, как привыкли в кабаках или на палубе корабля — каждый сам за себя, и только верные товарищи по команде сбивались вместе, но такие одиночки и небольшие группы быстро становились жертвами одержимых. Долго противостоять натиску не ведающих боли, страха, а главное, усталости врагов они не могли.

— Тоже не спешишь в общую свалку, — услышал Кастельянос знакомый голос, говорящий с салентинским акцентом. — И то верно, там куда проще схватить стальную болячку или что похуже.

Валендиец обернулся и увидел Галиаццо Маро, чей чёрный костюм пострадал от огня и кое-где был порван и выпачкан кровью. Судя по тому, как держался салентинец, кровь была всё же не его.

— Мало кто внял моему совету, — покачал головой Маро, — видишь, число одержимых не сильно сокращается.

Кастельянос и без его слов видел, что среди одержимых теперь можно увидеть и стражей, и солдат морского гарнизона, да и кое-кого из матросов не из команды «Неповиновения». Многие не знали трёх правил и вряд ли понимали, с кем имеют дело, и потому умирающие от их рук демоны легко меняли тела.

— Есть тут одно место, где они особенно упорно рвутся в город, — Маро сделал неопределённый жест, указывая куда-то себе за спину, — и думаю, скоро им это удастся. Можем попытать удачу там, она может нам улыбнуться.

Он и сам растянул губы в улыбке, сверкнув идеальными зубами, как будто призывая Кастельяноса и удачу вместе с ним улыбнуться в ответ.

— Один не хочешь рисковать?

— Я бы ещё Тебара взял с собой, да только и на тебя наткнулся случайно, и дальше испытывать удачу не хочу. Она нам скоро пригодится вся, что есть.

Кастельянос кивнул, не размениваясь на слова.

Они быстро проверили оружие, прежде чем отправляться в новую схватку, и Маро повёл валендийца через объятые пламенем улочки и переулки порта.

Рауль Рейс — больше не морской пёс, не капитан корабля и даже не человек, шагал по объятым пламенем улицам Водачче. Почти против воли он вспоминал другое пламя, куда более родное для него, но и этот огонь наполнял сущность, давно уже занявшую тело человека радостью и… теплом. Рейс рассмеялся от столь глупого сравнения, пришедшего ему на ум.

Рядом с ним шагали самые доверенные бойцы из команды «Неповиновения» — не простые бесы, знающие лишь радость убийства, но демоны посильнее, что в прежние века шагали в рядах легионов. Они безоговорочно признавали его власть, покуда у Рейса был при себе старинный артефакт, один из немногих, не попавших в руки проклятых обуздателей. Артефакт имел вид боевого серпа, каким орудовали в незапамятные времена воины-жрецы давно сгинувшей страны. В такие вот они заключали целые легионы бесов, ведь с более сильными существами справиться не могли. В отличие от Рейса, который легко брал верх над демонами, заточая их в артефакте. Но и бесам, оставшимся от прошлых хозяев, нашёл применение. Пускай себе бесчинствуют сейчас в горящем порту, меняя тела или возвращаясь в серп, когда труп одержимого падает с выгоревшими глазами. Они делают своё дело — отвлекают всех от цели Рейса, а она так же близка, как локоть. Вот только сможет ли он его укусить?

Возвращающихся в серп бесов Рейс походя снова вселял — в тела убитых, и те поднимались, чтобы творить новые бесчинства с удвоенной ненавистью и жестокостью. Он по себе знал, какая это боль — возвращение в поработивший тебя артефакт, и освобождал бесов не из альтруизма, а чтобы добавить больше хаоса в пылающий порт и ужаса от неубывающей армии демонов. В ужасах Рейс знал толк.

Но весь этот хаос был лишь прикрытием для того, что собирался сделать Рейс. Вместе с шестью верными рабами серпа — демонами-легионерами — он направлялся к центру Водачче. К кафедральному собору. Он чувствовал, что реликвия, хранимая там со времён Войны огня и праха, уже вынута из хранилища, куда он не смог бы прорваться и с целым легионом демонов. Скоро её предъявят всем собравшимся на торжественную службу, и вот этот-то момент Рейс упустить не должен.

Он точно не знал, однако догадывался, что к реликвии тянется слишком много рук, и вовсе не только те, кому она предназначается по замыслу правителя Водачче.

Кастельянос и Маро проводили взглядом группу пиратов, прошедших по улице, отчего-то не тронутой пожаром. Конечно, дома вокруг полыхали с прежней силой, однако ни одного завала на пути семерых морских псов не было. Шестеро рослых матросов окружали фигуру явно более значимую — и костюм получше, и оружие, хотя оно и оставалось у него в ножнах, и всё поведение говорили о том, кто тут главный.

— Интересные господа, — заменил Маро. — Видел серп у главаря? Пари держу, это сам Рауль Рейс.

Кастельянос не стал спорить — он отлично видел шагавшего сейчас в окружении шести рослых матросов человека на баке «Неповиновения», когда могучий галеон мчался на всех парусах к пирсу.

— За ним?

Кастельянос кивнул. Не было смысла торчать в горящем порту. Следовать за Рейсом, конечно, риск и очень большой, вот только он оправдан полностью. И сам Кастельянос, и Маро так и не сумели найти другого выхода из горящего порта. А оставаться здесь у них не было никакого желания.

Вот только Рейс, проходя, оставил парочку сюрпризов тем, кто решит пойти следом за ним. Он не знал о том, что стал объектом пристального внимания Кастельяноса и Маро. Он просто был немного параноиком и предпочитал всегда прикрывать свои тылы.

Стоило пиратскому капитану пройти дальше по улице, как Маро и Кастельянос последовали за ним. На земле валялись несколько мёртвых тел, и как только валендиец с салентинцем подошли к ним, мертвецы тут же резво вскочили на ноги и набросились на них.

— Проклятье! — выпалил Маро, стреляя в самого быстрого мнимого покойника из пистолета. — Что за Баал тут творится, они же точно были мертвы!

Пуля врезалась одержимому в лоб, разворотив половину головы, и тот повалился обратно. Из глазных впадин потянулся чёрный дымок — демон, сидевший в ещё мгновение назад мёртвом человеке, вернулся в Долину мук.

Остальные одержимые кинулись на Маро и Кастельяноса. Были это обыватели порта Водачче, убитые неизвестно кем — мужчины и женщины, никогда прежде не державшие в руках оружия. У них и оружия-то не было с собой — кулаки, обломанные ногти, гнилые зубы, кто-то сжимал в мёртвых, нечувствительных пальцах горящие куски дерева, другие успели подхватить камни, валявшиеся на земле рядом с ними. Не самое могучее воинство из тех, с кем приходилось драться Кастельяносу, даже крестьяне, согнанные в ополчение, и те смотрелись приличнее, вот только валендиец отлично видел чудовищный гнев и жажду крови, горящие в их глазах. Демоны, владеющие уже мёртвыми телами одержимых, желали лишь одного — убивать!

Одержимые налетели на Кастельяноса — и он встретил их так, как привык встречать всякого врага. Сталью!

Ударом наотмашь Кастельянос разрубил тяжёлой шпагой перекошенное лицо женщины, скорее всего, торговки рыбой, в руках она сжимала кривой нож, каким обычно потрошат тунца и сардину. Удар не убил её, однако заставил выйти из боя на так необходимые Кастельяносу мгновения. Второго врага он насадил на шпагу, пропоров насквозь и тут же перехватив горло зажатым в левой руке кинжалом. Одержимый забулькал кровью, изогнул шею под немыслимым углом, пытаясь заглянуть в глаза бывшему солдату. Но тот хорошо знал три правила и отпихнул умирающую тварь сапогом. На него тут же кинулась изуродованная торговка рыбой, крестя воздух перед собой взмахами ножа. Кастельянос парировал нож кинжалом, чётко, прямо как по учебнику, провернулся на каблуках, сокращая расстояние до одержимой, и вогнал клинок шпаги на две трети в разбитый череп. Сталь легко проникла в мозг, и одержимая рухнула на землю как подкошенная. Кастельянос лишь слегка наклонил шпагу, чтобы труп сам соскользнул с клинка.

Орудующий длинной рапирой Маро легко держал одержимых на расстоянии. Те были в ярости, однако ни один не желал сам напарываться на клинок. Никто из врагов не был вооружён достаточно хорошо, чтобы прорваться через защиту салентинца, ловко отвечавшего на каждое движение одержимых быстрым выпадом.

— Ты долго тут плясать с ними собираешься?! — рявкнул на него Кастельянос, вламываясь в наседавших на Маро одержимых, будто кабан в подлесок.

Он проломил висок ближайшему, прежде чем тот успел обернуться в его сторону. Крутнулся на пятках и всадил клинок кинжала под подбородок второму, даже не став выдёргивать его. Ещё один почти танцевальный пируэт — и шпага вонзилась в грудь третьему одержимому. Кастельянос наклонил голову, будто упрямый бычок, и навалился всем весом на рукоять, загоняя клинок в тело твари по самую гарду. Он повалил одержимого и освободил оружие, уперев ему в грудь сапог и сильно дёрнув. Конечно, не прежде чем у умершей твари выгорели глаза.

Вынужденно перешёл в нападение и обычно осторожный Маро. Любимой своей внезапной вздвоенной атакой он нанизал на рапиру сразу пару одержимых. Шагнул мимо падающих тел, прикрываясь ими от нападения других, и сразу же вонзил кинжал ближайшему в бок, рванув клинок вверх и на себя, расширяя рану. Одержимый словно и не почувствовал боли. Он развернулся к Маро, но того уже не было на этом месте — салентинец разорвал дистанцию и вонзил рапиру в шею врагу.

На него налетел красномордый мясник с перекошенным, как и у остальных, лицом. По одежде и кожаному фартуку его растекались красные пятна, но не понять, чьей крови — его или жертв одержимого. Он размахивал топором для рубки костей и обвалочным ножом. Вряд ли при жизни он умел так ловко обращаться с ними, держа в обеих руках, но вселившийся в тело мясника демон явно добавлял толстяку ловкости. Силы же ему и так было не занимать, судя по бугрившимся мускулам.

Маро отскочил назад, разрывая дистанцию. Мясник ринулся следом, не разбирая дороги. Салентинец тут же прыгнул на него, парируя топор для рубки мяса кинжалом — от силы вражеского удара у Маро заныли пальцы, однако это не остановило его. Укол рапиры проткнул грудь мяснику, и почти одновременно кинжал вонзился ему под мышку. Маро выдернул оружие, ударил снова, а затем ещё раз — для верности, хотя здоровенный мясник уже валился к его ногам, истекая кровью.

— А ты неплохо пляшешь, — усмехнулся Кастельянос, вытирая шпагу об одежду убитого одержимого. — Но для настоящего боя это не слишком подходит.

— Я — эспадачин, а не солдат, — ответил Маро резче, чем хотел бы. — В строю не стоял и с пикой не ходил.

— Я был мушкетёром, — зачем-то поправил его Кастельянос, как будто Маро было дело до его прошлого.

Салентинец очистил свои клинки от крови одержимых, и они вместе с валендийцем поспешили вслед за Рейсом и его телохранителями к центру города. Прочь из охваченного пожаром порта.

Чанто Тебар опустил сломанную шпагу. В первые мгновения он даже не поверил, что всё закончилось. Одержимых больше не было. Валендийцы вместе с изрядно поредевшим морским гарнизоном и стражей Водачче сумели перебить их. Все бесы, что вселил в людей Рауль Рейс, вернулись в его серп, а он был слишком далеко, чтобы вселять их снова. Да и не до того уже ему было в тот час.

Над портом бил набат, пожар распространялся по городу, однако с ним уже справлялись команды огнеборцев. Саламандры, как звали их из-за герба, нашитого на одежду, крепко знали своё дело. Порт Водачче сгорал за историю города трижды, почти до основания, один раз его сожгли намеренно из-за вошедшего в гавань по недосмотру таможенников чумного корабля. Но ни разу огонь не перекинулся на соседние кварталы. Команды на запряжённых резвыми рысаками телегах занимали свои участки, определённые уставом, где всегда находились поблизости водозаборные колодцы, куда кидали шланги установленных на телегах помп. В тот день у пожарных команд было очень много работы, но их руководство сразу приняло решение пожертвовать частью порта, которую уже не спасти, и сосредоточиться на той, где их усилия могут принести результат.

Многие пожарные погибли от рук одержимых, и огонь распространился куда сильнее, нежели должен был. На место погибших вставали стражи, солдаты морского гарнизона, да и простые жители порта, стремящиеся спасти свои дома.

Тебар смотрел на эту борьбу и не знал, что ему делать дальше. Он видел и валендийцев, сражающихся с огнём вместе с теми, кого должны были сейчас убивать. Схватка против чудовищного, не щадящего никого врага роднит, это Тебар знал по себе. Ударить в спину тем, с кем только что дрался плечом к плечу, для этого надо быть подлецом, а таких среди валендийцев не то чтобы не водилось (подлецы — они всюду есть), но Тебар предпочитал искренне считать, что среди его соотечественников их меньше. Некоторые, как замечал Тебар, оглядывались на него, ожидая команды — солдаты до мозга костей, даже зная, что делать дальше, они не решались начинать без неё. Может быть, просто не хотели брать грех на душу, пускай и отягощённую уже многими другими.

Будь прокляты Кастельянос и этот салентинец Маро, куда подевались все командиры, когда они так нужны? Тебар вовсе не горел желанием отдавать такой приказ — бить в спину морскому гарнизону и страже, чтобы захватить порт. Да и для чего? Ведь на рейде сейчас дерутся морские псы с остатками салентинской эскадры.

И словно в ответ на его мысли к пожарному набату добавился новый — звонко ударил колокол морской тревоги. Его голос призывал к обороне.

Тебар глянул на море и увидел, что на рейд Водачче заходят оставшиеся два галеона морских псов. Салентинцы были повержены за то время, что шла резня в порту. Их боевые корабли или дрейфовали без руля и ветрил с перебитой командой, или же догорали, сожжённые каллиниковым огнём. Лишь один уходил, отпущенный морскими псами — он не был их добычей и нёс весть о поражении эскадры.

Солдаты морского гарнизона побросали все дела, снова взялись за оружие и среди огненного ада порта принялись строиться для отражения атаки. Им не хватало офицеров, многие погибли в схватках с одержимыми, однако солдаты делали то, что велел им долг, хотя и понимали, что обречены.

Вот это Тебару было понятно и близко. Он ведь, Баал побери, был валендийским солдатом — из той породы людей, что стояли до конца под обстрелом адрандских пушек и на промозглых полях Виисты, где проклятые хаосопоклонники натравливали на них легионы демонов и одержимых. На Тебара снова стали бросать взгляды — уже более уверенные, люди ждали приказа и дождались его.

Сначала он хотел отдать приказ уходить. Тебар вспомнил о сеньоре Марисоль, богатой вдове, ждущей его в Альдекке. Однако он был валендийским пехотинцем, солдатом, сражавшимся за короля и Отечество на бесчисленных полях сражений, и он не мог поступить иначе. Как не мог отдать приказ ударить в спину прежде, так и теперь не мог приказать уходить.

Тебар ничего не сказал, не подал никаких условных знаков. Он просто решительным шагом направился к строящимся солдатам морского гарнизона Водачче. И остальные валендийцы, следившие за его действиями всё это время, последовали за ним.

Берек не любил десанты — слишком много риска, а вот насколько тот оказывается в итоге оправдан, большой вопрос. Однако сейчас у него не было выбора. Оставшиеся на Дионе морские псы сыграли свою роль, и помощи ждать от них, тех, кто пережил бортовой залп салентинцев, не стоило. Теперь в бой, после абордажа и схватки с оставшимися двумя галеонами врага, придётся идти матросам «Золотого пеликана» и «Стремительного». Но никто не говорил, что морские псы ринутся очертя голову в новую драку.

Для начала, как только «Генара» пошла-таки ко дну после двух продольных залпов, которые обрушили на её повреждённый батареей с Дионы левый борт сначала «Стремительный», а после «Золотой пеликан», а последний галеон салентинской эскадры, решив не испытывать судьбу, отправился восвояси, Берек просигналил на «Стремительный», прося о срочной встрече Баквита. Меньше чем через четверть часа Берек уже стоял на шканцах «Стремительного» и обсуждал план нападения на порт Водачче. В это время команды обоих кораблей пытались ремонтировать то, что сломано, и приводить в порядок то, что возможно.

Оба капитана некоторое время внимательно вглядывались в горящий порт и одновременно опустили зрительные трубы.

— Там Долина мук какая-то, — пожал плечами Баквит, не горевший желанием совать туда нос.

— Скоро справятся, — отмахнулся с уверенностью Берек, который тоже не испытывал такого желания. — Нам надо взять порт, иначе вся эта авантюра с эскадрой обернётся пшиком. Парням нечем будет поживиться.

Он мог попробовать увести взятый на абордаж салентинский галеон — за него морское ведомство Страндара дало бы хороший куш. Но тут была одна загвоздка. Страндар не находился в состоянии войны с Салентиной, и потому действия Берека были самым обыкновенным пиратством, и галеон у него никто не примет, как бы хорошо тот ни был. Корабль придётся бросить здесь, а значит, они лили кровь зазря. Это точно не понравится команде, а ведь матросы уже начали бурчать, что весь нынешний поход — сплошное недоразумение, и стоило бы заняться делом вместо того, чтобы таскаться по морям без толку. Берек слишком приучил их к выгоде, получаемой почти в каждом походе, и теперь ему приходилось платить за собственную удачливость и находчивость.

— Нас мало для десанта, — покачал лысой головой Баквит — парик его куда-то делся. — Люди устали, вымотаны дракой и абордажем.

— Хватит ныть, Баквит, — перебил его Берек. — Мы должны взять порт — для этого всё затевалось. Не можем же мы уйти сейчас, поджав хвосты. Водачче лежит перед нами, как портовая девка!

— Только у этой девки зубов многовато, как бы не откусила что важное, — хохотнул Баквит. — Сам же видел, как строятся.

Берек видел строящихся солдат морского гарнизона, которых было куда больше, нежели он рассчитывал. Рейс ударил первым, наплевав на все планы, и теперь им с Баквитом приходится расхлёбывать.

— А зачем нам лезть на пики? — с деланным равнодушием пожал плечами Берек. — Погляди на форты, — он указал зрительной трубой на оборонительные сооружения, охранявшие вход в гавань, — с них же сняли орудия и распустили людей. Салентинцы слишком боялись бунта и атаки на свои корабли, дежурящие в гавани.

— Ты веришь Квайру? — Голос Баквита был полон нескрываемого сарказма.

— Верю, но не ему, а его доводам. Салентинцы опасались удара в спину в то время, когда дож ещё не полностью контролировал город. А после, когда на рейде обосновалась их эскадра, в фортах вроде бы отпала необходимость.

Баквит пожал плечами, но возражать дальше не стал.

— Предлагаю пройтись по гавани продольными залпами, прежде чем высаживать десант, — продолжил Берек. — Порт уже сильно пострадал от огня — там нечем поживиться, так что пустим всё по ветру и высадимся уже после этого.

— Всегда знал, что ты жестокий сукин сын, — хохотнул Баквит, хлопнув Берека по плечу.

— Морской пёс же, — не слишком удачно пошутил тот в ответ.

Оба скрывали за этими словами своё недовольство. Ни одному из них не хотелось обстреливать порт и беззащитных против пушек двух галеонов солдат — не были они такими уж законченными подлецами. Оба предпочитали открытый бой — честную схватку. Вот только без этого не обойтись, потому что мало людей для десанта, потому что не один час шла драка в море с превосходящими силами салентинцев, потому что «Золотой пеликан» уже прошёл горнило одного абордажа, потому что после вражеского залпа на Дионе не осталось морских псов, кто мог бы помочь. Потому что, потому что, потому что…

Берек вернулся на «Золотого пеликана», и вскоре оба галеона направились к гавани Водачче малым ходом.

Узнав причину, по которой молчат форты, защищающие гавань, Тебар едва не схватился за голову. Как и все валендийцы, он считал салентинцев трусоватыми, но умными людьми, однако этот поступок был верхом идиотизма. Что сейчас доказывали два галеона морских псов, заходящих в порт мимо молчавших оборонительных сооружений.

— Да не зря салентинцы боялись, не зря, — покачал головой тот же солдат морского гарнизона, что поведал ему про форты. Он говорил по-валендийски примерно так же, как сам Тебар на здешнем диалекте салентинского, и потому они как-то умудрялись понимать друг друга. — Был заговор среди старой знати, дож держался только салентинских шпагах, а галеоны обеспечивали спокойствие в порту. Пока они маячили у всех на глазах, показывая мощь новой нашей Родины, никто не посмел бы поднять бунт против Ваороне. Ударь форты по галеонам в гавани — и весь город поднялся бы тогда. Вот почему с них сняли пушки, забрали оттуда порох и ядра, а людей перевели в порт. Я и сам служил в западном форте, слухи о том, что в ближайшую ночь мы атакуем салентинские галеоны, не прекращались до тех пор, пока нас не вышвырнули служить сюда.

— Дож понадеялся на галеоны, — сардонически усмехнулся Тебар, проводив взглядом уходящий корабль, — теперь нам всем придётся дорого заплатить за это опрометчивое решение.

И словно в ответ на его слова, первый из вражеских кораблей, беспрепятственно вошедший на рейд Водачче, открыл огонь.

Вторая резня в порту за это утро была такой же недолгой, как первая, но оказалась куда разрушительнее.

Глава четырнадцатая

Резня в соборе

Казалось, эти мгновения будут длиться вечно. Толстый епископ вынул из шкатулки реликвию Водачче — дар дожа, знак того, что город не просто вошёл в состав Салентинской унии, но и склонился перед Феррарой, непререкаемым лидером союза городов Феррианского полуострова. Все в соборе — от мала до велика — уставились на неё.

Обычно реликвии и артефакты ушедших эпох представляют собой нечто материальное, некий предмет, за которым тянется длинная история. Часто это бывают мощи святых или же их оружие вроде легендарного молота Катберта или посоха Каберника, что хранятся в Ферраре. Однако реликвия Водачче была иной. У неё не было постоянной формы — больше всего она походила на багровый туман, клубящийся в сфере из прочного стекла. Временами туман сгущался, становясь подобен сгустку крови, висящему в кровавой мгле.

— Я с радостью и гордостью принимаю ваш дар, — провозгласил хорошо поставленным голосом епископ. — Кровь Утера Несущего Свет Господень возвращается домой.

Стоявший в толпе прихожан Антрагэ знал, что последние слова епископа — откровенная ложь. Святой Утер погиб в окрестностях Водачче ещё в пору становления Энеанской империи, и товарищи по оружию собрали его кровь в сосуд, который передали настоятелю местной церкви, на месте которой через много лет возвели этот собор. Реликвия никогда не покидала Водачче, так что ни о каком возвращении речи быть не могло.

Очередная маленькая ложь для большой толпы.

Сидевший же на хорах Эшли де Соуза не мог оторвать жадного взгляда от багрового тумана, клубящегося внутри реликвии. Он не слышал голоса епископа, весь остальной мир для него перестал существовать, сосредоточившись в этой сфере из прозрачного стекла, не выпускающей клубы тумана.

Рисколом видел в них своё прошлое — то, которое старательно позабыл благодаря усилиям молчаливых и беспощадных монахов из дома скорби. Он видел арбалетные стрелы, пронзающие молодую женщину и ребёнка. Видел, как разбойники режут сопротивляющихся слуг. Видел и себя. Но не таким, каким помнил все годы, что прошли с тех пор, как он покинул дом скорби. И женщина с ребёнком были вовсе не его женой и сыном, чьих имён он никак не мог вспомнить. Теперь рисколом увидел всё ясно и чётко в клубящемся внутри стеклянной сферы багровом тумане.

Молодой, дерзкий и, главное, неоправданно самонадеянный Альварес де Генара, герцог Медина-Сидония был счастлив в браке. Его молодая супруга родила ему здорового сына — будущего наследника, отцовскую радость. И главную слабость. Именно поэтому, когда до графа Строззи дошли сведения, что герцог решил сменить сторону, присоединившись к партии грандов, что стало бы равно краху королевской власти, в Ла-Ханду — поместье герцога, куда тот увёз жену и наследника — отправили Эшли. Дело было несложное, но грязное. Прикончить семью Медина-Сидонии таким образом, чтобы все подозрения пали на соседа и давнего недруга герцога, одного из лидеров партии грандов — графа де Мельгара, сеньора Медина-де-Риосеко.

Поручив своим людям, не слишком хорошо замаскированным под разбойников с большой дороги, разделаться со слугами и немногочисленной охраной герцогини и наследника, Эшли взял в руки арбалет, чтобы прикончить женщину и ребёнка самому. Он никогда не доверял главную цель никому, как бы противно ни было.

Герцогиня и совсем ещё юный маркиз, которому в ту пору исполнилось пять лет, наслаждались хорошей погодой и трапезой прямо на открытом воздухе. Лучшего шанса и не придумать.

Эшли отправил в цель первую стрелу — и она пробила грудь женщине, заставляя рухнуть на расстеленное прямо на траве покрывало, где играл среди еды её сын. Вторая отправила к ангелам Господним юного маркиза. Перед смертью мать пыталась закрыть его своим телом, однако Эшли был достаточно опытным стрелком, чтобы застрелить мальчика, несмотря на все её усилия.

Следующая картина будет сниться рисколому в худших кошмарах. Летний день, жара ещё не набрала полную силу, но цикады уже поют, лёгкий ветерок колышет траву, одежду и волосы мертвецов у ног Эшли, кровь разливается среди перевёрнутых блюд с едой, пропитывает покрывало. Эти мгновения врезались в память рисколома навсегда — они стали причиной его безумия. Он забыл их благодаря усилиям молчаливых монахов из дома скорби. И именно эту картину он увидел — вспомнил со всей отчётливостью бреда — в багровом тумане реликвии Водачче.

Тишину, воцарившуюся в соборе на долгие удары сердца, пока епископ демонстрировал всем извлечённую из шкатулки реликвию, нарушили тяжёлые шаги и прозвучавший оглушительно не такой уж громкий перезвон доспехов. Рыцари Веры миновали расстояние, отделявшее их от кафедры, где стоял епископ. Возглавлявший их приор требовательно протянул закованную в латную перчатку руку к стеклянной сфере с клубящимся внутри багровым туманом.

В тот же миг Антрагэ, понимая, что сейчас начнётся, уронил правую ладонь на эфес шпаги. Граф де Кревкёр, стоявший рядом и понимавший ничуть не меньше, взялся за рукоять пистолета. Не отстал от них и торговый князь Альдиче Мондави, коротко кивнув слугам, чтобы, как только всё завертится, уводили его супругу из собора. Находившийся рядом с ними Легион достаточно пришёл в себя после общего молебна, чтобы также подготовиться к грядущей схватке.

Все взоры собравшихся в соборе были устремлены к кафедре, где приор рыцарей Веры обратился к епископу:

— Реликвия никогда не была вашей и не вернётся в Феррару! Именем Господа, которому служу, я требую отдать её мне.

— По какому праву?

Хорошо поставленный голос епископа звучал столь же уверенно, как и когда он читал молитву. Он был хорошим оратором, и вся сцена на миг показалась тем, кто за ней наблюдал, разыгранной по заранее подготовленному сценарию.

— По праву истинного слуги Господа!

Рамиро сделал ещё шаг вперёд, и пальцы его едва не коснулись стекла, заключавшего в себе багровый туман. Епископ тут же отдёрнул руку, и всем стало ясно, что сцена вовсе не запланирована заранее.

— Отдай реликвию, жирный боров! — выкрикнул Рамиро, ничуть не смущаясь святого места и толпы людей. — В тебе Веры не наберётся и на горчичное зерно, раз ты не ощутил, что храм сей осквернён нечистым!

Епископ отшатнулся при этих словах, сунув реликвию обратно в шкатулку. Однако Рамиро шагнул вперёд и поднялся на первую ступеньку кафедры. Латная перчатка сомкнулась на шкатулке, которую епископ сжимал двумя руками.

Воспользовавшись возникшим замешательством и тем, что остальные рыцари Веры также сделали пару шагов вперёд, Вилланова подошёл почти вплотную к дожу. Ваороне неотрывно следил за происходящим на кафедре и даже не повернул голову в сторону оказавшегося так близко к нему рыцаря Веры. Вилланова вынул из ножен на поясе длинный кинжал и левой рукой тронул за плечо дожа. Ваороне повернулся-таки, на лице его за считанные удары сердца сменилась целая гамма чувств. Сначала раздражение, потом удивление, после узнавание, и наконец то, чего ждал Вилланова — страх.

— Я же говорил, что найду тебя, — улыбнулся опальный торговый князь и всадил дожу кинжал в правый бок, метя в печень, — и нашей встречи ты уже не переживёшь.

Он ударил дожа ещё несколько раз. Ваороне не мог издать ни звука, кроме сдавленного сипения — Вилланова левой рукой сдавил ему горло. Мертвенная белизна растекалась по лицу дожа. Кровь из нескольких ран обильно лилась на пол. Ваороне содрогнулся в конвульсии и обмяк — и Вилланова так и не понял, умер тот от полученных ран или от ужаса.

— Довольно этой игры! — услышал Вилланова новый голос. — Тут успели прикончить вашего дожа, пока вы обменивались угрозами!

Опальный торговый князь, как и многие в соборе, завертел головой, отвлекаясь от столь приятного его сердцу зрелища, как подыхающий у его ног Ваороне, и увидел свободно шагающего через толпу человека в простом чёрном одеянии с кожаной тубой под мышкой. В этот момент человек отшвырнул её прочь и продолжил широким шагом идти по направлению к кафедре, где уже стояли приор и епископ.

— Неистовый приор рыцарей Веры, — голос человека в чёрном был полон сарказма, — боится размозжить голову этому фальшивому епископишке? Ты глянь на него, Рамиро! На его жирной роже написан грех симонии, чревоугодия и мужеложства! Да этот кабан же не пропускает ни единого смазливого служки. Мне не надо заглядывать в его жалкую душонку, чтоб увидеть эти грехи!

— Лишь Господь… — начал было епископ, но Рамиро перебил его.

— Этот человек прав, и ты, жалкий отягощённый грехами, не смеешь взывать к Господу. А теперь последний раз говорю тебе — отдай реликвию!

— Верно — отдай, — усмехнулся человек в чёрном, подходя прямо к вставшим плечом к плечу рыцарям Веры. — Может быть, уже закончим с этим фарсом — и прольётся кровь?

Рамиро не пришлось отдавать приказ своим людям — все рыцари, за исключением Виллановы, одновременно выхватили мечи и обрушились на человека в чёрном. Сам же приор по совету того же человека перешёл от слов к делу. Закованной в латную перчатку рукой он вырвал у скулящего от страха епископа шкатулку, куда тот успел спрятать реликвию. Вот только сойти с кафедры не смог.

Легион наконец показал — как он заслужил это имя. Стоило только рыцарям Веры броситься на него с обнажёнными мечами, он взмахнул плащом, обратившимся на краткий миг — не дольше удара сердца — чёрными крыльями, и из-под тёмной ткани в мир глянул Хаос изначальный. И тут же все те, кого за долгие годы связал Легион, кому проторил дорогу в полночь, осквернив собор, получили свободу.

Сотни бесов и демонов обрушились на рыцарей Веры и не только на них. Обезумевшие от гнева, терзавшего их в заточении, и боли, что причинял им пускай и осквернённый Легионом, но всё же полный Веры собор, они принялись крушить всё и всех без разбора. Зубы, когти, крылья, рога, копыта — всё было их оружием. Могучие демоны рубили людей кривыми зазубренными клинками, чья проклятая сталь пробовала кровь ангелов, проламывали черепа булавами, чьи навершия горели огнём Долины мук, хлестали многохвостыми плетьми, какие часто можно увидеть на фресках и витражах в храмах и церквях. В единый миг кафедральный собор Водачче обратился в Долину мук.

— Плечом к плечу! — выкрикнул привыкший командовать граф де Кревкёр.

Антрагэ и Мондави, чьи слуги успели вывести его супругу из собора, где воцарились хаос и паника, встали рядом с ним. Пистолеты Кревкёра выстрелили, повалив двух врагов — даже жуткие демоны Долины мук не устояли перед огнестрельным оружием. Ещё одного застрелил Антрагэ. Однако теперь у троих аристократов были только шпаги. Телохранители во главе с де Фуа пытались прорваться к ним, но стояли слишком далеко, им мешали паникующие, избиваемые демонами люди и чудовища Долины мук, жаждущие крови всякого, кого видели их пылающие диким огнём глаза.

Долго продержаться вместе аристократам не удалось. Здоровенный демон обрушил на них булаву, которую сжимал двумя руками. Все трое прыгнули в разные стороны. Антрагэ перекатился по полу, ничуть не смутившись тем, что тот залит кровью. Костюм Антрагэ и так был безвозвратно испорчен.

Антрагэ не собирался драться с этим чудовищем — теперь он понял, отчего предки в бою предпочитали боевые молоты и двуручные мечи. Его шпага и кинжал были для твари меньше чем зубочистками. Он бы и не заметил его уколов. Поэтому Антрагэ предпочёл убраться подальше от великана, скрывшись за колонной. Но там его поджидал мелкий бес, как будто соскочивший с фрески, украшавшей стену собора. Разинув полную острых зубов пасть, бес прыгнул на Антрагэ. Он оказался очень быстр, но Антрагэ обладал опытом и чутьём фехтовальщика, пережившего не один поединок. Барон лишь качнулся в сторону, не покидая своего укрытия, и бес пролетел мимо, впечатвшись в потемневший мрамор. Антрагэ не дал ему опомниться, всадив кинжал в спину. Бес задёргался и издох. Труп его начал быстро истаивать, исходя вонючим чёрным дымом.

Расслабляться Антрагэ было рано — гигантский демон как будто открыл охоту именно за ним. Булава выбила кусок мрамора в том месте, где только что стоял барон. Он каким-то чудом успел уклониться и со всех ног бросился к притвору. Не успел он пробежать и пяти шагов, как в разбитую скамью рядом с ним врезался огненный шар. Приплясывающий на месте демон напоминал обезьяну из джунглей Чёрного континента, каких привозили для зверинцев, вот только длинные, тонкие пальцы его сплетали маленькие огоньки в новый шар жаркого пламени. Вместо того чтобы уклоняться от второго броска, Антрагэ кинулся на демона. Тот отпрыгнул в сторону и швырнул-таки в барона огненный шар, правда, меньших размеров. Антрагэ сразу видел, что жуткий снаряд летит мимо, и даже не дёрнулся, когда тот ударил в пол в считанных дюймах от его ног. Демон попытался разорвать дистанцию, длинные пальцы его так и плясали, собирая искры в третий огненный жар, но Антрагэ не дал твари завершить свою работу. Шпага пронзила грудь монстра, выйдя из спины на добрых пару дюймов. Проткнуть демона оказалось куда проще, чем человека, словно внутри того не было ни органов, ни даже мышц. Тварь из Долины мук повалилась ничком, и от её тела повалил знакомый уже Антрагэ чёрный дым.

В притворе, куда сумел добраться барон, пол устилали трупы. Здесь явно была чудовищная давка, обезумевшие от страха люди, потерявшие всякое человеческое обличье, пытались вырваться из собора. Многим — чаще женщинам и детям — это стоило жизней. Именно поэтому Антрагэ, Кревкёр и Мондави остались в центре, предпочтя схватку с ордой демонов, а не поддались панике. В толпе, где не пошевелить ни рукой, ни ногой, от оружия и умения обращаться с ним толку нет. Человека просто несёт её поток, и стоит ему оступиться, упасть, и он — покойник. Десятки ног затопчут его в считанные удары сердца, не дав возможности подняться. Паникующие люди глухи к мольбам других, даже если те выкрикивают их прямо в уши.

Теперь же большинство вырвалось на улицу, и Антрагэ мог свободно миновать притвор, стараясь не глядеть под ноги.

Он пробежал через него, оглянувшись лишь раз. В алтарной части сошлись в схватке рыцари Веры и Легион, обратившийся в чёрного монстра, казалось, пожирающего свет вокруг себя. Разглядеть его из-за клубящейся вокруг него тьмы толком не получалось, да и не горел Антрагэ желанием делать это. Он выбежал из собора, однако площадь перед ним представляла собой столь же страшную картину. Демоны и бесы не желали засиживаться внутри — само место, пускай и осквернённое, причиняло им боль, и, вырвавшись на улицу, продолжили творить бесчинства. Здесь им противостояли стражи, которых было предостаточно, и демоны получили серьёзный отпор. Алебарды куда более внушительное оружие, нежели шпага и пистолет, и даже самые крупные из чудовищных порождений Долины мук, были вынуждены считаться с ним.

— Господин! — услышал Антрагэ знакомый голос. К нему спешил потерявший шляпу де Фуа. Дублет фианца был порван в паре мест, однако крови на нём видно не было. За предводителем спешили остальные телохранители. — Скорее, за нами! Надо убираться отсюда.

Как будто Антрагэ без его советов не знал, что делать. Однако сотрясать воздух без толку барон не стал, вместо этого поспешив вслед за телохранителями. Де Фуа повёл их вовсе не к той улице, где они оставили кареты. Сейчас там шёл самый жаркий бой. Фианец разумно выбрал более короткий путь с площади. Вот только короткий вовсе не означал простой.

Бесы, демоны, обезумевшие от паники люди — через них отряду пришлось пробиваться, часто идя напролом. Антрагэ потерял счёт убитым тварям — никогда не бывший на войне, однако переживший ночь на святого Нафанаила, он и подумать не мог, что когда-нибудь снова окажется среди подобного кошмара. Да ещё и при свете дня.

Какая-то женщина повисла на нём, расцарапывая обломанными ногтями одежду барона. Антрагэ попытался стряхнуть её, но безуспешно — ужас придал обезумевшей женщине сил сопротивляться. Он мог бы всадить в неё кинжал, который сжимал в левой руке, однако не стал делать этого. Испытывая жуткую неловкость от того, что приходится бить женщину, Антрагэ врезал ей эфесом шпаги по голове. Женщина отпустила его и повалилась на землю. Барону было невероятно стыдно, однако он проглотил комок в горле и поспешил дальше, не помогая распростёршейся на мостовой женщине. Обезьяноподобный демон, усевшийся на выступе, будто ожившая горгулья, попытался швырнуть в них огненный шар, но де Фуа опередил его. Фианец успел на ходу зарядить пистолет и метким выстрелом разнёс голову твари. Следующий враг оказался куда опаснее.

Длинная многохвостая плеть врезалась в землю на том месте, где были Антрагэ и де Фуа. Второй удар её последовал в следующее мгновение — и один из телохранителей не успел уклониться. Хвосты плети разорвали дублет на его груди, но лишь беспомощно скользнули по звеньям кольчуги, которую фианец предусмотрительно поддел под него.

Не горбись демон, что встал на пути отряда, был бы, наверное, футов девять с лишним ростом, всё тело его бугрилось мускулами, а чёрные копыта разбивали камни мостовой. Он крутанул плетью, дважды ударив слева и справа от Антрагэ, вынудив того отделиться от телохранителей. Третий взмах обрушился на барона, и Антрагэ уже не успевал от него уклониться. Всё, что он мог сделать, это подставить под удар левую руку, закрывая ею плечо. Хвосты плети обвились вокруг его предплечья, причинив боль, однако Антрагэ выкинул её из головы. Сейчас счёт шёл на мгновения, куда быстрее ударов сердца, и ему надо действовать, а не страдать. Он перехватил кинжал клинком вниз и дёрнул предплечьем, наматывая хвосты поплотнее. Под разорванной тканью скрывался прочный кожаный наруч, укреплённый полосками стали. Демон со всей чудовищной силой дёрнул оружие на себя, и Антрагэ воспользовался мощью самой твари против неё. Он буквально пролетел расстояние, разделявшее их, а приземлившись, провернулся в ловком пируэте, вскидывая шпагу. Череп демона, даже столь могучего, ничем не отличался от черепа человека или животного, место над надбровной дугой у него было самым слабым. Отличный клинок генарской стали пробил толстую кость и вошёл в мозг — это прикончило демона, рухнувшего к ногам Антрагэ.

Барон освободил оружие, упершись ногой в рогатую голову твари, и только тут понял, что вокруг него нет телохранителей. Зато со всех сторон подступают бесы и демоны, стремящиеся не то отомстить за своего сородича, не то просто прикончить наглеца. Антрагэ понял, что смертный час его наступит через считанные удары сердца. Он вскинул шпагу в шутовском салюте подступающим тварям и встал в позицию. Если уж умирать, то Шарль де Бальзак барон д’Антрагэ прикончит не одного и не двух монстров.

В центре собора, на глазах у перепуганного до смерти епископа и обезумевшего рисколома, Легион дрался с рыцарями Веры, возглавляемыми самим неистовым приором. Легион давно сбросил человечье обличье, представ в подлинном своём виде, в котором ходил вокруг собора в полночь. Увидев его, епископ обмочил подштанники и так плотно зажмурился, что больше никогда, до конца дней своих, не открывал глаз. Он прослыл за это подвижником и аскетом, принесшим зрение во славу Господа, и через полгода после смерти был канонизирован, несмотря на все усилия укрепителя Веры. Эшли же смотрел с хоров за битвой, не понимая, на каком вообще свете он находится и не угодил ли нечаянно прямиком в Долину мук, или же он всё ещё лежит привязанный к койке в доме скорби, а всё, что видит сейчас, не более чем плод его больного воображения. И несколько синяков на руке — последствий того, что он сам себя щипал, вовсе не были для него доказательством обратного.

Пылающие огнём Веры клинки рыцарей обрушивались на Легиона, рассеивая изначальную тьму Хаоса, ставшую ему щитом. Он отпустил многих скованных бесов и демонов, однако самых сильных слуг Баала держал крепко связанными и черпал их силу полной мерой. Облака тьмы окутывали рыцарей, и в них горел огонь лишь неистового приора. Только Рамиро да Коста был столь силён в своей Вере, что мог рассеять эту тьму.

Рыцари, как и Легион, изменились во многом благодаря святости места, даже осквернённого Легионом. Доспехи сверкали раскалённым золотом, мечи полыхали пламенем Веры, шлемы полностью скрывали лица, беспрестанно шепчущие молитвы. Рамиро да Коста молился в голос, буквально скандируя слова, обрушивающиеся на Легиона не хуже стали.

Но не его Легион выбрал своей целью — сначала он решил избавиться от более слабых рыцарей. На одного обрушился чёрный молот отпущенной на волю силы демона, буквально расплющивший золотые доспехи, из-под которых потекла кровь. Одновременно в другого влились сотни и сотни чёрных дымков — увлёкшийся размахиванием своей железякой рыцарь даже не заметил угрозы. Не замечал он её до тех пор, пока невесомый, неощутимый дымок вдруг не обернулся прочными шипами, расцветшими внутри его доспеха. Слова молитвы застыли на устах рыцаря, когда он захлебнулся кровью, а изо рта его вышел длинный чёрный шип силы Легиона.

Один за другим умирали верные рыцари, сопровождавшие Рамиро. Однако они всегда знали, что ждёт их смерть в бою против зла, и были лишь рады отдать свои жизни, лишь ослабить чудовищного врага. Сам же приор пока чудом избегал урона — все атаки Легиона лишь соскальзывали по его броне. Вот только не прошло и полусотни ударов сердца, как он остался с чудовищем один на один. Иной на его месте поник бы духом, попытался вступить в переговоры, выторговать себе жизнь. Но только не Рамиро да Коста. Неистовый приор обрушил на врага всю силу своего гнева, теперь питавшего ничуть не меньше, нежели Вера в Господа.

Огонь и тьма Хаоса изначального хлестали друг друга. Легион бил Рамиро тяжкими молотами, бичевал плетьми, вонзал в его золотую броню клинки. Но не мог превозмочь силу его Веры — пламенный клинок всё сильнее жёг самую сущность Легиона, уничтожая её. Под ударами меча истаял чёрный плащ, обнажая могучую, изломанную, нереальную фигуру, как будто всем видом своим нарушающую законы Господни. Но тем злее отбивался Легион — в нём клокотала мощь уничтожаемых Верой Рамиро демонов. Дети Баала, скованные Легионом, не желали умирать вместе с ним и делились своей силой охотно. Молоты, плети, клинки, дым, чёрное пламя — всё пускал в ход Легион. И раскалённый доспех Рамиро дал трещину не потому, что Вера его была слаба, но потому, что совокупная мощь скованных Легионом демонов превосходила её.

Скандируя слова молитв, приор ринулся в новую атаку. Его раскалённый гневом и Верой клинок обрушился на Легиона. Тот вовремя подставил щит, сотканный из тьмы, но удар по нему заставил демонов, скованных в душе Легиона, закричать от боли. Ему и самому пришлось туго, но он привык и не к таким страданиям. Рамиро поднял меч для нового удара, не раздумывая о защите, полагаясь на свои золотые доспехи. И в тот же миг пальцы левой руки Легиона обратились в пять длинных чёрных стилетов. Стремительно удлинившись, они вонзились в крошечные трещинки в броне неистового приора. С треском броня Веры Рамиро поддалась их разрушающей силе, и тьма вошла в его тело. В самую его душу.

Рамиро да Коста рухнул на колено, по доспехам его обильно текла кровь. Легион не преминул воспользоваться его слабостью и обрушил на него новый чёрный молот чистой силы Хаоса изначального. Рамиро успел подставить меч, однако сила удара была такова, что оружие вылетело из его руки, зазвенев по мрамору пола. Легион расхохотался и обрушил на Рамиро новый удар. Приор в тот момент как раз пытался подняться, но молот Хаоса поверг его обратно.

Легион, напрягши все силы, что были у него, поднял Рамиро в воздух — пальцы-стилеты его левой руки всё ещё прочно сидели в теле и душе приора, разъедая их подобно алхимической кислоте. Легион протянул правую руку и снял с пояса Рамиро шкатулку с реликвией Водачче, которую тот повесил туда, как только началось сражение.

— Знал, что ты не отдашь её без боя, — произнёс Легион сотней голосов. — Вы не разочаровали меня — бой бы хорош. И поэтому ты умрёшь быстро.

Шкатулка слоновой кости приковала к себе взгляд Эшли. Она была самым чистым и светлым, что он видел в своей жизни. Она никак не должна была достаться чудовищу. Рисколом видел, как чёрный монстр поднял с пола поверженного приора рыцарей Веры, и снял шкатулку с его пояса. Поддавшись неясному желанию, возникшему в его воспалённом мозгу, которое не смог объяснить самому себе, Эшли вскинул заряженный арбалет и выстрелил.

Стрелял рисколом без промаха, и стрела врезалась в шкатулку, которую сжимал в чёрных пальцах изменившийся Легион. Он не ожидал ничего подобного и выпустил её. Шкатулка упала на пол и заскользила по залитому кровью рыцарей Веры полу. Взвыв от досады, Легион отшвырнул прочь Рамиро — приор перестал быть ему интересен. Легион бросился вслед за шкатулкой, но та будто намеренно скользила всё дальше — прочь от него. Это уже нельзя было объяснить силой удара стрелы, однако Легиона сейчас не интересовали объяснения. Цель была близка, и он не должен её так глупо упустить.

Он так сосредоточился на шкатулке, что словно перестал видеть что-либо, кроме неё. И лишь когда она стукнулась о мысок чужого сапога, понял, что в соборе есть ещё кто-то. Увидев его, Легион невольно отшатнулся. Он много кого ожидал увидеть — от простого глупца, пытающегося бросить ему вызов, полагаясь на глупые россказни о чистом сердце и холодной стали, до полноценного баалоборца в алой рясе и с пылающим символом Веры на груди. Вот только обладатель роскошных чёрных сапог из тонкой кожи, чуть подпорченных морской солью, был одинаково далёк как от первого, так и от второго.

В притворе собора, окружённый шестью могучими демонами, стоял никто иной, как Рауль Рейс. По мановению его руки шкатулка взмыла в воздух и будто бы сама собой упала ему прямо в подставленную ладонь. Рейс любил такие жесты и рисовку — если было перед кем рисоваться.

— Спасибо тебе, обуздатель, — скривил губы в ухмылке Рейс. — Даже не думал, что кто-то из вас может оказаться настолько любезен.

Следовать за Рейсом через город, объятый паникой из-за битвы в порту и чего-то ещё, что творилось в центре на соборной площади, оказалось достаточно просто. Он не оставлял больше опасных сюрпризов, вроде тех одержимых, которых Кастельянос и Маро прикончили в самом начале пути, и им обоим показалось, что они угодили в легендарный глаз бури. Место в общем хаосе, где царило удивительное спокойствие и почти безмятежность. Людей на улицах не было, а дома, мимо которых шли валендиец с салентинцем, встречали их закрытыми дверьми и ставнями на окнах. Оба, конечно, замечали, как в щели меж ставен на них глядят любопытные глаза. Обыватели, наверное, гадали, кто же такие эти смельчаки, что не боятся сейчас ходить по улицам, ставшим такими опасными. Непонятно почему опасными, но бьющий в порту и на соборной колокольне набат заставил жителей города попрятаться по домам, отчаянно радуясь, что они не поддались всеобщему порыву и не отправились к кафедральному собору. Уж там-то творится, верно, нечто совсем ужасное — ведь к соборной площади то и дело пробегали отряды стражи и городского гарнизона, громко топоча сапогами.

Идти следом за ними было по крайней мере безрассудством. Однако Кастельянос и Маро шли — оба хотели понять, что происходит в городе. Обоим было очевидно, что никакого десанта, кроме как с кораблей морских псов, не будет, а значит, в порту делать нечего. Надо как-то выбираться из города по суше, а для этого волей-неволей придётся миновать соборную площадь. Водачче, как и все города в Святых землях, был выстроен так, что собор был центром его, подобно ступице колеса, откуда, как спицы, расходились главные улицы города. Конечно, можно свернуть с них в лабиринт улочек, переулков и тупиков, вот только ни Кастельянос, ни Маро не знали Водачче настолько хорошо, чтобы, пройдя по ним, выйти к любым воротам, а вот заблудиться могли запросто. Поэтому они продолжали следовать за Рейсом, который, сам того не зная, вывел их из горящего порта. Хотя знай они, что встретят на соборной площади, предпочли бы поблуждать по лабиринту переулков и тупиков, рискуя заблудиться.

Улицы Водачче были пусты, и чтобы Рейс не заметил их, Кастельянос и Маро шли за ним на приличном расстоянии. На самом деле они давно уже потеряли его, просто шагая по проспекту в сторону соборной площади, ведь выбора у них, по сути, и не осталось. Ближе к площади дома опустели, и оба понимали почему — от кафедрального собора раздавались не только тревожные удары набата, но и куда более неприятные звуки. Опытный в таких делах Кастельянос сразу понял, что там творится Баал знает что, причём в прямом смысле. Мушкеты палили густо, пороха и пуль не жалели, но бывшего солдата, прошедшего горнило не одной битвы в ледяной грязи безбожной Виисты, пугали вовсе не частота и беспорядочность залпов. Он слышал звуки, которые снились ему в кошмарах после той кампании, рёв демонов, призванных еретиками из Долины мук, и крики людей, умирающих от их когтей и зубов.

Кастельянос даже остановился, не решаясь сделать следующий шаг. Он не хотел возвращаться в то кошмарное прошлое, которое отринул навсегда, забросив подальше вместе со всеми бумагами о просроченном жаловании и положенном вспомоществовании. Бывший солдат сломался именно там — в безбожной Виисте, где самой лучшей в Святых землях пехоте пришлось драться не просто с людьми, но с порождениями Долины мук, слугами самого Баала, чего не случалось с легендарных времён Войны Огня и Праха.

— Сдрейфил? — обнажил в привычной усмешке белые зубы Маро. Он тоже слышал жуткие звуки, доносящиеся с площади, однако вряд ли понимал, что они означают. Салентинец никогда не стоял в ледяной грязи Виисты, глядя, как вражеские ряды ломаются и оттуда первыми, опережая даже хилую кавалерию еретиков, несутся чудовищные твари, вызванные прямиком из Долины мук.

— Не пытайся взять меня «на слабо», — парировал Кастельянос. — Я не спешу в Долину мук, а там, — он ткнул пальцем в сторону площади, — прямая дорога туда.

— Меня там заждались уже, — хохотнул Маро, — но не скажу, что я сам спешу навстречу мукам. Да только есть ли у нас выбор, дружище? Блуждать по незнакомому городу? Я предпочту ту опасность, с которой могу справиться при помощи стали и свинца.

Кастельянос смерил его взглядом, однако спорить не стал. Он мог бы и сам попытать счастья в переулках, однако это было бы трусостью, что отлично понимал бывший солдат. Сдрейфить, да ещё и на глазах у этого наглого салентинца — вот уж этого-то знаменитая валендийская честь ему бы точно не позволила. Он сделал Маро приглашающий жест и зашагал рядом с ним.

Когда они вышли на площадь, то пришёл черёд салентинца замереть, подумав о том, а правильный ли выбор он сделал. Не пройдя горнило войны с Виистой, он не был готов к тому, что творилось сейчас на соборной площади. Десятки демонов и бесов всех мастей дрались с солдатами городского гарнизона и стражей. И несмотря на то, что шпагам, алебардам и мушкетам монстры могли противопоставить лишь когти, зубы, да и изредка грубое оружие, они всё равно брали верх. Громадные чудовища размером с дом вламывались в ряды солдат, от их прочных шкур отскакивали тяжёлые лезвия алебард, а пули были им не опаснее гороха. Чудовища меньшего размера кидались людям в ноги, вырывая куски окровавленной плоти. Иные же разлетались облаками чёрного дыма, вливаясь в глаза, уши, ноздри какого-нибудь неудачливого солдата, и тот, одержимый демоном, кидался на своих же товарищей, нарушая строй.

Но самым страшным было не это. Не все демоны исступлённо дрались с солдатами гарнизона и стражей, вынужденными в прямом смысле штурмовать соборную площадь, ведь та оказалась полностью под контролем порождений Долины мук. Некоторые твари устроили себе пир среди останков людей и обезумевших прихожан, заполнявших площадь и собор. Никогда прежде Маро не видел, как монстры едят людей, вырывая лапами куски окровавленной плоти из их тел. И далеко не всегда это были трупы — многие из поедаемых демонами были живы и оглашали округу воплями боли и ужаса, слышными даже через шум боя.

Именно поэтому человека, в одиночку дающего отпор наседающим со всех сторон демонам, заметил Кастельянос. Во время Виистанской кампании он навидался и много чего, а потому зрелище демонов, поедающих плоть людей и разрывающих их на куски, не шокировало его. Он хотел убежать от этого, покинув армию, но сейчас знал, куда шёл и что его ждёт на площади.

Кастельянос тронул за плечо спутника, привлекая его внимание.

— Думаю, вон тот парень стоит наших усилий, как считаешь?

Он указал на отбивающегося от демонов фехтовальщика, которого прижали к стене собора.

— Ты, — Маро сглотнул, чтобы совладать с голосом, — ты хочешь, помочь ему?

— Почему нет, — пожал плечами Кастельянос. — Нам придётся прорываться, а лезть туда, где демоны дерутся с солдатами — глупо.

Оба понимали, что соваться туда равносильно самоубийству. Мало того, что демонов там куда больше и они намного злее, так ещё и люди запросто могут прикончить, не разобравшись.

— В три шпаги нам проще будет вырваться с площади.

Маро кивнул в ответ, и они с Кастельяносом ступили на площадь. Маро показалось, что к ним тут же обернулись все демоны, что не были заняты дракой с солдатами. Но отступать было поздно — тем более что именно он предложил идти дальше, а не пытать счастья в переулках. Показать себя трусом, готовым при виде опасности изменить мнение, салентинец точно не хотел. Так что придётся постоять за свою гордость со шпагой в руке.

Антрагэ дрался, будто демон, хотя это, наверное, довольно странное сравнение. Ведь он дрался с демонами. Барон прибегал ко всем уловкам, какие только знал, и никогда, со времён ночи на святого Нафанаила, он не сражался столь грязно. Но ведь его враги были демонами, и понятия чести к ним неприменимы в принципе. Антрагэ постоянно двигался, помня, что праздные первыми отправятся в Долину мук. Он делал вид, что его прижали к стене собора, чтобы прикрыть спину, но стоило только демонам ринуться на него, как тут же атаковал их сам. Он вертелся среди них, словно в диковинном танце вроде валендийской тарантеллы, когда остановиться значило умереть.

На счастье Антрагэ им больше не интересовались здоровенные демоны, а от тех, кто размером с человека или поменьше, он пока отбивался. Монстры просто пытались взять его числом, при этом часто толкались, мешали друг другу и легко попадались на все уловки, даже самые простые, на какие не купился бы и зелёный юнец, хотя бы месяц помахавший шпагой. Вот только самый опасный из врагов всё ближе подбирался к Антрагэ. Усталость сковывала его члены, оружие в руках наливалось свинцом, каждый выпад был медленнее и менее точен, нежели предыдущий, каждый рывок стоил больших усилий, каждое движение отдавалось вспышками боли в протестующих мышцах. Даже в ночь на святого Нафанаила, даже в Турнельском парке, когда они с графом де Келюсом остались один на один — уставшие до изнеможения, поддерживаемые лишь взаимной ненавистью, — даже в королевском дворце, когда он сражался с атлетом Ла Шатеньре, ему не было так тяжело. Демоны не давали ни секунды передышки, Антрагэ никогда не сражался в столь бешеном ритме, да ещё и столько времени без возможности опустить шпагу и кинжал и перевести дух хотя бы на мгновение.

Антрагэ понимал, что долго не протянет. Одна ошибка — и он покойник. Но он не допустил ни единой — слишком хорошим фехтовальщиком был. Его подвело тело — он просто достиг предела прочности. Идеально проведённый пируэт закончился тем, что левая нога подвернулась, и Антрагэ покатился по залитой кровью мостовой. Он тут же вскочил на ноги, отразив атаку двух демонов, попытавшихся воспользоваться его слабостью. Первого пронзил шпагой, даже не успев подняться. Он просто вскинул оружие, чтобы защититься, и слишком резвый демон просто насадил себя на клинок. Вскочив на ноги, Антрагэ рывком освободил оружие, чтобы отбить им когти второго. Быстрым движением он буквально заплёл руки демона круговым батманом и тут же пнул тварь в бедро, отправляя на мостовую. Порождение Долины мук вскочило в следующий миг, но тем помешало своим же собратьям добраться до Антрагэ.

Барон разорвал дистанцию, отступив к стене собора, но монстры, конечно же, не дали ему перевести дух, бросившись следом. Антрагэ заскочил на основание колонны, прикрывшей ему спину, парировал удары когтей подбежавших демонов, кинжалом отмахнулся от прыгнувшего на него беса и, не став задерживаться на одном месте, просто шагнул на плечи могучего чудовища, оказавшегося ближе всего к нему. С него Антрагэ тут же соскочил на землю, прежде чем неуклюжий монстр успел развернуться, дважды ткнул его кинжалом в спину. Здесь удача отвернулась от барона — клинок кинжала угодил в особенно прочное ребро демона и с неприятным хрустом сломался. Демон же, казалось, не заметивший этих ударов, обернулся к Антрагэ и разинул громадную, вонючую, полную длинных клыков пасть в жутком рёве. Антрагэ воспользовался этим, всадив шпагу ему прямо в пасть — клинок пробил нёбо и погрузился в мозг чудовища или что там у них наполняет череп. А после удача окончательно отвернулась от барона. Умирающий, а может быть, уже и мёртвый демон рефлекторно сомкнул челюсти, и в руке Антрагэ остались жалкие десять дюймов стали.

Вот теперь Антрагэ понял, что обречён — ему даже показалось, что чудовища вокруг него разразились жутким хохотом, предвкушая расправу над крепким орешком.

Антрагэ развернулся лицом к не спешащим теперь демонам и снова отсалютовал им, на сей раз обломком шпаги. Он привык смотреть смерти в глаза, и, раз уж обречён, то не стоит показывать врагам спину.

Откуда появились те двое, кто стали его спасителями, Антрагэ так и не понял. Просто в какой-то момент пара демонов, уже почти добравшихся до барона, рухнула на мостовую, обильно поливая её кровью из глубоких колотых ран. Через тела монстров переступили двое непохожих друг на друга человека. Роднил их, наверное, только высокий рост и принадлежность к опасной профессии, связанной с отменным владением холодным оружием.

— Благодарю вас за спасение, — быстро поклонился им Антрагэ. — Вы очутились здесь как нельзя более своевременно.

— Всегда рады помочь человеку, который, как и мы сами, оказался в Долине мук, — оскалился один из них — смуглый брюнет, предпочитающий одежду чёрного цвета. В голосе его ясно звучали саркастические нотки. — Запасной шпаги для вас мы, увы, не прихватили.

— Есть только вот, — протянул Антрагэ кинжал-сарк с закрытой гардой его спутник.

Барон сразу обратился к спасителям на салентинском, и фехтовальщик в чёрном ответил ему вполне чисто, второй же говорил с сильным валендийским акцентом и явно старался строить фразы покороче. Однако подарок его Антрагэ оценил — оружие было простым, но удобным, хоть и предназначалось для левой руки, но и в правой сидело как влитое. Сразу видно, его обладатель привык не только к честным схваткам со шпагой и кинжалом, но и к таким делам, где короткий клинок лучше держать в основной руке.

— Если вы наговорились, — сарказма в голосе салентинца только прибавилось, — то у нас тут толпа демонов, которые вряд ли сами собой отправятся обратно в Долину мук.

И словно в ответ на его слова из дверей собора вылетела чёрная фигура, а следом ударил настоящий поток золотистого пламени. В ушах у всех людей, кто находился в тот миг на площади, запели ангельские хоры, зазвенели малиновым звоном колокола, заглушая не перестававший бить набат. Пламя уничтожило всех демонов, что попали в него — останки их быстро развеялись чёрной пылью по ветру. Лишь тёмная фигура, что первой вылетела из собора, уцелела в этом смертоносном потоке огня.

Как только пламя угасло, из дверей собора вышла вторая фигура — и все, кто был в тот момент на площади, почувствовали себя вернувшимися в дни Войны Огня и Праха. Потому что ни разу с тех пор ангелы Господни не ступали по земле.

Рейс взмахнул рукой, и шестеро служащих ему демонов ринулись на Легиона. К третьему шагу они отбросили людские личины, скинув их, будто змеи старую шкуру, и обрушились на виистанца неистовым вихрем когтей и клыков. Легион же, наоборот, снова принял человеческий вид, он отлично знал, что противопоставить этим могучим порождениям Долины мук. Как бы ни сильны были демоны, служившие тому, кто скрывался под личиной капитана Рауля Рейса, но воля обуздателя, заслужившего имя Легион, была сильнее. Он вскинул руки, и с пальцев его сорвались чёрные цепи, опутавшие несущихся к нему демонов. Цепи сковали их по рукам и ногам, опутали могучие крылья, ломая зубы, захлестнули разинутые в вопле ярости пасти. Легион рванул руки на себя, и цепи потянули демонов к нему. Плащ виистанца снова распахнулся, сквозь подкладку его проглянул сам Хаос изначальный. Легион дёрнул снова — теперь демоны пытались вырваться, но Легион был сильнее. Не прошло и десятка ударов сердца, как все шестеро оказались под плащом у Легиона и сгинули в Хаосе изначальном, которым тот умел столь ловко манипулировать.

— Теперь пришёл твой черёд! — выкрикнул Легион. Поглотив шестерых могучих демонов, он и сам стал куда сильнее. Пускай новые жертвы ещё не улеглись и на то, чтобы обуздать их окончательно, уйдёт немало времени, но уже прямо сейчас он мог тянуть из них силу напрямую, а больше и не нужно для нового обуздания.

Рейс попытался уклониться от чёрных цепей, но те, подобно змеям, извернулись в воздухе и опутали его. Скованный ими, будто кандальник, Рейс попытался освободиться, разорвал несколько, однако оставшиеся держали его крепко. Легион тянул цепи, растущие из его пальцев, на себя, не обращая внимания на капающую на пол кровь из ран, оставшихся на месте оборванных Рейсом цепей. Каблуки рейсовых сапог скребли по залитому кровью мрамору соборного пола, он упирался, но без толку — Легион черпал силу у только что скованных демонов, а уж её-то у них хватало. Плащ Легиона снова распахнулся, являя Рейсу, чьё лицо перекосило от ужаса, Хаос изначальный, а в следующий миг Рейс оказался поглощён им.

Легион повертел в пальцах шкатулку слоновой кости, неведомо как снова оказавшуюся в его руках. Тонкие губы его растянулись в неприятной улыбке, однако веселье его не продлилось долго. Вся фигура Легиона пошла рябью, он закричал от невероятной боли, разрывавшей ему душу, саму его суть, делавшую из обычного человека могучим обуздателем. Тело Легиона начало раздуваться, словно его изнутри распирало нечто большее, нежели он мог вместить. Он содрогнулся в мучительной конвульсии, из глаз, рта, носа хлынула кровь. Легиона приподняло над полом на полдюйма, он повис в воздухе, а удар сердца спустя взорвался, словно начинённый порохом. То, что распирало его изнутри, вырвалось на свободу.

Щегольские сапоги Рауля Рейса ничуть не пострадали. Их каблуки щёлкнули по мраморному полу собора. Он переступил через останки Легиона, заставив лежавшую тут же шкатулку с реликвией Водачче прыгнуть ему в руку. Рейс спрятал её за пазуху и направился к выходу из собора. Его дела здесь были закончены, и он пока даже не знал, что будет делать с новыми силами, что дарует ему артефакт, лежащий у него в кармане. Одно он для себя решил точно — к карьере пирата он уже точно не вернётся, хватило ему кораблей, плаваний, бортовых залпов и абордажей. Поря заняться более серьёзными делами.

Он сделал лишь несколько шагов к выходу, когда за спиной его раздался скрип и звон доспехов, на которые он сначала даже не обратил внимания.

— Стой! — воскликнул ясный и твёрдый, хотя и полный боли одновременно голос. — Ты не выйдешь отсюда со святой реликвией!

Рейс обернулся, уже зная, что увидит, однако зрелищем он был, откровенно говоря, поражён. От Артура Квайра он знал о том, что в Водачче прибыл приор рыцарей Веры, однако то, как изменился Рамиро да Коста, наводило Рейса на весьма неприятные мысли. Выглядел приор не лучшим образом, стоял на коленях, прижимая левую руку к пропоротому когтями Легиона боку, меж пальцев его струилась кровь. Капая на пол, кровь Рамиро шипела и исходила белым паром, словно кипела у него в жилах. Правой рукой держась за эфес меча, Рамиро опирался его клинком на пол, лишь так он сумел подняться. Доспехи его странным образом изменились, став более архаичными, какие рыцари Веры носили во времена падения Энеанской империи. Символ Веры, выгравированный на нагруднике, сверкал золотым пламенем. Но самым неприятным для Рейса было то, что за спиной Рамиро распустились крылья, сотканные из чистого пламени. Рейсу, а точнее тому, кто жил под этой личиной, не доводилось видеть таких с очень давних времён. С самой Войны Огня и Праха.

Рискуя снова рухнуть на пол, Рамиро вскинул правую руку, и с клинка его меча на Рейса обрушился поток сверкающего золотом пламени. Он буквально смёл Рейса, заставив того покатиться по полу собора, завывая от боли. Пламя срывало личину с Рейса, обнажая его истинную сущность — демона столь сильного, что один из Легионов не сумел обуздать его. Поток огня выволок Рейса, изменившегося настолько, что никто бы не признал в нём человека, из храма. Однако пламя было столь сильно, что не остановилось на этом. Поток его вырвался из дверей собора, обрушившись на демонов, беснующихся на площади.

Рейс поднялся на ноги, ожидая появления врага. Он знал, что Рамиро уже полностью исцелился и готов к бою. И эта схватка станет куда труднее предыдущей, когда Рейс легко обвёл вокруг пальца Легиона. Тот оказался таким же напыщенным, самоуверенным кретином, считавшим, что может справиться с кем угодно, как и большинство обуздателей. В новом бою Рейсу понадобится вся его мощь, помноженная на силу артефакта, выглядевшего как боевой серп. Пользоваться реликвией Водачче Рейс бы не рискнул — он лишь в самых общих чертах представлял себе, что она такое, и не знал, как использовать её, чтобы не уничтожить себя самого и весь город в придачу.

Рейс менялся, обрастая чёрной бронёй, за спиной его простёрся плащ, словно сотканный из густого дыма и искр. Боевой серп также претерпел изменения, став в руках Рейса двусторонней косой на длинной рукоятке. Поднявшись на ноги, Рейс взмахнул оружием, привычным ему ещё со времён Войны Огня и Праха, когда он крошил таким и людей, и слуг проклятых некромантов. Теперь он был готов к схватке с переродившимся Рамиро да Костой — и неистовый приор рыцарей Веры не заставил себя ждать.

Никто бы не узнал в изменившихся демоне и ангеле, что схватились на площади перед собором, прежних Рамиро да Косту и Рауля Рейса. Рыцарь в раскалённых золотых доспехах с крыльями, сотканными из чистого пламени за спиной, обрушился на воина в чёрных доспехах и плаще из жирного дыма и ярких искр. Такой дым поднимается над сгоревшими сёлами и городами, когда, кроме домов, горят ещё и люди. Воин в чёрном отбивался двусторонней косой, орудуя ею со смертоносной стремительностью. Однако рыцарь в золотом двигался ничуть не медленнее и бил не слабее. Клинки встречались, вспыхивая пламенем, от которого у смертных, наблюдавших за схваткой и демоном послабее, начинала кровь течь из глаз. Всякий раз сталь клинков в месте столкновения раскалялась докрасна, словно их опускали в жаркое горнило.

На стремительные взмахи двусторонней косы золотой рыцарь с пламенными крыльями за спиной отвечал могучими ударами меча. Два клинка косы воина в чёрном со свистом рассекали воздух, движения его были почти незаметны человеческому глазу, однако золотой рыцарь легко парировал их — ни разу вражеское лезвие даже не чиркнуло по его доспеху. Но и сам он не сумел достать врага — воин в чёрной броне неизменно уклонялся от всех его контратак.

Они стоили друг друга, и всякий опытный боец, глянув на них, понимал, что исход этого боя решит случай. Вряд ли сущности столь могучие, как те, кто сошёлся сейчас на площади перед собором, могут выдохнуться, а вот от случайностей не застрахован никто.

Но вовсе не случайность решила исход этого противостояния, а кровоточащая прореха в броне золотого рыцаря. Оттуда, куда ударил Рамиро когтями Легион, по доспеху его продолжала стекать кровь, а по раскалённому докрасна золоту змеились трещины. Маленькие, но такие, каких хватило, чтобы пробить его, к примеру, клинком косы.

Воин в чёрном закрутил своё оружие, так что оно превратилось в настоящий стальной вихрь. Золотой рыцарь отбивал его стремительные удары, на контратаки у него не оставалось времени. Его враг только наращивал темп, то и дело меняя направления ударов, чтобы сбить противника с толку, буквально вынуждая того допустить роковую ошибку. Однако золотой рыцарь слишком умело владел оружием и не давал врагу ни малейшего шанса пробить защиту. Лишь раз демону в чёрном удалось поймать его на сложный финт, он тут же закрутил косу, заплетая клинок меча, не давая тому освободиться из захвата. Вот только это была уловка самого золотого рыцаря. Они оказались вплотную друг к другу, и рыцарь врезал демону бронированным кулаком по голове. Раскалённая золотая латная перчатка обрушилась на чёрный шлем с личиной-черепом, сминая сталь, рассыпая яркие искры. И тут же золотой рыцарь рубанул врага изо всех сил, вкладывая в этот удар всю свою ярость. Уклониться демон, не пришедший в себя после сокрушительного удара бронированной перчаткой в лицо, не успевал, и подставил под клинок древко своего оружия.

Коса в его руках переломилась напополам, клинок же меча золотого рыцаря ударил по чёрной броне демона. Нагрудник и оплечье её вспыхнули вишнёвым багрянцем раскалённого металла — в них появилась длинная прореха, откуда посыпались искры. Демон взревел от боли и гнева. Давно ему не наносили такого урона, и кто — жалкий смертный, пускай и переродившийся благодаря своей неистовой Вере и святому месту в подобие ангела. Он не был ровней тому, кто много лет скрывался под личиной Рауля Рейса.

Демон воззвал к силе древнего артефакта, которым сражался сейчас, и тот ответил, исполнив своё истинное предназначение. Он был оружием, но тюрьмой, куда заточали демонов жрецы культов Чёрного континента, чтобы использовать их силу для своих целей. Железной волей тот, кто сбросил личину Рауля Рейса, будто змея старую шкуру, сковал в единый миг всех выходцев из Долины мук, что вместе с людьми наблюдали сейчас за его схваткой с золотым рыцарем, позабыв о собственной распре. Даже разрубленный надвое артефакт, теперь ставший двумя косами на коротких рукоятках, не потерял своей мощи и исправно послужил своему хозяину.

Теперь демон, затянувший в артефакт всех, кого призвал из Хаоса изначального Легион, с новыми силами обрушился на золотого рыцаря. Тот, кто ещё утром называл себя Раулем Рейсом, отбросил чёрную броню, под ней оказался могучий торс, сделавший честь и атлету времён Энеанской империи. Лишь плащ на плечах и шлем на голове остались от прежнего доспеха. Демон завертел в руках два боевых серпа, в которые благодаря усилию его воли превратились обломки косы, и снова пошёл в атаку на золотого рыцаря.

Демон двигался ещё быстрее, чем прежде, хотя казалось, это было просто невозможно. И всё же золотой рыцарь отбивался от его атак — длинный меч в его руках танцевал, сверкая в лучах солнца. Но всё же не раз и не два чёрному воину удалось задеть рыцаря — броню неистового приора, ставшего почти ангелом гнева Господнего, прочертили несколько длинных царапин. Крови пока не было, но демон знал, что скоро дойдёт и до неё. Он пустит кровь этому недоангелу, раз это удалось даже жалкому Легиону. Тот, кого звали Раулем Рейсом, желал выпотрошить врага на глазах у толпы, как делал это в прежние времена с настоящими ангелами.

Несколько раз золотой рыцарь пытался контратаковать, однако чёрный воин легко пресекал его попытки и тут же жестоко бил в ответ. Все контратаки золотого закончились лишь новыми отметинами на его броне. Чёрный же наседал всё жёстче и жёстче — два его боевых серпа свистели, будто вестники смерти. Золотой доспех рыцаря покрывала уже паутина царапин разной длины. Однако крови всё ещё не было, словно заточенные до бритвенной остроты клинки серпов не могли прорезать броню.

Собрав всю силу и скорость, золотой рыцарь, прежде лишь отбивавший нападки врага, неожиданно контратаковал. Крылья за его спиной вспыхнули так ярко, что казалось, рядом с собором загорелось новое солнце — небольшое, но на краткий миг ослепившее всех. Всех, кроме воина в чёрном. Тот сумел перехватить меч золотого рыцаря, поймав его на скрещённые серпы. Сразу же увёл их в сторону, крутанулся на месте, усиливая ответный удар. Никто не успел увидеть, как пара серпов в его руках снова обратилась в двустороннюю косу на длинной рукоятке. Ответный удар её лезвия был направлен прямо в прореху в золотой броне рыцаря, оставленную когтями Легиона. Отбить его мечом рыцарь уже точно не успевал.

Демон, кого долго звали Раулем Рейсом, ликовал — недоангел попался! Сейчас он поразит его, всадит лезвие косы поглубже в не успевшую затянуться рану, рванёт вверх и в сторону, расширяя её. Он выпотрошит врага, словно хряка! Ещё мгновение — и клинок, минуя пробитую недавно броню, погрузится в плоть жалкого недоангела.

Однако плоти неистового приора клинок косы не достиг. На рукояти её сомкнулись закованные в металл латной перчатки пальцы. И только тут воин в чёрном понял, как же силён его противник. Демон не сумел вырвать оружия из его хватки, хотя и держал его двумя руками.

— Я знал, что ты ударишь сюда, — прогудел голос из-под золотого шлема. — Ты предсказуем в своей подлости.

А в следующий миг на плечо демона обрушился тяжёлый клинок длинного меча. Он легко рассёк его тело от ключицы до середины живота. Раскалённая сталь его сожгла сердце демона, и свет в глазницах его шлема погас, прежде чем золотой воин высвободил своё оружие. Плащ из жирного дыма и ярких искр словно вобрал в себя всего демона, а после развеялся по ветру.

Внезапно на площади перед собором стало удивительно тихо. Не бил больше набат, никто не сражался, не кричал, не умирал, даже раненые, лежавшие на мостовой, почти не стонали, словно боясь нарушить эту почти волшебную тишь.

А потом золотой рыцарь упал на колено, звеня доспехом. Крылья за его спиной потускнели и рассыпались золотистыми искрами, доспех изменился, снова став тем, в который был одет Рамиро да Коста. Вместо золотого рыцаря ангела гнева Господнего на залитой кровью мостовой стоял коленопреклонённый приор рыцарей Веры. Левой рукой он зажимал глубокую рану на боку, меж закованных в сталь пальцев его обильно струилась кровь.

К нему подбежал сражавшийся с демонами, сгинувшими в одночасье во время сражения золотого рыцаря и воина в чёрном, единственный уцелевший рыцарь Веры. Доспех его был сильно посечён, он прихрамывал на правую ногу, куда вонзились когти особенно ретивого и сильного монстра, но всё же он нашёл в себе силы и, главное, решимость, подставить Рамиро плечо.

— Реликвия, — едва слышно произнёс приор, и рыцарь показал ему шкатулку слоновой кости, которую держал в левой руке.

Лишь после этого Рамиро позволил себе нырнуть в спасительный мир за гранью сознания.

Глава пятнадцатая

Без единого выстрела

Какая же чудовищная ложь скрывается порой за некоторыми словами! Ведь о взятии Водачче историки в своих хрониках, наверное, напишут, что город был взят без единого выстрела. Отчего-то Берек был уверен в этом.

Конечно, не было кровавого штурма порта, десанта под огнём из защищающих гавань башен, по которым лупят в ответ пушки с галеонов. Всё было иначе. Более жестоко и более подло. Берек понимал это, однако рука его не дрогнула, когда он отдавал приказ давать залп за залпом по собравшимся в порту солдатам гарнизона и примкнувшим к ним не то матросам, не то каким-то разбойникам. А может, это были члены команд погибших в каллиниковом огне кораблей, которые Рейс сжёг перед тем, как обрушить на порт Долину мук. Ядра разносили в щепки наспех сооружённые баррикады, убивали людей, готовых дать отпор десанту. Дважды под тревожный набат прошли вдоль всей гавани «Золотой пеликан» и «Стремительный», сокрушительными залпами своих пушек расчищая дорогу десанту. И лишь после этого от их бортов отчалили шлюпки, в которых сидели абордажные команды, обрушившие на порт Водачче всю свою ярость. Лихим рубакам почти не досталось крови — всю работу за них сделали пушки, и теперь, разбившись на отряды, абордажники занялись более приятным делом для всякого приватира. Грабежом.

Берек с Баквитом сошли на берег, когда их галеоны спокойно пришвартовались в порту. Глянув на лысого капера, Берек понял, что капитан «Стремительного» разделяет его мрачное настроение. Грабить в порту было особо нечего — тут сперва поработал каллиников огонь, а после уже их пушки, довершившие разгром. Купеческие лабазы, кабаки и бордели, где всегда можно было разжиться товаром и звонкой монетой, да ещё и урвать женских прелестей бесплатно, на правах победителя, — всё это сейчас лежало в руинах или догорало. Вместо штук цинохайского или халинского шёлка, ценной древесины с Чёрного континента, дорогих пряностей или ещё какого товара, которым можно добыть в богатом порту вроде Водачче, они получили обугленные руины и трупы. Да и за это ещё пришлось подраться.

Солдаты гарнизона и те, кто взялся помогать им, сражались стойко и держались до последнего. Особенно Береку запомнился смуглый валендиец со сломанной шпагой. Он валялся у обвалившейся стены дома, на которую забрался, чтобы отбиваться от наседавших со всех сторон морских псов. На теле его потом нашли больше десятка ран, и ни одна не была смертельной. Как рассказал Береку Мак-Морн, подоспевший к самому концу схватки, валендиец особенно грязно выругался и повалился ничком на обломки камня. Он истёк кровью прямо во время схватки.

— Что будем делать? — спросил у Берека Баквит. — Добычи-то тут на кошачий чих не наберётся.

— Ты про уговор с Квайром? — без особой нужды уточнил Берек, хотя отлично понимал, о чём говорит капитан «Стремительного». Никаких трёх дней на разграбление города не будет, — таков был уговор. Они берут порт и быстро уходят, не более того. Полученная в порту добыча, которая в Водачче должна была быть более чем приличной, по идее окупала расходы на поход. Вот баалов Рейс спутал им все карты. — Пошёл бы он к Баалу, вот что я скажу тебе, Баквит. Если мы не пустим парней дальше, нас просто вздёрнут на рее.

Команды «Стремительного» и «Золотого пеликана» пускай и были преданы своим капитанам, уважая их за силу и решительность, вот только дисциплину на борту каперских кораблей можно было поддерживать лишь одним способом. Удачными рейдами, после которых матросы и офицеры могут хорошенько погулять в кабаках и борделях, пропивая, проигрывая в карты и кости и спуская на женщин свою долю в добыче.

Баквит усмехнулся в ответ на его слова, как будто только и ждал их, чтобы подтвердить собственную уверенность.

— Эй, Григ! — подозвал одного из близнецов, того, кто остался на «Стремительном», а не отправился на Диону, Баквит. — Передай парням, чтобы шустрили по окрестностям порта. Только без особого шума.

Берек отдал примерно такой же приказ Мак-Морну, и вскоре абордажные команды отправились потрошить прилегающие к гавани районы.

Не прошло и часа, как в порт примчался Квайр. Он был растрёпан, где-то потерял шляпу, скакал верхом, скорее всего, на украденной лошади, и пребывал в явно дурном настроении.

— Что вы творите, господа капитаны?! — выпалил он с порога, ворвавшись в рыбную ресторацию, которую выбрали своей штаб-квартирой Берек с Баквитом.

Хозяин ресторации, уже расставшийся со всей кассой и парой тайников с серебром на чёрный день, сейчас вместе с прислугой, не успевшей разбежаться, трудился на кухне под зорким оком пары абордажников.

— Был же уговор, — продолжил Квайр, с разбега хлопаясь за стол, куда его никто не приглашал, и хватая бутылку с вином. Правда, наливать оказалось некуда, потому что оба бокала держали в руках Берек и Баквит и делиться ими с Квайром ни один из них не собирался. — Грабите порт и убираетесь восвояси.

— Хороший был уговор, — кивнул Берек, делая глоток вина, — да только Рейс отправил его в Долину мук вместе с портом.

— Парням нужна добыча, Квайр, — добавил Баквит, недвусмысленно косясь на бутылку в руках собеседника, — да и нам не помешает. Нас хорошо потрепали в гавани бааловы салентинцы, и теперь надо за какие-то гроши чинить корабли, набирать новых людей, покупать порох, ядра, парусину. Кто пойдёт в команду к неудачнику, Квайр?

— Ладно, — сдался тот, делая глоток прямо из горлышка. — Славное пойло, — оценил он. — В общем, хватайте всё, что под руку попадётся, но через два часа «Стремительный» и «Золотой пеликан» должны покинуть порт.

— С какой стати ты теперь решил ограничить нас во времени?

— Не то чтобы это делал я, Берек, — ухмыльнулся своей самой неприятной улыбкой Квайр, — да только я сюда примчался от городских ворот. А туда как раз сейчас входят ландскнехты «Чёрного легиона» и чёрные рейтары графа де Кревкёра. Они здесь, чтобы навести порядок в Водачче, разобраться с хаосом, который обычно творится при смене власти. Гарнизон и стражу очень сильно потрепали на соборной площади, так что вряд ли можно рассчитывать на серьёзное сопротивление свежим солдатам. — Квайр откинулся на спинку стула, забросил ногу на ногу и сделал ещё один глоток из бутылки. — Постарайтесь управиться за пару часов, господа капитаны, если не хотите столкнуться с наводящей в городе порядок новой властью.

Береку отчаянно хотелось плюнуть прямо в эту наглую рожу, а то и съездить по ней кулаком — и пускай потом выясняют, чья возьмёт. Кто из них лучше владеет саблей. Вот только отчего-то Берек был почти уверен, что ни плевок, ни даже кулак не сотрут с лица Квайра эту мерзкую ухмылку. Баквит оказался менее сдержан — он сплюнул под ноги Квайру, но как и думал Берек, настроения королевскому шпиону это вовсе не испортило. Квайр отсалютовал им бутылкой, допил её за пару глотков и покинул ресторацию.

Береку с Баквитом осталось только злобно ругаться. Менее сдержанный Баквит ещё и запустил пустой бутылкой в стену, когда Квайр проходил в дверь. Шпион чуть сгорбился и замер, когда бутылка разлетелась на сотни стеклянных осколков в считанных дюймах от его головы. Однако тут же выпрямился и вышел.

— Рука подвела, — буркнул Баквит, берясь за вилку и набрасываясь на блюдо с жареной рыбой.

Берек сомневался, что так было на самом деле — слишком уж удачным вышел бросок. И хотя бы на пару ударов сердца ему удалось вывести Квайра из равновесия. Мелочная, но всё же удивительно приятная месть.

Стражи на воротах почти не осталось. Всех, кого могли, отправили в порт или на соборную площадь. Там кипели бои и, как все считали, решалась судьба Водачче. Со стороны суши же городу ничего не угрожает. На этом и строился расчёт капитана Квайра и присоединившихся к нему людей ловкого слуги Антрагэ — де Фуа. Фианец искренне сожалел о печальной судьбе своего господина, с которым их разделил бой на площади перед кафедральным собором. Де Фуа видел, что Антрагэ прижали к стене, но не пошёл с оставшимися людьми на прорыв. Он не мог позволить себе терять ещё людей, ведь они нужны были для главного дела. Поручения, полученного от настоящего хозяина де Фуа — герцога Фиарийского. Рене Лев лично беседовал с фианцем в тот же день, что и с самим Антрагэ. Герцог, правда, ограничился лишь парой фраз о важности дела, порученного де Фуа, остальное же рассказал ему нынешний спутник.

— Запомни главное, — велел де Фуа на прощание герцог Рене, — даже если Антрагэ будет умирать у тебя на глазах, ты должен сделать то, что я приказал тебе. Верность ему не должна помешать тебе, де Фуа. Ты хорошо понял меня?

Тогда де Фуа не оставалось ничего, кроме как кивнуть, но он не думал, что суровые слова герцога обернутся реальностью. Отважному и верному фианцу пришлось скрепить сердце, когда он с оставшимися людьми покидал соборную площадь, оставляя Антрагэ среди демонов.

Теперь же де Фуа решил выполнить поручение герцога как нельзя лучше. Он встретился со знакомым ему по Эпиналю капитаном Квайром в условленном месте, и оттуда отряд, разделившись на две небольших группы, отправился к городским воротам.

Опасности со стороны берега в Водачче никогда не ждали. Город куда проще было взять с моря, и потому там выстраивали оборону. В последние же годы, когда из-за войны с Виистой вокруг Водачче остались лишь руины и пустоши, разорённые салентинскими наёмниками и валендийскими полками, стражу городских ворот и вовсе сократили до минимума. Любой армии, чтобы достичь Водачче, пришлось бы не одну неделю шагать по опустошённой войной земле, где не раздобыть ни провианта для людей, ни фуража для животных. К тому же вокруг Водачче давно уже раскинулся обширный пригород с трактирами, складами и целыми слободами тех, кому не по карману жить за стеной. Здесь имелась своя стража и небольшой гарнизон, главной задачей которого было предупредить город о надвигающейся опасности и продержаться столько времени, чтобы как можно больше жителей успели укрыться за стенами.

— Если Лангемантель со своими чёрными легионерами обгадится в пригороде, — произнёс Квайр, пока они с де Фуа шагали к воротам, — то всей затее конец.

— Не ландскнехты занимаются пригородом, — возразил знавший о том, что происходит сейчас за городскими стенами де Фуа, — а рейтары. Я знаком кое с кем из них и могу заверить тебя, Квайр, они своё дело знают.

Капитан только плечами пожал, ничего не сказав в ответ. Быть может, ему и хотелось поболтать, но они уже подходили к воротам. Резать стражу ворот среди бела дня — весьма непростое дело, и обгадиться у де Фуа с Квайром шансов было едва ли не больше, чем у рейтар за стенами.

Покинуть Водачче сушей сегодня хотели многие, и ворота были открыты. Стражи скучали, провожая выходящих, идущих сплошным потоком. Пошлины за выход из города не было, а потому солдатам оставалось только от скуки считать людей по головам. И всё же их следовало убрать, чтобы спокойно подать сигнал заполнившим пригороды Водачче чёрным легионерам и рейтарам. Вряд ли подняться в надвратную башню получится так уж легко, если внизу будут дежурить стражники.

План Квайра, с которым вынужден был согласиться де Фуа, потому что ничего лучшего придумать всё равно не смог бы, строился на том, что на стражей просто никто не обращает внимания. Поток беженцев не иссякал, люди старались покинуть обречённый, как многим казалось, город, и никому не было дела до тех, кто остаётся его охранять. Пусть хоть все сгинут, только бы самому спастись и унести скарб, что поместится в руках или на спине мула или в телеге.

Среди стремящихся покинуть город были люди всех сословий — страх перед творящимся на соборной площади уравнял всех. Поэтому Квайр и де Фуа со своими людьми легко затерялись в этой толпе. Скучавшие стражи никак не успели отреагировать, когда двое бывших телохранителей Антрагэ выступили из толпы. Лишь командовавший постом седоусый солдат отбросил ненужную алебарду и попытался выхватить короткую шпагу, висевшую на поясе, однако именно его избрали первой жертвой. Трижды кинжал одного из людей де Фуа вонзился ему под мышку. Солдат покачнулся и осел на землю. Остальных перебили так же быстро — никто из них даже алебарду перехватить не успел.

Как только с постом было покончено, Квайр и де Фуа ворвались в караулку. Сидевший там за столом молодой офицер душой рвался на площадь, куда ушли драться, как говорят, с демонами Долины мук все его товарищи. Сам он остался здесь лишь благодаря протекции отца — человека достаточно влиятельного, чтобы даже в том хаосе, что творился в Водачче, суметь уберечь сына от схватки на соборной площади или в порту. Отец молодого офицера и не думал, что смерть найдёт того в сонной караулке, и его сын примет её от руки капитана Квайра. Юноша успел только вскочить на ноги и схватиться за эфес шпаги — Квайр же отточенным движением рубанул его по шее. Капитан был не из тех силачей, кто умеет отсекать головы одним ударом, а вот перехватить лезвием шею было ему вполне по силам. Молодой офицер рухнул лицом на стол, вокруг его головы начало разливаться пятно крови.

Де Фуа и Квайр пробежали мимо стола и мёртвого юноши и ринулись по лестнице наверх. Остальные бывшие телохранители Антрагэ сейчас занимали караулку, чтобы в случае тревоги никто не сумел быстро закрыть ворота. Дежурившие в надвратной башне и на галерее солдаты скучали ничуть не меньше тех, кто стоял внизу. Боя и здесь не было. Против двух опытных бойцов, какими были де Фуа и Квайр, солдаты не продержались и десяти ударов сердца. Когда же последний из них упал, Квайр вынул из-за пазухи небольшое, но очень дорогое зеркало амурианумского стекла с серебряной амальгамой. Далеко не всякая благородная дама могла позволить себе такое, но сейчас оно служило вовсе не для того, чтобы отражать чью-то красоту. Квайр поймал зеркалом лучик солнца и принялся, словно шаловливый дитятя, отправлять в пригород солнечных зайчиков. Блеск зеркала на надвратной галерее был виден издалека, и Квайр был уверен, что не одна пара глаз высматривала сейчас городские ворота через окуляры зрительных труб.

Не прошло и четверти часа, как пригороды Водачче словно ожили. Из захваченных ночью, уже после закрытия ворот, складов, домов и трактиров, где дожидались только сигнала капитана Квайра, вышли ландскнехты в чёрно-красных разрезных дублетах, вывели коней рейтары в выкрашенных в чёрный же доспехах. И те и другие стоили друг друга. Умело строясь в боевые порядки, они маршем направились к городским воротам, в считанные мгновения разогнав толпу мешавших им беженцев.

Ещё через четверть часа ландскнехты и чёрные рейтары вошли в Водачче, чтобы окончательно и бесповоротно утвердить в городе новую власть.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Последствия

Глава шестнадцатая

Далеко от Водачче

Граф де Кревкёр хотел как можно скорее покинуть Водачче, однако сам отлично понимал, что сделать это у него получится очень не скоро. Лишь присутствие его чёрных рейтар не давало зародиться в голове торгового князя, а в самом скором времени полноправного адрандского герцога Альдиче Мондави мыслям о предательстве. Конечно, с Салентиной тот порвал навсегда, а вот переметнуться к Билефельце и называть Рихтера III кайзером мог запросто. Тем более что из Эпиналя не было никаких вестей. И именно это заставляло де Кревкёра тревожиться всё сильнее день ото дня.

Первые дни, пока ещё шли бои на улицах, граф не задумывался над этим. Надо было добивать врагов новой власти, приструнивать особо разбушевавшихся ландскнехтов, останавливать грабежи и мародёрство, разбираться с преступниками, взяв на себя роль командира гарнизона. Потом вместе с командовавшим ландскнехтами Георгом Лангемантелем, упорно именовавшим себя капитаном несмотря на то, что его «Чёрный легион» не уступал по численности даже не полку, а небольшой армии, они организовывали караульную службу на стенах, патрули внутри них и за пределами. Последние, само собой, полностью легли на плечи чёрных рейтар, хотя и в городе работы хватало. Вот только в предместьях рейтар люто ненавидели из-за резни, устроенной тамошней страже в ночь перед входом в Водачче. Если в самом городе рейтары почти никому не пустили кровь и их скорее уважали, ведь именно чёрные всадники останавливали распоясавшихся ландскнехтов, то за стенами их палаши и пистолеты собрали изрядную кровавую дань. Меньше чем полуэскадроном рейтары за стены не рисковали выбираться.

И всё же жизнь в Водачче постепенно если не налаживалась, то вливалась в мирное русло. Горожане всё ещё ходили, будто пыльным мешком стукнутые, и это не удивительно. За год власть в Водачче сменилась дважды, а если добавить к этому ещё и события на соборной площади, которые пересказывались многократно, обрастая всё новыми ужасными подробностями и превращаясь в какие-то небылицы, то состояние большей части горожан было легко объяснимо.

Денег Мондави не жалел и щедро платил каменщикам, строителям и просто рабочим, кто отправится на восстановительные работы в порту, пострадавшем более других частей города. Кроме того, он разумно предложил купцам вступить в долю за освобождение от налогов на срок, пропорциональный внесённым на городские нужды деньгам. Сметливые люди поняли, что каждый вложенный сегодня медяк завтра может вернуться двумя-тремя, а судя по внушительному количеству солдат, Мондави пришёл сюда всерьёз и надолго, и охотно давали деньги. К тому же Мондави не стал отменять торговых привилегий, выданных предыдущим дожем, что также настроило торговые гильдии — одну из основных сил Водачче — на позитивный лад.

Разбираться со всем этим де Кревкёру было не интересно, а потому он отлучался из города при первой возможности. Не имевший таких поводов Лангемантель всякий раз смотрел на Кревкёра с укоризной во время совещаний в штабе, которые Мондави устраивал раз в неделю. Пока ещё торговый князь желал быть в курсе всех событий в городе и его ближайших окрестностей.

Очередной повод для долгожданной отлучки де Кревкёр получил, когда его рейтары доложили о появлении в паре лье от пригорода знакомых уже чёрных всадников Джованни делла Банда Нере. Не разобраться лично с конными аркебузирами — явной разведкой салентинцев, за которыми могут последовать и, скорее всего, последуют куда более серьёзные силы, к примеру, кондотьеры Бартоломео Сконьи, — де Кревкёр, конечно же, не мог и покинул Водачче на следующее утро. Город, когда он уезжал, уже начал готовиться к осаде.

Кревкёр быстрой рысью миновал озлобленный пригород, где всё ещё, несмотря на жестокие рейды как рейтар, так и ландскнехтов Лангемантеля, можно было получить пулю или арбалетный болт, и направил коня туда, где в последний раз видели всадников «чёрных полосок». Не прошло и часа по ощущениям графа, как они встретили-таки конных аркебузиров. Это оказался небольшой разъезд, явно не собирающийся пускаться вскачь при виде рейтар.

— К бою! — велел де Кревкёр, доставая из ольстры пистолет и взводя курок.

Дальнейшее казалось графу простым и понятным — привычная с юности конная сшибка, выстрелы, рубка, и кто — кого! Однако судьба преподнесла ему сюрприз. Командир разъезда «чёрных полосок» не отдал приказа отступать или скакать навстречу, вместо этого он вскинул правую руку, в которой было зажато древко с белым флагом.

— Что за Баал?! — выругался де Кревкёр, осаживая коня. — Переговоры? — Однако он был человеком рассудительным и спрятал пистолет обратно, правда, оставив на всякий случай взведённым. Надёжное изделие норберских мастеров с дорогим, но оправдывающим каждый потраченный на него ажендор колесцовым замком прежде ни разу не подводило его. — Посмотрим, что они хотят нам сказать. — Граф уже размеренной рысью направил коня к «чёрным полоскам». — Оружие держать наготове.

В последних его словах не было смысла — рейтары всегда готовы к драке, особенно если впереди маячит враг, с которым давно хотели скрестить клинки. Де Кревкёр знал это, однако хотел придать уверенности самому себе. Он очень не любил, когда происходило нечто, чего он не понимал, а «чёрные полоски» под белым флагом совсем не вписывались в привычную графу картину мира.

— Честь имею представиться, — произнёс командир рейтар на салентинском, которым де Кревкёр, как любой адрандский аристократ владел, — Каприно Бергамаско, уполномоченный офицер для особых поручений при Джованни делла Банда Нере, командире лёгкой кавалерии на службе Отца Церкви.

— Длинный титул, но что стоит за ним? — поинтересовался на адрандском де Кревкёр, дав понять собеседнику, что понял его, однако, как всякий уважающий себя адрандец, тем более дворянин и аристократ, не привык говорить на другом языке, нежели родном.

— Предложение к командиру чёрных рейтар, графу де Кревкёру, — ничуть не смутился офицер для особых поручений и ответил на довольно прилично адрандском, — о встрече с моим командиром. Джованни делла Банда Нере готов прибыть в указанное вами место в течение одного часа.

— Вам повезло, юноша, — позволил себе усмехнуться граф, — граф де Кревкёр перед вами. Передайте своему командиру, что я буду ждать его здесь час.

Каприно Бергамаско отсалютовал графу на салентинский манер и развернул коня. Следом за ним поскакали и остальные «чёрные полоски».

Провожая их взглядом, Кревкёр думал, что у Джованни делла Банда Нере, наверное, прорва таких вот офицеров для особых поручений. Ведь он должен был приставить к каждому разъезду по одному, чтобы передать сообщение — не могла же их встреча быть совпадением, тем более что в них граф не верил.

Увидев знаменитого Джованни делла Банда Нере, граф же Кревкёр едва удержался от пошлого «я думал, вы выше ростом». На самом деле командир первого среди кондотьерских полка конных аркебузиров, считавший себя едва ли не создателем лёгкой кавалерии как рода войск, с чем сам де Кревкёр был, к слову, не согласен, не имел в своём облике ровным счётом ничего примечательного. Доспехам он предпочёл дублет по салентинской моде с обязательной траурной повязкой на рукаве, поверх него, правда, надел кирасу, но, как и де Кревкёр, на голове носил не шлем, а широкополую шляпу с ярким плюмажем. Оценил граф и пару ольстр, и шпагу, что носил командир «чёрных полосок».

Чёрные волосы Джованни стриг коротко, а лицо его ничем не выделялось среди лиц других всадников, прибывших на место даже раньше обозначенного де Кревкёром времени. И не скажешь, что за такой заурядной внешностью скрывается едва ли не лучший командир кавалерии Святых земель, или по крайней мере Феррианского полуострова.

После формальных представлений и приветствий, которые обе стороны свели к минимуму, Джованни первым обратился к де Кревкёру. Говорил он на адрандском, то ли офицер для особых поручений рассказал ему, то ли Джованни достаточно хорошо был знаком с заносчивым нравом адрандской аристократии.

— Граф, видит Господь, ведь мы с вами стоим под Его солнцем, что я бы с куда большим удовольствием скрестил с вами клинки, нежели исполнил свою нынешнюю миссию.

— В чём же она состоит? — поинтересовался де Кревкёр, хотя вопрос его был лишь данью вежливости, раз уж собеседник замолчал, попросту невежливо не задать его.

— Я здесь в роли гонца дурных вестей, — с охотой, правда, весьма мрачным тоном, ответил Джованни. — Они мрачны в равной степени для меня и моей Родины, решившей отказаться от Водачче и земель предателя Мондави, но также и для вас.

— Расскажите же обо всём толком, капитан.

Де Кревкёру пришлось постараться, чтобы в голос не прорвались такие привычные повелительные нотки. Приказывать что-либо Джованни делла Банда Нере он не имел права.

— Когда в Совете Высоких узнали о том, что случилось в Водачче, и о том, что предатель Мондави переметнулся к вашему сюзерену, там много топали ногами, потрясали кулаками, призывали «смять и обуздать». Но потом выяснилось, что на это самое «смять» и тем более «обуздать» нужно много денег. Земельный банк предложил своих солдат в обмен на то, что их командир, Бартоломео Сконья, станет руководить всей армией. Привлекли меня с «чёрными полосками». Даже наняли целый полк билефелецких ландскнехтов, которые давно уже маются без дела. В кои-то веки Совет Высоких решил не скупиться.

— Это весьма неприятные новости для меня и моего сюзерена, принявшего под свою руку Водачче, и торгового князя Мондави, — покачал головой де Кревкёр, — но я не нахожу их неприятными для вас и вашего отечества.

— О нет, граф, о нет, — ответил тем же жестом Джованни. — Неприятные для нас обоих новости пришли из Эпиналя.

И он продолжил уже без вежливых пауз сухо, коротко рассказывать о событиях, которые происходили в сотнях лье от Водачче. Однако они напрямую влияли на судьбы тех, кто по приказу герцога Фиарийского отправился в этот город, чтобы отдать его в руки своего сюзерена.

Граф Кампо-Бассо был весьма доволен собой. Брать столицы чужих государств — разве может о чём-то другом мечтать настоящий полководец? Его наёмники вошли в город, конечно, не без помощи гвардии герцога Фиарийского, весьма вовремя оказавшейся вблизи сразу нескольких ворот. Затем были отчаянные уличные бои, расстрел казарм с засевшими в них солдатами гарнизона из пушек, взятие арсенала, которое стоило людям Кампо-Бассо больших потерь, ну и в финале, конечно же, штурм королевского дворца. Эти несколько лихих дней слились в один — полный крови и стали. Кампо-Бассо вместе с герцогом Рене Львом руководил войсками, сам водил наёмников на штурм арсенала, где полегли до него несколько офицеров, и это сильно подорвало боевой дух. Наконец, сразился в поединке с командиром пешей гвардии королевского дома, охранявшей дворец, — могучим Этьеном де Виньолем.

Кампо-Бассо видел, что его наёмники и люди герцога Фиарийского никак не могут взять дворец, обороняемый де Виньолем, и, зная необузданный нрав его, решился на отчаянный шаг. Он вызвал Виньоля на пеший поединок и вышел к нему с двуручным мечом в руках. Кампо-Бассо имел привычку узнавать о своих значимых врагах как можно больше, а потому был в курсе, что Виньоль застрял в тех благословенных, по его мнению, временах, когда настоящие рыцари решали все вопросы при помощи таких вот мечей. Кампо-Бассо и сам недурно владел двуручным мечом, иначе не решился бы на поединок, однако ему удалось победить, лишь применив несколько подлых приёмов, каких в его коллекции фехтовальных уловок и трюков было невероятное количество.

И всё равно граф с дрожью вспоминал эту схватку — звон тяжёлых клинков, искры, рассыпающиеся от их столкновения, всё более яростные и сильные удары Виньоля, которому, казалось, каждый взмах только прибавлял выносливости, в то время как руки и спина Кампо-Бассо наливались огненной болью и свинцовой усталостью. Но граф взял верх, уронив Виньоля наземь и прикончив, прежде чем тот успел подняться. Не слишком рыцарски, зато победа в его руках.

Эта победа воодушевила солдат герцога Рене Льва и собственных наёмников Кампо-Бассо — они ворвались во дворец, смяв сопротивление ошеломлённых гибелью могучего командира гвардейцев. Однако ни короля, ни кардинала Рильера, ни многих приближённых его величества там не нашли. Те успели вовремя покинуть не только дворец, но и столицу. И это несколько омрачало победу герцога Фиарийского, как считал граф Кампо-Бассо. Однако Рене Лев, пришедший вскоре приветствовать победу Кампо-Бассо, ничуть не расстроился по этому поводу.

— Я считал, вы хотели заполучить его величество себе в руки, — с обычной своей подкупающей прямотой заявил граф, — но мы упустили его.

— Не его величество наш главный враг, отважный граф, — покачал головой, с которой лишь недавно снял свой золочёный шлем, украшенный гривой льва, подарком одного из вассалов, который охотился на этих дивных зверей в саваннах Чёрного континента, — вовсе не его величество. Красный паук бежал, и это беспокоит меня куда сильнее. Его высокопреосвященство уже шевелит лапками, готовя нам неприятности, где бы они с его величеством сейчас ни прибывали.

— Я думал, ты хочешь… — удивился Луи де Лоррен, эпинальский коадъютор и младший брат герцога Рене.

— Отнюдь, дорогой брат мой, — возразил тот. — Я не причинил бы его величеству никакого вреда, попади он мне в руки прямо сейчас. Убей я его — стану проклятым Господом и знатью узурпатором. Нет! Король нужен Адранде, а что нужно королю — дворец и парк. Клянусь, у него будет и то, и другое. Пусть живёт в своё удовольствие, а государственные дела предоставит тем, кому они интересны и кто умеет с ними справляться.

— Но что будет с Рильером? — спросил у него Лоррен.

— Ты заменишь его в ближайшее время, брат мой, — улыбнулся Рене Лев, который также не чурался боёв и водил в атаки своих гвардейцев на вражеские порядки. — Покинувший свою паству кардинал никуда не годен — Рильер не вернётся в Эпиналь!

— И всё же, быть может, надёжнее было бы… — Развивать мысль Кампо-Бассо не стал, однако намёк был более чем ясен, и герцог Фиарийский бросил на наёмника гневный взгляд.

— Милостью Господа наш король Антуан Восьмой ленивей последних Хлодионов,[20] — герцог постарался смирить свой гнев и говорил почти ровным тоном, — вот пускай, подобно Гильдерику Последнему совершенно не интересуется политикой вообще и собственным королевством в частности. Я не желаю обагрять руки священной кровью короля, чтобы взойти на его престол. Я уже говорил брату и тебе повторю, Кампо-Бассо, пускай его величество царствует в своём дворце и вволю гуляет по парку, а править буду я.

Граф Кампо-Бассо склонил голову, принимая его слова, однако по душе ему они вовсе не пришлись.

Их кони шли шагом по пыльной равнине. Эскорт ехал на некотором отдалении, и рейтары де Кревкёра с «чёрными полосками» Джованни не сводили друг с друга взглядов. Стоит их командирам, вроде бы мирно беседующим, сделать неверный жест, который можно истолковать как призыв к атаке, и всадники тут же ринутся им на помощь, а скорее даже примутся с азартом резать друг друга. Благо ольстры с торчащими оттуда пистолетными рукоятями предусмотрительно открыты, и тяжёлые палаши готовы покинуть ножны в считанные удары сердца.

Понимая это, граф де Кревкёр и Джованни делла Банда Нере старались быть как можно сдержанными в жестах, чтобы ненароком не спровоцировать своих людей на бессмысленную драку.

— Из вашего рассказа следует, что дела у моего сюзерена идут самым наилучшим образом, — сказал де Кревкёр, когда Джованни прервал рассказ, чтобы сделать пару глотков из своей фляги. — Кто владеет Эпиналем, ещё владеет всей Адрандой, однако для старой знати потеря столицы — это потеря чести королём. Трон под его величеством и без того качался, но мой сюзерен, образно говоря, выбил его из-под короля.

— И тот плюхнулся на собственный зад, приземлившись в одном из замков долины Легера, — позволил себе усмехнуться Джованни, правда, не сильно усердствуя, ведь он подшучивал над королём своего собеседника, а чванливые адрандцы никому не позволяли смеяться над своими монархами, даже если сами при этом хохотали над ними дни напролёт. — В то же время ваш сюзерен, воспользовавшись случаем, объявил себя коннетаблем и от своего имени собрал знать в Амбуазском замке, где, как выяснилось, скрывался Антуан Восьмой.

— Смелое решение, — одобрил действия сюзерена граф де Кревкёр. — И, конечно же, мой сюзерен отправился в Амбуаз, чтобы самому принять участие в этом конклаве.

— Само собой, — кивнул Джованни делла Банда Нере и продолжил рассказ.

Амбуазский замок оказался просто нафарширован знатью, причём самых видных фамилий Адранды. Не замедлили прибыть и послы почти всех стран Святых земель. Так что гостей в достаточно приличных размеров замке оказалось едва ли не больше, чем он мог вместить. Ведь многие гости никак не могли обойтись одной или двумя комнатами, а его величество вместе с кардиналом Рильером и вовсе занимали целый этаж.

Герцог Фиарийский почти непрерывно с кем-нибудь общался. Одних он вызывал к себе, давая понять, что приглашение — едва ли не высочайшая милость. К другим наведывался сам, чтобы просидеть в их комнатах несколько часов за вином и лёгкими закусками, и снова подавая это, как свою милость к собеседнику. Он нарочито избегал королевского крыла и делал вид, что его совсем не интересует, что происходит там.

Каждый вечер герцог общался с несколькими доверенными лицами, которые шпионили для него в королевском крыле, а также сообщали о переговорах, что вели его величество и особенно кардинал Рильер с ключевыми фигурами среди старой адрандской знати.

В переговорах в дело шли все приёмы и уловки, ничто не могло быть слишком грязным или слишком затратным в той игре, что велась в эти дни в Амбуазском замке. Взятки давали золотом, торговыми привилегиями, пашнями, реками, лесами и поместьями, из рук в руки переходили замки и города, — именно так решалась судьба адрандской короны.

Многие уговаривали герцога Фиарийского на открытый мятеж против короля. Даже его родной брат, не отказавшийся от этой идеи, продолжал увещевать Рене Льва. На одном из вечерних пиров, что герцог закатывал регулярно, эпинальский коадъютор провозгласил тост за здоровье короля Адранды и при этом более чем выразительно посмотрел на брата. Однако Рене Лев лишь улыбнулся в ответ и добавил, что он поднимает бокал за здоровье Антуана Восьмого.

— Почему, брат, почему?! — ближе к полуночи того же вечера спрашивал у него Луи де Лоррен. — Почему ты упорно отказываешься надевать корону?

— Мне довольно коннетабльского жезла, — отвечал Рене Лев. — Смена династии — всегда потрясение для страны. Да и не стоит торопиться, брат мой. Мы начнём с того, что уберём Красного паука, а ты займёшь его место у трона. Пока его величество будет веселиться в своём дворце и гулять по парку, мы станем править. Когда же он отправится к Господу бездетным — ведь выбирать себе супругу и заводить наследников он явно не желает, вот тогда и посмотрим, кому в руки упадёт корона.

— Не слишком ли далёкая перспектива, брат, — с сомнением покачал головой коадъютор.

— Мне надоело повторять, брат, — в голосе герцога Рене зазвенел металл, — я не стану кровавым узурпатором, который наденет на себя корону, снятую с трупа. И более на сей счёт я ничего слышать не желаю.

Большие напольные часы пробили полночь, как будто ставя точку в разговоре, однако это была не последняя беседа герцога в ту ночь. В дверь его покоев постучался слуга и доложил, что прибыл валендийский посол.

— Точен, словно билефелецкие пистолеты, — усмехнулся Рене Лев и велел приглашать посла.

Тот был одет в чёрное, словно монах, и лишь шитый золотой нитью кант выдавал в нём гранда первого класса, имевшего привилегию говорить с королём и получать ответы с покрытой головой. На шее его висела массивная золотая цепь с рубином, а пальцы украшали кольца. Правда, от своих соглядатаев герцог знал, что это золото составляет едва ли не всё состояние валендийского посла, почти разорённого недавно отгремевшей на его Родине гражданской войной.

Гранд не отказался от вина, однако лишь пригубил его, только для вида, и сразу перешёл к делу.

— Герцог, я принёс для вас тревожные вести. Его величество, король Антуан, собрал вокруг себя две дюжины самых верных гвардейцев, набранных лично д’Эперноном — самым доверенным из миньонов короля. Он набрал из провинции, среди безденежных дворян, и они преданы ему, будто свора голодных псов.

— Ему или королю? — уточнил коадъютор.

— Д’Эпернону, — ответил валендийский гранд, — лично и только ему, я в этом уверен.

— Их было больше, когда мой верный Кампо-Бассо вошёл в Эпиналь и хотел арестовать короля во дворце, — заявил герцог Фиарийский. — Около полусотни, может, немногим меньше. Они славно послужили королю, когда тот бежал из дворца. Уверен, тогда в столице погибла половина из них. Но что тревожного в личной гвардии? У каждого разумного и пекущегося о своей безопасности человека таковая имеется. И держать при себе нищих провинциальных дворян, живущих лишь своей шпагой, весьма разумное решение.

— Я не зря, упоминая их, назвал этих дворян сворой голодных псов, герцог, — покачал головой валендийский посол. — Его величество хочет спустить их на вас.

— Не посмеет, — возразил ему Рене Лев. — Его псы обломают зубы, а старая знать откажется от него. Попытайся его величество решить вопрос столь пошло, и он точно лишится трона.

— Но вы можете использовать эту свору против короля, брат мой, — заметил коадъютор. — Они — доказательство его слабости и неуверенности в собственных силах.

— Это будет хороший ход, — согласился валендийский посол, — и всё же я бы рекомендовал вам, герцог, если вы, конечно, желаете знать моё мнение, действовать более решительно.

— Решительные действия, если вы желаете знать моё мнение, довели вашу Родину до гражданской войны. Я не хочу идти по тому же пути. Но я благодарен вам за предупреждение и советы.

Посол вежливо раскланялся и покинул покои герцога.

— Ты так уверен, что король не натравит на тебя этих псов? — удивился Луи де Лоррен, стоило за валендийским грандом закрыться двери.

— Ты очень верно уточнил, кому именно они преданы, — снова усмехнулся Рене Лев, — и валендиец ответил, что д’Эпернону. Мой верный Кампо-Бассо намедни имел краткую беседу с архиминьоном его величества. Д’Эпернон пожаловался, что вынужден платить своим людям из собственного кошелька, а тот скоро покажет дно. От короля и Красного паука он ни медяка не получил, его кормят словами, а ими долго сыт не будешь.

— И если король лишится даже их, то распишется в полном бессилии.

— Совершенно верно, брат мой, и вот тогда-то знать поймёт, что Адранда нуждается в твёрдой руке, которая должна править страной. А чья рука может быть твёрже, нежели коннетабльская?

Однако и валендийский посол не был последним посетителем герцога Фиарийского. Хотя на визит этого он никак не рассчитывал.

Рене Лев уже собирался попрощаться с братом и навестить будуар поселившейся неподалёку от его покоев маркизы де Нуармутье, как в двери снова постучался слуга.

— Кого ещё принесло? — удивился герцог, однако слуга доложил, что к его светлости пожаловал господин д’Эпернон.

— Если уж сам архиминьон пришёл ко мне, — усмехнулся Рене Лев, — то песенка его величества спета.

Королевский любимчик, который вопреки расхожему мнению вовсе не был трусом, что доказал во время схватки во дворце, когда со шпагой и пистолетом оборонял его величество на всём пути до ворот, был одет с иголочки, холёные руки его скрывались под перчатками тонкой кожи, правда, обычных для него колец и перстней на пальцах не было, да и цепи на шее — тоже. И это многое сказало герцогу Фиарийскому.

— Я прибыл к вам, ваша светлость, — как всегда, тон д’Эпернона был угодлив до подобострастия, — чтобы передать слова его величества. Наш повелитель, — он особенно подчеркнул тоном слово «наш», — приглашает вашу светлость для приватных переговоров в свой кабинет.

— И когда его величество хочет видеть меня?

— Завтра, как можно раньше утром, — ответил д’Эпернон. — Он хотел бы видеть вас до начала переговоров со знатью, в час примы,[21] когда его величество завершит молитву.

— Непременно буду, — кивнул герцог, — однако для того, чтобы передать такую весть довольно и простого слуги. Отчего же ко мне явились вы? Или его величество больше никому не может довериться?

— Пока он доверяет мне и моим людям, однако за это доверие надо платить. Я не нуждаюсь в содержании, но не могу содержать ещё и дюжину набранных в провинции дворян. У них нет ничего за душой, кроме шпаги и любви к Отечеству. Они готовы защищать короля. Но тот платит им самой чёрной неблагодарностью. За него проливали кровь во дворце, когда его штурмовали наёмники графа Кампо-Бассо, половина из них осталась там. И как за это отплатили? Лишь пустыми словами о том, что когда кризис пройдёт, мы получим всё, что нам причитается.

— Скромно, — поддержал его герцог, — более чем скромно.

— Я пришёл к вам, ваша светлость, чтобы вы поддержали нас завтра на собрании знати. Прошу выплатить обещанное моим людям из королевской казны.

— Если вы не запросите чересчур много, то, думаю, знать не откажет вам и принудит его величество погасить этот долг.

— Тогда мы будем в долгу у вас, ваша светлость.

Такой намёк не понял бы только полный идиот, а уж им-то герцог Фиарийский точно не был. Он тепло попрощался в д’Эперноном, а после с коадъютором, и, распорядившись насчёт раннего завтрака, отправился-таки к маркизе де Нуармутье. Правда, ласкам её он предавался недолго, помня о том, что завтра в час примы должен быть на приёме у короля.

Завтрак герцога был коротким и лёгким, Рене Лев не желал перетруждать чрево, памятуя о советах своего врача, говорившего, что кровь после обильного приёма пищи приливает к желудку и голова соображает из-за этого хуже. На встрече с королём герцогу нужна была ясная голова.

Сняв с тарелки салфетку, он обнаружил, что на обратной стороне её написано чьей-то торопливой рукой: «Не ходите к королю, вас убьют». Завтракавший в одиночестве, чтобы собраться с мыслями, герцог несколько мгновений изучал эту надпись, после чего в ярости скомкал злополучную салфетку и швырнул её на пол.

— Не посмеет! — заявил он непонятно кому, поднимаясь из-за стола.

Аппетит пропал совершенно, и герцог взял с собой лишь фарфоровую бонбоньерку с ранним халинским виноградом. Он ел по одной виноградине, кидая их рот, и шагал по коридорам Амбуазского замка в одиночестве. Чего может бояться почти всемогущий герцог Фиарийский, человек, который владеет Эпиналем? Рене Лев отлично знал, что его за глаза давно уже зовут «королём столицы».

Герцог без страха вошёл в королевское крыло замка. Двое стоявших у лестницы гвардейцев пропустили его без единого слова. Виноград в бонбоньерке почти закончился, и Рене Лев уже подумывал, куда бы пристроить её. Он оглядел небольшую приёмную, в которую превратили комнату для слуг, граничившую с королевскими покоями. Но все столы здесь были заняты. За ними сидели скромно одетые дворяне, скорее всего, из числа той самой дюжины верных королю людей. Не таких и верных, если судить по разговору с их предводителем. Они не то играли в киркат или чатурангу, не то изображали игру, склонившись над досками. Таким, как эти господа, ближе кости или карты, однако королевская приёмная не место для подобных развлечений.

— Ваша светлость, — обратился к герцогу королевский секретарь, вместе с двумя гвардейцами дежуривший у дверей в покои его величества, — его величество благодарит вас за пунктуальность и ожидает вас.

Напольные часы, стоявшие в углу приёмной, пробили шесть раз, подтверждая слова секретаря. Их размеренные удары заставили дворян оторваться от игры, но к шестому все снова склонились над досками. Перед герцогом Фиарийским распахнулись двери королевских покоев, и он, миновав гвардейцев и секретаря, вошёл в переднюю.

Конечно же, его величество не мог ограничиться лишь одной комнатой — в общей сложности его покои насчитывали их пять штук, и это только те, где обитал сам король. Ещё с полдесятка были выделены для его свиты и слуг, а две занимал кардинал Рильер.

В передней, через которую герцог хотел пройти в кабинет короля, он увидел шестерых скромно одетых, как и те, кто остался в приёмной, дворян. Они как будто преграждали путь герцогу к дверям кабинета. Однако Рене Лев не обратил на них внимания и сделал несколько уверенных шагов, закинув в рот последние виноградины из бонбоньерки.

Тут он услышал топот ног за спиной и, обернувшись, увидел, что дворяне, игравшие в приёмной, вслед за ним торопливо вошли в переднюю. Двери за их спинами закрылись.

Только тогда Рене Лев обратил внимание, что руки всех их нетерпеливо тискают рукоятки кинжалов, заметил поджатые губы и взгляды, какие бывают лишь у людей, собирающихся совершить убийство.

И всё же герцог Фиарийский сделал ещё несколько шагов к дверям королевского кабинета. Это стало своего рода сигналом для окруживших его, но державшихся на расстоянии, будто псы вокруг кабана, дворян.

Первым не выдержали нервы у молодого фианца де Монсерьяка. Выхватив кинжал, он в два прыжка оказался почти вплотную к герцогу и всадил своё оружие ему в живот. По самую рукоять. Рене Лев, не ожидавший такой подлости, не успел даже положить ладонь на эфес шпаги.

— Умри, предатель! — закричал с пеной у рта Монсерьяк, выдёргивая из раны кинжал и замахиваясь для нового удара.

Опомнившийся герцог Фиарийский обрушил на лицо фианца фарфоровую бонбоньерку — осколки бесценной цинохайской керамики, какую не умели делать в Святых землях, и последние виноградины вместе с кровью и парой зубов Монсерьяка посыпались на пол. Рене Лев, оправдывая свою репутацию отменного бойца, успел сжать пальцы на эфесе шпаги, вот только остальные убийцы не сильно отстали от Монсерьяка. Герцогу вцепились в руки, не давая выдернуть оружие из ножен, и одновременно на него со всех сторон посыпались удары кинжалов. В грудь, живот, плечи, несколько попали в лицо, но лишь рассекли кожу, оставив длинные, обильно кровоточащие порезы.

Подобно хищнику из саванн Чёрного континента, облепленного гиенами, герцог Фиарийский взревел и сделал несколько шагов по направлению к королевскому кабинету. Это был не крик убиваемого человека, но воистину рёв умирающего от чужих клыков и когтей льва. Его взяли числом, ему не дали обнажить оружие для своей защиты, он должен был пасть под градом ударов, пронзивших его лёгкие, поразивших печень и почки. Он должен был захлебнуться кровью. Но он сделал ещё три невероятно тяжёлых шага, волоча на себе своих убийц, и лишь тогда силы его иссякли, ноги подогнулись, и Рене Лев, герцог Фиарийский, рухнул на пол.

— Предательство! — нашёл в себе силы выкрикнуть он. — Какое предательство!

И вдруг, как будто ненависть к убийцам придала ему сил, герцог начал подниматься на ноги. Дворяне, замершие с окровавленными клинками в руках, наблюдали за тем, как он медленно, словно вставая из могилы, поднимается с пола. Все были так ошеломлены этим невероятным зрелищем, что могли лишь стоять и смотреть.

Каких невероятных усилий стоил герцогу этот подъём, знает один Господь. Но Рене Лев встал на ноги среди расступившихся в страхе убийц. Он был весь покрыт собственной кровью, костюм его был разорван, почти безумный от боли взгляд его остановился на д’Эперноне, стоявшем в углу, опершись локтем на изящный высокий столик. Королевский фаворит был одет куда более роскошно, нежели этой ночью, на пальцы его вернулись кольца и перстни с драгоценными камнями, на шее же висела привычная толстая золотая цепь. Д’Эпернон держался в стороне от набросившихся на Рене Льва убийц, и костюм его был в полном порядке. Он не обнажил ни шпаги, ни кинжала. Герцог Фиарийский шагнул в его направлении. Он сильно покачнулся вбок, но сумел устоять и сделал ещё один шаг. Всё так же не обнажая оружия, д’Эпернон ножнами шпаги оттолкнул от себя наступающего герцога. Того сильнее повело в сторону, он попытался опереться о стену, на ней осталось кровавое пятно. Однако силы окончательно оставили Рене Льва, и он повалился на пол. Под ним тут же начала растекаться лужа крови.

Самый набожный из бедных дворян, уроженец горной провинции Васкония по имени Бельгард, склонился над ещё дышавшим герцогом.

— Пока ещё теплится в вас искра жизни, просите прощения у Господа и короля, — призвал Бельгард умирающего герцога Фиарийского.

— Помилуй меня, Господь, — произнёс почти неслышно тот и испустил дух.

Всё это время его величество ждал за дверью своего кабинета. Как и было условлено, д’Эпернон открыл её, когда герцог Фиарийский скончался. Тогда король вышел в переднюю и замер над телом Рене Льва.

— Господь мой, как он велик! — промолвил король. — Мёртвый ещё больше, чем живой! — и первым снял шляпу, отдавая последнюю дань своему врагу.

Остальные, кто не потерял головной убор, когда убивал герцога Фиарийского, последовали его примеру.

Завершение рассказа, в привычной для Джованни делла Банда Нере краткой манере, заставило графа де Кревкёра побледнеть. Он крепче сжал поводья, отлично понимая, отчего многие убивали тех, кто принёс им дурные вести. Вот только от самих вестей таким образом не избавиться, и всё же руки лучше держать подальше от ольстр. Слаб человек перед иными соблазнами, и граф не был лучшим из людей.

— Дюжина, — произнёс де Кревкёр, лишь бы сказать хоть что-нибудь. — Дюжина убивала его, не дав даже оружие обнажить.

— Верно, — кивнул Джованни. — А сейчас к Водачче скорым маршем движется армия, ведомая свежеиспечённым маршалом Адранды д’Эперноном, получившим в придачу к жезлу ещё и герцогский титул. Воевать с Адрандой Совету Высоких оказалось не с руки, а потому мои «чёрные полоски» покидают окрестности Водачче. Остальные полки уже распущены, а ландскнехты, скорее всего, маршируют обратно в Билефельце.

Граф де Кревкёр нашёл в себе силы взглянуть в лицо Джованни делла Банда Нере. Оно не выражало никаких эмоций, и лишь поэтому, наверное, граф не взялся за пистолет.

— Надеюсь, граф, — произнёс Джованни делла Банда Нере, — что в будущем мы скрестим клинки, но не сегодня. Так что прощайте, до встречи, которая ещё, Господь знает, будет ли.

Он салютовал графу на салентинский манер и первым развернул коня. Кревкёр отдал салют на адрандский манер и сделал знак своим людям следовать за ним. Он возвращался в Водачче, и дорогой ему предстояло о многом подумать. Как бы ни шокировала графа весть о гибели сюзерена, но жизнь продолжалась, и как жить дальше, надо решать сейчас. Желательно до возвращения в Водачче.

Об этой беседе, состоявшейся спустя несколько часов после убийства герцога Фиарийского, Джованни делла Банда Нере не знал, как не знал и вскоре получивший маршальский жезл вместе с герцогской короной д’Эпернон, даже его величество не был осведомлен о ней. В скромных покоях, которые занимал в Амбуазском замке, кардинал Рильер принимал графа Кампо-Бассо. Валендийский аристократ, волею судьбы оказавшийся наёмником, сидел в кресле напротив кардинала и ждал, когда тот начнёт беседу. Между ними стояла доска для чатуранги с расставленными на ней белыми и красными фигурами, однако ни один из собеседников не проявлял к игре интереса.

— Вы были преданы герцогу много лет, — произнёс наконец Рильер, — что подвигло вас сейчас, в момент близкого триумфа вашего нанимателя, отказаться от него?

— То, что триумф этот не был бы полным, ваше высокопреосвященство, — ничуть не стесняясь, ответил Кампо-Бассо. — Герцог не захотел надевать корону и остался бы лишь временщиком, связывать свою жизнь с которым — не лучший выбор. Он не готов был идти до конца и в этом проявил слабость. Я однажды уже поставил не на того человека и теперь не могу пересечь границу Родины — там меня ждёт топор палача. Получи я сколько угодно титулов и земель в Адранде по протекции герцога, король всегда может отнять их, если сумеет выйти из тени коннетабля или кем бы ни объявил себя мой наниматель. Я снова лишился бы всего и вынужден был бежать, а дважды проделывать это, — он развёл руками, — это несколько выше моих сил.

— Его величество поступил весьма недальновидно, пойдя до конца, — заявил Рильер, — однако сделанного не воротишь. Сейчас перед нами стоит вопрос Водачче и владений торгового князя Мондави. В скором времени туда отправится наша армия, чтобы решить его, но сделать это стоит мирно. Без крови. И это отличный шанс для вас, граф, проявить себя как верного, а главное, полезного слугу Адранды и её короля. Командовать армией, конечно, будете не вы, но именно на вас, граф, я возлагаю особые надежды в этой миссии. Послужите Адранде и королю как следует, и вы можете рассчитывать на титулы и земли.

Граф Кампо-Бассо поднялся из кресла и опустился на колени перед кардиналом, чтобы поцеловать его перстень.

Глава семнадцатая

Маленькое предательство

Граф Кампо-Бассо въехал в Водачче, опередив армию д’Эпернона почти на неделю. Он выехал заранее, несмотря на риск встретиться с разбойниками, разъездами «чёрных полосок» или рейтар де Кревкёра. Кампо-Бассо знал, что он любимец фортуны, и на сей раз удача не отвернулась от него — он без происшествий добрался до Водачче.

За прошедшие после очередной смены власти дни город совсем успокоился. Особенно когда пропали то и дело маячившие на виду у жителей предместий всадники «чёрных полосок». К патрулирующим улицы и стоящим на страже ландскнехтам все попривыкли и не прятались при их появлении, запирая дома. Да и сами наёмники, поняв, что в Водачче они осели всерьёз и надолго, сами пресекали буйство и попытки насилия со стороны своих товарищей, следуя старинному принципу не гадить там, где живёшь. Да и к выезжавшим из города через предместья рейтарам относились уже куда спокойнее, ведь чёрные всадники де Кревкёра за это время успели основательно пройтись по дорогам, очистив их от всякой разбойной швали, что густым цветом цвела не так далеко от Водачче. Виной тому были нищета в землях Виисты и то, что между королевством еретиков и землями Водачче не было ни чёткой границы, ни пограничной стражи. К тому же большая часть рейтар покинула Водачче, отправившись на помощь Альдиче Мондави, на границе земель которого снова начались репрессалии земельного банка. Лучше лёгких всадников с разбойными по сути своей нападениями на арендаторов Мондави никто бы не справился.

Заплатив въездную пошлину, которая не выросла вопреки ожиданиям многих после прихода новой власти, граф Кампо-Бассо въехал в город. Он знал, куда ему направляться, потому что через доверенных лиц кардинала Рильера уже не первый день состоял в переписке с Альдиче Мондави. Бывшему салентинскому торговому князю, а теперь уже точно полноправному адрандскому герцогу, Кампо-Бассо вёз подписанные королём бумаги о даровании титула и земель, и без того Мондави принадлежавших. Теперь эти земли официально становились частью Адранды, и туда направлялась ещё одна армия, чтобы встать на новых границах королевства, ограждая его в первую очередь от Билефельце и Салентины.

О точном дне своего приезда граф разумно не стал сообщать свежеиспечённому герцогу, которого всё же опасался. О Мондави ходило слишком множество не самых приятных слухов, и Кампо-Бассо предпочёл поберечься. Поэтому сейчас он направил коня к бывшей резиденции дожа, которую занял Мондави. Он понимал, что к правителю города так просто не прорваться, даже если ты заезжий аристократ, правда, не очень понятно чей. Однако один из кардинальских шпионов служил в обширной канцелярии при Мондави и передавал тому каждое утро свежую корреспонденцию, а кроме того, имел возможность войти к правителю почти в любое время, если у него имелись срочные новости. Именно к этому человеку и отправился граф первым делом. Тот оказался расторопным малым — наверное, обходился кардиналу в немалые деньги, — не прошло и часа, как граф Кампо-Бассо встретился-таки с Альдиче Мондави.

— Друг мой, — получив заветные грамоты с королевской подписью и большой печатью, Мондави заметно повеселел, всё же обещания одно дело, а их материальное подтверждение — совсем другое, — нам надо подождать ещё одного человека, без кого я не могу принимать решений.

Кампо-Бассо понимал, о ком идёт речь, и не горел желанием видеть этого человека.

— Уверяю вас, — словно прочёл его мысли Мондави, — граф уже проявил изрядное благоразумие и не станет делать резких движений в вашу сторону. Он хочет сохранить титул и земли, а потому вынужден простить вам… — Свежеиспечённый герцог сделал многозначительную паузу. — Ваше маленькое предательство.

Граф де Кревкёр и в самом деле был человеком благоразумным, именно поэтому он оставил пистолеты дома, придя к Мондави с одной лишь шпагой. И всё равно ему стоило больших усилий не проткнуть сидевшего в кресле Кампо-Бассо, не дав тому времени подняться на ноги и обнажить оружие. Точно так же, как убили его сюзерена. Кревкёр сел в кресло подальше от него, не снизойдя даже до формального приветствия.

— Благодарю вас, дорогой кузэн, — даже взяв на себя роль миротворца, Альдиче Мондави не изменил своему ровному, безэмоциональному тону, — что так быстро пришли на мой зов. Теперь граф Кампо-Бассо наконец поведает нам суть своей миссии.

— Я пришёл в Водачче, опередив армию маршала д’Эпернона всего на неделю, чтобы убедиться, что здесь она не встретит сопротивления. — Де Кревкёр обратил внимание, что Кампо-Бассо при его появлении заметно напрягся и правую руку держал очень близко от рукояти кинжала. — Вы понимаете, надеюсь, что ни ландскнехты, ни рейтары не смогут долго оборонять город против д’Эпернона. Маршал на всякий случай прихватил с собой внушительный парк осадной артиллерии.

— Он всегда был трусоват, — не удержался от едкого комментария Кревкёр.

— Как бы то ни было, — развёл руками Кампо-Бассо, — но против его пушек и пехоты Водачче долго не продержится. У него достаточно людей и орудий для быстрой осады, а ваших ландскнехтов надолго не хватит. Как ни крути, а наёмники уступают регулярной армии.

— Мы не собирались воевать, — сказал Мондави. — Мы здесь для того, чтобы обсудить наконец условия, на которых Водачче и мои земли войдут в состав Адранды.

Конечно же, граф де Кревкёр ничего не знал о переписке, которую вели Мондави и Кампо-Бассо, так что последнему пришлось разыграть небольшое представление.

— Герцогский титул для вас, Мондави, все ваши земли и Водачче, войдя в Адранду, останутся вашими. — Кампо-Бассо решил свести этот фарс к минимуму. — Ваши земли и титул, Кревкёр, также останутся при вас. Вы не участвовали в мятеже герцога Фиарийского, и его величество уверен в вашей верности.

Кревкёр в ответ скривился, будто недозрелый цитрус съел, однако от едких комментариев воздержался.

— Я уже знаю о смерти моего прежнего сюзерена, — вместо этого произнёс он, — но известна ли вам судьба графа д’Э и Луи де Лоррена? Они оба дороги мне.

— Наследник мятежного герцога успел вовремя покинуть Эпиналь, — ответил, конечно же, осведомлённый Кампо-Бассо, — и заперся в Тильоне. Воевать со всем герцогством его величество не желает и потому просит у вас, Кревкёр, помощи в этом щекотливом вопросе. Граф д’Э молод и горяч, он жаждет отомстить за отца всей Адранде, убедите его сложить оружие и покончить наконец со всходами ненависти, посеянными герцогом Рене.

Граф де Кревкёр понял, какова на самом деле цена, назначенная кардиналом Рильером (пускай Кампо-Бассо и твердит о его величестве, но Кревкёр отлично понимал, кто руководит всеми действиями короля) за земли и титул самого Кревкёра. Он должен погасить мятеж, скорее всего, вспыхнувший в герцогстве Фиарийском после предательского убийства Рене Льва.

— Мне бы в этом деле весьма помог Луи де Лоррен, — напомнил о судьбе герцогского брата Кревкёр. — Он не только самый близкий из оставшихся родичей Шарля д’Э, но и долгое время был архиепископом Тильонским. К нему прислушается не только Шарль, но и народ герцогства.

Луи де Лоррена народ любил ничуть не меньше его царственного брата, так что всё сказанное Кревкёром было чистой правдой.

— Увы, — покачал головой Кампо-Бассо, — лучше бы ему и оставаться архиепископом, а не соваться в Эпиналь, и после в Амбуазский замок. У нашего короля нашлись свои Реджинальд Фитц-Урс, Хьюго де Моревиль, Уильям де Траси и Ричард ле Бретон.

Намёк Кампо-Бассо был прозрачнее бриллианта — будучи человеком образованным, граф де Кревкёр знал, кто убивал ненавистного королю Страндара кардинала Томаса Беккета, пускай это убийство и случилось в первые годы после падения Энеанской империи.

— Надеюсь, я могу дать моему сыну в Вере, — Кревкёр был одним из тех, кто присутствовал при таинстве наречения наследника герцога Фиарийского, — гарантии, что с ним ничего подобного не произойдёт.

— Шарль д’Э останется графом, если принесёт повторную присягу его величеству и отречётся от дел своего отца.

Цена отнюдь не непомерна, хотя, конечно же, герцогский титул юноше, метившему ещё недавно в принцы крови, уже никогда не достанется. Уж король и кардинал Рильер об этом позаботятся.

— Если по этим вопросам есть согласие, — продолжил Кампо-Бассо, переходя к наиболее тонкой части диалога. Сейчас он был очень рад, что Кревкёр, славящийся своим благородством, не взял с собой пистолеты, — осталось обсудить последний, самый деликатный вопрос. Армией, идущей в Водачче, командует маршал д’Эпернон, а он имеет определённые разногласия с находящимся в городе бароном д’Антрагэ, равно как и его величество. Д’Эпернон по его же выражению жаждет крови своего давнего недруга и хочет посчитаться с ним за Турнельский парк.

— Там его прогнали его же друзья, — усмехнулся де Кревкёр, — а вину он возложил на Антрагэ? Весьма ловко, не находите, Кампо-Бассо?

— Будь дело лишь в обиде д’Эпернона, — покачал головой бывший наёмник, — его ещё можно было уладить. Однако его величество жаждет крови Антрагэ ничуть не меньше. Хочет поквитаться и за Турнельский парк, и за гибель его миньона на той треклятой дуэли во дворце.

— Его величеству надо бросить кость, — произнёс Мондави, — небольшую, но сладкую. И лучше барона Антрагэ для этого не придумать. Тем более лучше самим выдать предполагаемое доверенное лицо герцога Фиарийского, не то герцог д’Эпернон примется искать крамолу сам.

— И не приведи Господь, найдёт её без нашего чуткого руководства.

Граф де Кревкёр пошутил очень мрачно — ему совсем не хотелось принимать участия в этом фарсе и предательстве. Он уважал Антрагэ, дравшегося на соборной площади и прикончившего не одного демона. Кревкёр сам, раздобыв лошадь, пытался прорваться туда, чтобы выручить Антрагэ, однако когда он вернулся на площадь, всё уже завершилось. Антрагэ спасли два неизвестно как оказавшихся там валендийца, которые после помогли Рамиро да Косте и единственному оставшемуся в живых рыцарю Веры покинуть площадь. Вроде бы вместе с реликвией Водачче, но это мало интересовало графа де Кревкёра.

Он чувствовал себя законченным мерзавцем, но понимал, что от его решения сейчас зависит не только его будущее. Его сюзерен проиграл, а значит, чтобы не лишиться титула, земель, а то и головы, приходится идти на такие договорённости, при которых совесть лучше заставить молчать. Граф ещё покается в этих грехах, сделает щедрое пожертвование Церкви, но сейчас он принял решение перейти на сторону короля и отступать от него не намерен. Он поедет в Тильон, постарается уговорить юного и пылкого д’Э прекратить сопротивление и присягнуть убийце отца. Он, конечно же, не станет возражать, когда солдаты новоявленного герцога д’Эпернона схватят Антрагэ. Рене Лев — прошлое, и, увы, Антрагэ навсегда останется в том же прошлом вместе с погибшим от рук предателей сюзереном.

Так в Водачче свершилось очередное маленькое предательство.

Несмотря на показное пристрастие к дорогим ресторациям, Антрагэ больше любил полуподвальные кабачки. Такими изобиловали улицы Эпиналя на границе между районами знати и теми, что считались достаточно приличными для зажиточных дворян, но не слишком подходящими для титулованных аристократов. Такие же кабачки, конечно же, имелись в Водачче, и обжившийся за прошедшие месяцы в городе Антрагэ был в них частым гостем. Здесь он попрощался со своими спасителями — валендийцем Пинто-Кастельяносом и салентинцем Галиаццо Маро. Они покидали Водачче на галеоне рыцарей Веры, приплывшим специально за приором, который вряд ли в скором времени настолько оправился бы от ран, полученных в сражении на соборной площади, что выдержал бы путешествие верхом. В одном из таких кабачков барона и нашли люди д’Эпернона.

Антрагэ и не думал прятаться, когда в город вошли адрандские войска. Он знал о гибели сюзерена, но не о предательстве Мондави и де Кревкёра, и, будучи предоставлен самому себе, проводил время, как привык. Он принимал приглашения на приёмы, но те были ещё достаточно редки, ещё реже давали балы. Да и местное, в основном купеческое общество было откровенно скучным, его отчасти разбавляли офицеры чёрных рейтар и ландскнехты из благородных. Когда же большая часть рейтар отправилась в земли Мондави пресекать репрессалии на границе, Антрагэ едва не увязался за ними. Всё интереснее, чем киснуть в Водачче.

В Адранду возвращаться Антрагэ не спешил, отлично понимая, что, лишившись высокого покровителя, каким был его сюзерен, он остался беззащитен перед королём. А тот вполне мог натравить на него тех же новых миньонов, кто убивали герцога Фиарийского. Такие ни перед чем не остановятся, лишь бы сохранить милость благодетеля.

Антрагэ был очень удивлён, когда в подвальный кабачок, где он коротал очередной скучный вечер за вином и закусками, ворвались солдаты во главе с д’Эперноном. Антрагэ даже не знал, что давний недруг так сильно вознёсся после смерти герцога Фиарийского и именно он командует войсками, вошедшими в Водачче.

— Вот и ты, Антрагэ, — в голосе д’Эпернона, казалось, не было ничего, кроме ликования, — рад нашей встрече.

— Не скажу, что разделяю вашу радость, господин д’Эпернон, — ответил Антрагэ, поднимаясь на ноги и вынимая из перевязи ножны со шпагой. Солдаты за спиной д’Эпернона красноречивее его самого говорили о цели визита. — Я вижу толпу лакеев за вашей спиной. — Он быстрым движением выдернул клинок, отбросив ножны в сторону. — Вы — трус, сударь!

— Ты попался, Антрагэ. — С лица д’Эпернона, несмотря на брошенное в лицо оскорбление, не сходила довольная улыбка. — Я брошу тебя к ногам его величества с верёвкой на шее, как прежде бросил к его ногам труп твоего предателя-сюзерена.

— Предупреждаю вас, то, что произойдёт здесь, опозорит ваше имя, господин д’Эпернон, и уронит вашу честь так низко, что о ней вообще не стоит будет упоминать. Пока не поздно, уберите солдат, иначе я перережу их всех, а потом, как подобает дворянину, в поединке один на один разделаюсь с вами.

— Я — герцог и маршал Адранды, а ты — мятежник и враг короля, не по чести тебе сражаться один на один со мной. Я приволоку тебя к его величеству живым или мёртвым. — Д’Эпернон демонстративно обернулся к своим людям. — Ну-ка, возьмите его.

— Вы пришли меня убивать, как и моего сюзерена, дюжиной на одного, но допустили одну ошибку. Оружие уже у меня в руках!

Левой рукой Антрагэ выхватил кинжал, пинком отправив в сторону входящих в небольшой зал кабачка солдат стул.

Те обходили Антрагэ, будто псы матёрого кабана, и это выглядело почти смешно — ведь солдаты были дюжими парнями с широкими плечами и крепкими руками, Антрагэ же не мог похвастаться ни ростом, ни развитой мускулатурой. Зато все помнили об участи атлета ла Шатеньре и понимали, что попасть на шпагу к Антрагэ проще простого — только зазевайся, реши, что сила даёт тебе неоспоримое преимущество, и получишь полфута остро отточенной стали в живот, в грудь или, к примеру, в колено, как тот же ла Шатеньре.

Солдаты бросились сразу вчетвером, рассчитывая взять не силой — так числом. Антрагэ отбил выпад первого шпагой, парировал второй кинжалом, тут же сместился вперёд и влево, уходя с линии атаки оставшихся солдат. От души врезал тому, кто оказался прямо перед ним, ногой, заставив здоровяка припасть на колено. Быстрый выпад — и первая кровь пролилась на пол.

Антрагэ снова шагнул вперёд, так что враги оказались на одной линии и драться с ним мог лишь один. Они обменялись парой ударов, и барон со всех ног ринулся в дальний угол, запрыгнул на стол. Солдаты двинулись на него — на место упавшего встал свежий боец. В дверях за спиной д’Эпернона их было предостаточно.

— Я ведь говорил вам, господин д’Эпернон, — усмехнулся Антрагэ, на душе у которого стало так же легко, как и на соборной площади, когда он остался один против орды демонов, — что я перережу ваших людей одного за другим, если вы не велите им убираться. Я всё равно доберусь до вас, господин д’Эпернон, клянусь кровью Катберта!

Тут на него, решив, что Антрагэ отвлёкся достаточно, накинулись солдаты. Однако барон был готов к их атаке. Он ловко отбивал все нацеленные в него выпады, прижал ногой шпагу одного из солдат к столешнице, не давая тому высвободить оружие. И сразу же, как на соборной площади, шагнул ему прямо на спину, а оттуда спрыгнул на пол. Бить в спину врагам Антрагэ никогда не стал бы, да ему и не нужно было. Он понимал, что его всё равно возьмут числом, раз уж д’Эпернон решил наплевать на честь, а значит, надо спасаться. И Антрагэ снова отступил, бросившись на сей раз к стойке, за которой прятался хозяин кабачка.

— Помогите мне уйти чёрным ходом, — велел Антрагэ сжавшемуся в комок человеку, сунув тому кошелёк со всеми деньгами, какими располагал сейчас.

Хозяин схватил увесистый и приятно звякнувший серебром мешочек и довольно прытко вскочил на ноги. Один из солдат сунулся было за стойку, но Антрагэ встретил его достойно. Солдату хватило пары выпадов, чтобы скорчиться на полу с пропоротым животом. Ещё один переступил через умирающего товарища, однако Антрагэ преподнёс ему сюрприз. Он прыгнул навстречу новому врагу, делая стремительный выпад. Солдат инстинктивно отступил на полшага и споткнулся об умирающего на полу. Антрагэ ничего не стоило провести вздвоенную атаку — и он пронзил потерявшему равновесие солдату грудь.

Потерявшие всего за полсотни ударов сердца троих товарищей солдаты поумерили прыть и идти на штурм стойки не спешили. Тогда Антрагэ в третий раз отступил, поторопившись вслед за отчаянно жестикулирующим ему хозяином кабачка. Тот распахнул дверь черного хода, и Антрагэ, не глядя, бросился на улицу. Последовавшие за ним солдаты выскочили на улицу спустя всего десяток или полтора ударов сердца, но увидели они лишь отъезжающую карету без гербов. Антрагэ и след простыл.

Сколько бы ни допытывались у хозяина кабачка, чья это была карета, он так ничего вразумительного ответить не смог.

— Люди какие-то караулили, видать, с чёрного хода, — повторял он в ответ на яростные вопросы и угрозы побоев. — Карета без герба была, сами же видели. И люди те одеты как все, при шпагах вроде. Дворяне, значит.

Большего из него не смогли добыть ни солдаты д’Эпернона, от угроз перешедшие к делу, ни после палачи в гарнизоне. Изуродованный, хромой, лишившийся ногтей на пальцах рук и ног и всех зубов, хозяин кабачка приковылял обратно, уже прикидывая в уме, стоило ли полученное от маленького дворянина серебро тех мук, что пришлось вынести. По всему выходило, что стоило.

Глава восемнадцатая

Охота герцога Альдиче Мондави

Путешествие в карете оказалось долгим и удивительно скучным. Земли Мондави хоть и граничили с Водачче, однако это не означало, что добраться туда можно за день или два. Карета, конечно, была весьма удобной, и на плавность хода её Антрагэ пожаловаться не мог, но он бы предпочёл добираться к Мондави верхом. Однако спасший его от преследователей де Фуа был против, да и верховых лошадей тут не достать. По крайней мере, таких, к каким привык Антрагэ.

Выскочив из кабачка, Антрагэ считал, что ему придётся отбиваться от солдат на улице. Людей же, карауливших у чёрного хода, он принял за убийц, также подосланных д’Эперноном, и кинулся на них со шпагой. Однако тут же опустил оружие, узнав в них своих прежних телохранителей под предводительством неизменного де Фуа.

— В какую Долину мук ты запропастился?! — выпалил Антрагэ. — И как, демоны тебя побери, оказался здесь?

— Не думаю, что сейчас удачное время для объяснений, — ответил тот, указывая на карету, стоявшую рядом с чёрным ходом. — За вами гонятся, а у меня как раз оказался под рукой экипаж. По дороге я объясню вам всё, а сейчас — идёмте скорей!

И прежде чем первые солдаты выбежали из кабачка, Антрагэ с де Фуа уже сидели в карете. Остальные трое телохранителей устроились на козлах и запятках, один из них щёлкнул поводьями над лошадиными спинами, пуская отлично выезженных животных с места в быструю рысь. Солдатам оставалось их лишь взглядами проводить.

— О том, что за вами придёт д’Эпернон, знал герцог Мондави, — внутри кареты объяснялся с Антрагэ де Фуа. — Для него и де Кревкёра не было секретом, что маршал решит свести старые счёты с вами.

— Не только д’Эпернон, но и его величество, — уточнил, хотя и без особой нужды Антрагэ. — Я теперь предатель, как и мой покойный сюзерен, а ещё изменник и враг короля. Так что служить мне — не самое выгодное дело.

— Я не смог помочь вам на площади, и эта вина грызла меня изнутри, — признался де Фуа. — Некоторое время я вообще считал вас погибшим, монсеньор. Когда же мне стало известно, что вы живы, то просто не знал, как вернуться к вам.

В стыд де Фуа Антрагэ ничуть не верил, а вот в то, что тот просто боялся получить отставку в весьма грубой форме, — вполне. Тем более что и сам Антрагэ не знал, как бы повёл себя с телохранителем, которого также считал погибшим на соборной площади. Вот только барон был лучшего мнения о де Фуа, думая, что тот был убит, когда пытался прорваться к нему через разделивших их демонов.

— Но теперь тебе представилась отличная возможность вернуться ко мне на службу, да ещё и спасти-таки мне жизнь. Не очень, правда, понимаю, зачем тебе это нужно — я в опале, состояние моё почти исчерпано, я мятежник и враг короля. Не самый лучший хозяин, не находишь?

— Вы верно подметили, что я спас вам жизнь, искупив свою вину за малодушие на соборной площади. Однако без помощи герцога Мондави я бы не смог сделать этого. Именно он сообщил мне, что вас будут арестовывать в том кабачке, где вряд ли бы кто-то стал искать вас, монсеньор. Герцог же снабдил меня этой каретой и великолепными лошадьми.

А вот откуда д’Эпернон так быстро узнал, где искать Антрагэ, ведь полуподвальный кабачок и в самом деле не лучшее место для аристократа, даже опального. Барон готов был об заклад побиться, что де Фуа и д’Эпернон узнали о том, что он будет там, из одного источника.

— Кстати, а куда мы едем?

— В загородное поместье герцога, — ответил де Фуа. — Он не только был так любезен, что предоставил мне карету с лошадьми, но и готов укрыть вас у себя.

— Как это мило с его стороны.

Дорога до упомянутого поместья оказалась долгой. Болтать с де Фуа было особо не о чем — и Антрагэ погрузился в пучину меланхолии. Он кое-что знал о загородных поместьях Альдиче Мондави и тех развлечениях, которым тот предавался там вдали от любопытных глаз. Шила, однако, в мешке не утаишь, и слухи просачивались, несмотря ни на что. Мондави боялись собственные подданные, но куда больше страха была человеческая страсть к сплетничеству. В своё время именно через де Фуа Антрагэ собрал некоторые сведения — не более чем слухи, но должны же они на что-то опираться — о жестокости торгового князя и том, что творится в его загородных поместьях, которых у него несколько, но все расположены в исключительной глуши.

Сильно беспокоило Антрагэ и то, что по дороге он стал фактически узником. Де Фуа, несмотря на показную вежливость и обращение «монсеньор», явно служил уже герцогу Мондави. Антрагэ не давали проехаться верхом, на постоялых дворах за ним неотступно следовала пара телохранителей. Оружие у него, конечно, не отобрали, однако барон хорошо знал своих бывших людей — он бы не успел справиться с ними достаточно быстро, чтобы остальные не пришли им на помощь. На постоялых дворах они останавливались, но только днём, ночевали неизменно в карете, не останавливаясь.

— Не стоит на ночь задерживаться в этих местах, монсеньор, — оправдывал это де Фуа. — На здешних постоялых дворах то и дело люди пропадают. Приезжают вечером, а утром — уже нет их, как и не было вовсе.

— А если ночью нас на дороге разбойники перехватят?

— Так ведь для того мы, монсеньор, ближе к вечеру и отдыхаем, и коням отдых даем, чтобы они всю ночь могли хорошо идти.

— Как предусмотрительно с твоей стороны.

Антрагэ постарался, чтобы в голосе его было как можно меньше сарказма. Де Фуа сделал вид, что ядовитых ноток не заметил.

Череда постоялых дворов запомнилась Антрагэ разве что скверной пищей и кислым вином. Путешествие вообще навевало на него тоску, и пускай он подозревал, что в финале его не ждёт ничего хорошего, он был только рад смене обстановки. Охотничье поместье Мондави оказалось довольно приличных размеров, видно, что здесь он останавливается часто и проводит много времени. Слуги были отлично вышколены, и глаз на господ не поднимали. Поувереннее вели себя егеря, которых тут оказалось шестеро, однако никакой наглости, скрытой под показным раболепием, какая бывает присуща привилегированным слугам, не было и в помине.

— Господина нет, — сообщил старший слуга, когда карета остановилась у дверей поместья и де Фуа с Антрагэ выбрались из неё. — Но мы всегда рады его гостям. Господин велел, чтобы вы чувствовали себя как дома и ни в чём себе не отказывали.

— А вот моё любимое занятие, — рассмеялся де Фуа. — Ни в чём себе не отказывать.

Антрагэ удержался от шпильки в адрес бывшего телохранителя. Он вообще в последние дни старался поменьше разговаривать с ним. Очевидное предательство и служба Мондави вызвали у Антрагэ острую неприязнь по отношению к де Фуа. И эта неприязнь заставляла его то и дело цеплять бывшего телохранителя, доводя реплики почти до той грани, за которыми они не могут быть ничем иным, кроме как оскорблением. Драться с де Фуа он не хотел — не потому, что опасался за исход поединка, всё же как фехтовальщик тот ему и в подмётки не годился и знал об этом. Пока Антрагэ было выгодно играть ничего не понимающего и ни о чём не догадывающегося простака, за кого его частенько принимали ещё в Эпинале. Эта маска весьма удобна, потому что делает человека безопасным в глазах других.

Еда и вино в поместье с лихвой искупали все трудности долгого путешествия. Антрагэ никогда не жил в глуши и не стремился к этому, считая подобную блажь признаком старости. Не телесной даже, но душевной. Он предпочитал большие города — желательно столицы вроде Эпиналя или Тильона, ему нравились шум на улицах и яркие балы в Водачче, где он в первый свой приезд сверкал, будто заморская драгоценность. Его стремились заполучить себе в гости все выдающиеся аристократы — ещё бы, адрандский барон, да ещё и с такой историей, повеса и дуэлянт, переживший страшную дуэль шестерых в Турнельском парке. Дамы от него были просто без ума, и привыкший к их обществу Антрагэ купался в чужом восхищении.

Теперь же в тишине и покое охотничьего поместья барон понял, что в этом есть своя прелесть. Он думал, что через пару дней на стену полезет от тоски, однако отличное вино, сговорчивые служанки, оказавшиеся опытнее иных весьма недешёвых куртизанок, и длинные конные прогулки примирили его с окружающей действительностью. Коней Мондави держал у себя великолепных, все легконогие, выезженные для охоты и преследования дичи. И, конечно же, во время прогулок Антрагэ никогда не оставался один — с ним всегда ездили или де Фуа с парой бывших телохранителей барона и обязательным егерем-проводником, или просто трое-четверо егерей. Объяснялось это тем, что Антрагэ в одиночестве может заблудиться, а вот пистолеты в ольстрах у егерей и бывших телохранителей никак не объясняли, да и не спрашивал о них барон, не желая выслушивать какую-нибудь загодя подготовленную ложь.

Он прожил в охотничьем поместье Мондави больше месяца, наслаждаясь тихими радостями жизни провинциального аристократа, и лишь когда лето уже шло к концу, дни стали короче, и осень уже глядела в окна пожелтевшими, покрасневшими листьями, пришла весть о том, что хозяин поместья в скором времени прибудет. В поместье тут же поднялась суета, какой Антрагэ никогда не заставал, ведь обычно он сам и был тем хозяином, который должен приехать или же гостем хозяина, едущим вместе с ним. Барон почувствовал себя простаком из сказки, который попал в замок людоеда и наслаждался привольным житьём под его кровом, пока хозяина не было дома. И тут, как всегда и бывало в сказках, людоед решил-таки вернуться, а значит, судьба горе-простака повисла на волоске. В сказках герой, несмотря на простоту, всегда выкручивался, оставляя в дураках людоеда, но у Антрагэ были сильные сомнения насчёт Мондави. Новоявленный герцог не из той породы людей, что позволяют обводить себя вокруг пальца.

Мондави приехал один с небольшой для герцога свитой слуг и лакеев. На дверце кареты его уже красовался новый герб с добавленной на него герцогской короной. Встречали хозяина, конечно же, всем поместьем, правда, без демонстративной радости. Антрагэ с де Фуа и бывшими телохранителями барона тоже вышли — не стоило проявлять вопиющую невежливость, оставаясь в доме, когда приехал его хозяин, однако держались в стороне от слуг.

В день приезда герцога в поместье готовились к приёму. Никакого пира не планировалось, насколько понял Антрагэ, даже прибытие своё Мондави решил отметить лишь небольшим обедом в компании гостей.

Приняв короткий доклад мажордома, Мондави рассеянно кивнул ему и направился к Антрагэ с де Фуа.

— Господа, я искренне рад видеть вас своими гостями, — произнесённые обычным его ровным тоном приветливые слова как будто обращались в пыль. — Особенно за вас, барон, что вы вырвались из Водачче.

— Вашими молитвами, герцог. Вы не торопились сюда.

— Было много дел в провинции и в Водачче, — развёл руками Мондави. — Очень много работы, но теперь я готов отдохнуть, иначе понимаю, что попросту свихнусь. Лимфа в голове закипит и свернётся, что не пойдёт на пользу мозгу.

Антрагэ лишь кивнул в ответ с понимающим видом.

— Давайте обсудим всё за обедом, — предложил герцог. — Я долго питался дорожной пищей, что взял с собой, не рискуя есть на постоялых дворах. Но здесь я держу отличного повара, надеюсь, вы уже в полной мере оценили его кулинарные таланты.

— После пищи, что подавали на постоялых дворах, — усмехнулся Антрагэ, — я готов был подмётки сапог есть. Однако здешний повар и в самом деле творит чудеса.

— Отдадим же должное его искусству скорее.

И снова слова были живыми, такие мог произнести настоящий жизнелюбец, знающий толк в хорошей пище и вине, однако ровный, безэмоциональный тон герцога словно убивал их. Они звучали фальшиво, как будто Мондави говорил то, что должен сказать, а вовсе не то, что хочет.

Они поднялись на второй этаж, где в небольшой гостиной был накрыт стол. Первое время все молча ели, потому что хозяин поместья не спешил начинать разговор, а первыми заводить беседу де Фуа и Антрагэ считали бестактным.

— У вас множество вопросов ко мне, наверное, — наконец насытившись, произнёс Мондави. Антрагэ с де Фуа уже какое-то время отдавали должное красному салентинскому. — Не стесняйтесь, задавайте.

— Если быть честным, герцог, у меня почти нет вопросов. Интересоваться своей дальнейшей судьбой не стану — вы сами всё расскажете. — Антрагэ был уверен, что всё сказанное сегодня Мондави будет ложью, и потому не видел смысла интересоваться своим будущим. — Скажите только, отчего вы переметнулись на сторону короля? Ведь и после гибели моего сюзерена вы могли поддержать его сына, графа д’Э.

— Мог бы, но судьба юного графа д’Э решена — и решил её ваш покойный сюзерен. Он не пожелал сделать последний шаг. Останься он в Эпинале, коронуй его коадъютор, принявший обязанности вместо бежавшего кардинала, вот тогда он не потерял бы поддержку многих союзников. И из старой знати, и куда менее родовитых, зато связывавших все надежды на будущее с герцогом Фиарийским. Но он предпочёл лишь править, но не царствовать, и это решило его судьбу. Как и судьбу его наследника, который, если будет достаточно благоразумен, останется графом.

— И кто же позаботится о его благоразумии? Д’Эпернон или кто другой из своры убийц?

— Отнюдь. Это вызвался сделать граф де Кревкёр, проявивший отменное благоразумие.

— От меня вы его решили не ждать, — скривил губы в сардонической ухмылке Антрагэ. — Вот только не возьму в толк, отчего вы не выдали меня д’Эпернону? Зачем было меня спасать и везти сюда?

— Для человека, у которого нет вопросов, вы задали уже довольно много. — Шутка, если это и в самом деле была шутка, произнесённая обычным тоном Мондави, могла вполне сойти за оскорбление. — Однако я отвечу, раз обещал. Я не желаю вам смерти, барон. Вы натворили бы глупостей, если бы остались в Водачче. Однако в скором времени, думаю, вы сможете вернуться на Родину. Что бы ни говорил д’Эпернон, вас нельзя назвать мятежником или врагом короля. Во время мятежа вы находились далеко от Эпиналя и Адранды, так что ничем, по сути, не отличаетесь от меня или графа де Кревкёра.

— При условии, что я проявлю благоразумие, как и вы.

— Благоразумие вообще весьма полезная черта характера. Часто позволяет остаться в живых.

— Не его ли проявил мой сюзерен, когда не стал надевать корону?

— Когда затевается дело таких масштабов, о благоразумии надо забывать, отбросив его, ибо тогда оно может стоить жизни. И судьба герцога Фиарийского тому самый яркий пример.

Не желая продолжать неприятный ему разговор о судьбе покойного сюзерена, Антрагэ поднялся на ноги. Он прошёлся по гостиной и снял с каминной полки небольшую фигурку, вырезанную из кости.

— Я заметил, у вас в поместье нет трофеев на стенах, что странно для охотничьего домика, зато много украшений из кости.

— Не терплю всех этих голов на стенах и шкур на полу, — отмахнулся Мондави. — В них заводятся паразиты. Всё должно идти в дело. Мясо идёт на стол, если зверь достаточно благороден, внутренности — псам, шкуру берут егеря, а из костей получаются такие вот поделки и украшения. Ничего не пропадает зря.

— Вижу, кроме благоразумия, вы одарены ещё и добродетелью бережливости.

— Иначе не стал бы сначала торговым князем, а после герцогом. Вы упорно не желаете интересоваться будущим, барон. Не находите, что это упорство заслуживает лучшего применения?

— Так поведайте мне, — усмехнулся Антрагэ, снова садясь за стол и салютуя герцогу бокалом. — Считайте, что я сгораю от любопытства, просто не хочу демонстрировать его.

— Завтра я, раз уж приехал сюда, хочу поохотиться и надеюсь, вы составите мне компанию.

— Конечно, — кивнул Антрагэ, делая глоток вина. — Ваши егеря наотрез отказывались поднимать зверя, пока вас нет. А конные прогулки в их компании мне надоели.

— Охочусь в моих угодьях только я и мои гости, но опять же только вместе со мной. Егеря знают об этом и неукоснительно выполняют мой приказ. Однако завтра мы с вами насладимся охотой.

— Не хочу знать, на какого зверя, — Антрагэ налил себе ещё вина, — люблю сюрпризы. А что будет после охоты?

— Мы отправимся в Кьезо или Ажитационне, где вы сможете пожить некоторое время в обществе, более привычном вам. Когда же всё на Родине у вас успокоится, вы вернётесь домой.

— Вот только что я там застану, герцог? Мне кажется, Адранда и Эпиналь, какими я их знал, сгинули навсегда. И кстати, отчего Кьезо и Ажитационне, почему не Водачче?

— К сожалению, Водачче королевским указом объявлен вольным городом, он не входит в моё герцогство, и там правит граф из многочисленной родни герцога д’Эпернона.

Судя по ноткам недовольства, проявившимся-таки в ровном тоне Мондави, этот факт приводил его практически в ярость.

— Видимо, там не рады видеть ни меня, ни вас, — не удержался от шпильки Антрагэ. — Жаль, ведь столько ваших усилий пошло прахом.

— Не всё сразу, — сумел вернуть тону прежнее равнодушие герцог. — Родня д’Эпернона удивительно жадна и вряд ли уживётся в Водачче. Они считают, что оттуда можно качать золото, но это не так. Деньги там должны крутиться, лишь при таком условии часть их оседает в кошельке. Родня д’Эпернона этого не понимает, что и станет причиной их краха.

— За крах д’Эпернона и всей его родни! — поднял тост Антрагэ, и Мондави поддержал его.

Разговор на этом сошёл на нет, и первым откланялся де Фуа, без того просидевший весь обед, не сказав и десятка слов.

— Знаете, — сказал Антрагэ, когда за его бывшим телохранителем закрылась дверь, — в охотах я больше всего не люблю ранние подъёмы, но они — неизбежное зло. Поэтому сегодня лягу спать пораньше.

И он откланялся, оставив Мондави в одиночестве. Герцог, по всей видимости, ничего против этого не имел.

Говоря, что не любит ранних подъёмов, Антрагэ ничуть не кривил душой. Он чувствовал себя не в своей тарелке, если ему приходилось вставать раньше пары часов до полудня. Эпиналь жил по большей части вечерней и ночной жизнью — приёмы, балы и маскарады, всё начиналось в столице Адранды ближе к заходу солнца и завершалось далеко за полночь, а то и ближе к восходу солнца. Тильон, чтобы не прослыть глухой провинцией, не отставал в этом от Эпиналя, да и в Водачче аристократы и богатые купцы также предпочитали устраивать мероприятия вечерами. Так что у Антрагэ утро ассоциировалось скорее с возвращением домой после шумной пирушки, и лишь охоты стали исключением из этого правила.

Однако как всякий настоящий адрандский дворянин и мужчина, Антрагэ был страстным охотником. И лишь ради этого своего увлечения он готов был подниматься ни свет ни заря. Правда, сегодня не тот день, когда он получил бы удовольствие от охоты, а потому барон пребывал в мрачном настроении. Слуги помогли ему одеться в перешитый местными умелицами охотничий костюм Мондави, благо тот, как и сам Антрагэ, был стройного телосложения, хотя и выше ростом. Рубашек же барону нашили здесь предостаточно, словно здесь, в глуши, где-то скрывалась целая ткацкая мануфактура. А может, так оно и было, ведь Антрагэ не давали так уж сильно отдаляться от поместья, и он не представлял, что вообще есть в округе. Откуда-то брались овощи, свежее мясо, молоко, и вообще всё то, что нужно поварам для их работы. Об этом он никогда не задумывался, равно как и о происхождении льна для многочисленных сшитых для него в поместье рубашек, нижних панталон с чулками и всего прочего.

Антрагэ старался не зевать и не потягиваться, когда вышел из поместья. На ходу порадовался, что не пренебрёг плащом — утром воздух был уже совсем не по-летнему холодным. Мондави с де Фуа и парой егерей, державших на крепких сворках псов, уже ждали его. Вместе они прошли в небольшой дворик, где конюхи приготовили лошадей. Двух. Если у Антрагэ и были сомнения насчёт того, что сейчас произойдёт, то в этот момент они окончательно пропали.

— Вы ничего не забыли, герцог? — поинтересовался он, когда Мондави с де Фуа заскочили в сёдла. К ним подъехал ещё и егерь с взведённым арбалетом в руках, как будто невзначай поставивший своего коня между герцогским и скакуном де Фуа.

— Отнюдь, — тон Мондави, когда он заговорил сейчас, был более живым. — Вы не стали интересоваться прошлым вечером, какого зверя поднимут егеря, и мне не пришлось лгать вам.

— Одного моего знакомого, друга можно сказать, не раз звали кабаном и пытались затравить. Вот только всякий раз это дорого обходилось самим охотникам.

— Проверим, насколько хороши вы, — пожал плечами Мондави. — Я дам вам фору в час, а после мы пустим по вашему следу собак.

Только теперь он стал живым, или, по крайней мере, таким казался. В голосе появились нотки страстного предвкушения, так иные говорят о предстоящей пирушке или свидании, или дуэли. Этого события ждут и считают часы, если не удары сердца до них.

— Не советую задерживаться. Если останетесь стоять, когда закончу говорить, мой егерь всадит вам стрелу в колено из своего арбалета. Поверьте, он бьёт без промаха.

Задерживаться Антрагэ не собирался — ждать окончания речи Мондави или стрелы в колено тоже. Он не доставил герцогу удовольствия и не побежал. Он сделал то, чего от него не ожидал никто.

Антрагэ сорвался с места, не тронув и пальцем шпагу, оставшуюся в ножнах. Два шага, отделявшие его от де Фуа он буквально пролетел, казалось, ноги его не касаются земли. Вторым прыжком Антрагэ заскочил на спину коня де Фуа, присевшего на задние ноги, но выдержавшего. Скакун у предавшего барона телохранителя был отменный, как и все в конюшнях Мондави. Левой рукой Антрагэ выдернул кинжал из ножен на поясе опешившего настолько, что не успел и пальцем шевельнуть де Фуа, и вонзил клинок ему в грудь, а после в живот. Де Фуа скорчился от боли, и Антрагэ толчком выкинул его из седла, благо наездником фианец был хорошим и стремена под каблук не загнал.

Егерь с арбалетом оказался проворнее де Фуа, однако пока бывший телохранитель и Антрагэ сидели на коне вместе, стрелять не рискнул. Ни перезарядить оружие, ни выдернуть из ольстры пистолет он бы потом не успел. Это и решило его судьбу — когда де Фуа вывалился из седла, Антрагэ уже держал в руке кинжал, который перехватил за окровавленный клинок. Сталь мелькнула тусклой рыбкой и вонзилась в горло егеря — тот откинулся назад. Нажать на скобу арбалета он успел, но стрела ушла в небо.

Антрагэ выхватил из ольстры, которую де Фуа предусмотрительно держал расстёгнутой, пистолет. Быстро взвёл курок и направил оружие на Мондави. С последних слов Мондави до этого момента прошло не больше полудюжины ударов сердца.

Де Фуа скорчился у ног коня, содрогаясь в последних конвульсиях агонии, егерь вывалился из седла, собаки рычали, чуя кровь, и рвались со сворки, однако слуги держали их крепко.

— Сейчас мы с вами, герцог, медленно, шагом, поедем в лес, — спокойно и рассудительно, будто разговаривал с животным или малолетним ребёнком, произнёс Антрагэ, — найдём там подходящую поляну, чтобы решить все наши дела. Думаю, вы знаете о такой, но выберу я, когда мы достаточно удалимся от поместья.

Он обернулся к егерям, державшим нервничавших от запаха крови всё сильнее собак. Пистолет при этом всё так же смотрел на Мондави, а рука Антрагэ не дрогнула.

— Я уверен, что ваши псы отлично ходят по следу, но если мне хотя бы почудится собачий лай или привидится тень собаки, пулю получит ваш хозяин.

Он снова повернулся к герцогу и тронул конские бока каблуками, пуская того шагом. Мондави, понимая, что сейчас его жизнь зависит от пальца Антрагэ, замершего на спусковом крючке пистолета, поехал следом. Проверять, выстрелит ли барон в него, не послушайся он, герцог не стал. Конечно, убей Антрагэ Мондави прямо сейчас, и его самого ждала бы смерть, вот только герцог не был уверен, что тот не готов к такому повороту событий. Он решил не проверять, насколько безумен Антрагэ.

Он проехали какое-то расстояние шагом, углубившись в лес. Затем Антрагэ повернул коня, направив того к неглубокой речке. По руслу её оба коня могли легко идти рядом. Пистолет барон держал на сгибе локтя левой руки — ствол оружия всё время угрожающе смотрел на Мондави.

— У вас потрясающая реакция, — устав от молчания, первым заговорил Мондави. — Вы невероятно быстро сориентировались…

— Бросьте, — усмехнулся Антрагэ, — я знал, для чего вы притащили меня сюда. Думаете, ваши охоты на людей могут остаться в тайне? Я ведь идеальная дичь в некотором роде, а вам, наверное, надоело загонять крестьян и провинившихся слуг.

— О да, — голос Мондави снова стал почти похож на голос живого человека, — такого зверя мне никогда не удавалось поднять. Однако откуда вам стало известно о моих охотах? Слуги идеально вышколены и отлично знают, что их ждёт, если они распустят язык, гостей я на охоту не брал никогда, ну и дичь, — он развёл руками, — я всегда настигал её.

— А после вы скармливали трупы псам, а кости отдавали на украшение и поделки вроде тех фигурок на каминной полке. Уверен, у вас всё же где-то есть комната с трофеями — черепами затравленных вами людей, а может, вы предпочитаете вырезать из костей флейты?

— Если так интересно, те фигурки на каминной полке — моя работа. Я вырезал их из позвонков убитых.

— Отвратительная сентиментальность, — едва удержался от того, чтобы сплюнуть под копыта коня Антрагэ. — Вы были мне неприятны, когда мы встречались при дворе в Эпинале, и после, уже в Аземейнше и Водачче. Однако теперь вы мне просто отвратительны.

— И чем же, позвольте поинтересоваться, я хуже вас или любого другого человека?

— Вы — убийца, я понял это, когда увидел-таки ваши глаза, тогда в ресторации. Вы никогда не смотрите собеседнику в глаза, потому что боитесь, что кто-то увидит в них правду, которую вы прячете за ровным тоном разговора и сдержано-холодными манерами.

— Можно подумать, вы лучше, — впервые за всё время, что Антрагэ видел герцога, тот скривил губы в ухмылке. Это получилось у него не лучшим образом, как будто лицо Мондави позабыло, что такое эмоции, навек застыв в презрительно-равнодушной гримасе. — Не герою ночи на святого Нафанаила и Турнельского парка называть меня убийцей.

— Конечно, и на моём счету немало отнятых жизней. В ночь на святого Нафанаила я лил кровь, чтобы защитить свою жизнь, жизни своих друзей и моего сюзерена. В Турнельском парке я дрался за честь дамы. Но я никогда не получал удовольствия от убийства. А вас лишь одна мысль о пролитии крови делает живым, и более ничего.

Мондави нечего было возразить. Герцог никогда не лгал самому себе и знал, что слова Антрагэ — правда. Лишь кровь приводила его в восторг с самого детства, всё остальное — дуэли, красотки или красавчики — оставляло равнодушным. Даже вино и порошок Мариани не могли пробудить в нём и малой толики той страсти, что разгоралась в душе герцога, когда он мчался вслед за беспомощной жертвой, а после настигал её.

Поплутав по лесу и достаточно, как решил для себя Антрагэ, отдалившись от поместья, они остановились на небольшой, но достаточно удобной для дуэли поляне. Мондави знал её, здесь он догнал одного из своих егерей, оказавшегося недостаточно расторопным во время предыдущей охоты. В тот раз ещё не адрандский герцог, а салентинский торговый князь взял копьё и сейчас заметил след на стволе дерева. Он остался после того, как Мондави насквозь пронзил визжавшего от боли и ужаса егеря, протащил по земле и буквально пришпилил к дереву, оставив истекать кровью. Да, это была отличная охота!

Антрагэ спрыгнул с коня и, дождавшись, когда спешится герцог, сунул пистолет в ольстру. Мондави мог бы воспользоваться представившимся шансом, выхватить из ольстры, притороченной к седлу его лошади свой пистолет и выстрелить в Антрагэ, но не стал этого делать. Теперь он не меньше барона хотел завершить всё дуэлью. Пускай их теперь рассудит сталь!

Антрагэ отошёл от лошадей, снял плащ и перевязь с ножнами, сбросил на землю охотничий дублет, обнажил шпагу и кинжал. Перевязь последовала за дублетом. Мондави также расстался с дублетом и перевязью. Он встал напротив Антрагэ, приготовившись к бою.

— Амброджа, — легко узнал одну из знаменитых салентинских школ фехтования Антрагэ по тому, что его противник держал шпагу в левой, а кинжал в правой руке, лишь одна школа практиковала такое. — Не ожидал от вас, герцог, всегда считал, что для этой школы нужно куда больше страсти.

— Вы скоро убедитесь, что и без страсти я постиг все премудрости этой школы, — ответил Мондави, не трогаясь с места. Атаковать первым он явно не собирался.

Антрагэ не заставил себя ждать — он быстро шагнул вперёд, не отрывая подошв от земли, и сделал пробный выпад. Клинки скрестились с тихим звоном. Мондави ответил таким же осторожным движением. Сталь скрежетнула по стали. Ещё пара пробных выпадов, заставивших Антрагэ вспомнить Турнельский парк. Наверное, эти воспоминания и заставили его атаковать всерьёз.

Клинки скрестились раз, другой, третий. Полетели искры. Мондави парировал шпагой и тут же попытался достать Антрагэ кинжалом. Барон был знаком со школой Амброджа, но сам он давно перерос рамки какой-либо школы фехтования, заслуженно нося негласный титул «маэстро». Мондави решил сократить расстояние и ударить его в лицо эфесом шпаги. Антрагэ воспользовался преимуществом невысокого роста, присел и атаковал навстречу, целя в колено противнику. Мондави отступил, вскинул руку со шпагой, не давая Антрагэ подойти к нему. Но тот и не пытался. Он лишь наметил укол в ногу врага, понимая, что Мондави не самоуверенный ла Шатеньре и так легко не купится. Не выпрямляясь, барон оттолкнулся левой ногой от корня, весьма удачно подставившегося под каблук, и перевёл финт во вздвоенную атаку, нацелив клинок в живот Мондави. Тот едва успел отбить его кинжалом, сталь распорола рубашку, но не пустила герцогу кровь.

Антрагэ продолжил атаковать, наращивая темп и скорость выпадов. Он позабыл о защите вообще, давил на противника, заставляя парировать и уклоняться. Пробить оборону Мондави, казалось, было невозможно. Он всегда успевал подставить клинок шпаги или кинжала, или же отступить почти танцевальным движением.

Сражаясь с ним, Антрагэ словно дрался против искусно сработанного часового механизма, в котором за движения отвечают многочисленные пружинки и шестерёнки. Он идеально выполняет свою работу, однако не способен на главное — импровизацию. А ведь именно она делает просто очень хорошего фехтовальщика маэстро. Мондави был подобен золотому соловью из сказки, который поёт ровно столько песенок, сколько позволяет его хитрый механизм. Ему никогда не сравниться с живой птицей, всякий раз выбирающей новую песню. И это преимущество продемонстрировал ему Антрагэ.

Вместо того чтобы пригнуться, когда Мондави попытался достать его в лицо, Антрагэ лишь дёрнул головой. Клинок вражеской шпаги скользнул по щеке — сперва лицо барона обожгло ледяным холодом, а после по коже заструилась горячая кровь. Мельком порадовавшись, что клинок не прошёл выше, как целил Мондави, надеясь рассечь противнику бровь, Антрагэ вскинул шпагу во вторую позицию, угрожая лицу самого Мондави. Тот отбил её клинок в сторону, попытался достать Антрагэ кинжалом, но барон уже знал — это всего лишь финт. Механизм, которым был Мондави, сбоев не давал и знал, когда может достать противника кинжалом, а когда нет. И именно этого финта ждал Антрагэ. Он перехватил клинок вражеского кинжала своим и вывернул кисть, выкручивая при этом рукоять кинжала из пальцев Мондави. Они сцепились на пару невероятно долгих мгновений, а после Антрагэ заметил, как Мондави пальцем нащупал кнопку на эфесе кинжала. Барон был отлично знаком с такими хитрыми штуками — он успел вовремя разорвать захват, прежде чем клинок кинжала с тихим щелчком раскрылся, подобно стальному цветку, разделившись на три клинка, расходящиеся от эфеса под острым углом. Не успей Антрагэ разорвать захват, один из них распорол бы ему руку, а может быть, оставил без пары пальцев.

Мондави попытался развить преимущество, однако Антрагэ не дал ему сделать этого. Как будто позабыв о защите вовсе, он снова атаковал прежде Мондави. Со звоном скрестились клинки шпаг. Герцог оказался не готов к такой прыти противника, он отмахнулся кинжалом, но Антрагэ легко ушёл с боевой линии и достал-таки врага длинным выпадом. По рубашке герцога, испятнанной потом, начало растекаться кровавое пятно.

— Пустяк, — произнёс Мондави, — не сильнее вашей царапины на лице.

Антрагэ не знал, почувствовал ли герцог, как глубоко вошёл в мышцы груди клинок, однако был уверен, что слова Мондави — пустая бравада. Он хотел взять короткий перерыв, и Антрагэ был не против. Оба они тяжело дышали. Пот стекал по лицу Антрагэ, заставляя морщиться, когда попадал в кровоточащую рану. Багровое пятно на рубашке Мондави расплывалось всё сильнее, но тот предпочитал не обращать на это внимания.

Будь это обычная дуэль, даже такая, где бились до смерти, как в Турнельском парке, Антрагэ предложил бы противнику передышку. Он не испытывал такой ненависти к врагу, пожалуй, со времён ночи на святого Нафанаила, когда люди с белыми крестами на одежде резали тех, у кого таких крестов не было, прямо на улицах Эпиналя. Носители белых крестов перестали быть людьми для Антрагэ, и он убивал их без всякой жалости. Однако такой ненависти, как к Мондави, сделавшему из него дичь на своей отвратительной охоте, Антрагэ не испытывал, наверное, никогда.

Он встал в позицию, приглашая Мондави продолжить схватку. Тот с опозданием на пару ударов сердца замер в боевой стойке. Герцог ждал от Антрагэ новых атак, однако барон и не думал наступать. Они снова прощупывали друг друга, словно только скрестили клинки. Антрагэ осторожничал, позабыв о длинных выпадах, он сосредоточился на защите. Шпага и кинжал барона словно стали его щитом, таких бойцов называли павизьере в честь щитоносцев, которые на поле боя прикрывали себя и товарищей, но сами редко били в ответ.

Теперь уже Мондави перешёл в наступление, снова с размеренностью часового механизма. Он не допускал ошибок, проводил отточенные финты, каждое движение его было выверено до полудюйма, и всё равно пробить защиту Антрагэ у него не получалось. Когда же Антрагэ буквально взорвался рипостом,[22] в следующий миг перешедшим во вздвоенную атаку, часовой механизм Мондави дал сбой. Герцог отступил на полшага, провернулся на месте в быстром пируэте, отмахнулся от Антрагэ рубящим ударом, целя в ноги противнику. Антрагэ просто перепрыгнул через клинок, припал на колено и вонзил шпагу в живот Мондави. Отбросив кинжал, он двумя руками перехватил эфес и надавил изо всех сил, вгоняя клинок глубже в тело врага. Встав на ноги, не выпуская оружия, он заставил стонущего от боли герцога завалиться назад и рывком выдернул клинок из раны, расширяя её.

Мондави упал навзничь, издавая лишь бессвязные хрипы и стоны. Однако он нашёл в себе силы отползти от врага, опершись спиной на ствол старого вяза. На большее его не хватило.

— Боли почти нет, — произнёс он с удивлением, глядя на Антрагэ совершенно ясным взглядом, какой бывает лишь у умирающих, — только холод. Очень холодно.

— Ранение в живот убьёт вас через несколько часов, вы истечёте кровью и уснёте.

— У вас лишь царапина на лице, а я умираю от раны глубже колодца и шире церковных дверей.

— Удивительно поэтичные слова для человека, дравшегося по правилам арифметики.

Антрагэ опирался на шпагу, так он был вымотан, но на шпильку в адрес Мондави силы всё же нашёл.

— Откажете мне в последней милости? Оставите здесь умирать или будете наблюдать, как жизнь истечёт из меня вместе с кровью?

— В таком случае я и в самом деле был бы не лучше вас.

Антрагэ шагнул к Мондави и приставил остриё шпаги к его горлу. Он снова надавил на рукоять, вгоняя клинок в горло герцога, и выдернул, превратив шею Мондави в кровавое месиво. Наклоняться над умирающим он не собирался — это было верное решение. Из пальцев правой руки Мондави, напряжённой для удара, вывалился кинжал, всё еще раскрытый на три клинка. Вряд ли Антрагэ пережил бы этот удар.

Он не стал забирать оружие герцога, хоть то и было отменного качества. Мондави внушал ему такое отвращение, что прикасаться к его вещам Антрагэ было просто противно. Впрочем он, не стал брезговать герцогским конём — оставлять такое великолепное животное в лесу было бы преступлением.

Одевшись и накинув на плечи плащ, Антрагэ сел в седло своего скакуна, второго взял под уздцы и направил дальше в лес. Теперь его судьба была в руках Господа — он не знал толком, даже где находится, так что ехать мог куда угодно. Если Господь будет с ним, он выберется из этого леса и сможет свершить месть, которую обдумывал все эти долгие дни, пока жил в охотничьем поместье Мондави.

Пустив коней шагом, Антрагэ вскоре скрылся в чаще, оставив на поляне мёртвого герцога Альдиче Мондави, лежавшего по злой иронии судьбы по тем же самым деревом, на котором осталась отметина от его копья, пришпилившего к стволу нерадивого егеря. Вскоре на запах крови из леса вышел волк, чтобы полакомиться его плотью.

Глава девятнадцатая

Убийство короля как высокое искусство

С памятной ночи на святого Нафанаила, когда Эпиналь словно помешался и на улицах его реками текла кровь, по настоянию ставшего вскоре кардиналом Адранды Рильера в день памяти этого святого поминали всех невинно убиенных. Тем более что и сам Нафанаил, некогда отказавшийся предать Веру, был предан за это мученической смерти слугами продавшегося Баалу царя, правившего где-то на территории современных Вольных княжеств. Так что день вполне располагал к молебну, который по замыслу Рильера должен был примирить недавних врагов.

Опять же по настоянию кардинала в этот день его величество вместе с избранными придворными, конечно же, в сопровождении Рильера и под надёжной охраной недавно созданного полка гвардейских мушкетёров королевского дома, щеголявших чёрными плащами с вышитыми на них белыми ирисами, пешком шёл от дворца до небольшого аббатства святого Нафанаила, чтобы лично помолиться за всех невинно убиенных и сделать щедрое пожертвование. Не отставали в этом вопросе и те придворные, кто сопровождал короля, и золото в тот день текло рекой в казну аббатства.

Этим летом Рильер убедил его величество, что необходимо обставить своё пускай и короткое, но всё же паломничество с максимальной помпой.

— Это должно напомнить всем о судьбе возгордившегося и павшего герцога Фиарийского, — сказал королю кардинал.

— Будут держать головы пониже, — согласился его величество, бывший человеком не только глубоко набожным, но и любившим обставлять с помпой практически всё, что было так или иначе связано с ним. Обычно кардинал останавливал его, не давая тратить слишком много на выезды, охоты и такие вот паломничества. Однако на сей раз Рильер не только поддержал его, но сам предложил, а потому его величество решил воспользоваться представившейся возможностью в полном объёме.

По улицам Эпиналя от королевского дворца к аббатству святого Нафанаила с самого утра вышла процессия, насчитывавшая почти сотню придворных, во главе, конечно, с его величеством и кардиналом. Их окружали королевские мушкетёры в чёрных плащах, украшенных белыми ирисами, державшими на плечах своё оружие, внимательный взгляд бы заметил ещё и горящие фитили, намотанные на приклады.

Внимательных взглядов, следивших в этот утренний час за процессией, было как минимум два. Первый из них принадлежал капитану Артуру Квайру, второй же — его спутнику, имевшему более чем примечательную внешность. Звался он Джаредом и был наёмным убийцей, быть может, лучшим в Святых землях. По крайней мере, Квайру его услуги обошлись очень дорого. Но водилась за Джаредом и ещё одна черта, которая позволила капитану нанять его, — неумеренное честолюбие. Большинство тех убийц, с кем связывался Квайр, узнавая, кто станет их целью, тут же уходили в тень. Убивать королей готовы далеко не все — это неплохо получается у фанатиков, ведь они не думают, как будут жить после покушения, неважно, удачного или нет, и куда хуже — у профессионалов. Последние вовсе не горят желанием умирать над телом убитого монарха или же отправляться на суд, который завершится продолжительной и весьма эффектной казнью. Профессионалы к тому же отлично понимают, что даже выполни они заказ и скройся, денег, которые им посулили или даже выплатили авансом, они никогда не увидят. Ведь из исполнителей они превращаются в опасных свидетелей, ниточку, размотав которую, можно прийти к заказчикам убийства. А такие ниточки заговорщики предпочитают резать без сожаления.

Однако неуёмное честолюбие Джареда не дало ему отказаться, несмотря на явную опасность предложенного Квайром предприятия. Убить короля Адранды, да ещё и так демонстративно, посреди улицы, — это значило войти в историю. Пускай всего лишь безликой тенью, но тенью, совершившей великий поступок.

Внешностью Джаред обладал более чем примечательной, что вообще-то удивительно для наёмного убийцы. Без двух пальцев семи футов ростом, он постоянно сутулился, из-за чего казался ниже. Джаред был обладателем выдающейся мускулатуры, достойной атлетов времён расцвета Энеанской империи. Голову он брил гладко, а вот на лице оставлял щетину, из-за чего и без того угрюмое выражение его казалось ещё мрачнее. Такая гора мускулов просто обязана быть медлительной, однако Джаред об этом не слышал и двигался с грацией кота. Он вообще напоминал лишённого гривы льва — могучего хищника из саванн Чёрного континента, при этом умевшего подкрадываться в жертве так, что та не замечала его до тех пор, пока рот ей не зажимала широкая ладонь убийцы, а взмах кинжала не перечёркивал горло.

— Отсюда стрелять неудобно, — заключил Джаред, — да и не попасть в короля.

— Ты не забыл, что это халинский, — Квайр выразительно покосился на лежавший между ними длинноствольный мушкет с непривычной формы резным прикладом и длинным стволом, украшенным затейливой гравировкой, — у него же в стволе бес сидит, он бьёт на три сотни шагов без промаха.

— Здесь больше трёхсот шагов, — покачал лысой головой Джаред, — и к тому же стрелять придётся сверху вниз. Хочешь — пали, когда король подойдёт поближе, но без меня.

— Решил-таки в последний момент в кусты удрать? — усмехнулся Квайр, однако Джаред ответил ему своим обычным мрачным взглядом из-под тяжёлых, лишённых волос надбровных дуг, и шутить капитану сразу же расхотелось.

Также смотрел на него милостью Господа король Страндара, оценивая, стоит ли выслушать шпиона или же отправить его сразу в подвал Панкхёрста — королевской тюрьмы, знаменитой тем, что оттуда не вышел ни один заключённый.

— Скажи-ка мне, любезный мой капитан, — обратился тогда его величество к Квайру, — а отчего бы мне не велеть четвертовать тебя завтра же на рассвете? План, предложенный тобой, провалился полностью.

— Отчего же, ваше величество, — тут же попытался оправдаться тот, — Водачче не стал валендийским.

— Лишь потому, что мой не сильно любимый брат Карлос решил проглотить Коибру, что можно назвать весьма мудрым решением. Он замахнулся мечом на Водачче, но ударил кинжалом в куда более ближнюю цель. Усилился и другой мой весьма нелюбимый брат Антуан, чья держава приросла не только Водачче, но и целым герцогством. Я же лишь потерял — доверие моих вернейших морских псов, которым пришлось приплачивать из казны, чтобы сохранить их верность. Слышишь, Квайр, я платил им из казны, которую они должны наполнять своими рейдами!

Его величество перевёл дыхание, Квайр молчал, понимая, что каждое слово приближает его к мучительной казни.

— Ты понимаешь, что стоишь здесь, передо мной, а не вопишь от боли в подвале Панкхёрста лишь потому, что я — стар и сентиментален? Твоя авантюра обошлась Страндару слишком дорого, и если бы не моё особое к тебе отношение, Квайр, тебе уже пилили бы руки-ноги. Однако и моей сентиментальности не хватит надолго. Тебе есть что сказать?

Квайр слушал его величество, снова напомнившего капитану, чьи распутные чресла его породили, и видел, как сильно сдал его король и родитель. Он обрюзг ещё сильнее, опухшие ноги не могло скрыть никакое искусство портных, лицо же приобрело какой-то землистый оттенок. И лишь взгляд из-под, как показалось Квайру, ещё сильнее потяжелевших надбровных дуг оставался прежним — отнюдь не стариковски ярким.

— Я не сумел расколоть Адранду, ваше величество, — поклонился Квайр, — значит, я принесу в неё хаос.

— Каким образом?

Квайру показалось, что ему удалось заинтересовать короля, и он как можно скорее продолжил:

— У вашего весьма нелюбимого брата Антуана ведь нет ни сыновей, ни братьев, ни даже супруги, которая могла бы через девять месяцев родить дитя. Если он умрёт, Адранда надолго погрузится в хаос из-за борьбы за трон.

— Я велю заказать две заупокойных мессы, — произнёс его величество, — одну по рабу господнему Антуану, вторую — по рабу господнему Артуру. Какую из них я оплачу, Квайр, зависит только от тебя.

Капитан тогда согнул спину ещё сильнее и покинул малую комнату для аудиенций таким быстрым шагом, каким только позволяли приличия.

— Убивать королей — высокое искусство, Квайр, — вырвал капитана из не самых приятных воспоминаний Джаред, всё ещё глядевший тому в глаза, — и оно не терпит неточностей и фальши. Надо бить наверняка, а даже из халинского мушкета, в стволе которого бес сидит, убить с трёхсот шагов можно, попав или в голову, или в грудь. Благодаря Красному пауку у его величества лучшие врачи в Святых землях, а он сутки постился перед тем, как выйти из дворца, так что пуля в животе или кишках может и не убить его.

— Поменяем позицию, — предложил Квайр, — чтобы стрелять наверняка.

— Чёрные мушкетёры умеют стрелять не хуже нашего, а порох у них на полках насыпан, пари держу. Видишь, фитили дымятся? Они готовы стрелять в ответ и промахиваются не чаще нас с тобой.

Попадать по залп мушкетёров у Квайра не было ни малейшего желания.

— У тебя есть предложение получше?

— Если ты не опасаешься осквернить святое место кровью короля, то — да.

Квайр сразу понял, что имеет в виду его соратник. Парочка достаточно потрёпанных карминовых ряс ордена святого Нафанаила у них была припасена давно. Для того чтобы добыть их, не пришлось даже проливать ничью кровь, брат-кастелян аббатства, несмотря на показную аскезу и отказ от всего земного, был не прочь сунуть в рукав пяток медяков. Он не знал, для чего у него покупают потрёпанные рясы, однако кривая ухмылка на его лице говорила сама за себя — кастелян сделал очевидный вывод. Очередная парочка прощелыг решила попытать удачу на улицах Эпиналя, прикрываясь одеянием ордена святого Нафанаила. Хорошо подавали монахам, давшим обет нестяжательства, ветеранам войн или калекам, и те, кто не боялся ни Господа, ни баалоборцев, облачались в карминовые рясы, чтобы вечером прогулять все собранные за день подаяния. Брату-кастеляну казалось, что он насквозь видит раболепствующего перед ним Квайра — монах криво усмехался, пряча монеты в рукав, и широким жестом разрешил Квайру взять две рясы похуже. Теперь эти одежды пригодятся для куда более страшного преступления, нежели выпрашивание милости именем святого Нафанаила.

Облачившись в рясы, причём ту, что надел Джаред, пришлось сильно расставить, иначе его под ней было никак не скрыть, будущие убийцы короля огородами пробрались на зады аббатства. Обыкновенно в это время за посадками всё же следили, однако сегодня был праздник и монахи собрались в храме, чтобы помолиться вместе с его величеством. Ближе всего к королю будут стоять аббат и высшие клирики ордена, однако и для простых монахов найдётся место. А уж двигаться через толпу, оставаясь при этом незамеченными, и Квайр, и Джаред умели отлично.

Никто не обратил внимания на двух монахов, вошедших в храм с задов аббатства. Все ждали короля, который должен был появиться в самом скором времени. Квайр с Джаредом также принялись ждать, пока не предпринимая никаких попыток пробраться ближе к алтарной части, где будет молиться его величество с кардиналом и аббатом.

Время тянулось очень медленно. Казалось, солнце замерло на небосводе, а королевская процессия шагала по улицам Эпиналя не быстрее сонной улитки. И всё же, как бы ни муторно было это ожидание, Квайр понял, что его величество задерживается. Сначала часы на башне аббатства пробили девять раз, отмечая начало третьего часа, когда поминают неправедный суд над святым Нафанаилом. В этот час его величество, кардинал Рильер и аббат должны были уже преклонить колена вместе со всеми, кто собрался в храме, и начать читать молитву под негромкий аккомпанемент с хоров. Однако его величество задерживался, и это заставляло ожидавшего его аббата нервничать.

— Они должны уже быть здесь, — тихо произнёс Джаред. — Что могло их задержать?

— Думаю, самовлюблённость его величества, — предположил Квайр. — Он наслаждается каждым шагом, каждым вздохом после убийства герцога Фиарийского. Он считает себя победителем и до сих пор носит лавровый венок в своих мыслях.

В ответ Джаред лишь тихо хмыкнул, но спорить не стал. Он, как и Квайр, видел короля, даже с расстояния в три сотни шагов было заметно, как раздувался от гордыни его величество, сколько самолюбования было в каждом его жесте. Он шествовал через свой город и наслаждался каждым шагом.

Когда ожидание затянулось ещё на четверть часа, нервничать начал уже не только аббат, но и почти все, собравшиеся в храме. Такого неуважения по отношению к братьям ордена святого Нафанаила его величество никогда прежде не проявлял. Монахи начали перешёптываться, и вскоре в храме повис негромкий гул голосов, словно в улье деловитых и при этом весьма раздражённых пчёл.

Квайр с Джаредом вступили в несколько коротких диалогов, однако отделывались лишь парой общих недовольных фраз. Аббатство было достаточно большим, чтобы монахи не знали друг друга в лицо, однако рисковать лишний раз не стоило.

Конец всем пересудам в храме положил колокол. Он ударил тяжким набатом, не тревожным, как при осаде, но каким-то тягучим и скорбным. Квайр и Джаред сразу поняли, что убийцами короля им сегодня не бывать. Скорбный набат подхватили колокола по всему Эпиналю — они возвещали городу и миру, что в этот день и час скончался их монарх.

— И кто же нас опередил? — без спешки направившись к выходу из храма, поинтересовался Квайр.

Ответа у Джареда не было, и он предпочёл промолчать.

Кардинал Рильер смотрел на его величество, величаво вышагивающего рядом с ним, и думал, что всё же стоило настоять на карете. Он слишком беспокоился о безопасности короля. Ведь сейчас именно его величество был единственным гарантом мира и порядка в Адранде. А в том, что жизнь короля в опасности, Рильер был уверен. После убийства герцога Фиарийского, буквально всколыхнувшего всю старую знать, особенно на фоне высказываний последнего, что он не собирается брать корону и довольствуется лишь реальной властью, отобрав её у Рильера, произошло слишком много вроде бы не связанных между собой событий, на которые кардинал, которого не зря звали Красным пауком, не мог не обратить внимания. Слишком тихо сидел в Тильоне граф д’Э, не отказываясь прибыть в столицу, но всячески оттягивая этот момент. Граф де Кревкёр умчался воевать во внезапно оставшееся без хозяина герцогство Мондави и теперь сидел там не только со своей армией, но и с ландскнехтами, нанятыми ещё покойным герцогом Альдиче, которым платили теперь из казны. Кревкёр получил маршальский жезл вместо попавшего в немилость из-за просто неуёмной жадности д’Эпернона, за несколько месяцев едва не разорившего Водачче и пустившего по ветру всё, что сделал для города за своё недолгое правление Альдиче Мондави. Теперь у первого соратника покойного герцога Фиарийского и наставника его сына, графа д’Э, имелась внушительная армия, которую вынуждена была содержать казна. Уведи оттуда войска Адранда, бывшие владения торгового князя тут же подомнут под себя либо Салентина, либо Билефельце. Терять лицо и земли король не мог, а потому приходилось содержать армию под началом не самого благонадёжного, зато весьма талантливого маршала, способного сдерживать репрессалии сразу на двух фронтах.

Но не только эти события заставляли кардинала Рильера мрачно хмурить лоб, особенно в такой день. Его величество шагает по улицам, пускай и в окружении верных мушкетёров королевского дома, чьё оружие заряжено, а вокруг прикладов обмотаны горящие фитили. Они готовы выстрелить в любой момент и по любому врагу или тому, кого примут за врага. И всё равно Рильеру казалось, что король беззащитен, словно новорождённый младенец. Конечно, на богомолье церковные догматы велят отправляться пешком, но его величеству в столице и они не указ, а грех бы ему кардинал, являвшийся духовником и исповедником короля, отпустил с лёгкой душой. Вот только его величество желал показать себя всей столице, чего Рильер не дал ему сделать во время возвращения в Эпиналь из Амбуазского замка. Кардинал слишком опасался за жизнь его величества после убийства герцога Фиарийского и убедил короля отменить свой торжественный взъезд в Эпиналь, ограничившись лишь роскошным балом для верных придворных. Состав гостей, конечно же, утверждал кардинал, а охрану особы его величества несла та самая дюжина верных, что покончила с герцогом Фиарийским. И именно с судьбы дворян, входивших в эту самую дюжину, и начались опасения кардинала за жизнь его величества.

Рильера сильно беспокоило, что д’Эпернон не сумел изловить в Водачче барона д’Антрагэ, и тот как в воду канул. Смерть герцога Мондави, погибшего во время одной из своих тайных, однако не являвшихся секретом для кардинала, охот, Рильер никак не связывал с бегством Антрагэ. В отличие от нескольких дуэлей, на которых были убиты те самые дворяне, она заставила его серьёзно задуматься. А после того как неизвестный умудрился за неполных полчаса оскорбить сразу троих из дюжины и сразиться с ними не где-нибудь, а в Турнельском парке, в душе кардинала начали зреть более чем серьёзные опасения. Мало кто превосходил Антрагэ во владении шпагой, а когда человеком движет жажда мести, он способен творить настоящие чудеса.

— Отчего вы так скорбны ликом, ваше высокопреосвященство? — прервал размышления кардинала его величество, явно наслаждавшийся прогулкой на богомолье.

— Мы идём поминать в молитве невинно убиенных, ваше величество, а смерть каждого невинного есть великое горе в глазах Господа.

— Безусловно, ваше высокопреосвященство, безусловно, — кивнул король, однако показная скорбь в его тоне не могла скрыть всей самовлюблённости помазанника господнего.

Глядя на него, кардинал снова невольно допустил греховную мысль — если бы не Луи де Лоррен, рвавшийся к власти едва ли не сильнее своего брата, быть может, корона сейчас украшала бы голову герцога Фиарийского. Однако тильонский архиепископ слишком уж сильно хотел сменить шёлковый фиолетовый пояс-фашью на красный муаровый, а это могло произойти лишь в одном случае. Отправляться на встречу с Господом раньше назначенного срока Рильер не желал, а потому, пускай и скрепя сердце, не стал противиться убийству герцога Фиарийского и его брата. Это решение принимали король и его первый министр, лицу же духовного сана лучше было не думать о нём. И всё же, если бы не амбиции Лоррена, грозившие самому Рильеру, кардинал взял бы на душу куда более тяжкий грех и все его последствия. Решил же в своё время Отец Церкви, что Каролусу Властителю — последнему правителю Энеанской империи — лучше умереть бездетным, что привело к Войне Огня и Праха и падению империи.

Размышления кардинала снова были прерваны. К возглавлявшему процессию богомольцев королю неспешным шагом направлялся монах в карминовой рясе ордена святого Нафанаила. Лицо монаха скрывалось под капюшоном, как и положено в день поминовения этого святого. Монах был невысок ростом, движения его скрывали полы рясы.

— Далеко же монахи выслали проводника на сей раз, — заметил его величество.

Рильер, занятый своими мрачными мыслями, лишь кивнул в ответ. Каждое слово короля, каждый жест его, явно рассчитанный на публику, каждый взгляд, что кидал его величество украдкой, чтобы прикинуть, смотрят ли на него, — всё это вызывало у кардинала глухую злобу и раз за разом возвращало его к греховным мыслям о цареубийстве. Рильер не обратил внимания на слова короля, пока не стало поздно. Как не придали значения слишком далеко от аббатства ждущему процессию проводнику. Ведь никто не смеет ступить на землю, принадлежащую Церкви, а значит, Господу, без посредства клириков. И поэтому для того, чтобы процессия вошла на территорию аббатства, всегда отправляли монаха, который должен формально пригласить туда короля и сопровождающих его, а после проводить их.

— Вы пришли помолиться за всех невинно убиенных? — задал королю ритуальный вопрос тихим голосом монах, миновавший мушкетёров и остановившийся всего в паре шагов от его величества.

— Всё верно, — кивнул король. — Мы и свита преданных мне идём в аббатство святого Нафанаила, чтобы преклонить колена и помолиться за всех, кто был невинно убиен. Ибо смерть каждого невинного есть великое горе в глазах Господа.

Повторённые королём слова привлекли внимание кардинала. Тот повернул голову к ним, как раз когда монах скинул капюшон резким движением.

— Тогда вам стоило помянуть в своей молитве Рене, герцога Фиарийского, прозванного Львом, — произнёс монах, под капюшоном рясы которого скрывалось лицо барона д’Антрагэ, — убитого по вашему приказу.

Кардинал успел только вскинуть руку, когда Антрагэ отточенным движением опытного бойца ударил его величество сначала в живот, а после в грудь. Как показалось в первое мгновение кардиналу, бил Антрагэ кулаком, однако расплывавшиеся по дублету короля тёмные пятна говорили об обратном. В руках у Антрагэ была сталь. Рильер всё же увидел кинжал, который Антрагэ сжимал в левой руке — той, которой наносил удары королю, когда барон скинул рясу и обнажил короткую рапиру. Ножны с нею Антрагэ привязал к ноге, и её невозможно было заметить под рясой.

— Он убил меня, подлый монах! — воскликнул король, не узнавший Антрагэ. — Убейте его!

Крик его величества как будто вывел замерших от неожиданности мушкетёров из оцепенения. Лейтенанты Сен-Малин и Пекорнэ, конечно же, из числа верной дюжины, у которых не было громоздких мушкетов, выхватили шпаги и бросились на Антрагэ. Но тот не принял боя, лишь парировав их выпады, и бросился бежать прочь — к домам и проулкам меж ними, где так легко скрыться от погони. Всё же мушкетёры не сплоховали — они без команды вскинули оружие к плечу и дали почти слитный залп по убегающему убийце короля. Антрагэ покатился по мостовой, и всем видевшим это показалось, что пули достали его, однако спустя мгновение барон вскочил на ноги и припустил ещё быстрее. Опытный боец, он знал, через сколько выстрелят мушкетёры и вовремя бросился наземь, уходя от пуль.

Сен-Малин и Пекорнэ громко командовали своим людям бежать за убийцей, найти его, притащить сюда, однако склонившийся над королём Рильер их уже не слышал. Он приложил ладонь к побледневшим губам его величества и понял, что король умер. А вместе с ним, вполне возможно, умерла и Адранда.

— Бейте в колокола, — велел кардинал, поднимаясь, — объявите городу и миру, что король умер.

И через четверть часа колокольни в Эпинале одна за другой начали бить скорбный набат по невинно убиенному в день поминовения святого Нафанаила Антуану VIII, милостью Господа королю Адранды.

Столица как будто замолчала после того, как стих колокольный звон. И дело было не только в трауре, объявленном королевским советом по всем правилам — со спущенными знамёнами над дворцом и запретом всех увеселений, но в том, что людей придавил страх. Страх от осознания полной неизвестности, которая ждёт их в будущем. Что будет с Адрандой после смерти бездетного короля? Этим вопросом задавались и в кабинетах как-то враз опустевшего королевского дворца, и в жалких лачугах трущоб и пригородов. Ведь ответ на него повлияет на всех. У короля не осталось ни наследников, ни даже супруги, которая могла бы счастливо понести, о чём сообщили бы через несколько дней после кончины его величества. Теперь Адранду ждал хаос борьбы за власть, которая вот-вот разгорится среди многочисленных родственников короля.

Наверное, лишь два человека во всём Эпинале сейчас не задавались вопросом, что будет дальше со страной. Они шагали по улицам в сторону порта. Пока ещё вдвоём, ибо у каждого осталась пара вопросов к другому, на которые нужно было получить однозначный ответ немедленно.

— Деньги не верну, — первым начал Джаред, — даже не думай об этом, Квайр.

— И не думал, — пожал плечами капитан, отлично понимавший, что получить обратно уже выплаченное убийце более чем щедрое вознаграждение не получится. — В конце концов, король ведь умер, значит — дело сделано. Что до обстоятельств смерти, кого они интересуют? Всем важен лишь результат.

— Как-то ты очень уж легко расстался с деньгами.

Джаред нахмурился, что при его внешности выглядело более чем угрожающе.

— Как будто они — мои, — легко солгал Квайр, которому на самом деле пришлось платить своими деньгами убийце — Роджер IV не выделил ему ни медяка из казны на расходы. — Казённые деньги тратить легко и где-то даже приятно.

— Вот почему ты не торговался даже, — кивнул бритой головой Джаред, — а я уж думал, что ты решил избавиться от меня после дела.

Квайр, хотя они с убийцей и шагали по мостовой, словно наяву услышал треск льда под ногами. Очень тонкого льда.

— Для начала я не знаю, куда ты припрятал денежки, — пожал плечами Квайр, стараясь выглядеть всё таким же спокойным. — Вряд ли ты таскаешь их с собой.

— Что верно, то верно, — согласился Джаред, но продолжать не стал, давая капитану возможность говорить дальше.

Однако и Квайр не спешил продолжать опасный разговор, который мог — да проклятье! — он просто должен был закончиться кровопролитьем.

— Я не нравлюсь тебе, Квайр, — скривил губы в очень неприятной усмешке Джаред, — потому что мы слишком похожи друг на друга. Ты готов попробовать прикончить меня кинжалом или пистолетом, которые прячешь под плащом. Я знаю об этом и готов не дать тебя сделать это. Прольётся кровь, потому что оба мы умеем убивать и знаем, как не дать убить себя.

Он говорил спокойно и размеренно, как будто речь шла не о крови, которая должна вот-вот пролиться. И в исходе схватки с могучим Джаредом капитан Квайр не был уверен. Он был сносным бойцом, но не более того — не прикончи он Джареда в первые мгновения, сам станет покойником. А раз убийца готов отразить атаку, то шансы Квайра не слишком велики, хотя в запасе у капитана куда больше, нежели припрятанные под плащом кинжал и пистолет. Ему было чем удивить Джареда, но хватит ли этого, чтобы убить его — в этом Квайр вовсе не был уверен.

— И что дальше? — предпочёл слово делу капитан. — Начнём убивать друг друга?

— Я бы предложил разойтись мирно, — удивил Квайра убийца. — Я получил свои деньги, а ты — смерть короля. Уверен, ты присвоишь чужую заслугу себе, — уж это-то Квайру было делать не впервой, — и оправдаешь все из казённых денег, а может, и оставишь кое-что сверху себе. Все довольны и живы. Я даже дам тебе скидку, если обратишься снова к моим услугам, вдруг всё снова обернётся так…

Джаред не закончил фразу, прищёлкнув пальцами.

Квайр думал несколько шагов, но не нашёл подвоха в словах убийцы. Он остановился — замер рядом с ним и Джаред — и протянул ему руку, скрепляя их договор. Рукопожатие было крепким, хотя отнюдь не дружеским. Расцепив руки, шпион и убийца пошли каждый своей дорогой и вскоре скрылись в лабиринте припортовых улиц Эпиналя.

Эпилог

В конце лета Альдекка столь же прекрасна, как и поздней весной. Летняя жара, когда солнце обрушивается на город с такой яростью, что за час до полудня уже невозможно выйти из дому, не опасаясь перегреться или схлопотать апоплексию, сменилась приятным теплом, царящим с рассвета и далеко после заката. До проливных осенних дождей ещё далеко, и люди старались ловить погожие деньки, проводя как можно больше времени на улице.

Как ни странно, за прошедшее время водаччинец до мозга костей, каким считал себя Джованни Вилланова, полюбил столицу Валендии. Он прожил здесь несколько не самых весёлых месяцев после первого бегства из Водачче, и о том времени у него сохранились не самые тёплые воспоминания. А вот сейчас, по возвращении в Альдекку, снова из Водачче, он искренне полюбил этот город. Конечно, жизнь его была теперь куда более суровой и аскетичной, нежели та, к которой он привык, ведь Вилланова отрёкся от всего мирского, вступив в ряды рыцарей Веры. Он больше не был опальным торговым князем, но уважаемым рыцарем, вытащившим приора с соборной площади. Малодушия Виллановы, предпочетшего сражаться на площади с демонами, но не с чудовищным Легионом, призвавшим их, и не с кошмарным чёрным воином в плаще из тьмы и искр, Рамиро да Коста не то не заметил, не то решил закрыть на него глаза. Ведь Вилланова сумел вместе с бывшим валендийским солдатом и носившим чёрный костюм салентинцем вытащить их всех из Водачче.

Через своих людей, которые у него ещё остались в городе, Вилланова отправил весть в Валендию, прямиком в капитул ордена рыцарей Веры. Несмотря на то что захвативший город торговый князь Мондави чествовал приора едва ли не как спасителя Водачче, выделил ему лучших врачей, чтобы осмотрели рану, нанесённую клинком кошмарной косы воина в чёрном, и решили, как её лечить. Погибших рыцарей Веры отпевали в соборе Водачче, причём отпевал лично епископ, который отказывался открывать глаза после случившегося и покидать стены собора. Он обошёл весь собор, опираясь на плечо служки-поводыря, и освятил его заново. Проводивший дни в посте и молитве епископ вызывал у людей уважение, и они снова потянулись в осквернённый, но заново освящённый собор. Приора же поселили в роскошном доме, который прежде занимал покойный ныне дож Водачче, и Вилланова от души смеялся над этой иронией судьбы.

Однако несмотря на всю показную заботу правителя Водачче о приоре, а также его спутниках, Вилланова не испытывал никаких иллюзий. Он понимал, что реликвия, остающаяся в руках Рамиро, всё ещё привлекает алчущих её, а новый правитель Водачче ради поддержки властями предержащими может пойти на многое. И потому, сославшись на слабость приора, Вилланова решительно отказался от услуг неожиданно решившего плыть в Валендию купца. Он рассыпался в благодарностях от имени Рамиро, но к раненому посетителя не пустил.

Ответом на весточку стал галеон «Мать Милосердия Розарии» — боевой корабль ордена рыцарей Веры, вошедший в гавань Водачче во всём своём сорокопушечном великолепии. Командор Сальватор Торрегроса, гроза халинских корсаров, лично привёл свой флагман, чтобы вывезти из Водачче своего приора. Спорить с галеоном и командором Торрегросой, сошедшим с борта «Матери Милосердии Розарии» в сопровождении десятка рыцарей Веры и роты мушкетёров, игравших роль его почётного эскорта, никто не решился. Так с помпой неистовый приор, безумный рисколом, бывший солдат, салентинский эспадачин и опальный торговый князь покинули Водачче.

Дорога была лёгкой, галеон рассекал волны, ветер неизменно наполнял паруса, и Торрегроса, уступивший свою каюту приходящему в себя после ранения приору, молил Господа, чтобы добрая погода и дальше сопутствовала его «Матери Милосердия Розарии». А сразу по прибытии в Аземейнш, недавно ставший валендийским вместе со всей Коиброй, Рамиро в сопровождении эскорта рыцарей Веры и, конечно же, своих спутников отправился прямиком в столицу.

Это путешествие также было простым несмотря на то, что ехать пришлось по дорогам недавно захваченной — что уж греха таить — страны. Омрачали его разве что Кастельянос с Маро, постоянно ходившие хмурыми с тех пор, как ступили на землю Коибры.

— Отчего вы так невеселы, сеньоры? — спросил у них Вилланова на третий или четвёртый день их путешествия. — Вы ведь едете домой, отчего же хмурите брови с утра до вечера?

— На это променяли жизни Чанто Тебара и других парней, — ответил Маро, оказавшийся более разговорчивым. Кастельянос предпочёл отмолчаться. — Отправили в Водачче на смерть, а вместо него захватили кусок пожирнее. Я не солдат, но, думаю, такое не редкость в Валендии.

— У короля слишком много отставных солдат, — всё же высказался Кастельянос, — и слишком мало денег, чтобы платить им обещанное. Вот он и решил избавиться от нас, отправив в Водачче, а заодно отвлечь всех, пока сам тянул руки к Коибре. И верно, ничего нового — всё, как заведено у нас в Валендии. Мы сражаемся и умираем по воле короля, не получая за это ничего, кроме ран.

Больше с ними Вилланова беседы не заводил. Даже общество тихого безумца Эшли де Соузы, большую часть времени сидевшего, обхватив колени, и глядевшего в одну точку, где открывались ему неведомые нормальному человеку дали, было предпочтительнее тихой ненависти бывшего солдата и эспадачина.

Вилланова испытал немалое облегчение, когда они расстались прямо в день прибытия в Альдекку. Получившие вознаграждение Кастельянос и Маро просто растворились в городе. Эшли забрали в дом скорби, где тот, наверное, проведёт остаток дней. А Вилланова и Рамиро да Коста отправились прямиком к кардиналу Серхио Филиппе де Рио-Оливаресу. Рамиро к тому времени почти полностью оправился от раны и последние дни путешествия проделал верхом, как и все остальные.

Являться к кардиналу прямо в дорожном платье, которое даже толком не привели в порядок, было, конечно, верхом неуважения к столь значительной духовной персоне. Однако слуги кардинала оказались более чем настойчивы, и Рамиро с Виллановой отправились в резиденцию Рио-Оливареса прямо от городских ворот. Топтаться в приёмной им тоже не пришлось, кардинал явно ждал их. Хотя, скорее, не их самих, а то, что они везли.

Всё же Рио-Оливарес был высокопоставленным церковнослужителем и, как бы сильно не алкал он того, что вёз с собой Рамиро, сначала благословил обоих и лишь после требовательно протянул руку. Рамиро вынул из-за пазухи шкатулку слоновой кости. Несмотря на пару царапин и сколов, а также пятно засохшей крови, отнюдь не украшавшее её, шкатулка всё ещё оставалась произведением искусства. Рамиро вложил её в ладонь кардинала, и тот легко справился с открывающим механизмом. Прежде тот хранил смертоносный секрет — отравленную иглу, которая должна вонзиться в палец неосторожного взломщика, пытающегося открыть шкатулку, не зная всех её хитростей. Однако над шкатулкой уже поработали знающие люди, нанятые Виллановой, и никаких отравленных игл в её замке больше не было.

— Она прекрасна, — произнёс кардинал заворожённым голосом. — Невероятно прекрасна.

Рио-Оливарес смотрел на переливы красной жидкости, заключённой в шар, и на миг ему почудилось, что она сложилась в искажённое злобой лицо. Он не узнал его, но прежде это лицо принадлежало Раулю Рейсу и тому, кто владел его телом. Теперь же, как и многие демоны до него, он стал пленником невероятной силы реликвии, недаром прозванной кровью святого.

Не без сожаления кардинал закрыл шкатулку и повелительным жестом отпустил Рамиро с Виллановой. Он заполучил себе ещё один предмет из тайного прошлого Святых земель, который может на шаг приблизить его к разгадке бесчисленных секретов, хранящихся там. А значит, и к величайшему могуществу клириков и паладинов, что смогли дать Церкви то могущество, которым она обладала. Кардинал верил, что, разгадав их, он сумеет вернуть Церкви былое величие, но работы предстоит ещё много. Очень много.

Конец.

Июль — октябрь 2018 года.

Примечания

1

Белый ирис — королевский герб, чёрный алерион (орёл без клюва и когтей) — герб герцога Фиарийского.

2

Совет Высоких — корпорация правителей полисов Салентины, находится в Ферраре. Каждый дож имеет в ней место, которое в его отсутствие занимает его полномочный представитель.

3

Красноволосые — прозвище пиратов из доминионов Халинского халифата, которые красят волосы хной в подражание своему лидеру, адмиралу Хазыр-реису.

4

Легионы — сильнейшие из отрекшихся, могут призывать из Хаоса нескольких могучих существ или сотни более слабых.

5

У императора Билефельце два формальных титула: император — для всех и кайзер — для подданных империи.

6

Наёмный фехтовальщик.

7

Ольстра — кожаный пистолетный чехол.

8

Звание в Валендийской армии, которое мог получить солдат после пяти лет безупречной службы.

9

Регалии салентинских дожей, наряду с пурпурной или золотой мантией, украшенной горностаевым воротником.

10

Уничижительное прозвище салентинцев.

11

Кто будет сторожить сторожей (энеанск.).

12

Предупреждённый вооружён (энеанск.).

13

Кома́рка — традиционное название регионального или локального района управления, которое употребляется в Валендии. Входит в состав провинций.

14

Серпентин — рычаг, расположенный на ложе ружья, с помощью серпентина фитиль приводился в действие.

15

Encamisada — слово валендийского происхождения, перешедшее в адрандский и страндарский языки. Это означает атаку en camisa, т. е. «в рубахе», как правило, диверсионной направленности.

16

Дюссак — короткое, колюще-рубящее холодное оружие. Состоял дюссак только из клинка, рукоять представляла собой отверстие в задней части клинка, гарда отсутствовала.

17

Валендийская мера длины, равна примерно 83 см.

18

Эстрадо — валендийская мера длины, немногим более полутора метров.

19

Отец Церкви носит белый муаровый пояс, кардиналы — красный муаровый, архиепископы, епископы, почётные прелаты Отца Церкви и монсеньоры — фиолетовый шелковый, капелланы Отца Церкви — пурпурный, священники, диаконы и семинаристы — чёрный.

20

Ленивые короли — прозвище последних франкских королей из династии Хлодионов, которые правили лишь номинально, поскольку реальная власть находилась в руках домоправителей.

21

Прима — первая дневная молитва, около 6 утра.

22

Атака ответная (рипост) — атака после взятой защиты.

Content

Борис Сапожников
Багровый прилив

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Все дороги ведут в Водачче

Глава первая Фигуры на доске

Глава вторая У чужих берегов

Глава третья По своей земле

Глава четвёртая К чужим берегам

Глава пятая Узкими тропами

Глава шестая Обитаемый остров

Глава седьмая Тяжёлые фигуры

Глава восьмая В Водачче

Глава девятая Во тьме ночной

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Самый длинный день

Глава десятая Ранним утром

Глава одиннадцатая За час до полудня

Глава двенадцатая Полдень

Глава тринадцатая Резня в порту

Глава четырнадцатая Резня в соборе

Глава пятнадцатая Без единого выстрела

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Последствия

Глава шестнадцатая Далеко от Водачче

Глава семнадцатая Маленькое предательство

Глава восемнадцатая Охота герцога Альдиче Мондави

Глава девятнадцатая Убийство короля как высокое искусство

Эпилог

Примечания