Елена Семеновна Чижова

Страх и наваждения

Роман

* * *

© Чижова Е.С.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

«Те более или менее посторонние люди, с кем она в последний день накануне отлета встречалась взглядами, смотрели на нее странно, будто не на нее, а сквозь…»

Сейчас, когда, сидя в удобном эргономичном кресле, обращенном к летному полю, я читаю эти строки, их пустые отрешенные взгляды больше не кажутся мне странными. Да и какая, к черту, разница, как они на нее смотрели. Она ушла и больше не вернется. Называя вещи своими именами, она меня предала; бросила на произвол судьбы – на руинах жизни, в которой мы с нею были единым целым. Я и сейчас не уверена, где заканчивалась она и начиналась я…

Я закрываю тетрадь и смотрю на силуэты самолетов, чьи грустные носы и неверные контуры, едва различимые в сплошной завесе тумана, свидетельствуют о том, что международный аэропорт, где я неожиданно для себя оказалась, расположен не в какой-нибудь экзотической стране, вблизи экватора, а в наших северных широтах, где туман такая же обыденная примета прежней жизни, как порывы шквалистого ветра и затяжные дожди. Не знаю, в какой точке земли, над каким океаном собирались эти излишки влаги, но мне, привыкшей пользоваться климатическими гугл-картами, захватывающими огромные пространства, сопоставимые с частями света, хочется думать, что и сам аэропорт, и его окрестности окутаны тем же самым туманом, в котором я и мои случайные попутчики сколько-то часов назад вылетали из Петербурга, и пока наш самолет, посверкивая огоньками на крыльях, похожими на огни святого Эльма, парил над облаками, этот серый сплошной туман шел за нами следом. Стлался по земле.

Наш рейс откладывали дважды – сперва на полчаса, потом еще на четверть; могло создаться впечатление, будто наземные службы петербургского аэропорта – в тщетной надежде, что туман вот-вот рассеется, – тянут время, не желая рисковать. Но и потом, когда мелодичный женский голос пригласил нас на посадку, – даже тогда у меня не было уверенности, что это решение окончательное; и что в самый последний момент его не отзовут.

Острое чувство ненадежности исчезло, как только наш самолет, разорвав густую завесу тумана, вырвался в высокие слои атмосферы, где никогда не заходит солнце. Девушка, сидящая справа от меня, зажмурилась и попросила опустить пластмассовую шторку. Я сделала это неохотно, с трудом оторвав глаза от сияющих, точно снежная целина, облаков. Восхитительное зрелище, от которого я отвыкла за эти годы, проведенные в четырех стенах и пустых надеждах, превозмогая то, что казалось невыносимо тяжким испытанием; мы еще не догадывались, что нам вскорости предстоит…

Когда смотришь сквозь стекло, серая пелена тумана кажется свинцовой. Мои веки тяжелеют, наливаясь свинцом.

Под веками бегут косули. Приминая высокую сухую траву, грациозные животные несутся по саванне. Их преследуют хищники, желтые гривастые львы – выхватывают, рвут зубами самых слабых, больных, отстающих. Не обращая внимания на предсмертные хрипы сородичей, стадо утекает за горизонт, куда стремительно закатывается горячее африканское солнце.

Образы, вырастающие в садах дремоты в туманностях полусна, – не поддаются разумным объяснениям. Можно только гадать, в какой из потаенных извилин они хранятся до поры до времени, чтобы однажды, улучив момент, вырваться наружу – иллюстрацией какой-нибудь нехитрой мысли, с которой ваш истощенный разум не желает мириться…

Я вздрагиваю и открываю глаза.

Транзитная зона заметно опустела. Для кого-то нашли подходящий стыковочный рейс; кого-то отправили в гостиницу; кому-то, вроде меня, не повезло. Но волноваться по этому поводу не стоит. Рано или поздно нас всех отправят по назначению.

Впрочем, кто я такая, чтобы рассуждать о назначениях. Я не врач; не мне, глядя свысока, судить о болезнях и их последствиях. Мое дело – описать симптомы. По возможности точно и подробно, ничего не упуская. С назначениями пусть разбираются врачи.

Начало пути

В прежней жизни я писала новый роман. По утрам, садясь за письменный стол, как могла, старалась сосредоточиться. Перебирая слова, строила осмысленные фразы в надежде, что все вот-вот срастется и я смогу наконец вырваться, взлететь, сбросить цепи дремоты, туманящей сознание, – быть может, вследствие перенесенного на ногах заболевания, коронавирусного или другого, неясной этиологии.

Не я одна – многие, кто, подобно мне, не чувствовали почвы под ногами, грешили на ковид. Жалуясь друг другу, мы сходились на том, что прежде с нами такого не бывало, когда с самого утра наваливается свинцовая тяжесть и такая в голове пустота, словно что-то внутри разладилось, сломалось и всякий, даже самый пустяшный, разговор соскальзывал на какие-нибудь порошки или пилюли, придающие новых сил, восстанавливающие кровоснабжение головного мозга так же, как рано или поздно восстановятся нарушенные связи, которые эта гадкая зараза, захватившая наш некогда безопасный мир, свела к цветным квадратикам в зуме или в скайпе; впрочем, и на том спасибо – всё лучше, чем сидеть над раскрытой общей тетрадью, вперившись глазами в пустоту. Завершая очередной сеанс связи, мы нежно улыбались и кивали друг другу, лишь бы не думать о том, сколько жизненных сил потрачено впустую; придется их восстанавливать, лежа на диване, смежив усталые веки.

Первые черновые наброски я сделала еще летом, когда почти безвыездно торчала на даче, наезжая в городскую квартиру от случая к случаю – проверить, все ли в порядке, и полить цветы. Работа, если это можно назвать работой, двигалась черепашьими темпами. Я путалась в сюжетных линиях, как птица в расставленных невесть кем силках, пока к исходу лета, исписав добрую половину общей тетради, не поняла: все, что я из себя выжала, никуда не годится, – но утешала себя тем, что работаю-де вполсилы; и что по-настоящему примусь за дело осенью, когда закрою дачный сезон и окончательно переберусь в город.

В последней декаде августа летняя волна заражений вышла на плато, а поскольку признаков новой волны вроде бы не наблюдалось, многие, в том числе руководители культурных институций, расценили это не как передышку между старым и новым штаммами, а как площадку для активных действий – самое подходящее время для возобновления очных контактов, прерванных двумя годами порядком надоевшего затворничества. В первых числах сентября, проверяя электронную почту, я обнаружила приглашение на международную научно-практическую конференцию, которую устраивал один известный и уважаемый швейцарский университет. Тема панели, куда меня приглашали в качестве одного из спикеров, формулировалась примерно так: «Образы и нарративы первого постсоветского десятилетия в литературе и культуре». Но как стало ясно из письма, речь должна была идти не только и не столько о «феномене девяностых», о котором по прошествии лет можно говорить как о чем-то, что осталось в прошлом. Организаторы конференции надеялись, что разговор захватит широкий круг вопросов, в том числе о трансформации наших прежних представлений о себе и о времени и среди прочего об итогах, быть может, промежуточных, «к коим ваша страна (имелась в виду Россия) пришла за три прошедших десятилетия»; и среди прочего о том, что, по мнению приглашенных спикеров, нас ждет впереди.

В конце письма особо оговаривалось, что приглашение носит предварительный характер. Организаторы просят прощения, что не могут сообщить предполагаемым участникам точные даты – к сожалению, это зависит не от них, а от эпидемиологической обстановки, которая сложится после Рождества и Нового года. Ориентировочно – февраль-март.

Надо ли говорить, с какой охотой я откликнулась, отнесясь к будущей поездке как к своего рода обещанию: еще немного, и жизнь мало-помалу наладится, вернется в накатанную колею.

Сейчас, когда все обещания смяты руками отъявленных безумцев и брошены в мусорную корзину, мне странно вспоминать о том робком всплеске надежды, с коим я, отложив общую тетрадь с летними черновиками, начинала все заново, взяв за исходную точку это неожиданное приглашение и повернув дело так, будто его получила не я, а моя безымянная героиня, для которой – в продолжение бесконечно долгого и, в известном смысле, сумбурного лета – я не удосужилась подобрать подходящего имени, отделываясь безличным местоимением: она.

Чтобы не потеряться во времени и внести толику определенности в развитие сюжета, заключив его в более или менее строгие рамки, я назначила точные даты будущей конференции: 24–28 февраля.

Миновал сентябрь, за ним октябрь… Организаторы молчали. Я было уже решила, что поездка отменяется. Но в середине ноября пришло второе электронное письмо, где сообщалось, что – после некоторых колебаний, связанных с появлением очередного и, как полагают вирусологи, еще более агрессивного штамма, – руководство университета приняло решение не менять своих прежних планов. Подтверждая летнее приглашение, организаторы конференции называли точные даты: с 27 февраля по 2 марта.

Шенгенскую визу – взамен просроченной – я начала оформлять в декабре. В отличие от доковидных лет, это потребовало немалых усилий. Теперь, вдобавок к прежней процедуре, заявителю настоятельно предлагалось заручиться согласием посольских чиновников на подачу документов и их же разрешением на въезд в страну. По счастью, переписку с Москвой брали на себя организаторы.

Эти хлопоты съели несколько дополнительных дней.

Получив положительный ответ, я, по совету знающих людей, немедля записалась на прием в швейцарское консульство, заполнив анкету на сайте их визового центра, и всю следующую неделю собирала всевозможные выписки и справки, доказывающие мою состоятельность, в том числе финансовую. Одновременно с этим я набрасывала тезисы своего будущего доклада и продолжала работу над романом, сделав вид, будто бюрократическими хлопотами занята не я, а моя героиня.

Паспорта с действующими шенгенскими визами нам выдали в один и тот же день, 9 января. Для нас, бывших советских школьников, 9 января 1905 года – памятная дата: разгон мирного шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, ныне Государственному Эрмитажу, с целью вручить государю-императору коллективную петицию, где наряду с экономическими содержался ряд политических требований, в частности народного представительства в органах власти. Оно-то и вывело впечатлительного Николая Второго из себя, послужив достаточным поводом к тому, чтобы вызвать войска. Впоследствии это январское воскресенье назовут Кровавым. Впрочем, как и самого императора: в среде продвинутых петербургских рабочих он заработал презрительную кличку Николашка Кровавый.

Эти исторические реминисценции, отзвуки давно минувших дней, мелькали в моей памяти, когда тем же вечером, связавшись с организаторами по вотсапу, я отчиталась, что самый трудный этап пройден; и теперь можно смело бронировать и выкупать авиабилеты. В ответной записке организаторы обещали, что займутся этим в ближайшее время, хотя особой срочности нет: в условиях день ото дня нарастающей ковидной волны самолеты летают полупустыми. Словом, с билетами проблем не будет. Далее следовали заверения в том, что они внимательно мониторят ситуацию.

В ответ я послала свой любимый эмодзи. Круглую рожицу с моноклем на правом глазу.

Следующее письмо, в котором мне на выбор предлагалось несколько маршрутов, упало на мою почту в двадцатых числах января. Я выбрала самый подходящий (со стыковкой во Франкфурте) и уже собралась было ответить, когда заметила, что в билете стоит неправильная дата: 26 февраля.

Недоумевая, почему не 23-го, я сверилась с ежедневником и обнаружила, что ошибка, если это можно назвать ошибкой, случилась у меня в голове: за всеми визовыми заморочками я совершенно упустила из виду, что 23-го вылетаю не я, а моя героиня; у меня мелькнула мысль: может быть, исправить? Но, сочтя расхождение в три дня несущественным, решила вернуться к отложенному на время роману – перенеслась в недалекое, но теперь вполне обозримое будущее, где, заканчивая последние предотъездные приготовления, моя героиня спускается в ближайший к дому магазин, чтобы купить сигарет и несколько пакетиков растворимого кофе – в первый вечер в незнакомом городе она (в этом мы совпадаем) не любит никуда выходить.

Спонтанное решение – но именно оно, как это часто бывает, расколдовало стоявший как вкопанный сюжет: в парадной, спускаясь с лестницы, она встречает соседку, с которой я лет тридцать, а то и больше живу в одном многоквартирном доме, старом, еще дореволюционной постройки. Почему именно ее, а не другую? Ответ прост: с этой скромной пожилой женщиной меня связывают особые отношения. Говоря коротко – спаренный телефон.

Во времена всеобщей телефонизации это техническое ухищрение – когда двум абонентам, обыкновенно живущим по соседству, присваивают два телефонных номера, подключенных к районной подстанции через единый канал связи, – может показаться нелепым. Но в условиях тотального дефицита это было подлинным и несомненным спасением, долгожданной наградой за годы ожидания в очередях к уличным кабинам (в просторечии – будкам), к которым мы, рядовые горожане, лишенные индивидуальных средств связи, устремлялись в любое время и во всякую погоду, едва возникала потребность позвонить.

Пожалуй, главное неудобство – впрочем, выбирая между промерзшей будкой и мягким домашним креслом, мы охотно с ним мирились – заключалось в вечной неопределенности: когда один абонент разговаривал, у другого в телефонной трубке стояла тишина. Однако, не мертвая, а живая. И вполне ощутимая: вслушавшись, можно было уловить слабые признаки какой-то другой жизни – не соседской, а той, что протекает в иной, параллельной реальности; и которую следует иметь в виду не потому, что тебя подслушивают (ты же в это время молчишь, разговаривают соседи), а потому, что «тот», параллельный мир существует; в чем легко убедиться, приложив трубку к уху.

Бывали дни, когда, заслышав характерное шуршание и легкое пощелкивание, я нарочно не вешала трубку; мне чудилось, что пространство, разделяющее миры, проницаемо. Во всяком случае, с «той», оборотной стороны. Похожее чувство я испытывала в ранней юности, когда – листая иностранные глянцевые журналы, рассматривая фотографии чужих городов – не могла отделаться от мысли, что все эти лондоны, нью-йорки и парижи существуют по «ту» сторону осязаемой реальности.

Впрочем, были и второстепенные неудобства – что в иных случаях грозило закончиться скандалом. Предположим, вы забыли положить трубку; или элементарно заболтались. Через час, а то и раньше ждите звонка в дверь – с просьбой: проверить, что там с телефоном, – и вежливыми оговорками: если бы не срочная необходимость позвонить в поликлинику (или на почту, или дочери), я бы вас не побеспокоила… Виновата, за редкими исключениями, всегда была я, зависавшая в интернете: в это трудно поверить, но в те времена его подключали через стационарный телефон. И все же, несмотря на все шероховатости, мы с соседкой сохранили добрые отношения (тем более что наши телефоны давно, лет двадцать как, разомкнуты). Случайно встретившись на лестнице, мы киваем друг другу и улыбаемся, словно между нами сохранилась виртуальная связь; такая же неразрывная, как между мной и моей героиней…

Впрочем, есть кое-что еще. Боюсь, это тоже покажется странным, но эта скромная худенькая женщина в драповом демисезонном пальтишке, купленном в ленинградском универмаге или пошитом лет сорок назад в ателье не самого высшего разбора, с синтетическим платочком, повязанным вокруг шеи, – моя последняя связь с исчезнувшим, канувшим в Лету прошлым. Я имею в виду запах ее духов.

Мой бывший муж говорил, что по природе я – нюхач. Дурацкое слово, но, если не придираться к словам, в сущности, он прав. Я и сейчас чувствую запах ее духов, дешевых и, на мой взгляд, немного приторных, – который стелется за ней подобием шлейфа, расшитого поддельными драгоценными камнями. Когда-то эти польские духи – флакончики с золочеными винтовыми пробками – продавались в каждой уважающей себя галантерее. И даже считались модными, вплоть до появления в продаже настоящих, французских. По-русски они назывались «Быть может…». Обнадеживающее многоточие, которое каждая советская девушка могла восполнить по своему разумению. Понятия не имею, где и кем эта деликатная и в меру наивная женщина работала. Невидимкам вроде нее подходят незаметные профессии. Скажем, учетчицы на производстве. Впрочем, не удивлюсь, если она ни дня не работала, посвятив себя мужу (который давно умер) и дочери – женщине средних лет: время от времени та всплывает где-то на заднем плане. Мать и дочь разительно похожи: тот же узковатый разрез глаз, та же стеснительная улыбка с примесью растерянности; то же смирение во взоре: их общая покорность жизни и судьбе. Внуков я не видела ни разу. Понятия не имею, существуют ли они вообще.

Лишь однажды я застала на ее лице нечто совсем иное: выражение неподдельного восторга. Трогательное, едва ли не младенческое. Дай бог памяти, кажется, в середине нулевых, когда – после долгих хождений по инстанциям и обивания начальственных порогов – нас, вернее, нашу парадную включили в городскую программу по замене лифтов. К тому времени наш старый, скрипучий лифт, забранный в металлическую сетку и прослуживший без малого полвека, представлял собой реальную угрозу. По правилам технической безопасности его полагалось признать непригодным к эксплуатации еще лет десять назад. На собрании жильцов представитель компании-подрядчика клятвенно обещал, что они уложатся в два, максимум три месяца, но обещания не исполнил. Работы – демонтаж лифтовой кабины и прежней, старинного образца, шахты, за которым последовал вывоз строительного мусора, долгое ожидание стеклянных панелей и все прочее – растянулись на полгода. Все это время мы ходили пешком. Как-то раз, поднимаясь по лестнице, я увидела соседку. В шаге от пустого проема шахты, забитого крест-накрест досками, она стояла, не замечая меня, молитвенно сложив руки; восторг, написанный на ее лице, сопровождался жарким – и одновременно жалким – лепетом: «Спасибо… Спасибо нашему государству, уж так о нас позаботилось…» Я прошла мимо на цыпочках. Побоялась напугать.

На этот раз мимо прошла она – скользнула пустым, невидящим взглядом. Если бы не запах духов, моя героиня могла бы подумать, что в полумраке обозналась; или списать такое небрежение на ковидные маски – но в том-то и дело, что маски были приспущены.

Признаться, героиню это задело. Случись такое во дворе или на улице… Но здесь, в парадной… Чтобы не выдать своего недоумения, она не стала оборачиваться. Однако замедлила шаги – быть может, в надежде, что соседка спохватится и исправит допущенную оплошность: сюжетный ход, позволяющий объяснить причину, по которой моей героине – за предотъездными хлопотами – пришло бы в голову заглянуть в почтовый ящик; и одновременно создающий «точки роста», своего рода стволовые клетки будущего повествования, скрытые до поры до времени от глаз читателя, даже самого проницательного.

В глубине почтового ящика белел листок. Маленький, меньше квитанции на оплату ЖКХ; она приняла его за флаер – приглашение на очередную распродажу постельного белья или таможенного конфиската; время от времени их разносят по почтовым ящикам; бог знает, кто на это клюет! Как бы то ни было, она его достала и поняла, что ошиблась: не флаер, а квиток извещения. Ничего срочного – заказное письмо.

До пандемии такие извещения приходили довольно часто, с каждым на почту не набегаешься; я держу их в прихожей, в специальной пластмассовой коробочке вместе с прочими квитанциями.

Прислушиваясь к тихому гудению лифта, увозившего соседку, она сунула его в карман небрежно накинутой куртки. Но, подходя к магазину, почувствовала смутную тревогу – словно это не бланк, заполненный почтовым служащим, а нечто иное, опасное. Жгущее карман. Тревога нарастала; стоя посреди тротуара, героиня слушала ее жаркий шепот: лучше выяснить сразу, тем более что почтовое отделение рядом, буквально в двух кварталах от дома. Сдавшись на милость тревоги-победительницы, она решительно развернулась и пошла торопливым шагом, почти бегом.

В обшарпанном зальце людей было не много. Дожидаясь своей очереди, она старалась не давать воли трусливым мыслям. Казалось, тревога, снедавшая ее, утихла. Во всяком случае, больше не шуршала в ушах.

Подойдя, наконец, к окошку, за которым сидела усталая женщина-почтовичка, героиня протянула ей квиток и тут только вспомнила, что не заполнила оборотную сторону, куда должна внести паспортные данные, поставить число и подпись.

По правде говоря, со мной такое случается. Увы, я частенько пренебрегаю этой святой, с точки зрения почтовых служащих, обязанностью. Обычно, заметив мою оплошность, почтовичка – я знаю ее не первый год – приходит в раздражение, нарочито-картинным жестом сует квиток обратно в окошко; а я, бормоча извинения, старательно заполняю пустые графы.

В романе, над которым я, терзая свой бедный, затуманившийся разум, упорно работала, все было не так.

Подняв глаза от старенького, давно исчерпавшего свои жизненные сроки компьютера, она скользнула по моей героине пустым невидящим взглядом и, держа в руке незаполненный квиток (другой рукой подхватывая что-то темно-красное, шерстяное, чем почтовые служащие, спасаясь от сквозняков, имеют обыкновение обматывать свои натруженные поясницы), – задумчиво, я бы даже сказала, отрешенно, углубилась в почтовые дебри, заставленные от пола до потолка посылочными коробками. Откуда – минуту спустя – вышла с тем же отсутствующим выражением лица; и белым, слегка помятым, конвертом.

Не знаю, что моя героиня ожидала в нем найти, когда, не удосужившись прочесть адрес отправителя, торопливо, дрожащими пальцами вскрывала конверт…

Так или иначе, она его вскрыла – и обнаружила два листка формата А4, скрепленные степлером: приглашение на бланке университета, где должна состояться ее – читай, моя – лекция (внизу против должности и фамилии стояла размашистая неразборчивая подпись), и распечатка авиабилета. Точнее, первый лист распечатки – с маршрутом «туда». Обратного билета не было. Грешным делом она подумала: скорей всего, по вине секретарши, мало ли, отвлеклась и забыла; с чувством облегчения отправила скрепленные листки в сумку и, заметив в дальнем углу картонную коробку для мусора, хотела выбросить конверт. Сделала шаг – и замерла.

Зачем? Зачем они отправили письмо, которое три недели назад она получила по электронной почте, распечатала и даже сколола желтой скрепкой: само приглашение и билет на самолет («туда» и «обратно»). Неужто непонятно, что такая излишняя предупредительность только вызовет ее раздражение: за каким чертом она должна тащиться на почту накануне отлета, когда каждый час на счету!.. Быть может, устроители конференции хотели что-то этим сказать? Или намекнуть?.. Господи боже мой, – она воскликнула мысленно, – на что!

Не знаю, на кого она больше разозлилась, на них или на себя, – еще и ногой притопнула и решительно направилась к мусорной коробке… Но остановилась, пронзенная в высшей степени безумной мыслью: что, если кто-то – по утрам или в конце рабочего дня – проверяет мусор? Вдруг это неведомое лицо заинтересуется конвертом с иностранными марками, в правом нижнем углу которого латинскими буквами выведен адрес получателя. Ее домашний адрес…

Даже сейчас, когда я, подобно жене Лота, смотрю на это издалека, мне не объяснить, что мною руководило, когда, подбадривая себя тем, что гиперболизация – испытанный литературный прием, и преисполнившись нервным, истерическим вдохновением, я описывала растерянную женщину, которая стоит посреди почтового зальца, оцепенев от необъяснимого, накатившего на нее ужаса, и всерьез прикидывает, что ей делать с пустым конвертом: порвать на мелкие кусочки и бросить в мусор? Или, не привлекая лишнего внимания, забрать его с собой и сжечь?

С конвертом в руке, так и не найдя разумного решения, она вышла на улицу; и, поравнявшись с урной – не ближайшей, у входа в почтовое отделение, а той, что за углом, – уже было занесла руку, но, скованная необъяснимым, иррациональным страхом, не смогла разжать пальцев.

В надежде убедить себя, что причина страха, сковавшего мою героиню, вовсе не внутри, а снаружи, я заставила ее оглянуться; оглянуться, чтобы окинуть взглядом пустую улицу. Попытка рационализации ни к чему не привела. Вернее, стало только хуже: на глаза ей немедленно попался мужик в мешковатой синей куртке (как у почтовых служащих); глядя на его невразумительное, будто стертое ластиком лицо: бесцветные брови, полуприкрытые веки, нос, похожий на сырую картофелину, – она с картинной ясностью представила, как он, незаметный почтовый служащий, наделенный особыми полномочиями, роется в мусорной коробке и, обнаружив злосчастный конверт, осторожно, чтобы не стереть свежие отпечатки ее дрожащих пальцев, вкладывает его в другой, побольше (мне представился коричневатый, из грубой оберточной бумаги); и относит подозрительную находку куда положено…

Исподволь, скосив глаза (махнув рукой на зазор, который должен существовать между автором и его или ее лирическим героем), я следила за синей курткой, которая удалялась в направлении Большой Пушкарской, пока окончательно не скрылась из виду, свернув во двор. Мне стоило больших усилий, чтобы не кинуться вдогонку – проследить за ним до самой парадной; убедиться, что картина, нарисованная моим сорвавшимся с катушек воображением, ни в малейшей степени не соотносится с реальностью. Уж не знаю, на что я надеялась, но, как бы то ни было, мои усилия не остались без последствий.

К моей героине вернулась способность мыслить логически. Рыться в мусорной коробке, откуда, как из разверстой пасти, лезет мятая оберточная бумага вперемешку с пустыми конвертами; отправлять полицейский наряд на домашний адрес… Не проще ли взять ее с поличным, что называется, тепленькой?

Сцена задержания – я увидела ее во всех подробностях – не заставила себя ждать. Вот, дождавшись своей очереди, моя героиня подходит к окошку; протягивает незаполненный квиток; почтовичка читает фамилию адресата; ее взгляд затуманивается (надо полагать, она в курсе происходящего); не взглянув на оборотную сторону, она встает (отвлекшись на мгновение, я подумала: интересно, что эта женщина сейчас испытывает: страх или стыд?); взгляд моей героини (разумеется, спокойный – ведь она, в отличие от меня, ни о чем не подозревает) останавливается на темно-красном вязаном платке, который, углубляясь в почтовые дебри, женщина-служащая придерживает вспотевшей от переполняющей ее гражданской ответственности и дрожащей мелкой дрожью рукой. Вот она уже возвращается, протягивает конверт – героиня чувствует чьи-то чужие жесткие пальцы: кто-то, подойдя сзади, берет ее за локти; ей не вырваться, не обернуться… Не представить себе его лица: вместо лица – брешь, пустое место, прореха на теле человечества…

Доведя свой страх до абсурда, я мгновенно успокоилась. В том числе благодаря подвернувшейся под руку цитате, которую, допечатав последний абзац, машинально и безотчетно выделила курсивом. (Объяснение для тех, кто по молодости лет не застал прежних времен: такое – к месту и не к месту – цитирование служило дешевой заменой антидепрессантам; своего рода виртуальным пластырем, наложенным на вполне себе реальные ранки, нанесенные тупыми предметами, коими пользовалась советская власть, чтобы напустить страху на своих подданных – тех, кто, норовя отклониться от прямой траектории, шагал не в ногу.)

Бросив злосчастный конверт в урну, моя героиня отправилась назад, по дороге размышляя, за каким чертом она устроила всю эту глупую суету? Воспользовалась конвертом как поводом, чтобы дать волю своим (то бишь моим) потаенным страхам?.. И пока она, покорная авторской воле, шла пустынной аллеей Александровского парка, я вертела эту мысль то так, то этак, не слыша ни шорканья лопат, сгребающих снег, ни звона скользящих вдоль парковой ограды трамваев, словно между мной и окружающей жизнью выросла стеклянная стена.

Моя героиня спустилась в подземный переход – бункер с серыми цементными стенами, – только тогда я вспомнила, зачем она, собственно говоря, выходила.

Сейчас это обычный сетевой магазин. Но в годы моей юности он был лучшим в городе цветочным. Злые языки утверждали, что у здешней директрисы какие-то особые связи «в верхах», куда простым смертным вход был заказан, – слухи, которые за давностью лет уже ни подтвердить, ни опровергнуть. Могу лишь засвидетельствовать, даже вечером перед самым закрытием здесь продавались свежие и, по тогдашним понятиям, роскошные цветы: алые и белые розы, хризантемы на длинных стеблях; гвоздики – такие плотные, будто их не вырастили на грядке, а отлили из пластмассы (эти, в четном количестве, подходили для похорон). В торговом зале журчал фонтан и стоял тонкий цветочный аромат – я и сейчас, открывая дверь, его слышу: аромат праздника, которого нет.

А есть знакомая кассирша. Мы познакомились (если это можно назвать знакомством) два года назад, в марте, когда только-только схлынула паника, захватившая город. С магазинных полок сметали туалетную бумагу, крупы, макароны. У касс змеились длинные очереди. Люди предались потребительскому ажиотажу – мне казалось, чтобы перебить страх. В те дни, полные невнятных слухов и домыслов, я держала свой страх на привязи. Он настиг меня позже, когда разом опустели улицы; и каждый божий день начинался с графиков и цифр. На первых порах заразившихся исчисляли сотнями, умерших – единицами. Никто не знал, много это или мало; а главное, чего ждать потом.

Казалось, общий страх объединяет. Это иллюзорное единство в скором времени распалось – когда мы, точно овцы, захваченные врасплох, разбрелись по разным пастбищам. И с этих пор каждый жевал свое: одни яростно отрицали самоё болезнь, убеждая себя и других, что ее нет, а все это происки «гигантов большой фармы», нарочно разгоняющих панику, чтобы на этом заработать; в то время как другие, впав в плохо скрываемую истерику, по сто раз на дню мыли руки с мылом и тщательно протирали продуктовые упаковки обеззараживающими средствами – прежде чем их вскрыть.

Не могу сказать, по которому из пастбищ бродила в те дни моя знакомая кассирша: с огульными ли отрицателями, полагавшими, что мы, урожденные россияне, этой заразе не подвержены, будто бы у нас – в отличие от остатнего человечества – «особый генетический код»; или с такими, как я, рыскавшими по всевозможным научным и околонаучным сайтам. Если судить по косвенным признакам, скорее с первыми: за кассой она сидела без перчаток и в маске, спущенной под самый подбородок. А с другой стороны (так я думала в ее оправдание), быть может, эта женщина страдает сердечной недостаточностью или иной какой-нибудь болезнью, когда через маску трудно дышать.

Склоняясь к последней версии, я расположила ее посредине: на одинаковом расстоянии как от огульных отрицателей, так и от завсегдатаев панических сайтов; наделив изрядной долей здравого смысла – чего в те дни не хватало многим.

Одним словом, эта женщина мне нравилась. По-видимому, я ей тоже. Иначе не объяснить, по какой такой причине она из всей бесконечной череды покупателей выбрала меня.

Тем вечером – я уже готовилась ко сну, хотела лечь пораньше, чтобы утром, на свежую голову, дописать статью для журнала, над которой корпела уже вторую неделю; до пандемии такая работа заняла бы максимум дня три – надела ночную рубашку и вышла в кухню, проверить, не горит ли конфорка: в те тревожные весенние месяцы я взяла себе за правило перед сном проверять газ. Убедившись, что все конфорки благополучно выключены, я машинально открыла шкафчик и вспомнила, что не купила кофе. Ладно бы хлеб или молоко – но какая же работа без кофе!

Был поздний час, основной поток покупателей уже иссяк. Она сидела за кассой, по обыкновению спустив голубоватую санитарную маску под подбородок; ее крупные, изрезанные морщинами руки лежали на неширокой приступочке между монитором и денежным ящиком: казалось, глубоко о чем-то задумавшись, она забыла его закрыть. Я выложила кофейную пачку на ленту – тем самым отвлекая ее от мыслей, в которые она погрузилась, пользуясь отсутствием покупателей.

Понятия не имею, что ее к этому подвигло, может быть, мой старый плащ, который я накинула второпях, – но вместо того, чтобы произнести дежурную фразу: «Пакет? Товары по акции?» – она, запустив руку куда-то под кассу, предложила мне набор куриных крылышек. Помню, как она сказала:

– Восемьдесят процентов уценка. – И, смущенно улыбнувшись, объяснила, что взяла два набора для себя, но одной-де столько не съесть.

Дома, сорвав упаковку, я обнаружила, что курятина, которой она так щедро со мною поделилась, слегка подванивает, и, разумеется, выбросила куриный набор в помойку – но о покупке не пожалела: меня до глубины сердца тронула ее неожиданная забота.

С тех пор, заходя в магазин, я первым делом ищу глазами ее жесткий костистый профиль; крупные руки (последнее время моя кассирша работает в перчатках); узковатые, широко расставленные глаза: мне приятно видеть, как в этих усталых глазах вспыхивают искры узнавания, когда – рассчитавшись с очередным покупателем и произнеся заученное: «Всего доброго. Ждем вас снова» – она поднимает взгляд на меня.

В романе в магазин вошла моя героиня.

Вот она входит и видит знакомую кассиршу, сидящую за кассой – самой дальней от входной двери. С пустой корзинкой в руке она движется вдоль полок, внимательно и придирчиво разглядывая чайные пачки. Ей нужен именно чай, причем не рассыпной, а в пакетиках: кто знает, в каком ее поселят отеле (выбор отеля – прерогатива устроителей). Если повезет, у нее в номере будет электрический чайник. Вечером, когда, усталая, она вернется к себе в номер, можно сесть в кресло и выпить чашку чаю… Сигареты она спросит у кассы. Она думает: надо взять блок. В поездке столько не понадобится, но пусть останутся про запас. Подходя к кассе, она заранее улыбается. Ожидая, что знакомая кассирша улыбнется ей в ответ и они перекинутся парой доброжелательных фраз. Например, о погоде – о том, что в этом году выдалась не слишком холодная зима, да и лето не такое уж жаркое, во всяком случае, не сравнить с прошлым, когда те, кто оставались в городе, маялись от духоты; или о макаронах: ходят слухи, что макаронные изделия вот-вот подорожают.

Но взгляд, поднятый на нее, пуст – будто их разделяет не прозрачный экран (эффективное средство борьбы с коварным вирусом), а глухая кирпичная стена; вперясь глазами в эту стену, кассирша смотрит отрешенно, словно, пока они не виделись, на нее обрушилось какое-то страшное горе, чья-то безвременная смерть. Однако надо работать, обслуживать покупателей – для нее все они на одно лицо.

Героиня слегка растеряна. Скрывая свои истинные чувства, она рыскает глазами, отмечая форменную куртку, пошитую из хлопковой ткани; скрадывающую природную костистость тела, придающую телу не свойственную ему обтекаемость. И в то же время покорность неподъемному горю, которое эта несчастная женщина вынуждена поднять, положить на плечи и нести.

– Оплата наличными или по карте? – взгляд кассирши уже не пустой, а напряженный.

В смущении, ежась под колючим взглядом, героиня просит блок сигарет. Называет марку.

Не удосужившись заглянуть в металлический короб, где сетевые магазины обязаны держать сигареты, кассирша отвечает:

– Этих нету. – Вернее, буркает, глядя мимо, поверх ее головы.

– Пожалуйста, посмотрите там, – вежливо, но настойчиво (хотя настойчивость ей не свойственна) героиня указывает пальцем на короб над соседней неработающей кассой.

Кассирша неохотно встает, достает четыре пачки, возвращается на рабочее место и коротко объявляет:

– Это всё. Пробивать?

Героиня хочет попросить: пожалуйста, посмотрите там – и указать на самую дальнюю от входной двери кассу, но продавщица ее опережает:

– Зайдите завтра. Или на днях.

После этих слов ничего не остается, кроме как промямлить:

– Не могу, завтра я улетаю.

Пропустив объяснение мимо ушей, кассирша подтягивает повыше маску и, шевеля скрытыми под слоем складчатой синтетической ткани губами, равнодушно бросает:

– Этих пачек вам хватит. – После чего обращается к следующему покупателю, пожилому дядьке. Стоя в очереди за героиней, тот шумно вздыхает, выражая явное неудовольствие задержкой, случившейся по ее вине.

Героиня думает: командировка рассчитана на четыре дня; сигарет действительно хватит. Но кассирша – она-то откуда это знает?..

Мои мысли прервал звонок. Звонил телефон – мелодией дочери. Я решила не отвечать, продолжить работу, полчаса погоды не сделают, закончу и перезвоню.

Мелодия длилась. Отвечая на зов неизбывной материнской тревоги – а вдруг что-нибудь срочное? – я потянулась за телефоном. Но мелодия уже смолкла.

С тех пор, как дочь от меня ушла – переехала в съемную квартиру, прошло немногим больше года. Этого хватило, чтобы осознать: время – умелая акушерка, обрезающая пуповины. Все, что меня окружает, покрылось патиной пустоты. Пустота бездетной жизни отдает горечью, я глотаю ее с каждой ложкой супа, сваренного по привычке. Горечь – приправа к моей ежедневной трапезе: пряные травы ее молодого отчуждения вперемешку с перечной мятой моего одиночества. Теперь, когда она навещает меня от случая к случаю, мне трудно верить, что она – моя дочь. Порой, глядя на нее, я кажусь себе самозванкой. Я бы многое отдала, чтобы доказать себе и миру, что я – та самая женщина, которая ее родила.

Но дело не только в ней. Все последние недели я чувствовала смутную, безотчетную тревогу, которая накатывала приступами – накатит и отпустит. Первый случился в январе, ближе к концу новогодних праздников (на площади перед моим домом еще стояла искусственная елка, украшенная гирляндами и шарами; на самом крупном, закрепленном на высоте человеческого роста, чем-то красным вывели цифру: 2022). В один из таких тревожных дней, не придумав ничего лучшего, я сняла пятьдесят тысяч со своего рублевого счета. Сама не знаю зачем. Тем же вечером я возвращалась домой из театра – давали новый, но уже успевший нашуметь спектакль с участием знаменитой актрисы; ее нарочитая, на мой вкус, игра оставила меня равнодушной; зато весьма заинтересовала другая актриса, мне неизвестная, занятая в первом акте.

Подойдя к своей парадной, я приложила к входному устройству таблетку-ключик. Железная дверь запищала. Мне показалось, слишком громко. Я оглянулась, как беззащитный человек, которого подстерегает невидимая опасность: кто-то, кого я не заметила, притаился во тьме – под аркой или там, за гаражами… Спасаясь от незримой, словно разлитой в холодном воздухе, опасности, я рванула дверь на себя.

За моей спиной она затворилась почти бесшумно (сработал безотказный доводчик). Пересчитывая торопливыми шагами ступени, я вспомнила: в каком-то северном языке, кажется у эскимосов, существует сорок названий снега… А у нас? Есть ли в русском языке что-нибудь такое же – обыденное, привычное, ежедневное, но при всем при этом имеющее множество самых разных названий?..

С этой мыслью я вошла в лифт. Тот самый, новый, современный, который нам, сирым и убогим жильцам, достался от щедрот государства. Прежний, забранный в сетчатую клетку, двигался судорожными толчками – этот скользил ровно и бесшумно, как трамвай по рельсам. (В юности мне снился один и тот же сон: будто я захожу в лифт, нажимаю на кнопку, кабина приходит в движение – я теряю счет этажам; гулкий скрежет – удар! – сломив сопротивление ветхих деревянных стропил и железной кровли, лифтовая кабина вырывается в открытое небо… Всякий раз я просыпалась в холодном поту.)

С потолка, сквозь вентиляционную решетку тянуло слабым сквозняком – едва уловимый приток свежего воздуха не перебивал плотной духоты, стоявшей в замкнутом пространстве. Пытаясь расправить легкие, я сделала глубокий вдох – мой взгляд остановился на зеркале, прикрепленном к задней стенке лифтовой кабины. Ранним вечером, когда я уходила из дома, зеркало было целым. Сейчас по его поверхности бежали мелкие трещины – как по стеклу автомобиля, попавшего в аварию; в автомобильной промышленности такие стекла используют нарочно, чтобы выпавшими осколками водителю не изрезало лицо.

Вглядываясь в свое бегущее мелкими трещинками отражение, я подумала: происходит что-то неладное. Вот только с кем? Со мной или…

В следующий миг, когда я – мне казалось – подобралась к ответу, белые створки дрогнули и разошлись. Стоя в открытом проеме, я чувствовала себя моллюском, с которого сорвали раковину – мою последнюю защиту от невидимого, подступающего все ближе и ближе Зла.

Шорох за стеной; тихое, но внятное похрустывание – меня пугают и настораживают звуки. Даже привычные, как этот тихий, едва различимый хруст, исходящий от старинной иконы, которая висит в моем рабочем кабинете. Разумеется, я знаю, так хрустит сухое дерево. Знаю, но не могу ничего с собой поделать: эти вкрадчивые звуки, как нарочно, выступают вперед – на поверхность моего измученного сознания, словно надпись на стене: мене, текел, фарес – можно закрыть на них глаза: покрепче зажмуриться, делая вид, что этой надписи не существует; но нельзя не прочесть.

Чтобы перебить докучливые звуки, я приноровилась слушать аудиокниги. Понятия не имею, кто их записывает и потом выкладывает на ютуб. Если судить по многочисленным комментариям (время от времени я, от нечего делать, их почитывала, всякий раз зарекаясь и нарушая зарок), для кого-то эти – кстати сказать, вполне профессиональные записи – всего лишь развлечение в часы досуга или приятный фон, позволяющий скоротать домашние хлопоты; для меня они стали истинным спасением: неотъемлемой частью одинокой жизни, которую я вынуждена вести. Спасением и суровой необходимостью: с некоторых пор мне стало трудно читать. Ах, какое же это отвратительное чувство! – открываешь книгу, бежишь глазами по строкам и понимаешь, что тебе не сосредоточиться. С аудиозаписями этого и не требуется. Надо лечь и закрыть глаза – размеренные голоса чтецов (я предпочитаю мужские) сделают все сами.

Впрочем, и тут не все гладко. Какую книгу ни выберу, не могу дослушать до конца. На первых порах, когда только-только осваивалась, я думала: все дело в выборе – чем хвататься за первое попавшееся, надо поискать что-нибудь стоящее; авторов, чьими книгами я когда-то зачитывалась. Тем более что выбор велик. Но со временем, после множества неудачных попыток поняла – авторы, будь они хоть сильные, хоть слабые, не виноваты. То, что мне мешает, не дает спокойно слушать, таится не в книгах.

Свернувшись на диване калачиком, я погружалась в темную прохладу слов; глубокие и точные слова бодрят и в то же время утешают – дают надежду на благополучный исход усилий, которые мне приходится прилагать, чтобы смириться с жизнью… Я слушаю, я уже почти смирилась.

Это обыкновенно случалось ближе к середине – я чувствовала, как в глубине моей души возникает необъяснимый страх. Даже в тех нередких случаях, когда мне доподлинно известна судьба героев: бедный князь Мышкин закончит свои дни в дорогой швейцарской лечебнице; Иозеф Кнехт нырнет в глубокое озеро, питаемое ледниковой водой, откуда ему не суждено будет вынырнуть, – разумеется, я к этому готова, но у меня больше не осталось сил, чтобы вновь это пережить. Что уж говорить о неизвестных авторах! Здесь мой безотчетный страх принимал форму подозрения: а вдруг этот самый автор, которому я искренне и безоглядно доверилась, все испортит, не справится с сюжетом; еще один поворот событий – и все будет кончено… Не для автора и его героев. А для меня.

Сколько раз, пытаясь себя преодолеть, я старалась сделать над собой усилие; но все мои усилия приводили к обратному: те же самые слова, которые я, давая автору фору, наделяла глубоким смыслом, звенели у меня в ушах, как пустые консервные банки, словно кто-то (не автор – автор ни при чем), кто-то, чьего имени я не знаю, связал их крепко-накрепко веревкой и развесил на заборе. Заслышав такое пустозвонство, моя душа отлетала, как вспугнутая птица. Я поспешно выключала запись, так и не узнав, что будет с героями потом.

До вчерашнего дня мне казалось, будто книги, которые я не дослушала, – нерожденные дети. Есть такое понятие: «замершая беременность». Я мучила себя нелепым вопросом: беременность – но чья?

Возвращаясь к роману.

Фоном моего незаконченного романа был ковид. И одновременно его внутренним стержнем, на который я нанизывала характеры главных и второстепенных персонажей; их родственные и иные связи; принятые ими решения, основанные не столько на логике и опыте, сколько на нервных всплесках умственной активности, как бывает сплошь и рядом, – со всеми вытекающими последствиями, вплоть до роковых; и все это вперемешку с моими страхами – прежними и новыми, накопленными за это пагубное время, то ввергавшее нас в ступор, похожий на оцепенение, то, напротив, стремительное, слизывающее месяц как неделю, а неделю – как один день.

С упорством колченогого извозчика, хлещущего старую, вконец изработавшуюся лошадь, я охаживала свое хромое воображение. Пока однажды не набрела на мысль.

Случилось это поздним летом.

В тот день – вдыхая запахи осени, наступающей на пятки короткому северному лету: травы, вянущей вдоль обочин, духовитого подлеска, обманчиво сухого мха, у корней которого набухает влагой ожившая грибница, – я шла по размытой последними летними дождями лесной дороге и вспоминала медсестер, работающих в красных зонах. Их интервью изредка выкладывали на ютубе. Не сговариваясь, они рассказывали одну и ту же историю: пациент с восьмидесятипроцентным поражением легких с тобой разговаривает, просит поддернуть простыню или поправить съехавшую набок подушку – не осознавая, что умирает и через минуту-другую умрет.

Или через час, или к вечеру, или через сутки…

Чувствуя приближение того, что несведущие люди называют вдохновением, я села на ствол упавшего дерева; отрешенным, механическим жестом достала из пачки сигарету – и, распустив натянутые до предела вожжи, предоставила тексту писать самоё себя.

Собираясь в дорогу, моя героиня не догадывается, что заражена. (Тест на ковид, который, согласно действующим правилам, она прошла за 48 часов до вылета, дал отрицательный результат – на ранней стадии болезни такое бывает.)

Симптомы есть, но слабые: то руки задрожат, то на несколько мгновений спирает дыхание; то голова вдруг закружится; то кинет в жар, то в холод. Прислушиваясь к себе, героиня отмечает: что-то с ней не так. Но объясняет это предотъездной лихорадкой, с которой до пандемии она умела справляться; видно, потеряла навык. Словом, делает вид, что волноваться не о чем – стоит сесть в самолет, и все переможется.

Вот она спускается в магазин и в парадной встречает знакомую соседку; та смотрит на нее пустым невидящим взглядом. Словно не на нее, а сквозь. События, которые за этим следуют (история с почтовым конвертом; странное, необъяснимое поведение кассирши), только укрепляют ее смутные подозрения. Героиня пытается их развеять, не осознавая, что видит все в ином, смещенном свете, придающем всякому событию, предмету или разговору двойной, а то и тройной смысл; и дело не в этих женщинах (сами по себе они ничего не означают), а в том, что сквозь прорехи в живой обыденности, она уже различает, хотя и смутно, приметы «той» жизни, в существовании которой можно убедиться, приложив ухо к телефонной трубке.

Речь, разумеется, о стационарном телефоне, а не о современном, мобильном, который я достаю из сумки, чтобы позвонить дочери. И обнаруживаю непринятый вызов. Абонент «Наденька». Под этим уменьшительным именем скрывается моя институтская подруга. В последний раз мы виделись накануне пандемии, с тех пор только перезванивались.

– Можешь себе представить, я сломала зуб.

– Надеюсь, не передний? – я уточняю сочувственно. С передним пришлось бы тащиться к стоматологу. Верный способ подцепить злосчастный ковид.

– Слава богу, нет.

– А еще какие новости?

– Кроме зуба?.. – Подруга дышит в трубку. – Вроде никаких.

– Но это же хорошо? – Прижимая телефон к уху, я выхожу в прихожую. На верхней полке шкафа-купе прозябает мой синий, видавший виды чемодан – верный друг, с которым мы рука об руку, точнее, рука об ручку, объехали чуть ли не полмира. В памяти смартфона остались фотографии городов. Время от времени я их рассматривала. Внимательно, как в юности, когда, листая глянцевые, доставшиеся по случаю журналы, не могла поверить, что все эти лондоны, нью-йорки и парижи – не чья-то злая выдумка. Теперь, когда десятки городов, где я – если верить смартфону – побывала, слились в памяти, мне еще труднее в это поверить.

– Как посмотреть… Каждый сломанный зуб – шаг, приближающий меня к смерти, – подруга смеется заразительно.

– Не только тебя.

– А еще кого?

– Меня…

Моя подруга фыркает:

– И каким это образом мой сломанный зуб приближает тебя к смерти?

– Все в жизни связано.

– С моим зубом? – она переспрашивает заинтересованно.

Однажды Надя огорошила меня странным вопросом: «Как думаешь, есть ли жизнь после смерти?» Приняв ее вопрос за шутку, я отделалась чем-то несерьезным, вроде: умрем – узнаем. Но она и не думала шутить: «Когда умрем, будет поздно. Такие важные дела надо продумывать заранее». – «А то – что?» – «Как это – что! Представь, ты умерла. Вопрос: как понять, что ты уже умерла?» – «Зеркальце приложат, не знаю, пульс пощупают…» – я пожала плечами. – «Они-то пощупают, – Надя развернула шоколадную конфету, встала и отошла к книжному шкафу. Я ждала, что сейчас она предъявит мне какого-нибудь умника-философа – из тех, что раскалывают подобные вопросы, как орешки. Но она, положив конфету за щеку, вздохнула и сказала: – Не им, а тебе! Как тебе понять?..»

Сейчас, обсасывая ее вопрос, как приторную конфету, я стою у шкафа-купе, задрав голову, пытаясь вспомнить, когда я в последний раз доставала чемодан… В позапрошлом феврале. По интернету бродили слухи, но кто в здравом уме придает значение слухам: где мы, а где Китай… Это потом все стали говорить, что жизнь разделилась на «до» и «после».

Локдаун объявили в мае. На другой день, раздвинув портьеры, я выглянула в окно. То, что открылось глазам, меня изумило: пустая, безлюдная улица. Словно пандемия – не оккупант, захватывающий город (постепенно: дом за домом), а нейтронная бомба, которой нас пугали в советском детстве: гибнут только люди; дома, машины, деревья остаются в целости и сохранности.

Через неделю, когда схлынула первая волна ужаса, я вышла из дома – шла, вдыхая напряжение, разлитое в воздухе, стараясь ни к кому не приближаться. Не я одна. Редкие прохожие, завидев меня издалека, старались обойти стороной. Будто нас, жителей этого прекрасного города, поразило редкое психическое расстройство – навязчивый страх прикосновений, побуждающий шарахаться друг от друга; и по возвращении тщательно дезинфицировать руки. Бог мой, с какой поспешной готовностью мы прятались в скорлупу своих жилищ, пресекая все прежние, привычные, десятилетиями длившиеся связи – словно уже догадываясь, что пандемия создаст для нас новые, куда более прочные, неразрывные, когда каждый для каждого может стать основной причиной смерти. Создаст, но одновременно и подточит – как усердная мышь своими острыми зубками подтачивает старую деревяшку – ту, казалось бы, неразъемную связность жизни, когда одно событие вытекает из другого.

Репортажи из «красных зон» походили на вести с фронтов. В глазах бойцов, кто возвращались с переднего края, вспыхивали искры отчаянья. Их отчаянные крики кружили над городом, бились в наглухо занавешенные окна: не теряйте бдительности! Невидимый враг хитер и коварен! В те дни многим из нас казалось, будто мы влипли в историю, которую знаем по учебникам, по рассказам выживших очевидцев, по воспоминаниям родителей. Все, случившееся давно и с другими, повторялось, как в дурном сне: это долго не продлится, надо потерпеть – месяц, два, в крайнем случае три; сомкнем ряды, сплотимся против маловеров, сеющих панику.

Кто мог знать, что не влипли, а влипаем…

Впрочем, бытовало и другое мнение. Не помню, кто из наших самых бойких, записных, спикеров первым запустил эту пластмассовую утку, заявив во всеуслышание, что пандемия есть не что иное, как ослабленный суррогат третьей мировой войны (нечто вроде прививки или вакцины, предотвращающей злокачественное течение болезни или, по меньшей мере, снимающей самые тяжкие ее последствия), – так или иначе, это парадоксальное суждение проникло в эфир, завоевав довольно существенное число сторонников, которые наперебой и на полном серьезе утверждали, что, поскольку прежний мировой порядок, сложившийся по итогам Второй мировой войны, дал глубокую трещину, породив тем самым чертову тучу противоречий, не разрешимых дипломатическими средствами, – значит, новая война неизбежна, так уж лучше в форме пандемии, нежели в той, которую военные эксперты называют «горячей стадией». За зыбкими рассуждениями теплилась робкая надежда: дескать, еще легко отделались.

– Тебе хорошо, у тебя дочь. – Моя телефонная собеседница оставляет тему зуба, перейдя к более насущной: к невестке, с которой у них вечные терки. Жалуется с тем же пылом, с каким в молодые годы жаловалась на свекровь.

Давать советы личного характера не в моем характере. Но ради старой подруги я готова сделать исключение.

– Поставь себя на ее место.

– На чье?

– Ты же не хочешь превратиться в свою свекровь.

– Значит, я превращаюсь? – В ее голосе крепнет напряжение. То самое, разлитое в воздухе. Как в первые недели локдауна. – А ты? Ты во что превращаешься?

– Ни во что. – Я чувствую волну озноба, впрочем, не такую высокую, чтобы извиниться и завершить разговор. – Просто… схожу с ума.

Напряженная связующая нить ослабевает. В голосе, доносящемся из трубки, непритворное сочувствие; искреннее, озабоченное.

– Ты… это осознаешь?

Подоплека понятна: человек, если он и вправду сходит с ума, этого не осознает. Сам факт осознания свидетельствует о ментальном здоровье – по крайней мере, увеличивает шансы выздоровления.

– Мало того, наблюдаю за процессом.

Если она спросит: как наблюдаешь? – я отвечу: с растущим интересом.

Но вопрос поставлен иначе:

– Снаружи или изнутри?..

Зябкая волна нарастает – кажется, меня вот-вот захлестнет. Пытаясь справиться с неровным сбившимся дыханием, я открываю чемодан. Пустой изнутри, снаружи он покрыт слоем пыли…

Почему я не заметила этого раньше, когда снимала чемодан с полки?

Я думаю: не заметила – и что? Я не Юлий Цезарь, чтобы делать четыре дела сразу: разговаривать на отвлеченные темы, следить за дыханием, разбираться с бунтующим организмом, мечтать о глотке воды…

– У тебя что, воду отключили? – голос в трубке слабый, словно доносится издалека.

– Вчера.

Зачем я так сказала? Чтобы та, с кем я сейчас разговариваю (делая вид, будто это не я, а моя героиня) – чтобы Надя не подумала, будто я и вправду схожу с ума. Придется объяснять: дескать, это не я, я более или менее в порядке – что по нынешним временам уже немало. Учитывая все происходящее.

– И как ты с этим живешь?

Мне хочется спросить: а ты? Но я боюсь. Мы не виделись целых два года – кто знает, что она ответит.

– Не живу. Выживаю. – Я отвечаю уклончиво. Пусть думает, что мой ответ касается воды. Чистой, а не этой, ржавой, которая льется на наши головы. Наши бедные, несчастные головы…

– Ты звонила в аварийку? Если авария, пусть устраняют…

– А вдруг уже включили?

– Как это – вдруг? Погоди, а ты сейчас где?

– Дома, – в моем ответе сквозит неуверенность, но она этого не слышит. Говорит: – Так пойди и проверь.

Я иду в кухню. Открываю водопроводный кран – струя с шумом вырывается наружу. Словно это не кран, а водопад в глубине моей одинокой пещеры.

– Вот. Оказывается, все хорошо. Ты зря паниковала.

Мне хочется сказать: не зря. Но я говорю:

– Утром я улетаю.

– Куда?

Я мысленно листаю фотографии, хранящиеся в смартфоне. Наудачу выбираю одну. На меня смотрит сморщенная мордочка гаргульи. Этих каменных уродов рассаживали по стенам готических соборов с двоякой целью: отвести потоки дождевой воды от фундамента и одновременно показать всякой бесчинствующей нелюди, что в конечном счете случается с теми, кто сознательно вредит людям.

– Круто. А ты уже там бывала?

Видимо, да – иначе откуда взяться фотографиям. Хотя и это не доказательство: все снимки в моем смартфоне пустые, меня там нет. Терпеть не могу фоткаться на фоне достопримечательностей: типа, я и собор Парижской Богоматери; я – и Британский парламент; я – и Голова Кафки.

Вчера, идучи по городу, я вглядывалась в лица прохожих: о чем они думают – сейчас, когда гусеницы тяжелых танков ломают хрупкие асфальтовые дороги.

Сквозь прорехи в разорванном далекими взрывами пространстве виднелась огромная голова. Маленький чешский еврей, ставший великим писателем, смотрел на меня тяжелым напряженным взглядом: вспомни танки, рушащие брусчатку; вспомни мощеную площадь, где уже которое десятилетие пылает костер, пожравший тело человека, не пожелавшего смириться с властью оккупантов.

Человеческая память залита водой. Струи воды размывают самые прочные фундаменты. Что толку кивать на прошлое, когда мы не помним, что с нами было вчера.

Вчера я шла в парикмахерскую. Визит был запланирован заранее; если бы не отъезд, я бы все отменила: снявши голову, по волосам не плачут – тем более не делают модельных стрижек, предварительно закрасив седину.

С моей парикмахершей, молодой, приятной в общении женщиной, мы знакомы давно; садясь в кресло, мне не надо ничего объяснять. Все, что ей следует обо мне помнить, записано у нее в тетрадке: дата последнего посещения, номера профессиональных красителей, пропорции, в которых она их смешивает. Но я все равно говорю: у меня вьющиеся волосы, чтобы челка не подпрыгнула, надо стричь ее по сухому. В ответ она улыбается: не беспокойтесь, я все прекрасно помню.

Я тоже помню – все, что она успела о себе рассказать. Таганрог, где она родилась, город маленький, хорошую работу найти трудно; лет десять назад, обсудив и взвесив все «за» и «против», они с мужем решили перебираться в Петербург. На ее месте я сказала бы иначе. По-настоящему они никуда не перебрались: все, о чем она мне рассказывает, происходит не здесь, а там. Дом с огромным, вместительным погребом – полки, заставленные домашними заготовками; друзья, в чьей компании они с мужем проводят отпуск; наконец, старая отцовская «волга» – каждый год они путешествуют по Крыму; когда построили мост, стало намного легче. «А раньше?» Я плохо знаю географию. «Труднее», – она ответила, не задумываясь. Я спросила: «Почему?» В ответ она пожала плечами: дескать, кто не понимает, тому не объяснишь. Да я и не настаивала. Для разговоров в парикмахерской полно других тем.

Например, поговорить о ковиде. Тут между нами нет разногласий. Мы обе – сторонницы прививок, не понимаем упорства антиваксеров, готовых рисковать жизнью; и ладно бы, она говорит, своей. А то ведь ходят, сеют заразу! Вредят ни в чем не повинным людям.

Прошлой весной она посетовала на то, что приезжим не так-то просто поставить вакцину (я кивнула, стараясь не обращать внимания на это ее «поставить», царапнувшее мой ленинградский слух; в наших разговорах таких сомнительных словечек много: «закупиться» – вместо «купить»; «цéпочка» вместо «цепóчка». Я ее не поправляла. Раз и навсегда решив: с моей стороны – чистый снобизм).

Однажды, сверяясь со своей тетрадкой, она засмеялась и сказала: «Здесь – все мои клиенты. Хотите знать, как я вас записала?» Я кивнула. Скорее, из любопытства. «А вы не обидитесь?» – она бросила короткий, испытующий взгляд, еще больше подстегнув мое любопытство; а потом смущенно, я бы даже сказала, трогательно, промолвила: «Ирина-Ленинградка». Заглянув в ее тетрадку, я заметила, что оба слова написаны с прописной буквы. Такая вот странная история, из которой я сделала вывод: не только я – она тоже ко мне прислушивается; и что-то про себя отмечает.

В другой раз, когда я упомянула дачу, где обычно провожу лето, она поделилась своей мечтой. Сейчас они с мужем снимают квартиру, но однажды купят дом – здесь, в Ленинградской области; она уже сейчас знает, как все будет устроено. «И как же?» Она заметно оживилась, даже выключила фен. «Как у нас, в Таганроге: сад, огород. Насчет свинарника не знаю, пока что не решила, но курятник – обязательно. Знаете, дома мы всегда заготавливаем мясо. У меня отличный проверенный рецепт. Открываешь, не поверите: свежее; будто вчера зарезали».

Этот давний разговор я вспомнила, когда садилась в кресло: что, если она заговорит о курятнике, где выращивают несчастных цыплят – чтобы пустить под нож.

– Что-то не так? – она спросила, видно уловив что-то непривычное в моем упорном молчании; я не ответила, и она продолжила. – Вы сегодня… какая-то другая. У вас неприятности?

– Не знаю. Как-то всё… навалилось, – я сделала жест, словно забирая все, о чем в этот момент думала, в один большой замкнутый круг.

– Ах, так вы об этом! – она воскликнула облегченно. – Не беспокойтесь. Поверьте, уж я-то знаю. Два-три дня – и все закончится. Наши друзья, там, – она махнула рукой, по-видимому, в сторону Таганрога, где, я вспомнила, родился Чехов, – так вот, наши друзья, они офицеры. Неделю назад муж им звонил…

– Неделю? Но… – Я останавливаю себя: если кто-то нас услышит, может подумать, будто я под предлогом разговора выведываю страшные военные тайны.

– Знаете, они даже рады. Говорят: сколько можно вошкаться! Войдут, зачистят – и назад…

Жаль, что я упустила момент, не объяснила ей, что в переводе с греческого означает мое имя. Теперь уже поздно. Замкнутый круг времени начинает вращаться – сперва медленно, почти незаметно, потом все быстрее и быстрее, наматывая на себя что-то красное. Я пытаюсь остановить его силой мысли, пропитанной страхом, – не круг, а колесо, оно катится назад и вдаль, против часовой стрелки, в туман войны… Накануне, 23 февраля, был День защитника Отечества. Раздвинув тяжелые портьеры, я смотрела на гроздья праздничного салюта – бонус для тех, кто живет в десяти минутах ходьбы от Невы и Петропавловской крепости, с бастионов которой, собственно, и производят залпы из скольких-то там орудий – в ознаменование былых побед; смотрела и удивлялась: отчего они такие красные?..

– Алё, алё! Куда ты пропала?

– Я… больше не могу разговаривать.

– Почему? – моя подруга переспрашивает сердито.

– Потому что… ко мне пришли.

Судя по настойчивым звонкам, явилась моя дочь. «А вдруг не она?..»

Я стараюсь ступать ровно, как человек, которому нечего бояться – ведь я ни в чем не провинилась; иду, чувствуя внутреннюю покорность: готовность смириться с тем, что ждет меня за дверью. Прежде чем коснуться замка, я прикладываю ухо. Словно это не дверь, а телефонная трубка, моя прямая связь с той, потусторонней жизнью. Там – невидимые они, от кого зависит мое посмертное будущее.

С лестничной площадки доносится разудалая песня:

– И все как будто под рукою!.. И все как будто на века!

Дочь стоит, переминаясь с ноги на ногу. Будто пританцовывает.

– Слава богу! – она восклицает укоризненно. – Думала, описаюсь!

Я поспешно отступаю. Мимолетно клюнув меня в щеку (было время, когда я испуганно шарахалась; было, да прошло; если смерть неизбежна, предпочитаю пасть бездыханной, испив дыхания родного человека), она устремляется в туалет.

Быстрым взглядом, как сетью, я окидываю лестничную площадку – и поспешно запираю. Помедлив, закладываю дверь на крюк – огромный, чугунный, до сегодняшнего дня я ни разу им не воспользовалась. Он достался мне от прежних жильцов – в наследство, от которого я давно хотела избавиться: поменять дверь, поставить новую, железную. Хорошо, что не избавилась…

Шум воды. Дочь выходит из туалета.

– Да что с тобой?!

– Со мной? – я пытаюсь придать голосу рассеянности, сделать вид, будто меня занимает что угодно, кроме ее вопроса.

– На тебе лица нет! – она тянет меня за рукав. – Полюбуйся!

На меня смотрит мое изрезанное отражение – словно мы не в ванной комнате, а в кабине лифта, застрявшей между этажами.

– Ты мерила температуру?

– Вот еще, – я отмахиваюсь. Скорее слабо, чем раздраженно.

Но она не сдается, настаивает на своем.

– Где у тебя термометр? – Раньше, когда мы жили вместе, она сказала бы: у нас.

– Так ты за этим пришла? – на этот раз я отвечаю твердо: пора взять инициативу в свои руки.

Она отводит глаза.

– Я звонила. Но ты не ответила.

– И из этого ты сделала вывод, что твоя мать заболела?

Дочь кусает губы.

– Может… тебе не стоит лететь?

– Это еще почему?

– А вдруг… вдруг ты не вернешься?

Самое время поговорить начистоту, поставить вопрос ребром. Я – человек широких взглядов, готова выслушать любое ее мнение. Выслушать и постараться понять.

– Скажи…

Она поднимает настороженные глаза. Судя по выражению ее глаз, разговора не получится. Во всяком случае, доверительного, разговора без утайки. В ее распоряжении великое множество способов избежать прямых ответов на прямые вопросы. О войне и мире. О мире и войне.

– Ты имеешь в виду, умру в дороге? – упустив подходящий момент, я спрашиваю насмешливо.

В ее возрасте слабо верится в родительскую смерть. А тем более в собственную. Я и сама была бессмертной. Лет до сорока.

Смерть – это то, что случается с другими. Раньше, беседуя с родными и близкими покойного, она лопотала на ученой латыни, отводя глаза от голого факта, лежащего в больничном холодильнике с клеенчатой биркой на щиколотке – накрытого белой простыней. Чтобы убедиться в ее непреложности, мы ходили на похороны. Гроб, обложенный цветами, – дань смерти, которая не стала твоей. Пандемия, взяв похоронный ритуал в свои загребущие руки, лишила нас и этого сомнительного утешения. Собирая обильный урожай, она прячется за столбцами цифр.

Той шаткой весной, когда, набив закрома макаронами и гречкой, мы сидели на строгой диете слухов, я еще следила за статистикой – к осени поняла: смерть и статистика – та еще шайка-лейка. Пока первая, игриво подмигивая жертве, манипулирует цинковыми наперстками, ее подельница отвлекает внимание на себя: сыплет соблазнительными цифрами, ловко заметая следы.

Здесь, на этом перекрестке, где они, верные подруги, трудятся не покладая рук – обирают нас, беспечных прохожих, – действуют особые правила. Ах, как же горько ошибется тот, кто, проходя мимо с гордо поднятой головой, возомнит, что он ни при чем. Смерть эффективна, как полицейский. Уж если она тебя окликнула, оправдания бессильны: заломит руки, упакует, свезет. Умершие – ее безвестные узники. Мысленно я поправляю себя: не узники, а пленные. Пока идут военные действия, их держат в подвалах крепости; на смотровой башне, притороченный к крайним зубцам, растянут лозунг: «Свобода или смерть». Однажды, когда все закончится, они его прочтут и сделают свой выбор. Кто-то останется в подвале, но найдутся и те, кто выйдет на свободу.

Свобода или смерть.

– Не помнишь, кто это сказал?

– Сказал? – в голосе дочери неподдельное недоумение. – Что сказал?

Спохватившись, я тороплюсь исправить допущенную оплошность.

– Нет-нет, ничего.

– Ну, так что он тебе сказал?

– Кто?

– Не знаю. С кем ты там разговариваешь…

Действительно – с кем? Наверное, с теми, кого пленила старуха-смерть.

Я вижу.

Их тела раскиданы по пустым заминированным полям и проселочным, развороченным взрывами, дорогам. Помогая себе оторванными руками, они поднимаются. Встают с земли. Изумленно озираясь, пленники смерти прислушиваются к ее надтреснутому старческому зову. Тяжело переставляя оторванные ноги, идут по бездорожью, направляясь в сторону крепости. В надежде чуток отдохнуть и продолжить.

У меня нет сил думать о том, каким будет продолжение.

– Пожалуйста, – я растягиваю губы в подобии улыбки. – Поговорим о чем-нибудь другом.

Дочь пожимает плечами.

– О другом так о другом… Хочешь, я помогу тебе собраться? – она подхватывает пустой чемодан.

– Разве ты не торопишься? – я иду следом, пытаясь вспомнить, что еще кроме кофе и сигарет я обычно беру с собой.

– Нет, – она пристраивает чемодан на кушетку. – Я останусь.

– Зачем? – в ее словах мне чудится подвох.

Она улыбается обезоруживающе:

– Чтобы проводить.

Меня преследовало навязчивое видение – язвило мою плоть, являя безумные картины.

Я видела, как игла Адмиралтейства, покореженная взрывной волной, заваливается набок. Я видела, как разводной пролет Дворцового моста, вздыбившись, уходит под воду. Я видела, как, исходя клубами черного дыма, пылает купол Исаакия – как, ухаясь о его подножие, падают каменные статуи; как их обломки – руки, ноги, головы – катятся по ступеням.

Но, что самое удивительное, эти катастрофические разрушения совершались в абсолютной тишине. Будто всем нам, живущим в этом городе, заложило уши – помню, я сглотнула, как в самолете, когда самолет набирает высоту.

Видение исчезло. Всё, как ни в чем не бывало, в целости и сохранности, вернулось на прежние места – словно, дойдя до самой крайней точки, мироздание шатнулось в противоположную сторону. Я вспомнила маятник Фуко – главный аттракцион Исаакия моего детства: прямое доказательство суточного вращения земли.

За ужином мы старательно избегали опасной темы; чтобы ненароком ее не коснуться, обсуждали преимущества авиасообщения перед железнодорожным. Сошлись на том, что поездом дольше, зато безопасней.

После ужина я ушла к себе. Листала телеграм-каналы, входила в эти ворота как в чужой навязчивый бред. Новости последних суток – одна другой безумнее – сыпались на мою голову, сокрушая остатки разума и здравого смысла; под их руинами стонала и корчилась моя бедная совесть. Точно утопающий за соломинку, я хваталась за пустые, бессмысленные слова, которые все последние месяцы повторяли тысячи экспертов. Бубнила как заведенная: «Этого не может быть, потому что не может быть». Теперь, когда эксперты опозорились, следовало, вооружившись березовым веником, замести их мусорные прогнозы куда-нибудь в дальний угол. Забыть, предать анафеме, изгнать с позором, отринуть. Я могла это сделать – если б знала, чем их заглушить.

Сделав вид, будто во мне проснулась привычка к чтению, я направилась к книжной полке; сняла первую попавшуюся книгу – это был роман, начатый в 1943 году и опубликованный через четыре года, когда родина его автора лежала в руинах; многостраничное исследование о крахе новой национальной идеи, выродившейся в фашизм.

Он предварялся эпиграфом из Данте, «Ад», песнь вторая.

День уходил, и неба воздух темный

земные твари уводил ко сну

от их трудов; лишь я один, бездомный,

приготовлялся выдержать войну…

Мне не хватило решимости продолжить.

Не помню, как я оказалась в постели.

Вертелась с боку на бок, словно пересчитывая ребрами жесткие пружины матраса; то поджимала, то вытягивала ноги, бодрствующим уголком сознания уговаривая себя открыть глаза и сбросить полусонный морок. Но боялась окончательно перебить сон; проспать, не услышав сигнал будильника: мой вечный предотъездный страх, принявший гипертрофированную форму. Как тень на закате дня.

Пока я медлила, потакая страху, мимо, цитатой из ненаписанного романа, проплыли лица трех женщин: верхней соседки, почтовой служащей и кассирши из продуктового магазина – слегка покачиваясь, точно срезанные цветы на длинных стеблях. Даже мне, не имеющей ни знаний, ни навыков флориста, стало очевидно: если сложить их воедино, получится роскошный букет. Я уже собралась было его составить, когда услышала яростное конское ржание; оно доносилось издалека.

По пояс в высокой траве я оглядывалась и прислушивалась. Из-за горизонта показались трое всадников. Судя по тому, в какую сторону кренилась, перекатываясь волнами, трава, они скакали против ветра – однако с такой неправдоподобной скоростью, что, казалось, вырастали с каждой следующей минутой, при ближайшем рассмотрении оказавшись всадницами, особами женского пола, облаченными в средневековые платья. Такая неприкрытая хитрость, заставив рассмеяться, не застала меня врасплох. Разумеется, я сразу их узнала: первой в блистательном ряду – на белом коне, гордо выпрямив спину, восседала моя верхняя соседка; за нею, слегка откинувшись в седле, – почтовая служащая, чей конь был огненно-рыжим; наконец, последней – кассирша из ближайшего магазина (сидя на вороном коне, она на скаку свободной рукой поправляла складки тяжелого бархатного платья).

Остановившись шагах эдак в десяти – как по команде натянув и дернув поводья, – мои прекрасные всадницы замерли в картинных позах, словно списанных со старинных гравюр: с той лишь разницей, что гравюра, которую они, вкупе с конями, составили, сияла свежими, словно только-только разведенными красками (так раскрашивают черно-белые советские фильмы; это называется колоризацией – процесс мало того что сложный, еще и дорогой; к тому же с более чем сомнительным результатом: то, что раньше смотрелось органично, кажется пародией на прошлое).

И не думая спешиваться, они смотрели на меня: молча, строго, отрешенно, словно подталкивали к решению, быть может, самому важному, от которого зависит вся моя дальнейшая жизнь. Будь у меня побольше времени, я бы их услышала – но в том-то и дело, что срок свободы моего выбора оказался до смешного ничтожным: не прошло и минуты, как, поддернув одинаково изысканными движениями ковидные маски, всадницы моего апокалипсиса умчались туда, откуда только что примчались. Оставив меня посередь поля, заросшего густой сорной травой.

Солнце, единственный свидетель, кренилось к закату. Напоследок, прежде чем погаснуть навеки, оно – ни дать ни взять, заправский косарь – срезало острыми, косыми лучами переросшую все мыслимые размеры траву – словно желая оставить по себе по-хозяйски прибранную землю. За этим желанием угадывалось горькое разочарование в когнитивных способностях человечества, так и не сумевшего – на подконтрольной ему, благодатному солнцу, территории – организовать пусть не счастливую, хотя бы нормальную, человеческую жизнь: не попадать из раза в раз в одни и те же ловушки, расставленные чьим-то безумием; не покупаться на одни и те же пустые слова – за покупки такого рода приходится держать ответ поколениями; не платить за чужие химеры жизнями собственных детей и внуков…

За горизонтом, где скрылись всадницы, вспыхивали бесшумные взрывы, выворачивая наружу пласты когда-то распаханной, но давно одичалой земли. Щурясь и напрягая слезящиеся глаза, я смотрела им вслед; четкий оттиск гравюры, отпечатанный у меня на сетчатке, дрожал, расплываясь в слезной пелене. И все же я готова была поклясться: прежде, чем они скрылись, к ним – к их тройственной кавалькаде – прибавилась четвертая, молодая и прекрасная, точно бархатная лилия в роскошном похоронном букете (на это указывало четное число цветов).

Взятые в последовательности, они составили новую логическую загадку. Мое путаное сознание заметалось в поисках разгадки: нельзя исключить, что четвертая всадница не что иное, как фейк, придуманный злейшими врагами, чтобы сбить меня с толку; еще вернее – опорочить: на случай, если я вздумаю поделиться своими наблюдениями с кем-нибудь из своих ближних, кто знает еще меньше моего. От напряжения я зашлась в кашле. Казалось, еще мгновение, и я выкашляю себя из ребер.

Задыхаясь, я оторвала голову от подушки. Меня шатнуло, как от резкого, сильного толчка. Пытаясь удержать равновесие, я спустила ноги с кровати – мои ноги повисли в пустоте. Под мерный стук колес, в смуте полусна, я пыталась понять, как я оказалась в поезде? Неужели, пока мы с дочерью ужинали, отменили авиасообщение… Но когда, когда я успела поменять билет?

Как бы то ни было, я – на верхней полке плацкартного вагона; все места раскуплены и заняты моими попутчиками. Под потолком зыбким и одновременно напряженным – словно больничным – светом сочится единственная лампочка.

В ее слабом голубоватом свете лица пассажиров казались смутно знакомыми. Притом что я была уверена, что никого здесь не знаю: ни грузного мужчину, который кряхтел, жалуясь на жару, и требовал отключить отопление; ни тучной тетки – лежа на нижней полке, она жаловалась на холод, требуя вырубить чертов кондиционер. Крикливые голоса сплетались в сложный узор – вроде рисунка на обоях в чьей-то, смутно знакомой, комнате: замысловатый орнамент из разводов и завитушек, который – не боясь, что своими криками разбудят нашу четвертую попутчицу, – они плели на два мучительно горластых голоса, взывая к проводнику.

Он материализовался, явившись из крайней завитушки. Шел по проходу, прижимая к широкой груди бутыль от кулера – насколько я могла разглядеть, непочатую. Пытаясь привлечь его внимание, грузный мужчина крикнул, что ни за что на свете не станет пить кипяток. Только я успела подумать: с чего он взял, что там кипяток? – как в перепалку вступила тучная женщина, визгливо выкрикивая, что не выпьет ни глоточка холодной, хоть жги ее, хоть режь.

Проводник в синей форменной куртке повернул голову в их сторону. Я тотчас опознала в нем прохожего, которого – стоя рядом с урной с пустым конвертом в руке – приняла за почтовика, выполняющего особое задание: рыться в бумажных отходах в поисках предателей и изменников. Как говорили во времена моих родителей, врагов народа. И, опознав, отпрянула, вжалась в полку, ясно понимая: на этот раз мне не скрыться за своей героиней; он, ложный почтовик, не упустит возможности вывести меня на чистую воду. Не зря он вооружился полной бутылью.

Между тем голоса спорщиков смолкли. В напряженной тишине, разрываемой моим лающим кашлем, я ощутила тошнотворную вонь, которой несло от проводника. Я чуяла его – как собака чует человека, исходящего липким смертельным страхом. Но, в отличие от собаки, сознавала, как могу использовать его страх себе на пользу. Если проводник поверит, что я несу в себе заразу, он не посмеет ко мне приблизиться. У него не останется иного выхода, кроме как вызвать врачей.

Мои расчеты оправдались. Одной рукой едва удерживая бутыль, проводник пошарил в кармане куртки; раздался длинный, настойчивый звонок (видимо, сработала тревожная кнопка, заблаговременно спрятанная в его нагрудном кармане). В ожидании дальнейшего развития событий я смотрела на нашу четвертую попутчицу, спавшую непробудным сном. Ее сон не потревожили ни яростные крики спорщиков, ни мой надсадный кашель, от которого ходуном ходила полка. Ни верещание тревожной кнопки.

Впрочем, долго ждать не пришлось. Не прошло и минуты, как из-за спины проводника выступили двое. Один худой и высокий, другой маленький и плотный. Оба с головы до ног одетые во что-то белое и обтекаемое, придающее им сходство с шахматными фигурами. Оттеснив проводника, фигуры стояли в проходе, о чем-то совещаясь. Пользуясь возникшим замешательством, я попыталась понять, кто эта странная парочка – пешка и ферзь или конь и слон?

Меж тем, просунувшись между ними и даже привстав от усердия на цыпочки, проводник принялся что-то нашептывать высокому: быть может, объяснял причину экстренного вызова – учитывая неожиданно открывшиеся обстоятельства, вполне простительную; ему ничего не оставалось, кроме как действовать строго по инструкции. Высокий задумчиво кивал, едва заметно морщась и демонстрируя всем своим видом, что ему до чертиков надоели пустые оправдания: мол, все и так очевидно, и двух мнений быть не может.

Наконец, отодвинув докучливого шептуна – скорее грубо, нежели деликатно, – он обратился к своему напарнику (все это время тот стоял, сложив короткие ручки на выпиравшем из-под белого облачения круглом животике), обронив короткую фразу. Судя по интонации, английскую. Маленький толстяк ему ответил – и тоже по-английски. Возможно, им не хотелось, чтобы проводник их понял и влез со своими комментариями.

Тот действительно попятился, свободной рукой зажимая себе рот; объятый ужасом, что ненароком ляпнул что-нибудь лишнее, чем иностранцы не преминут воспользоваться, обернув против него. Пытаясь скрыть свои истинные чувства, он потешно гримасничал, одновременно бросая на меня быстрые испытующие взгляды, в которых, как лезвие ножа, посверкивал немой вопрос: на чьей я стороне?

Глядя на эту нелепую пантомиму – едва сдерживая смех, готовый вырваться наружу новым приступом кашля, – я вспомнила: то, что по-русски «конь», по-английски – «рыцарь»; «слон» – «епископ». Чему они, собственно говоря, и соответствовали: голову тощего венчал рыцарский шлем с опущенным забралом; а голову толстенького – митра, знак епископского достоинства.

На меня снизошло спокойствие: оказывается, сам того не ожидая, проводник отдает меня в надежные руки.

Дыша свободней и ровнее, я как могла расслабила спину и вытянулась на верхней полке: так им будет сподручнее меня спасти. Подхватить под руки и под ноги, положить на носилки (они стояли в проходе, наготове) и вывезти на платформу, оставив тем самым с носом и самого проводника, и тех, кто стоит за ним.

Почему они медлят? Я открыла глаза и поняла: спасители ошиблись, вместо меня взяли четвертую попутчицу. Хотела позвать их, крикнуть, но как назло на меня снова напал неудержимый кашель. Сквозь пелену боли, сотрясающей ребра, я различила контуры ее тела, накрытого чем-то белым, вроде простыни. Прежде чем высокие носилки стронулись с места и уплыли, я заметила чью-то руку, приподнявшую угол простыни. В следующее мгновение действующие лица, занятые в этой сцене, исчезли.

Все, кроме одного.

В просвете, свободном от носилок, темнела фигура почтовика. Продолжая прикидываться проводником, он сидел на полу, зажав между коленями емкость для кулера, и ковырял пробку, пытаясь ее вскрыть. В перерывах между попытками он бросал на меня косые взгляды, но теперь не испытующие, а лукавые – из-под густых, сведенных к плоской переносице бровей. С явным намеком, что все прекрасно понял, раскусил мои нехитрые ухищрения – и что на этом история не заканчивается; но рано или поздно закончится. И ему даже известно – чем.

Я проснулась от долгого, назойливого звонка. Не открывая глаз, напряженно вслушиваясь, я пыталась понять, откуда он доносится – странный, не похожий ни на верещание механического будильника (да я его и не заводила), ни на нежную мелодию электронного, встроенного в лежащий на тумбочке смартфон.

Меня обступали картины сна. Четкие, будто явь, куда я мгновение назад вернулась, – всего лишь частный случай иллюзорного мира, краткий миг между наваждениями; в сущности, такая же греза, как всякий ночной кошмар. Пока моя рука тянулась к выключателю, я пребывала в уверенности, что и при свете электрической лампочки увижу кряжистую фигуру, кустистые брови, короткие пальцы, колдующие над пробкой, – меня это даже радовало: разве не он – своими лукавыми косыми взглядами – убедил меня в том, что на его счет у меня припасен какой-то хитрый план. Убедил, разбудив мое дремлющее любопытство: мне не терпелось узнать, чем закончится наше с ним противостояние, в которое он, быть может, сам того не желая, втянул две сильные, под стать ему, фигуры – епископа и рыцаря. Тем самым придав диковинному действу черты средневековой мистерии, где нет пространства для импровизаций: ступая на эти скрипучие подмостки, каждый участник представления исполняет строго отведенную ему роль.

То, что первый акт выглядел – по крайней мере, на мой взгляд – сущим абсурдом, чередой несообразностей, ровно ничего не меняло. Тем более что второй акт этой – столь же странной, сколь и опасной – пьесы уже начался. И тоже со звонка.

Вы скажете, таков обычай, театральная рутина. Но что-то мне подсказывало: здесь-то собака и зарыта; и прежде чем действо продолжится, я должна ее отрыть. Собрать разбегающиеся мысли, вернее, их летающие по комнате обрывки – подручный материал, из которого, быть может, не сразу, а со временем, сложится какая-никакая картина.

Чтобы подстегнуть слабеющий, готовый сдаться разум, я сдавила пальцами виски. И вспомнила брошюру – самиздат, изготовленный кустарным способом, не то четвертый, не то пятый экземпляр машинописи, полупрозрачный, зачитанный моими предшественниками до ветхости, – помню, я листала ее, запершись у себя в комнате и поминутно прислушиваясь, не идут ли родители; заранее зная, куда, если что, ее спрятать.

Повествование, на мой тогдашний, молодой взгляд, не слишком вразумительное, открывалось размышлением о снах. Точнее, о зыбкой границе между сном и явью, где, по мнению автора брошюры, эти миры соприкасаются.

Такая постановка вопроса не открывала для меня Америки. В моем тогдашнем окружении циркулировало множество текстов (как печатных, так и переписанных от руки) – самых разных, но в основе своей схожих, в которых доморощенные специалисты по сновидениям трактовали зыбкие сонные материи, что называется, на все лады. Чего там только не было: начиная от примитивнейших таблиц, высосанных, прошу прощения, из пальца и – буквально на голубом глазу – задававших прямые корреляции между сонными событиями и их реальными последствиями (скажем, явление живого таракана сигнализировало, что в трудной жизненной ситуации тебе не стоит рассчитывать на чье-либо сочувствие и поддержку; тот же таракан, только мертвый, – напротив, означал скорое и, как утверждалось, окончательное избавление от всех житейских проблем), – и заканчивая наукообразными, в фарватере Юнга, весьма пространными рассуждениями, объясняющими, каким замысловатым образом наши самые простые, обыденные впечатления (за которыми, как нетрудно догадаться, скрываются тайные мечты и подавленные желания) преломляются в снах.

Сон – эзопов язык яви.

Автор упомянутой брошюры предлагал иной и весьма оригинальный путь: не толкование предметов и образов, а две цепочки событий, которые разворачиваются параллельно: одна – в «том», другая в «этом» мире, – но движутся в противоположных направлениях. Что особенно меня поразило: обе эти цепочки возникают из одного-единственного события.

В качестве примера такого события автор использовал звонок. Самый что ни на есть обыкновенный. Скажем, звонок будильника. Хитрость в том, что по «нашу» сторону границы он означает пробуждение, а следовательно, конец истории: еще мгновение, и вы проснетесь, но за этот краткий миг, шажок, неподвластный человеческим измерениям (для таких вневременных перемещений не придумано подходящей временной шкалы), сподобитесь стать участником долгой и по-своему, я подчеркиваю, по-своему логичной истории, которая развернется по «ту» сторону занавеса. Но ее исходным, первоначальным звеном (впрочем, назовите, как хотите: провокацией, триггером или знаком того, что ваша потусторонняя история только начинается) будет тот же звонок. Смутно припоминаю, что в «потусторонней истории», которую автор выбрал и привел как иллюстрацию своей мысли, фигурировал церковный колокол, своим долгим, отчаянным звоном возвестивший о начале войны.

Не знаю, насколько точно я вспомнила и воспроизвела прочитанное – скорей всего, за давностью лет, исказила, – но страхи, снедавшие меня, как рукой сняло. Оставив робкие попытки проанализировать свой сон, я отправилась в ванную. Стоя под душем, ловя пересохшими губами тугие прохладные струи, я сгорала от желания досмотреть эту захватывающую пьесу до конца; доиграть свою роль – пока еще бессловесную, но кто знает, что по ходу дела взбредет в голову ее безвестному режиссеру, маячащему во мраке кулис.

Мне ли не знать, какими своевольными могут оказаться персонажи, если их норовят задвинуть куда подальше. На второй, а то и на третий план.

С этой мыслью я закрыла воду, накинула на плечи белую махровую простыню и направилась в комнату, не замечая мокрых следов, которые оставляю за собой. Торопливо оделась. В прихожей, уже надев стеганое пальто, перебрала приготовленные в дорогу документы: загранспорт, ПЦР-тест, банковская карта, билет… Распечатки формата А4 лежали в отдельном файле.

– Мама, мама, ты меня слышишь?

Жалея, что ненароком ее разбудила – хотя и старалась двигаться бесшумно, – я приоткрыла дверь.

– Все хорошо, не беспокойся.

Узкая полоса света тянулась к изголовью ее кровати. Я стояла, захваченная врасплох сильным и необыкновенно острым чувством: я любила ее как никогда – больше, чем когда она вышла из моего тела, а я, еще связанная с нею пуповиной, напряженно вслушивалась, ловя ее победный яростный крик, которым она приветствовала мир, куда являются помимо собственной воли. Как, впрочем, и уходят. По крайней мере, большинство. К которому бесспорно принадлежу и я; в противном случае разве стала бы я придерживаться безумных антиковидных правил, запираться в бункере одиночества; проводить месяцы, да что там – годы! наедине со своими сумбурными мыслями…

Видимо, почудилось. Моя дочь спит. Ее бледная рука покоится на одеяле; ее пальцы – нежные лепестки нераскрывшейся лилии; ее волосы разбрелись по подушке, как стадо коз; ее проворные ноги серны прыгают по далеким сонным холмам. Я стою и смотрю издалека, как из уголка ее губ тянется клейкая слюнка. Губы, источающие мирру ее младенчества, шевелятся; ее тело издает тонкий аромат – я узнаю его из тысячи благовоний; из миллионов других детей. Я помню, как впервые ее обняла.

Мне хочется ее обнять. Но я, улетающая мать, отхожу на цыпочках, не потревожив ее молодого сладкого сна, не имеющего ничего общего с беспросветным сумраком сознания, в котором материализуются страхи. Полоса света, по которой я отступаю, – хлипкие мостки нашей былой близости. Я готова на все, чтобы вернуть себе былое. Если расставание – маленькая смерть, я согласна умереть.

Снаружи, прямо под моей дверью, лежал медицинский респиратор. Настоящий, профессиональный, с высоким уровнем защиты; их носят врачи и медсестры, работающие в ковидных госпиталях: отекшие лица, воспаленные полосы на коже – знаки стойкости и беспримерного героизма.

Судя по неопрятному виду и приплюснутому клапану, использованный. Вчера его не было. И быть не могло: по возвращении из красной зоны все средства индивидуальной защиты утилизируют. Выходит, мне его подкинули? Как записку с угрозой. Я смотрела, завороженная – чувствуя необоримое желание: прочесть.

Теперь, когда события, судя по всему, вырвались из-под контроля, я жалею, что этого не сделала, а нарочито брезгливо (будто за мною наблюдают) подцепила его носком сапога и отбросила подальше – к самому краю лестничного пролета; сделав вид, что меня не проймешь дешевыми угрозами.

Лифт, мой боевой конь, стоял наготове. Стоило коснуться кнопки, как створки разошлись. Из глубины кабины на меня смотрело отражение, бледное, как полотно. Полотняная бледность заливала лоб и щеки, подчеркивая линию скул – превращая мое живое лицо в нечто плоское, графическое. Я вспомнила лица родителей, выбитые на могильной плите.

Мои родители похоронены на Красненьком. Чтобы приобрести на этом кладбище участок, мне пришлось дать тамошнему начальству «на лапу». Скоро пятнадцать лет, как я живу с мыслью, что они лежат на птичьих правах – я стараюсь не думать об этом; мое дело – обеспечить надлежащий уход: обмести снег, убрать опавшие листья; подновить, если потребуется, оградку. Все эти годы я представляла, будто нас разделяет стена. Порой мне даже казалось, будто я ее вижу: высокая, однако не сплошная, составленная из обломков горных пород. Убирая могилы, я старалась до нее не дотрагиваться – хотя и знала, что ее не так-то просто повредить, а тем более разрушить.

Терзаясь муками совести, я навещала их все реже и реже, пока – на шестом, если мне не изменяет память, году сиротства – не свела знакомство с местным рабочим, перепоручив ему все то, что хорошая, правильная дочь обязана делать сама. С тех пор дважды в год (в первых числах октября и перед майскими праздниками) я перевожу ему на карту заранее оговоренную сумму; в ответ он бросает мне подборку свежих фотографий – в доказательство того, что не ест свой кладбищенский хлеб зазря.

Так оно и шло – вплоть до нынешней осени, когда, отправив очередной платеж, я ждала подробного фотоотчета, но получила коротенькую записку. В ней рабочий сообщал, что случилось неприятное: лопнула могильная плита. В доказательство была приложена фотография. На другой день он прислал еще одну эсэмэску, более развернутую: мол, особой срочности нет; трещина не глубокая, дело терпит до весны, а то и до лета, когда, по его прикидкам, плита разойдется окончательно; пока что он предпримет что может: вобьет металлические колышки, перетянет прочной железной проволокой, а если потребуется, еще и подопрет. Сделав вывод, что мои раздумья и колебания он объясняет стесненными финансовыми обстоятельствами (на втором году пандемии объяснение вполне разумное), я было собралась заверить его, что на этот счет ему не надо беспокоиться; но сообразила, что мне это только на руку. Пусть думает, будто весь вопрос в деньгах.

Но сейчас, глядя на свое бледное – в мелких трещинках – отражение, я вовсе не была уверена, что поступила правильно. Кто знает, что в действительности стояло за его заверениями: многолетний опыт обслуживания чужих захоронений, на который я с такой легкомысленной готовностью положилась; или нечто другое, дальновидное, самым непосредственным образом связанное со мной?..

Память отчетливо нарисовала носилки, на которые эта странная парочка, рыцарь и епископ, положили мою бессловесную попутчицу. Я подумала: ее, а не меня; и, словно защищаясь от неизбежного, дала себе твердое обещание: немедленно по возвращении из командировки связаться с кладбищенским рабочим и, оговорив сумму, в которую мне это обойдется, бросить ему деньги на карту…

Я не помню, как вышла из парадной.

Меня окружила прохладная темнота. Стараясь не греметь чемоданными колесиками, я направилась к чугунным воротам, вдыхая пропитанный влажными парами воздух; ловя на себе слабые косые отсветы, падающие на тротуарную брусчатку, – в эту раннюю пору горящих окон было мало: раз-два и обчелся; но и такого, неверного света хватало, чтобы, обернувшись, описать неспокойным взглядом контуры дома: от крыши до козырька над парадной. И почувствовать, как дрожат и подгибаются колени.

Что бы это ни было, оно ушло, едва я покинула замкнутое пространство двора.

Такси меня ожидало. Завидев одинокий силуэт пассажирки, маячивший в проеме арки, водитель помигал фарами. Махнув ему рукой: дескать, вижу, вижу, я шагнула на проезжую часть и, пока шла через дорогу, видела не приехавшую по вызову машину, а экзотический цветок, расцветший на колючем стволе ночи (в февральском, пропитанном влажными парами воздухе, щеки слегка покалывало). Иллюзия исчезла, когда погасли призывные огни.

Водитель открыл багажник. Оставив чемодан на тротуаре, я распахнула заднюю дверь, готовая к тому, что в уши мне ударит музыка. Надрывные песни, которые, на радость ночным водителям, транслирует радио Ностальжи.

Внутри было тихо. Откинувшись на заднем сиденье, я мельком подумала: «Странный мне достался водила», – и немедленно в этом убедилась: не моргнув глазом, он пересек двойную сплошную; поддернул повыше маску, залихватски поддал газку, пронесся по пустой полосе мимо Александровского парка – и затормозил у светофора, последнего перед Троицким мостом. Впрочем, до моста было еще далеко.

Только я успела перевести дух, как сбоку, с соседней полосы донесся яростный скрип покрышек. Я обернулась – ожидая увидеть наряд дэпээсников, нагнавших нарушителя. Сам нарушитель на скрип не реагировал – и был прав: слева от нас темнела частная машина. В ожидании разрешающего сигнала ее водитель смотрел вперед.

Красный глаз светофора, преграждающий дорогу, все горел и горел. Я подумала: что-то тут не так – имея в виду все сразу: и само оптическое устройство, подающее световые сигналы; и водителя соседней машины – его темный медальный профиль походил на бронзовую голову фельдмаршала в хвостатом римском шлеме, чей памятник, закованный в рыцарские доспехи, едва угадывался в густом тумане по ту сторону Невы.

Разумеется, я не допускала мысли, что за рулем – фельдмаршал собственной персоной, но не могла не отметить сходства. Мой водитель обернулся, коротко мотнул подбородком и проронил сквозь зубы:

– Смотрите. Там.

Сказать по правде, я не поняла.

Видимо, расслышав в моем молчании ноту растерянности, он нажал на рычаг, опуская боковое стекло. Потянуло холодным воздухом – пустым, словно лишенным всех естественных характеристик: ни бензиновой вони, ни запаха реагентов, разъедающих подошвы и шины.

Он повторил так же коротко, хотя и не дословно:

– Слышите? Там.

Низкий звук, напоминающий утробное рычание, стлался по Троицкой набережной – то на мгновение замирая, то вновь возникая в отдалении. Глядя туда, куда он указывал, я различила колонну грузовиков – серых, с крытыми высоко поднятыми бортами. Медленно, но неуклонно они ползли от площади Ленина, вдоль акватории Невы, одетой в серый гранит. Цепляясь за спинку переднего кресла, я ждала, что первый – головной – грузовик, походящий на грузное животное, свернет на Троицкий мост – следом, точно звери на водопой, потянутся остальные, такие же грузные и растянутые в длину, как тени, – а мы, дождавшись разрешающего сигнала (с этого перекрестка нет поворота налево), пристроимся им в хвост.

– Суки. – Мой водитель произнес ровно, без горячности. Я привстала. Сама не знаю – зачем. Быть может, мне хотелось увидеть его лицо. Со следами глухого, подавленного раздражения; или страха, напавшего на нас обоих.

Как бы не так! Черты его лица, полускрытые маской, исказила кривая усмешка. Больше не проронив ни слова, он выставил руку ладонью наружу: подал знак терпеливому соседу; и решительно крутанул руль.

Я услышала надсадный вой, похожий на сигнал «скорой помощи», когда везут тяжелого больного. Услышала и обернулась.

На перекрестке, который мы только что покинули, стояла одинокая черная машина. За медальным профилем водителя явственно вырисовывалась еще одна голова – непропорционально крупная, покрытая темной, вытянутой вверх шапочкой.

Вывернув шею, я смотрела сквозь заднее стекло; но как ни старалась, больше ничего не разглядела. Нашу машину тряхнуло на стыке трамвайных рельсов – в то же самое мгновение загадочный пассажир исчез. Промчавшись стрелой мимо крейсера «Аврора», замершего на вечном приколе, мы перемахнули на Выборгскую сторону и, оставив далеко позади и одинокую машину, и серую колонну грузовиков, полетели по Пироговской набережной к Литейному мосту.

– Готовятся. Ишь, понагнали, – мой водитель буркнул, не оборачиваясь.

– Кого? – Я попыталась сделать вид, что не понимаю.

По-видимому, он раскусил мою хитрую тактику. Резко затормозил, едва не впилившись в идущую наперерез машину, и бросил с усмешкой, через плечо:

– Вестимо, кого. Бдят.

Меня затошнило: от его насмешливых слов, отдающих древними, давно прошедшими временами; от его манеры вождения – агрессивной, грозящей опасными последствиями, самое малое из которых – опоздание на самолет. Справляясь с дурнотой, я крепко зажмурилась – словно дала себе задание окуклиться; уже всерьез жалея, что мне достался не какой-нибудь вульгарный говорун (любитель радио Ностальжи, сыплющий несмешными шуточками, принципиально отвергающий маски, приставшие разве что слабакам – я бы перетерпела), а этот, в высшей степени странный перевозчик, мало того что косноязычный, так еще и лихач.

Кое-как справившись с собой, я решила побольше молчать, поменьше спрашивать; глядеть куда-нибудь в сторону, положившись на наше вечное русское «авось».

Мой взгляд, скользнув по широкой невской глади, дотянулся до череды огней: размытые туманом, они походили на тусклую новогоднюю гирлянду, перекинутую с берега на берег. По Троицкому мосту в обоих направлениях – в сторону Петроградской и обратно – деловито, как ни в чем не бывало скользили автомобили. Получалось, что, нарушив правила, мы выгадали каких-нибудь минут десять, но их же и прогадали: транспортный поток, съезжающий с Литейного моста, оказался куда плотней.

– Боитесь опоздать?

Мне показалось, водитель расслышал мои мысли. Во всяком случае, он отставил обидные насмешки – и добавил грустно и серьезно:

– Не бойтесь. Проскочим. Бог не выдаст – свинья не съест.

Я хотела возразить: мол, в Петербурге свиньи не водятся, – но не стала его отвлекать.

Тем более в столь ответственный момент, когда, сбросив скорость, подавая машину влево, он настойчиво, чтобы не сказать нагло, поддавливает идущих параллельных курсом водителей; ищет того, кто дрогнет и позволит ему перестроиться в левую полосу – раньше, чем закончится бесконечный Литейный мост.

Следя за его опасными манипуляциями, я заметила пожилого дядьку в «семерке» – баклажанового цвета, с помятым боком и ободранной задней дверцей – и, словно заключая пари сама с собой, подумала: он. Ничуть не бывало. Пожилая, под стать хозяину, «семерка» проследовала с таким непреклонным видом, который пристал бы, по меньшей мере, «лексусу»; мелькнув наклейкой на заднем стекле: «Можем повторить».

Только я успела подумать про «лексус», как он тотчас же материализовался и, к моему изумлению, дал слабину. Мало того, что притормозил, так еще и посигналил двумя короткими вспышками: про – шу.

Мой водитель не заставил себя упрашивать. Встроился, будто так и надо, не моргнув задними огнями. Откровенно говоря, мне это не понравилось: «Что, черт возьми, этот парень о себе возомнил!» – я подумала в сердцах, окончательно и бесповоротно зачисляя его в приезжие, коим до петербуржцев как до неба, тяжело и влажно нависающего над городом: даже нам, урожденным ленинградцам, трудно порой дышать…

Пока я, пытаясь подавить новый приступ кашля, справлялась со сбившимся дыханием, слева, в створе Литейного проспекта, поднялось – словно выросло из болотистой почвы – темное здание, чьи свинцовые контуры, знакомые каждому ленинградцу, испокон веку наводят страх. Я одернула себя: не наводят, а наводили; мы – первое непоротое поколение, нам эти древние игры нипочем. Да, колонна грузовиков – но, если здраво рассудить, не такая она уж и длинная. Да, Троицкий мост перегородили, но его уже открыли…

– Как вы думаете, сколько их было? – Я нарочно не уточняю кого. Такие вопросы лучше задавать обиняками.

Взгляд моего водителя прикован к дороге. Здесь, на участке от Литейного моста до Шпалерной улицы, с дорожным покрытием беда: сколько ни ремонтируй, вечно проседает. Подпрыгивая на колдобинах, я подбираю разумное объяснение: сказывается близость Большой Невы. Тонкие подземные ручейки просачиваются в почву, медленно, но неуклонно размывая ее внутренние слои. Там, в глубине, колышется огромное озеро: подземный резервуар стоячей, пропитанной страхами воды…

– Эй, вы меня слышите?

Мой водитель молчит как рыба.

Глядя на его широкие спортивные плечи, упакованные в черную кожаную куртку, я загадываю: «Если свернем налево, значит…»

Разумеется, я отдаю себе отчет: игра, которую я затеяла, – чистое безумие. Кто я такая, чтобы ради моего задержания выдумывать иезуитские способы: перегораживать Троицкий мост, пригонять колонну грузовиков; но когда на кон поставлены жизнь и свобода, разум – не советчик. Не капитан, покидающий свой корабль последним.

Флагманский крейсер моего разума кренится, теряя остойчивость. Еще мгновение, и все будет кончено…

Я перевожу дыхание: мы едем прямо; этот раунд безумной игры завершен. За стеклом впереди идущей машины маячит фигурка клоуна. Расплываясь в широченной – от уха до уха – беззубой улыбке, рыжеволосый клоун кивает без устали, то откидывая головку в красном островерхом колпачке, то тычась в заднее стекло мягким тряпичным лобиком. По стеклу стремительными змейками сбегают дождевые струи. Я подношу запястье к глазам. До отлета полно времени: часовая стрелка только-только подбирается к шести. Игрушечный клоун кивает, как заведенный – в такт секундной стрелке, которая движется короткими толчками: взад-вперед, взад-вперед… Похоже, села батарейка. Это неприятно – терпеть не могу случайностей, которые подстерегают в дороге. Неприятно, но не страшно. В конце концов, у меня есть смартфон.

Белая машина сворачивает к воротам Мариинской больницы. Рыжеволосый клоун улыбается: все еще наладится, обойдется; не надо о плохом, подумай о чем-нибудь хорошем…

О хорошем.

Белая машина принадлежит врачу. Ему лет сорок, бородатый, борода клинышком, хорошее русское лицо; коллеги находят в его лице что-то дореволюционное; глаза – голубые; дорогая массивная оправа; под правой бровью едва различимый шрам: тонкая ниточка, стягивающая кожу. У врача дружная семья. Жена – медсестра. До пандемии они оба работали в Мариинской больнице; он – хирург; она – операционная сестра. (Сценка в операционной: хирург поднимает голову; лоб усеян каплями пота; чтобы промокнуть его хорошее лицо стерильной салфеткой, его будущая жена осторожно снимает с него очки…) У супругов двое детей: погодки, мальчик и девочка. Когда началась пандемия, жена уволилась, увезла детей на дачу. Он помнит, какая была паника, разговоры о смерти.

– Что будет с детьми, если мы оба умрем? – Жена сидела за столом, обхватив голову руками.

– Отдадут бабушкам. – Хотел подбодрить, но вышло только хуже.

– Бабушкам?! – она вскрикнула. – Старики умирают первыми!

Первые месяцы приезжал раз в неделю, привозил продукты; не заходя в дом, оставлял пакеты на крыльце. Жена и дети смотрели из окон. Шел к воротам, стараясь думать о хорошем: рано или поздно пандемия закончится. Кончается все, даже разлука. Бесконечность – это не про нас. Заводя машину, он не узнавал себя в зеркале: с бородой пришлось расстаться. Весь день, с утра до вечера, в маске и защитном костюме – и так-то тяжело.

Заразу он подхватил в июне, но перенес на удивление легко: никаких тебе аппаратов ИВЛ и прочего, на что успел насмотреться, работая в красной зоне. К июлю поток ковидных больных пошел на убыль. Не резко, однако ощутимо. Жена понемногу успокоилась, страх, мучивший ее, ослаб. Добровольные ограничения, которые они на себя наложили, выглядели излишними. Да и дети соскучились по отцу.

Приезжая на выходные, он испытывал странное чувство. Будто выпадает из времени. Здесь, в поселке, никто не носил масок; и сама дачная жизнь ничем не отличалась от прошлогодней: купание в озере, прогулки по сосновому лесу, сбор грибов и ягод. Вирусологи – из тех, к чьему мнению он прислушивался, – предупреждали о грядущей второй волне. По оценкам специалистов, рванет осенью. Поразмыслив, они решили не торопиться в город. Благо, дети маленькие – не в школу.

Войдя в новую колею, жизнь не спешила из нее выйти. Где одна зима – там и две. Новый, 2022 год они встретили на природе. Нарядили елку, живую, во дворе. Удлинитель, чтобы зажечь гирлянду, пришлось тянуть прямо по снегу. Но оно того стоило. Глядя на вспыхнувшие огоньки, жена сказала: «Этот Новый год мы запомним на всю оставшуюся жизнь». За полночь, уложив детей, они отключили горящую гирлянду и вышли на крыльцо. Стояли, любуясь гроздьями салюта: разноцветные вспышки на черном небе. Грохот по всему поселку – то тут, то там.

Дополнительные выплаты, так называемые ковидные деньги, они, продав свой старый, вложили в новый «опель». Сам он предпочел бы что-нибудь немаркое, любой оттенок серого; на белом настояла жена: по статистике, белые и красные бьются реже. Он усмехнулся: неужели из-за цвета? Именно. Серый сливается с дорогой, встречные водители не видят, а если и видят, принимают за отблеск дорожного покрытия. Склоняя его к верному решению, жена прочла целую лекцию, посвященную строению глаза: роговица, радужка, сетчатка, стекловидное тело, зрительный нерв, слепое пятно. Он засмеялся: ты забыла главное, палочки и колбочки. Кажется, она обиделась: ничего я не забыла; палочки и колбочки отвечают за передачу световой энергии, ее трансформацию в нервный импульс, который, в свою очередь, передает сигнал в мозг, где формируется реальное изображение.

– Ты уверена, что оно реальное?

Задавая вопрос, он поймал себя на мысли: мне нравится ее троллить – студенческая привычка возвращает ушедшую молодость. Кстати, ты помнишь, что возникло раньше: палочки или колбочки? Она засмеялась, приняв вопрос за риторический: вроде того, знаменитого, про курицу и яйцо. Палочки отвечают за сумеречное зрение, сиречь одноцветное, как у наших далеких предков; затем (он чувствовал себя молодым профессором, читающим лекцию студенткам медицинского колледжа) постепенно стали возникать колбочки. Со временем, на длинной дистанции, это дало возможность видеть цвета. Палочек насчитывается около ста двадцати миллионов, колбочек куда меньше – миллионов шесть-семь; но зато их три типа. Он задумался, потому что помнил только два, позволяющие различать оттенки кожи, когда лицо незнакомца, попавшегося вам навстречу, меняет цвет: зеленеет от зависти, краснеет от злости или белеет от страха. Согласись, неплохое достижение в процессе эволюции! Ее ответ прозвучал неожиданно: зависть – дурное чувство, злость – тем более.

– Ну что ж, – подойдя к белой машине, он положил руку на капот. – Решено. Выбираем страх.

– А еще какие были?

Они с женой переглянулись. Словно пришли к общему согласию, когда один отвечает за двоих.

– Зеленые и красные. – На самом деле в салоне были только белые и серые. Зеленые и красные он упомянул нарочно, словно продолжил игру «в эволюцию», в том числе эволюцию человеческих чувств. – Ты бы какую выбрал?

Отчего-то он был уверен, что мальчик выберет зеленую.

– Я? – шестилетний сын наморщил лобик. – Красную.

Удивленный, он обернулся к дочери.

– Я тоже кр-р-расную. – Она ответила вслед за старшим братом, твердо, не раздумывая; раскатывая трудную букву, которую всего неделю как освоила. И теперь гордилась собой.

Он подумал: чем не повод для гордости; вырастет, появятся другие поводы.

В воскресенье вечером позвонили от начмеда. Попросили приехать пораньше. Срочное совещание. Он не понял, в связи с чем. Да и какая разница; надо, значит, надо.

Накануне они ездили в райцентр за продуктами, девочка забыла в машине свою любимую игрушку, улыбчивого клоуна – при свете дня он наверняка бы заметил и отнес в дом: пара лишних минут погоды не сделают. Подъезжая к железнодорожному переезду, он видит опущенный шлагбаум. Время ожидания – те самые лишние минуты, которые он отнял у дочери: его девочка проснется и расстроится, может быть, даже заплачет.

За ветровым стеклом мелькают вагоны проходящего товарняка – когда гулкая череда промчится мимо, шлагбаум откроют. Днем путь до города съедает часа полтора; сейчас дороги свободны; по пустой дороге он домчится куда быстрее; пожалуй что минут на пятнадцать. Еще один – дополнительный – кусочек времени, который он мог бы потратить на дочь; чтобы девочка не плакала…

Я вижу.

По дороге в сторону города мчится белый «опель». Кромешная тьма, прячась за деревьями, следит за маленьким человеком в маленькой белой машине. Человек, сидящий за рулем, выбрал бы что-нибудь немаркое, любой оттенок серого; на белом настояла жена.

Справа по курсу заправка «Nestle». Ее он предпочитает всем другим; эти, по крайней мере, не бодяжат. Слегка притормаживая, он переводит взгляд на индикатор горючего: половина бака; с таким запасом топлива сам черт ему не брат! Километров десять, и впереди покажется «ИКЕА»: плоская крыша, гигантские буквы – их можно прочесть даже с самолета. Всматриваясь вдаль, он видит край городской застройки. Эта линия обороны продержится недолго. Неуклонно разрастаясь, город подминает под себя и дикие пустыри, и бывшие совхозные угодья. Издалека высокие дома походят на свечи; он и сам удивлен таким сравнением, словно намекающим на то, что однажды эти дома сгорят.

Впереди какая-то суета, очевидно, дорожные работы. Тьма, окружающая трассу, сбивает с толку его колбочки: шесть миллионов – такие жалкие в сравнении со ста двадцатью миллионами крепких палочек; этим – всё нипочем.

Он думает: ишь, нагнали техники; хорошо, что выехал пораньше, – застрял бы в пробке.

В полумраке, окутавшем сознание, возникает силуэт. Издалека он кажется маленьким, похожим на игрушку. Получив нервный импульс, головной мозг формирует изображение: гусеницы, пушка, установленная на башне. Будь в его распоряжении колбочки – самая малость, каких-нибудь пара сотен, он, возможно, осознал бы опасность; по крайней мере, прижался бы к обочине.

Для сидящего в танке он не врач, не отец, не муж – а мишень, которую тот поражает, произведя прицельный выстрел (единственное, что он в состоянии произвести). О том, что выстрел произведен, можно судить по двойному сполоху: клуб огня, вылетевший из жерла, и – вспышка того, что еще мгновение назад было машиной. Какая разница, какого цвета, если сейчас она угольно черная. Ее обугленные останки догорают в рваном, рвущемся в небо костре…

Одним духом одолев Московское шоссе, мы сворачиваем в боковой карман. Слева россыпью огней сияет бензозаправка. Ночь, убегая за горизонт, стирает ее широким серым подолом. Блуждающие огни, рассыпаясь по окрестным полям, гаснут, как искры высокого костра.

Здание аэропорта стремительно приближается. Крыша увенчана пятью световыми фонарями, маскирующими пять железобетонных опор. В выпускном классе нас привозили сюда на экскурсию. Про фонари и опоры нам втирала завуч по внеклассному воспитанию, по совместительству историчка, – я стояла, задрав голову, смотрела на фонари, похожие на печные трубы…

Замешкавшись у шлагбаума, мы въезжаем на балюстраду: второй уровень – зал отлета. Выше только плоская крыша.

Водитель глушит мотор. Я прикладываю к считывающему устройству пластиковую карту. Он выходит из машины, распахивает багажник; извлекает мой старый, видавший виды чемодан.

– Ну вот. Напрасно беспокоились.

Вместо ответа я протягиваю сторублевую купюру, его заслуженные чаевые.

Он благодарит и желает счастливого пути.

Пока я, пытаясь раскурить сигарету, щелкаю красной, под цвет открытого огня, зажигалкой, мой перевозчик – замаскированный Харон, с которым я расплатилась бумажной драхмой, прошедшей через миллионы рук моих терпеливых соотечественников, – успевает встроиться в сплошной поток машин. Их сменяют новые и новые. Подкатывают к кромке, чтобы, наскоро опроставшись, ринуться назад – за теми, кто, побросав случайные вещи в чемоданы, уже вышел к воротам; кому невтерпеж. Не завтра, не послезавтра – сегодня. Добраться до аэропорта, улететь куда глаза глядят.

Глаза глядели, а руки делали: судорожно (пока не рухнули, не схлопнулись) листали билетные сайты; до дна, до самого донышка, выскребали финансовые сусеки: любые деньги, лишь бы вырваться.

Будто их внезапно, в одночасье обуяла страсть к путешествиям. Необоримая, как инстинкт перелетных птиц – в осуждение которых в прежние времена слагали песни, подозрительно напоминавшие марши. Летят перелетные птицы, а я остаюся с тобой, а я остаюся с тобою, родная моя сторона: не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна…

Кто знает, дойдет ли дело до Африки… До турецкого берега (а также грузинского, армянского, казахского, хорватского, македонского, литовского, латвийского, в отдельных случаях американского) – уже дошло.

Песня, знакомая с детства: Немало я стран перевидел, шагая с винтовкой в руке, но если ты скажешь мне слово, я снова все это пройду… Кажется, будто она льется из уличных динамиков, водосточных труб, водяных стоков. (Не помнишь, как эти стоки называются? Та, к кому обращен вопрос, ехидничает: прокачиваешь свой русский? Самое время…) Распечатав присланные на мейл билеты – электронная связь работает! – счастливчики подхватывают бравурную мелодию; выпевают – кто громко (плевать, нехай слышат!), кто вполголоса, на манер фиги в кармане.

Обозревая опустелые финансовые сусеки – словно подводя промежуточные итоги жизни, сломанной, как деревяшка о колено, – человек бормочет, подбадривает себя: ничего, как-нибудь пополним; будем живы – не помрем.

А вслух:

– Вот тебе и русская сказочка: колобок, колобок, я тебя съем… Хрен ты меня съешь!

В приступе воодушевления – подхватив за обе руки жену, он кружит ее по комнате, распевая во всю глотку: Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…

– Погоди радоваться. – Та отводит усталые, взрослые глаза. – Там их тоже до черта.

Ему хочется спросить: где это – там? Но она уже вышла из комнаты. Торопливо, как воспитательница, которую вызвала к себе заведующая.

В одиночестве он катится дальше – и видит лису: ярко рыжая шерсть, острая хитрющая морда. Плутовка облизывается, предвкушая кусочек свежего, отлично пропеченного теста – не зря над ним трудились дед и бабка, родители, школьные учителя, вузовские педагоги. Колобок растерянно озирается: неужто все их хлопоты – лисе под хвост!

Моя последняя сигарета не имеет ни запаха, ни вкуса. Сделав пару затяжек, я швыряю ее в урну. По привычке бросаю взгляд на часы. Секундная стрелка дрожит, словно танцует джигу. К тротуару подкатывает черный джип. Из него выходят двое. Кого они мне напоминают? Пытаясь вспомнить, я поднимаю глаза к небу. Автор средневековой пьесы выразился бы иначе: возвожу очи горé. По слухам, где-то там обитель всевидящего и всеблагого Бога.

Между Ним и мною плоская крыша аэропорта. Из печных труб, прикинувшихся световыми фонарями, струится, уходя в небо, густой черный дым…

Пройдя сквозь рамку первичного досмотра, я направилась к стойке регистрации; очередь двигалась медленно, я смогла их рассмотреть. Один – высокий и тощий, похожий на англичанина; другой – низенький и плотный. Остановившись у электронного табло, они о чем-то спорили. Вернее, спорил плотный; обращаясь к сухопарому спутнику, он уснащал свою речь обильными жестами, выдававшими природного итальянца. Тот, кого я приняла за англичанина, задумчиво кивал, не сводя глаз с табло. У меня не было уверенности, что передо мной – те самые рыцарь и епископ. Не могли же они улететь, бросив дорогущий джип на произвол судьбы…

– Пожалуйста, вставьте ваш багаж в рамку. – Девушка-регистратор выглядывает из-за стойки.

– Да, но… он соответствует габаритам ручной клади.

Девушка-регистраторша повторяет:

– Пожалуйста.

Мысленно чертыхнувшись, я иду к металлическому четырехграннику. Со мной такое впервые – сколько лет летаю… Рискуя навлечь на себя гнев очереди, я пытаюсь сладить с бездушным металлом: поворачиваю чемодан то так, то этак – с тем же результатом. Неужто они сузили рамки?

– Поставьте багаж на ленту.

Пока я возилась с чемоданом, она распечатала липкую полоску с номером рейса и сокращенным наименованием пункта назначения, где я получу его в целости и сохранности. Мне остается покориться, утешая себя тем, что с пустыми руками проще проходить предполетный досмотр.

Препираясь у стойки, я, разумеется, упустила их из виду. Между тем герои моего сна успели зарегистрироваться. Держа в руке паспорт с посадочным талоном, я провожаю их глазами. Коротышка что-то втолковывает высокому. Не похоже, что тот его слушает, – шагает с видом неловкого, непривычного к ходьбе, журавля. Те, кого я – возможно, по ошибке – приняла за рыцаря и епископа, входят в красный коридор. Интересно, какие ценности они вывозят из России? Скорей всего, что-нибудь антикварное. Картины или иконы…

– Попрошу снять маску. – Сверив фото с оригиналом, веснушчатый пограничник листает мой паспорт. – Когда вы в последний раз пересекали государственную границу России?

– В последний? – я переспрашиваю, чтобы потянуть время: понять, где здесь кроется подвох.

В отличие от тех двоих, мне нечего декларировать; у меня нет наличной валюты, я исправно оплачиваю счета: за электричество, за вывоз мусора, за отопление и воду; я – не злостная алиментщица; у меня нет просроченных кредитов и неоплаченных штрафов за парковку и превышение скорости. Но под его взглядом я чувствую себя виноватой. Виноватой без вины.

– Кажется, в феврале.

– А точнее?

Я стою, поникнув головой. Попытки оправдания тщетны.

– Двадцать третьего февраля две тысячи девятнадцатого года. Видите штамп? – Он прикладывает к непробиваемому стеклу мой раскрытый паспорт, маленькое окошко в огромный мир.

Страничка усеяна штампиками, въездными и выездными, голубыми и розовыми, от которых рябит в глазах.

Мое молчание его не обескураживает. Он растягивает губы в довольной улыбке – как растягивают баян. Его белые ровные зубы могут посоперничать с клавишами.

– Это я вас выпускал.

– Спасибо. – Моя неискренняя благодарность сродни беспомощности.

– А больше не выпущу. Никогда. Даже не надейтесь. – Он чеканит каждое слово. До боли знакомые слова.

Кто-то, вышедший из тени, держит меня за локти. Мне не обернуться, не дернуться.

Подталкивая в спину, меня заводят в отдельное помещение.

Обыкновенная комната; впрочем, как и мой конвоир. Не низкий, не высокий; не худой, не полный; не блондин, не брюнет – нечто среднее, невзрачное: второстепенный персонаж, метящий в главные.

Пока я осваиваюсь в новых декорациях, он листает мой паспорт – то вскидывая внимательный взгляд (глаза – серее серого), то вновь опуская его на страничку. Словно сверяет паспортные данные с тем, что написано у меня на лице. Я стараюсь не выдать своей растерянности, сижу, сцепив на коленях пальцы. Чтобы он не заметил, как мелко они дрожат.

Убедившись, что я – это я, он откидывается в кресле.

– Удивляюсь я на вас. Сколько лет смотрю, столько удивляюсь.

– Сколько? – Чтобы сгладить неуместность вопроса, граничащую с дерзостью, я держусь нейтрального тона.

– Что – сколько?

– Смóтрите.

Его зрачки медленно сужаются, будто он втягивает их внутрь. Теперь они похожи на булавочные головки.

– Чуть что, норовите сбежать. Согласитесь, порядочные люди так не поступают.

– Бегут из тюрьмы.

– Так и я об этом! Ваш побег – лишний повод недоброжелателям назвать нашу бедную Родину тюрьмой. «Гамлета» читали? Жизненная пьеса… Особенно сцена «Мышеловки».

Он пронзает меня глазами-булавками.

– Быть или не быть – вот в чем вопрос! Вы как бы на него ответили?

– А вы? – моими устами говорит запальчивость – продукт натянутых нервов. – Не пробовали сменить?..

– Сменить? – На меня наползает тяжелая грозовая туча. – Что именно?

Я торопливо заканчиваю фразу.

– Не сбежать, а уехать; не приползти на коленях, а вернуться…

– Что ж, давайте попробуем. Начнем с простого. – Он окидывает меня темно-серым взглядом. – Обратный билет. Предъяви́те – и вы свободны.

Подавив вздох облегчения (если это условие – мне легко его выполнить), я достаю из сумки прозрачную папку с документами.

Неуловимо быстрым, хрустким движением он разнимает скрепленные листы (звук, от которого я вздрагиваю); с вальяжной улыбкой бывалого картежника выкладывает на стол по одному: приглашение на бланке, внизу неразборчивая подпись; распечатка авиабилета.

Первый лист с маршрутом «туда».

– Что и требовалось доказать, – он разводит руками. – Ах, да не расстраивайтесь! На рейс вы так и так опоздали.

Я сбиваюсь со сдержанного тона.

– Из-за вас!

– А вот и нет! – Он тычет пальцем в распечатку. – 23 февраля. Сегодня у нас что? Вспоминайте, вспоминайте. Почтовое отделение, иностранный конверт…

23 февраля улетала моя героиня. Ошибка, которую можно объяснить и исправить…

Но я, дрожащая плоть, кричу:

– Это не я! Это она! Возьмите ее!

Не крик, а сгусток страха – тромб, прилипший к стенке сосуда: однажды он оторвется и закупорит мой сердечный клапан.

Возвращая мне иностранный паспорт, веснушчатый пограничник сухо кивает.

– Счастливого пути.

Та, кого я мысленно предала, улетела три дня назад. По меркам рухнувшей жизни – давным-давно. Следуя указаниям персонала, я пристраиваю сумку на ленту; захожу в стеклянную кабину. Мои руки разведены, ноги – на ширине плеч. Отвечающие за безопасность полетов прильнули к монитору: досматривают мой скелет.

Кости, окруженные полупрозрачным облаком плоти, – зримое доказательство русской пословицы: в гробу карманов нет. Створки гроба расходятся. Мое бренное тело просвечено и найдено легким.

Радуясь своей новой ангельской бестелесности, оно вплывает в райское пространство зоны tax-free. Все пропитано дивными ароматами, но я их не слышу. Мои ликующие мысли сконцентрированы на моей последней земной удаче: какое счастье, что они еще не научились сканировать мысли – добираться до дна, до самых тайных пазух.

«Внимание пассажиров, вылетающих в… анкфурт рейсом… адцать. Ваш вылет откладывается на… дцать минут. Приносим извинения за доставленные неудобства».

Мои попутчики заметно нервничали. Молодые родители – отец держал на коленях мальчика лет пяти – то и дело оглядывались на стеклянные двери, словно кого-то ждали. Подбадривая друг друга, они держались за руки.

Отведя глаза от молодой пары, я заметила женщину лет сорока и взрослого парня: видимо, мать с сыном. Парень (я дала ему лет восемнадцать, ростом выше среднего, о таких говорят, косая сажень в плечах) вел себя на удивление спокойно, будто все, что здесь происходит, его не касается; а она нервным импульсивным движением всё поправляла пушистые, вьющиеся волосы; и, словно стирая выступившие на лбу капли пота, проводила ладонью по лицу – снизу вверх, от бровей к линии волос.

Прошло какое-то время прежде, чем я поняла, что преувеличила. Кроме этих троих – кудрявой женщины и молодой пары, – никто особо не нервничал. Пассажиры, кто как мог, коротали время. Мужчина средних лет, раскрыв кожаную папку, листал документы. Девушка – справа от меня – репостила картинки; с ее накрашенных губ не сходила безмятежная улыбка. Полная дама, одетая с иголочки, томилась от скуки. Я поймала себя на мысли, что завидую их спокойствию – равнодушию к миру, где уже которые сутки царит глубокая растерянность; их умению не видеть, что мир пошатнулся и вот-вот рухнет.

Наш самолет посадили неожиданно. Экстренная посадка. Причину нам не объяснили. Механический голос вещал из динамиков: пристегните ремни; оставайтесь на местах, не вставайте с кресел, в случае разгерметизации салона пассажиров попросят снять санитарные маски и надеть кислородные, при падении давления они выпадут из верхней панели. Стюардесса, идя вдоль кресел, напряженно шарила глазами – искала нарушителей. Ее искусственная улыбка не сулила ничего хорошего.

Где-то в задних рядах заплакала женщина. Моя соседка истово крестилась. В сложившихся обстоятельствах ее жаркая мольба становилась нашим общим делом: Бог, пожелай Он откликнуться, будет вынужден спасти всех. Положившись на веру своей соседки, я смотрела на облака. Мягкие, как вата; пухлые, как лебяжья перина. Покачивая крыльями, наш самолет нежился в холодной небесной постели, которую нам, пассажирам и членам экипажа, предстоит согреть своими жалкими телами.

Страх настиг меня позже, когда тот же механический голос, посредством которого с нами говорил Бог, сообщил, что опасность миновала. Разумеется, божий посланник выразил эту мысль иначе: посадка прошла в штатном режиме, через несколько минут за нами прибудет автобус, нас отвезут в транзитную зону, где пассажирам будут предложены прохладительные напитки и легкий завтрак. Завороженная словом «завтрак» (что имел в виду Бог, когда назвал его легким: скудный или невесомый?) – я не расслышала названия аэропорта.

Стюардесса, покачиваясь на тонких каблучках, стояла у выхода. Прощаясь с пассажирами, она кивала как заводная игрушка, чей безотказный механизм, проверенный наземными службами, разладился и дал сбой. Я хотела спросить: где мы? – но не спросила. Какая, в сущности, разница, если ответственность за пассажиров несет авиакомпания. Рано или поздно каждому из нас подберут подходящий стыковочный рейс.

В автобус я вошла одной из последних. По бледным лицам моих попутчиков бродили темные отсветы – обрывки еще не изжившего себя страха. По счастливому стечению обстоятельств мы избежали катастрофы, что не отменяло очевидного и непреложного факта: пусть и воображаемая, но катастрофа состоялась. Мы пережили ее вместе. Я подумала: волей общей судьбы.

Впереди, подсвеченное огнями, уже восходило здание аэропорта. Издалека оно виделось неведомой планетой – иной, не солнечной системы, – к которой приближался наш утлый межпланетный корабль. Дополнительное сходство с космической одиссеей придавал неправдоподобно огромный воздушный лайнер – двухэтажный, с двумя рядами иллюминаторов, возникший слева за бортом. Обернувшись как по команде, мы провожали его изумленными взглядами: неужели эта чудовищная махина способна подняться в воздух!

Увлеченная невиданным зрелищем, я упустила возможность прочесть латинские буквы на фасаде здания, к которому нас подвезли.

Воспрянув духом, все зашевелись – в нетерпеливом ожидании, что двери автобуса вот-вот раскроются. Нас отведут в транзитную зону, где мы обретем покой и временное пристанище. Прежде чем продолжить путь.

Вторая часть пути

У меня за спиной плачет ребенок. Я невольно оборачиваюсь – инстинкт матери, заслышавшей детский плач. Служащая аэропорта направляется к группе пассажиров: пожилая пара, в зале ожидания они появились в последнюю минуту, когда механический голос объявил, что посадка на рейс заканчивается; с ними молодые, вероятно, их дочь и зять. Дед держит на коленях внука. Служащая открывает папку, водит пальцем по строкам; склонившись к пожилому мужчине, что-то говорит ему на ухо. Он кивает, передает плачущего ребенка дочери. Берет жену за руку. Они идут к стеклянным дверям. В дверях оборачиваются. Бабушка промокает глаза белым носовым платком; дедушка машет рукой: прощальный знак, который молодые не замечают. Сидя бок о бок, как попугайчики-неразлучники, они заняты плачущим ребенком. Мальчик никак не успокаивается. Его отец что-то говорит матери. Та спускает мальчика с колен. Волоча за собой игрушку, внук бежит за дедом. Дорогу преграждает стекло. За стеклом люди, похожие на тени. Он бросает на пол игрушку, топчет клоуна, захлебываясь слезами. Маленький рыжеволосый клоун улыбается широкой, беззубой улыбкой – делает вид, будто ему не больно…

Какое мне дело, куда их увели! В медпункт – у старика поднялось давление, в таком почтенном возрасте с давлением шутки плохи; или к стойке оформления транзита…

Отгораживаясь от навязчивой реальности, я закрываю глаза. Опоздай я на рейс, все сложилось бы иначе. Где бы я сейчас была? Во всяком случае, не в чужом аэропорту, в окружении призрачных людей, с которыми меня ничто не связывает – кроме номера ворот, сквозь которые мы прошли.

Мне не требуется особой фантазии, чтобы увидеть то, чего не было – как если бы оно было.

Я вижу двух девушек, одетых в одинаковую синюю форму.

Вашу фамилию выкликали. Как – сколько раз? Столько, сколько предписано инструкцией. Следующий рейс? Послезавтра – если, конечно, не отменят. Такое случается не сказать чтобы сплошь и рядом, но по сравнению с прежними годами… К сожалению, ваш билет аннулирован. Чемодан? Уже погрузили – но беспокоиться не стоит. Ваш багаж вернется ближайшим рейсом. Оставьте заявление, вам его привезут. Да-да, именно на дом, наша авиакомпания делает все, чтобы пассажиры остались довольны обслуживанием; даже растяпы вроде вас, опоздавшие на рейс.

Мои бледные, обескровленные губы расплываются в счастливой улыбке – прежде чем пуститься в обратный путь, я машу одинаковым девушкам воображаемой рукой. Моя настоящая рука – рука из плоти и крови – вытирает влажные щеки: чем бы это ни кончилось, я возвращаюсь. Как делала десятки раз, не осознавая своего счастья. С чемоданом или налегке – я уже иду, ноги сами несут меня к траволатору; со стен глядят открыточные виды Петербурга вперемежку с рекламой дорогих универмагов (я помню их молодыми и дешевыми – наша общая тайна, которую мы не откроем зарубежным гостям). Длинный коридор заканчивается железной лестницей. У ее подножья – зал, гудящий людскими голосами. Я останавливаюсь на верхней ступени. Это только кажется, будто все аэропорты на одно лицо. Здесь я у себя дома. Стоит позвонить, и на зов явится водитель – пусть это будет тот же самый лихач, который вез меня в аэропорт и кого я по недомыслию приняла за Харона, – то-то он удивится, спросит: уже вернулись? А где ваш чемодан? Когда речь о жизни и смерти, чемодан – смешная потеря. Ничтожная плата за то, что все осталось на своих местах: бензозаправка на первом повороте, две уродливых высотки при въезде на Московский, даже статуя Ленина, вождя мирового пролетариата, – все, что видят мои глаза, принадлежит мне. Что бы ни случилось, этого у меня не отнять…

– Мa'am, do you speak English? – Передо мной служащая, которая увела пожилую пару. По-английски говорит она. Я молчу. Она повторяет вопрос. По-французски, по-немецки. Языки, которыми она владеет, заканчиваются. Пора переходить на язык жестов…

Перещелкнув тумблер речи с русского на английский, я киваю:

– Yes, I do.

Вздохнув с явным облегчением, она пускается в пространные объяснения, время от времени прерывая себя вопросом: вы меня понимаете?

Я понимаю: им не удается подобрать для меня подходящий стыковочный рейс. От лица авиакомпании, скрытого под маской, она приносит извинения и предлагает задержаться до завтра – мне предоставят номер в четырехзвездочной гостинице; вдобавок, в качестве бонуса или компенсации за моральные издержки, переведут на банковскую карту 600 евро, вы меня понимаете? (Я понимаю: мы в еврозоне, в противном случае счет шел бы на доллары или юани.) Этой суммой вы вправе воспользоваться завтра перед отлетом в любом из здешних магазинов taх-free, сейчас как раз распродажи, вы меня понимаете?

Ее щедрое предложение более чем кстати: моя любимая Furla, купленная уж и не помню в каком аэропорту, потеряла товарный вид. Надо позвонить устроителям, пусть перенесут мое выступление на послезавтра; вечером погуляю по городу, по крайней мере, узнаю, где я оказалась…

– Какой веселый клоун!

Умиление – необходимая часть ее профессии; когда в отлаженной работе аэропорта случаются досадные сбои, маленьким детям особенно нелегко. Многие плачут, капризничают. Дети, в отличие от взрослых, еще не научились сдерживать себя, скрывать свои истинные чувства. И уж если на то пошло, дети ни в чем не виноваты. Вина лежит на взрослых. Она думает, на русских взрослых; но вовремя останавливается, прикусывает язык: так говорить нельзя. Не то что говорить, даже думать.

– Клоун твой добрый друг?

Вряд ли русский мальчик ее понимает. Но улыбка не нуждается в переводе; доброжелательная эмоция понятна на любом языке… Маленькое личико кривится. Малыш сейчас заплачет. Его родители, занятые друг другом, сидят в отдалении.

Служащая смотрит растерянно, словно хочет оправдаться. Что-нибудь исключительно приятное: у вас прелестный малыш; сколько ему лет? О, а выглядит старше. Хотя о возрасте, пожалуй, не стоит. На днях она читала статью в газете; автор, кажется, француз или англичанин, рассуждал о том, что русские – нация агрессивных подростков, не желающих взрослеть.

Рыжеволосый клоун широко улыбается, словно это не он в руках ребенка, а я – в его мягких, тряпочных ручках.

– Позвольте ваш посадочный талон и паспорт.

Я достаю из папки красную книжицу с золотым тиснением на обложке.

По лицу служащей пробегает быстрая тень.

– Простите, – она отводит глаза. – Боюсь, это невозможно.

Мне хочется спросить: почему? И что, черт возьми, означает ее «боюсь»? Деликатный оборот, фигуру речи?

Маленький рыжеволосый клоун кивает островерхой шапочкой – в такт моим английским словам, почерпнутым из дальних уголков памяти, где остались мои счастливые родители, которые прошли по жизни рука об руку, как попугайчики-неразлучники, – его красная шапочка сбилась набок; маленький клоун смеется над моими пустыми хлопотами: чем, скажи на милость, могут помочь твои родители, ни разу в жизни не пересекшие границы своей родины…

Момент упущен. Служащая обращается к другой пассажирке. Короткий разговор – и щедрое предложение принято: женщина моих лет протягивает синий паспорт; быть может, она уже предвкушает покупку новой кожаной сумки. Я чувствую укол раздражения: неужто все дело в цвете?

Бросив любимую мягкую игрушку, мальчик, сущее дитя, бежит за ними следом – утыкается носиком в прозрачную, призрачную преграду.

Рыжеволосый клоун лежит на мраморном полу. Круглое тряпочное личико кривится от незаслуженной обиды. Однажды, когда он вырастет и станет взрослым клоуном, его мальчик горько пожалеет об этом. Уж он найдет удобный повод, чтобы отомстить. А не найдет, так придумает. Глупая женщина назвала его добрым другом. Он думает: как бы не так. Добрым быть опасно: злые мальчишки будут топтать тебя ногами. Решено. С этой минуты он станет злым. Тем более что это не трудно.

Маленький клоун ухмыляется: злая шутка, которую он сыграл со мной, удалась. Дело не в том, что мне нет места в этом городе. С сегодняшнего дня мне нет его нигде.

Между тем снаружи происходит что-то странное. Мои попутчики повскакали с мест, смартфоны – на изготовку. По летному полю в нашу сторону ползет двухэтажный лайнер, мы видели его из автобуса, когда шли параллельным курсом. Самое удивительное, что самому ему не справиться. Со смешанным чувством восхищения и ужаса я смотрю, как маленький бесстрашный автомобильчик, поднырнув под кабину пилотов – словно прицепившись к его подбородку, – тащит беспомощное чудовище, волочет за собой.

Не сводя изумленных глаз с отчаянного храбреца: одно неверное движение – и все будет кончено, слепошарое чудовище сомнет, раздавит его всмятку, я наблюдала за процессом и не заметила, в какой момент внизу, под нами открылись двери, выпустив на летное поле большую группу пассажиров. На ходу растягиваясь в цепочку, они шли по направлению к двухэтажному чудовищу. Прикинувшись последним словом самолетостроения, оно стояло под парами, готовое их проглотить.

Вернее, их вели: во главе людской процессии шли мои давешние знакомцы: приземистый, помогая себе руками, что-то объяснял высокому, чья непропорционально вытянутая голова, мечта охотника за черепами, казалось, парила в воздухе. Я смотрела с замиранием сердца, как рыцарь и епископ первыми ступают на трап. За ними – в затылок друг другу – поднимались на борт остальные пассажиры. Время от времени движение останавливалось, когда кто-то, словно споткнувшись о невидимое препятствие, оборачивался, чтобы, не снимая руки с поручня, бросить последний взгляд…

Людская цепочка не кончалась. Из здания аэропорта выходили все новые пассажиры. Я вспомнила старинную гравюру, иллюстрацию к великой книге, к которой многажды раз обращалась в течение жизни; и в последний – накануне отъезда, когда, сняв с полки первую попавшуюся книгу – многостраничное исследование великого немецкого прозаика, в те годы беженца, читала – словно в первый раз, новыми глазами – то, что прежде мне казалось эпиграфом. Но перестало быть таковым в тумане войны. Картина великого исхода, возникшая в воображении знаменитого иллюстратора, – сейчас она предстала передо мной воочию. Не в силах справиться с собой, я закрыла ладонями глаза.

А когда открыла, увидела мужчину. Судя по всему, опоздавшего на посадку. Во всяком случае, трап двухэтажного чудовища был пуст. Уж не знаю, каким чудом ему удалось вырваться, пройти сквозь ворота. Сейчас, выбежав на летное поле, он стоял, одинокий и растерянный, нервно кутаясь в серый плащ, запахивая раздуваемые ветром полы, – словно не решаясь на последний спринтерский рывок, сулящий благополучное завершение этой житейской передряги. Казалось, шаря окрест себя невидящими глазами, он судорожно ищет решение – что ему теперь делать: рвануть изо всех сил; или отступить – повернуть назад.

Не я одна – многие, стоя за стеклом, следили за ним с растущим интересом. Кто-то (в меру собственного темперамента) даже его подбадривал: чего, мол, застыл – беги! Какая-то женщина подавала красноречивые знаки: то указывая на двухэтажный лайнер, то энергично двигая согнутыми в локтях руками – ни дать ни взять, опытная спортсменка-бегунша; кто-то, напротив, бормотал себе под нос: поздно, дескать, метаться, опоздал так опоздал.

Взгляд несчастного остановился. Казалось, он прислушивается к непрошеным советам чужих, случайных людей. Трудно сказать, как долго это длилось, во всяком случае, не меньше минуты. Путаясь в рукавах и зябко передергивая плечами, он стянул с себя плащ; шагнул назад к стеклянной двери – еще мгновение, и он исчез бы из виду. Но силы его уже оставили. Последним волевым усилием он свернул плащ, подложил под себя – и сел, вернее, плюхнулся на асфальт. Безумные глаза устремились к двухэтажному лайнеру, как к обещанию райского блаженства; избавлению от постылых земных мук. По его губам пробежала болезненная судорога. Пряча лицо в коленях, он обхватил голову руками, всем своим существом, всем безвольным, обессиленным телом, демонстрируя готовность подчиниться судьбе, имеющей на него свои, еще не ясные, но далеко идущие планы.

Потеряв интерес к дальнейшему, мои попутчики ждали, когда его наконец уведут. Было понятно, что, пока бедолага так или иначе не исчезнет, наземные службы будут держать двухэтажное чудище под парами – не дадут разрешение на взлет, тем самым нарушая размеренную работу аэропорта, что не может не сказаться на нас.

Дело, однако же, затягивалось. Понятия не имею, что в таких случаях предписывают инструкции, но никто из уполномоченных лиц не торопился взять ответственность на себя.

Держась обеими руками за поручень, я не сводила глаз с несчастного – с его напряженных, сцепленных в крепкий замок пальцев, с опавших плеч и жестких, местами седых, волос, прораставших сквозь его пальцы, подобно тому, как трава пробивается сквозь трещины в асфальте. Кто этот странный человек? Этого я не знала. Или знала, но боялась себе признаться.

Быть может, виновата седина – тот, за кого я могла его принять, в моей памяти остался черноволосым. И никогда не носил плащей, предпочитая им короткие спортивные куртки на молнии и непременно с капюшоном, который можно отстегнуть летом, а осенью пристегнуть обратно, чтобы прятать голову от дождя. Впрочем, как и от всего остального: нашего общего безденежья, мыслей о будущем дочери, от моих сетований – столь же горьких, сколь и бесполезных; он пережидал их, как дурную погоду, прячась под капюшоном, надвигая капюшон на глаза.

Его крупные ноздри шевелились, раздуваясь под маской. Он поднял голову и провел ладонью по лицу – так, как делал всегда, дожидаясь, когда поток моих горьких слов иссякнет. Наши глаза встретились. Мои последние сомнения исчезли. Глядя в его прозрачные серые глаза с бликующей, словно омытой слезами, радужкой, я крикнула: беги! – вложив в свой крик все, что было и осталось: нашу общую молодость, взрослую дочь и будущих нерожденных внуков. Кажется, он меня услышал – единственный раз за всю нашу прошлую совместную жизнь.

Встал, поднял плащ с земли; медленно, шаг за шагом, отступил к двери – сдернул маску; его обескровленные губы дрогнули и расплылись в растерянной улыбке. Прежде чем скрыться за стеклянными дверями, он махнул мне слабой рукой.

Девушка с умело накрашенными губами одобрительно заметила: «Ничего такой дядечка. Староватый, но симпатичный». Я отделалась невнятным междометием и решительно направилась к выходу, ловя на себе взгляды пассажиров – свидетелей этой сцены.

Их немые вопросы отскакивали от панциря моего напускного безразличия, когда, выбирая между кофейней и пиццерией – та и другая метрах в двадцати от стеклянной двери, – я думала об этом человеке, словно его вкусовые предпочтения стали моими. Его сомнительные двойники – одинокие мужчины средних лет – сидели то здесь, то там за столиками, потягивая пиво из фирменных кружек. Подойдя к кофейному прилавку, я заказала чашечку латте; приложила к считывающему устройству карту.

– Будьте добры, еще раз…

Со мной такое бывает: когда волнуюсь, путаю коды.

– Извините, но… – Продавец в форменном фартуке виновато разводит руками, дескать, будь его воля, он угостил бы меня бесплатно. На третий раз карту заблокируют.

С прошлой поездки в кошельке осталось немного мелочи.

Расплатившись, я забираюсь на высокий стул. Терпеть не могу такие стулья, сидишь, как ворона на застрешине.

– Не сработало? – Молодой человек справа от меня вертит в руке цветной кусочек пластика. В другой у него кофе.

– Что? – я переспрашиваю рассеянно.

– Вот и у меня. Такая же фигня.

Пожав плечами, я подношу к губам чашку. С тем же успехом можно было воспользоваться кофейным автоматом. Отставив сомнительный латте, я возвращаюсь в зал ожидания.

– Пока вас не было, нам раздали, – моя соседка, девушка с накрашенными губами, протягивает бутылку. На кончике ее розового язычка мелькает простодушное любопытство. – А он вам кто?

– Никто.

Разочарованная ответом, она утыкается в свой мобильник. Отвернув тугую крышечку, я делаю глоток. Вода из пластиковой бутылки не имеет ни запаха, ни вкуса – мертвая жидкость, отдаленно похожая на воду: как этот человек – на моего мужа, с которым мы расстались десять лет назад, мирно, по обоюдному согласию, избежав дележки имущества и всего прочего, что сопутствует скандальным разводам, – все запасы пыла мы истратили, будучи в законном браке. С тех пор мы больше не виделись.

Чужой человек, которым я бессовестно воспользовалась, дав волю фантазии, летит над океаном; он дремлет, удобно устроившись в эргономичном кресле, в брюхе двухуровневого лайнера.

Я открываю тетрадь на пустой странице, заложенной шариковой ручкой: кто знает, может быть, мне еще пригодится воображаемая сцена, когда, случайным образом выхватив человека из длинной людской цепочки, я поставила его перед выбором: лететь или оставаться? Оставаться или лететь?..

Понятия не имею, кем он окажется в итоге: главным действующим лицом или проходным персонажем – все зависит от того, чтó я в него вложу. Верный способ оживить персонажа – напитать его моими надеждами и страхами; слепить из собственной плоти и крови, как это делает гончар, разминая влажный, еще податливый кусочек глины. Собственно, я и есть эта глина. В одном лице с гончаром.

Назову его Человек в плаще.

Для начала этого достаточно.

Если человек в плаще оживет, ему не понадобится моя помощь, чтобы подобрать себе подходящее имя. Может быть, не с первого раза. К счастью, у меня есть право вето, которым я не замедлю воспользоваться, ежели он попытается перехватить бразды правления. Впрочем, это не означает, что в отношении него у меня полностью развязаны руки. Скажем, ему не стать иностранцем, гражданином какой-нибудь иной страны: ведь я понятия не имею, на чем зиждутся страхи по ту сторону границы. И под какими масками прячет свое лицо тамошнее Зло.

Я вижу.

Он у себя дома, в прихожей. Сидит на табуретке, полирует ботинок, водит туда-сюда бархоткой, пропитанной бурыми остатками обувного крема, – мерные движения, которыми он с утра пораньше занял руки, призваны скрыть беспокойство, переходящее в досаду. Еще немного, и в его старый, изъеденный уличными химикалиями ботинок можно будет смотреться, как в зеркало. Когда речь про обувь, это – всего лишь метафора, точнее, гипербола – преувеличение: никому не придет в голову любоваться своим отражением в начищенном до блеска ботинке, тем более здесь, в прихожей, где есть шкаф-купе с зеркальными дверями. Широкий, в половину стены.

Стоило помянуть двери, и беспокойство, которое он пытался скрыть, вырывается наружу.

Он вздрагивает и прислушивается: на лестнице, за входной дверью, чьи-то голоса. Разумеется, это могут быть соседи, вышли покурить на площадку – беседуют вполголоса, обмениваются обычными, ничего не значащими репликами: о ценах на сигареты (те, кто их устанавливает, вконец оборзели), о футболе (наши снова продули – при их-то миллионных зарплатах, всех пора на мыло), о проклятых америкосах (ковид – ихних рук дело; под видом пандемии развязали бактериологическую войну); наконец, о прививках (в прошлом году в интернете ходила шутка: «Если ты действительно думаешь, что прививка от ковид-19 изменит структуру твоего ДНК, – привейся; возможно, это твой последний шанс»).

Но могут быть и они.

Вчера, когда он, собираясь на работу, чистил ботинки – торопливо, не как сегодня, – ему казалось, что нелепая история наконец-то закончилась. Да и сколько можно трепать ему нервы, раз за разом задавая одни и те же дурацкие вопросы, на которые он с самого начала дал подробные, исчерпывающие ответы. Знай он заранее, в какую сторону повернется, отнесся бы со всей возможной серьезностью. Тщательно, не торопясь, продумал бы формулировки. Внимательно, слово за слово, прочел бы готовый протокол. В крайнем случае потребовал бы адвоката. Мало ли что он – свидетель! Даже свидетель имеет право на адвоката. Наговоришь – потом будет поздно. С их-то, он усмехается, богатым опытом, – так перевернут показания, родная мать не узнает.

Он думает: не узнает, но поверит. Так же свято, как верит всему, что скажут по телевизору. Объяви они завтра, что он, ее сын, – иностранный шпион, прибывший из-за границы с тайным заданием покончить с Россией, выкачать ее недра, порвать на куски и раздать по дешевке недругам (а те, он усмехается, только и ждут, который век сидят в засаде, потирают загребущие ручонки); да что там шпион! – инопланетянин, выведенный в пробирке, – даже в этом случае она им поверит. Ему даже любопытно – как. Станет выкручиваться, соединять несоединимое: душить свою живую память. Как впервые взяла его, новорожденного, на руки. Как вела его в школу – первый раз в первый класс (а он – счастливый, с букетом гладиолусов). Как – через десять лет – стояла во дворе истфака, гордая сознанием того, что сын поступил, и не абы куда, а в университет имени товарища Жданова, сам, безо всяких репетиторов, на которых им с отцом все равно бы не наскрести (на самом деле с отчимом, но мать настаивала, нарочно подчеркивала: с отцом, с твоим отцом); дай бог накормить, одеть и всякое по мелочи: мыло, стиральный порошок, семена для дачи, удобрения, хотя бы азофоску, без азофоски ничего не вырастет, ну, что-то все равно вырастет, но не столько, на сколько рассчитываешь, копая грядки…

Даже если припереть ее к стенке, показать, разложить на обеденном столе фотографии из альбома, в котором собраны, как она сама говорит, счастливые семейные моменты, он уверен, его мать справится, найдет для себя выход. Всегда находила. Когда не было дрожжей, пекла на сковородке лепешки; сухие, ломкие, безвкусные: манна небесная русской жизни – он помнит, как они крошатся, стоит поднести ко рту. В кухонном шкафчике толстая тетрадка, рецепты из журнала «Работница». «Сто блюд из картошки», переписанные округлым материнским почерком. Каждая буква – картофелина. Если из продажи исчезнет все, картошка останется. Чистая, клубень к клубню, без ГМО и пестицидов. Картошечка со своего огорода – гимн выживания. Мать сажает картошку, чтобы выжить вопреки всему. Раньше он не задумывался, что в этой максиме важнее. Теперь почти уверен: именно вопреки – памяти, очевидности, прямым доказательствам; логическим доводам, просьбам; крикам, воздетым рукам, сыновним усмешкам. Пелена на глазах. Нет, не пелена – железный занавес, граница на замке, за которую ему не проникнуть. Хоть плач, хоть кричи, хоть умри. В голове матери стоит пограничник; отвечает механическим голосом: так надо; наверху не дураки; им виднее. Да с какой стати-то виднее?! А пограничник знай бубнит свое: мы – простые люди, от нас не зависит. Наше дело – сажать картошку.

Он давно понял: для матери ее дети – те же растения, овощи на грядках. Пока растут, надо вовремя подкармливать, вносить в хорошо разрыхленную почву необходимые микроэлементы, присыпать золой ее собственных (он думал: замшелых) представлений о жизни; чтобы в конечном счете съесть.

В представлении матери, он – мерзлая картошка; еще не гнилая, но уже сладковатая. Казалось бы, возьми да выброси; отвяжись, отстань со своими нравоучениями. Какое там! Через силу, но – доесть.

Пока хорошая, не мерзлая, дожидается своего часа: промерзает в погребе на даче. Погреб соорудил покойный отчим, отец его младшей сестры, у которого руки росли не из того места. Тот всегда поправлял: не соорудил, а оборудовал. Ладно, он фыркал про себя, оборудовал – и что в результате? Яма неглубокая – по пояс; и обшита криво-косо, в одну досочку. Сколько раз предлагал: давайте переделаем, я заплачу, найдем специалиста; не хочешь таджика или узбека – наймем украинца или белоруса… Отчим наливался презрением: да что эти хохлы понимают! Тем более – бульбаши, картофельная нация, пусть садят свою картошку.

Ткнуть бы их носом в их великорусские грядки: а вы с матерью, вы-то что делаете?!

У матери своя фишка. Основа ее моральных ценностей – русский язык. Не пространство свободного общения, где несть ни эллина, ни иудея. Бог наделил ее особыми скрижалями, на которых выбито каменными буквами: нет большего греха, чем провинциальный акцент. Все прочие заповеди – не убий, не укради, не возжелай дома ближнего своего – идут с большим отрывом. Людей она судит по их выговору: все, кто «размовляют на суржике» – жадюги и хитрецы; за белорусским акцентом скрывается желание облапошить; за грузинским или армянским – обдурить по-крупному, вывернуть любое дело к собственной выгоде.

Для него оставалось тайной, как она, испытывающая презрение к тем, кто «поганит русский», вышла замуж за человека, говорившего «ложить» вместо «класть», «загинать» вместо «загибать»; закупиться, посунуть (что бы это не означало), покоцанный, – при желании можно составить карманный словарик грехов, которые мать прощала отчиму: его грехи – ее компромиссы.

Верность этой заповеди – единственное, что поддается определению. Все другие черты ее характера заменимы. Без ущерба для того, что можно было бы назвать ее личностью.

– Тебе не кажется, что это… – он чуть не сказал: национализм, но удержался, прикусил язык. Мать легко отопрется, дезавуирует обвинение. Его мать убеждена: национализм – ярлык, намертво приклеенный к немцам. То же самое – оккупация. «Мы не оккупируем, мы освобождаем».

Помедлив, он не закончил начатую фразу.

Даже не обиделась. Глянула как на дурачка. На лице написано печатными буквами (он прочел, словно вернулся в детство): я – советский человек, советские люди – интернационалисты.

В детстве, пока родительскую жизнь не накрыло дачей, каждое лето всей семьей отдыхали в какой-нибудь союзной республике, в Молдавии или на Украине, – когда отчим говорил: «на югах», мать испуганно вскидывала брови. В памяти остались Чобручи – богатое молдавское село. Хозяйка – одинокая слепая старуха день деньской сидела за занавеской; что-то бормотала. Наружу она не выходила. Разве что ночью, когда другие спят… Поблизости протекала широкая река; берег, покрытый маками. Вспоминая маки, мать называла их красными («Красный мак» – ее любимые конфеты); он настаивал: алые. Как капельки крови. На берегу они были одни – местные купаться не ездили, свободное время проводили во дворах – сидели под раскидистыми шелковицами, пили сладкие молдавские вина. Хотя откуда ему знать, что они там пили и ели? Его родители ни с кем не общались. Кроме слепой хозяйки – ее глухого бормотания на чужом невнятном наречии, – в памяти никто не задержался; словно их и не было: ни взрослых, ни детей.

С детьми ему позволили играть года через два. Уже на Украине. В отличие от Чобручей, Болград назывался городом. Мать поджимала губы; на ее бледном ленинградском лице было написано: село (той весной он научился читать, складывать буквы).

Город, но другой: жаркий, пыльный – и пыль не как в Ленинграде: сухая, мельчайшая; когда пропускаешь сквозь пальцы, струйки отливают золотом. Рядом с домом, где родители сняли две комнаты (отчим говорил: угнездились), раскинулся парк. У ворот стояли старухи, черные, как украинская земля; одинаковые лица изрезаны одинаковыми морщинами; каждая глубиной с овраг (по-местному – рыпа; приняв за имя собственное, мать наказала строго-настрого, предупредила: «В Рыпу не ходить!»). Старухи торговали семечками: десять копеек – граненый стакан с горкой; пятачок – граненая стопка. Тарой служили фунтики, свернутые из старых газет. На копейку – горсть: насыпали прямо в карман, за эти деньги фунтика не полагалось. В будние дни торговля шла ни шатко ни валко. По воскресеньям бойчее. В парке работала танцплощадка, туда стекались солдаты с местными девушками; в сумерках, на закате дня, парочки целовались по кустам. Тем летом – от больших мальчишек (они водили его подглядывать) – он узнал стыдные слова; через годы, заслышав грубую ругань, он видел сероватую, словно присыпанную пылью, солдатскую форму и рядом платьице в цветочек.

Судя по количеству солдат, ходивших в увольнение, где-то поблизости стояла военная часть; отчим говорил: гарнизон, произнося это слово с гордостью, с особым вкусом; будто, сделав глоток крепкого вина, облизывал губы – хотя сам не служил ни дня. Освободили по здоровью, комиссия нашла плоскостопие. Как ни странно, своим плоскостопием отчим тоже гордился.

Гар-ни-зон. Он подумал, что отчим перепутал буквы. Правильно сказать: го-ри-зонт. Нет, не перепутал. Пройдут годы, прежде чем он поймет, какие безумные, неправдоподобные перспективы скрывались за тем далеким горизонтом, за который они заглядывали оба. Каждый по-своему, на свой лад – отчим и мать…

Отчим родом с Украины; не то из-под Донецка, не то из-под Харькова. Мать – коренная ленинградка в четвертом поколении. В четырнадцатом году, когда эти самые перспективы обнажились, стали видны простым, невооруженным глазом (он криво усмехался: именно что вооруженным!), он разгадал тайну их брака. Эти двое должны́ были встретиться. Мать с отчимом – два проводка одного взрывного устройства: чтобы раздался взрыв, их надо было соединить.

Дети, с кем он играл на пыльной болградской улице, болтали на смеси русского с украинским (как теперь выяснилось, взрывоопасной; тогда и в голову бы не пришло). Неудивительно, что он, ленинградский мальчик, набрался новых слов. Мать боролась, вырывала их, как сорняки из грядки; передразнивала певучую интонацию. Укоренившиеся слова прорастали – то здесь, то там. Со временем они исчезли, ушли из памяти.

Однажды в нем проснулась мать. Случилось это в Старом Крыму – после третьего курса они с университетским приятелем поехали на раскопки. Эрмитаж набирал студентов истфака – дешевую рабочую силу на летний сезон. Степной Крым – это вам не побережье. Там – море, всегда можно окунуться. Тут – куда ни глянь, одна сухая степь. От дневной иссушающей жары у новичков распухали и лопались губы. С непривычки приходилось отсиживаться в палатке или в тени. Их экспедиции неслыханно подфартило: наткнулись на античную гробницу, как оказалось, нетронутую, полную всякого погребального инвентаря. Между собой – для краткости – археологи именовали все найденное одним общим термином: «Обол Харона» – имея в виду обязательный набор предметов, необходимых всякому умершему для успешного перехода в загробную жизнь.

Кроме той памятной истории (про себя он называл ее «историей с Хароном»), ему запомнилась местная девица, с которой он пытался завести знакомство, а если повезет – и роман. В ответ на его настойчивые ухаживания та вдруг сказала: «Терпеть не могу этот ваш ленинградский акцент!» Он помнит, как едва сдержался, чтобы не ответить откровенной грубостью, за которой стояли материнские представления о жизни…

Украина – скверная копия России; ее культура вторична, назовите хотя бы одного писателя, кто сравнился бы с русскими титанами. Толстым или Достоевским. Булгаков стал Булгаковым, когда уехал с Украины. Гоголь? А что, у кого-то есть сомнения? «Мертвые души» – великий русский роман! Такие суждения казались маргинальными. И сама украинская тема была не в фокусе. После «крымских событий» как прорвало. Сторонники решительных мер не искали оправданий. Все и так очевидно: Крым – неотъемлемая часть российской культуры; при чем здесь вообще аннексия?

Он в споры не вступал – ни с кем, кроме матери. Та была невыносима: ходила именинницей, сияла как начищенный медный грош. Повторяла за телевизором: все сделали правильно, восстановили историческую справедливость, вернули свое.

– Ах, историческую! – он принял боевую стойку, как старый конь при звуках полковой трубы. – Так вот. Учти, в истории случаются совпадения. Первая мировая война началась именно в четырнадцатом.

Довод, мягко говоря, сомнительный; к тому же попахивал дешевой конспирологией – впрочем, не сильней, чем ее контрдоводы: о базах НАТО у самых наших границ, обещали не расширяться на восток, а сами расширились; о сапоге натовского солдата, который топчет брусчатку Красной площади.

– Да кто! – он возводил глаза к небу. – Кто, скажи на милость, ее топчет?!

– Потому и не топчет, что мы заранее приняли меры.

От ее гордого «мы» хотелось выть.

В сущности, он так и не понял, чего в этих перепалках было больше: политики или раздражения на докучливую мать, с которой он, взрослый сын, вынужден сосуществовать в едином пространстве двухкомнатной квартиры. Не сказать, чтобы просторной. (На родительскую жилплощадь он вернулся пять лет назад после вымотавшего душу развода, оставив совместно нажитые квадратные метры дочерям и бывшей жене.)

Резкое обострение на Донбассе пополнило материнский репертуар новыми безумными россказнями: про каких-то не то натовских, не то украинских молодчиков (он кривился: что, в телевизоре еще не решили?), которые заранее заложили в сбитый малазийский боинг свежезамороженные трупы (пытаясь вернуть ее в пространство разума, он переспрашивал с презрительной ехидцей: в том числе и трупы летчиков?). Мать на ехидные вопросы не реагировала; повторяла как сомнамбула, сияя глазами: заложили, заложили, лишь бы на нас свалить. Под этим словом имелись в виду не ленинградцы, а все сто сорок (или сколько там) миллионов, населяющих самую большую в мире страну.

Тогда, в четырнадцатом, ближе к осени он сдался, всерьез задумавшись о съемном жилье. Хочет безумствовать – пусть. Даже позвонил в пару риелторских контор, специализирующихся на аренде. Но мать не выдержала первой: заклеймила его укро-фашистом и пособником (не соизволив уточнить – чьим? Хорошо хоть не шпионом – он бы не удивился) и съехала к младшей дочери. Той плевать на политику, лишь бы муж, драгоценный Коленька, по бабам не шлялся и дети были здоровы. Раньше сестре приходилось нанимать няню – удовольствие, встававшее в копеечку. Теперь, заступив на круглосуточную бесплатную вахту, с близнецами сидела родная бабка.

С тех пор мать ему не звонила. Сестра позванивала. В коротких телефонных разговорах – мать успела-таки ее накрутить, нажаловаться – нарочито избегала политики: говорила о здоровье, о школьных успехах сыновей; делилась планами на отпуск. Однажды посетовала: хотели, как обычно, в Турцию, но, видно, не получится. Мать уперлась – желает в Крым. Ни разу не ездила, сидела на своих грядках. Нарушая негласный договор – меня не трогайте, и я вас не трону, – он поинтересовался: а раньше-то кто мешал? Думал, разозлится – сторонники матери, энтузиасты «русской весны», от таких вопросов заводятся с пол-оборота, – но сестра ответила жалобно: говорит, раньше было противно; теперь совсем другое дело: Крым – свое. Если бы не этот жалобный тон, он бы не сдержался: а Болград – не Украина? Ездила же – и ничего.

Первые годы он блаженствовал. Даже сделал крутой ремонт в ванной – выровнял кривые стены, от пола до полка покрыл дорогим испанским кафелем. Не поставив мать в известность, заменил кухонный гарнитур – советский, пластиковый – на цельнодеревянный, из массива ольхи, изготовленный по итальянской технологии; дубовый, на который заглядывался, не потянул – дороговато. Но и этот со всеми прибамбасами: каменная столешница, мощная вытяжка, доводчики, дорогая, не китайская, фурнитура; бутылочница, поворотный механизм для кастрюль. Потратил немерено, но дело не в деньгах.

Когда работяги, провозившись целую неделю, наконец-то закончили, он расплатился, вручив заранее обещанную премию; закрыл за ними дверь, вышел в кухню; осмотрелся – придирчиво, ни дать ни взять художник, оценивающий свое творение; пощелкал выключателями; осторожно, боясь сделать что-нибудь не так, заложил в посудомойку грязную посуду (две чашки, три тарелки – быстрее сполоснуть под раковиной, но очень уж хотелось проверить, убедиться, что новенькая техника работает), нажал на кнопку, запуская программу… Тут его и торкнуло, словно птичка – клювиком: зря я это затеял, будет жалко оставлять…

Он и сам не понял, откуда взялись такие мысли. Никогда не помышлял об эмиграции – ни в советское время, ни в девяностые, когда все кому ни лень устремились на Запад. В Америку, в Европу. Некоторые потом вернулись, в начале двухтысячных, нарастив огромный зуб на тамошних бюрократов: не люди, а машины; нашим, доморощенным, дадут сто очков вперед. Сергей, тот самый приятель, с которым ездили на раскопки в Старый Крым, не скрывал злого раздражения.

– Русский чиновник – скотина, но мы хотя бы привыкли. А европейский – манекен, бездушная кукла!

Он горячился: к чему это, интересно знать, мы привыкли – взятки, что ли, давать?

Сергей жаловался на дорогие медицинские страховки: а случись что, без страховки и вовсе разденут, обдерут как липку. Биологам, физикам и прочим технарям – зеленая улица. Гуманитариям зацепиться сложнее, на первых порах, как правило, с понижением социального уровня. Был историком – добро пожаловать в строительные рабочие, а то и в уборщики!

Но что особенно удручало – пренебрежение, с которым Сергей говорил о выходцах из бывшего соцлагеря, именуя их «братскими инородцами». (Странное сочетание, напомнившее ему отчима с его презрительным словечком: «народцы».) Дескать, им, венграм, чехам, полякам, нечего терять: кем были у себя на родине, тем и остались. Единственная разница – в заработке, в Европе за то же самое платят больше.

Тема европейского заработка упала в подготовленную почву: он и сам подумывал о том, чтобы сменить профессию – историка на что-нибудь более солидное. В материальном смысле.

Сергей, как-то удивительно быстро для недавнего возвращенца обросший крутыми связями, обещал помочь, найти достойную, высокооплачиваемую работу в какой-нибудь бюджетной организации (кажется, Сергей был первым, кто уже тогда утверждал, что будущее – отнюдь не за бизнесом, а за бюджетниками, разумеется, не рядовыми, а теми, кто на высоких должностях). Чтобы не чувствовать себя расчетливым дерьмом, он сделал попытку возразить:

– Ты отказываешь украинцам и белорусам в их собственной интеллигенции?

Сергей ответил вяло:

– Да нет, отчего же… – помедлил и добавил, казалось бы, безо всякой связи: – А знаешь, в Европе «поляк» – синоним «сантехника».

Вспоминая тот давний разговор, он жалел, что сдался, не дожал, упустил возможность. А с другой стороны, возможность – чего? Не национального же примирения…

Сергей действительно помог, устроил на приличную должность в структуре Смольного – не высокую, но и не рядовую. Впрочем, к карьерным высотам он и не стремился. Хотя в студенческие годы мечтал о месте на кафедре новейшей истории, о защите – сперва кандидатской диссертации, потом, если сложится, докторской. На последних курсах более или менее определился с темой: история народничества, точнее, ее отдельные аспекты, связанные с острым чувством вины русской интеллигенции перед «простым народом», – перекидывая логический мостик, он видел здесь истоки отношения советской интеллигенции к своему «простому народу».

В августе девяносто первого, в дни неудавшегося коммунистического путча, это без вины виноватое чувство прошло. В толпе на Дворцовой площади, как потом писали, стотысячной, он вглядывался в лица сограждан – интеллигентные и простые (до того дня ему казалось: разные – даже в антропологическом смысле), но сейчас почти неотличимые – одинаково светлые, содержательные, объединенные общей решимостью: покончить с унылым, несвободным существованием, похожим на пресловутый «бег в мешках» – забава, популярная от Москвы до самых до окраин в профсоюзных санаториях и пионерлагерях. Сорвать с себя чертов пыльный мешок!

В тот день он впервые почувствовал себя не историком, а человеком в истории. Ее субъектом; лет через двадцать стало модно говорить: актором.

То, что виделось вечным и нерушимым – каменным истуканом, рухнуло как подкошенное. Стоило только подтолкнуть. В образовавшемся просвете, что ни день, открывались новые возможности: заведомо не проходное, опасное, крамольное становилось передним краем исторической науки (к неудовольствию старых профессоров, проверенных кадров, лишившихся прежнего влияния, – осмелевшие прогрессисты почти в открытую называли их пережитками прошлого, выкормышами советской власти).

Надышавшись воздухом нежданно-негаданной свободы (в те первые недели и месяцы густым – хоть ложкой черпай), он отставил тему народничества – главным образом потому, что больше не считал себя обязанным сострадать так называемому простому народу. Интеллигенция – совесть нации? Теперь, когда для всех и каждого открылось широкое окно возможностей (включая доступ к книжной продукции: все, что было под запретом, выходит в свет миллионными тиражами), – сама постановка вопроса выглядела некорректной. Народ, которому дарована свобода, справится и без него.

Отставил – в пользу того, что прельщало и беспокоило: отношения центральной власти с национальными окраинами, бывшими союзными республиками. Первый звоночек прозвучал в девяносто третьем. На факультетском собрании кто-то из кафедральных остроумцев отпустил шуточку про «старшего брата», первого среди равных. Из последнего ряда, где собрались преподаватели и аспиранты кафедры русской истории, последовал немедленный ответ: «Пиявки – насосались и отпали», – не в том дело, что антиисторический, а в том, что злой.

Эта короткая перепалка вскорости забылась. Да и тема братства и первородства как-то сама собой ушла – в ожидании будущего исследователя. Как бы странно это ни прозвучало, но таким исследователем – пусть не беспристрастным, но зато (памятуя обстоятельства родительской семейной жизни) кровно заинтересованным в раскрытии истины – он возомнил себя. Кому, как не ему, со всем этим разбираться.

В материалах научных и «около научных», ранее недоступных (экономя на ксероксе, он работал по старинке, переписывал от руки), обнаружилось нечто странное. Русификацией так или иначе поддушивали всех, но Украину – ему казалось – особенно. Притом задолго до советской власти. Указ о сожжении «Учительного Евангелия», отпечатанного в Киеве, датирован 1622 годом. Лоббировал, говоря современным языком, этот царский указ не кто-нибудь, а сам Патриарх Московский и всея Руси Филарет; что называется, по-родственному: на престоле Михаил Федорович; Филарет, в миру Федор Никитич Романов, – его родной отец. Через семьдесят лет – тут уж на семейные дела не спишешь, Собор русской православной церкви предает анафеме «киевские новые книги» – труды Петра Могилы, Симеона Полоцкого, Лазаря Барановича. Да, разумеется, страх перед «латинством», пронизавшим Киево-Могилянскую академию (где наряду с богословием преподавали «свободные искусства»: арифметику, астрономию, диалектику и прочая, и прочая), – но сама по себе такая церковная активность вызывала неприятные ассоциации – подводила к сравнению с католической церковью, чьи пастыри, по мнению некоторых исследователей, заложили в сознание своих дремучих, но верных прихожан стойкую неприязнь к евреям, распявшим «Бога нашего, Иисуса Христа», – из которой впоследствии сформировался отнюдь не умозрительный, а деятельный антисемитизм; в апогее – гитлеровского толка: Освенцим, Майданек, «окончательное решение еврейского вопроса» – то, с чем в ходе наступления покончила победоносная Советская армия. Смелá, как липкую грязь. Здесь история страны пересекалась с его семейной историей. Он вспомнил своих дедов. Оба стяжали военную славу; материн, дед Василий, – на 1-м Украинском, Степан, дед по отцовской линии, – на 2-м Белорусском.

Пока другие его коллеги – горячо, с пеной у рта обсуждали преступления советской власти: красный террор, массовые репрессии, голодомор, в том числе на Украине, он, не соблазняясь очевидным, продолжал копать вглубь.

Начало новому витку русификации положил император Петр Первый, запретивший книгопечатание на украинском; тем же указом предписывалось изъятие украинских текстов из церковных книг. Интересно, как они туда просочились? Видно, не зря его мать говорила: украинцы – упрямцы и хитрецы.

А дальше – пошло-поехало. Запреты, жестокие преследования, закрытие украинских школ… 1863-й, на престоле Александр Второй, Освободитель, – и на тебе: Валуевский циркуляр, где черным по белому: «никакого отдельного малороссийского языка не было и быть не может». Если не было – тогда к чему весь этот сыр-бор! Ладно, он думал, имперская политика, проклятое царское прошлое – но вот же: письмо товарища Сталина от 1926 года – что называется, все как встарь!

То, что после войны на передний план выходят присоединенные области, по крайней мере, объяснимо: «западенцы» помнят прежнюю жизнь, хоть и на краю, но в Европе; но дальше-то: 1970-й – приказ о защите диссертаций исключительно на русском; 1984-й – в УССР учителям русского языка назначают зарплату на 15 % выше, чем украинского. 1989-й – постановление ЦК КПСС о «законодательном закреплении русского языка как общегосударственного». Казалось бы, страна трещит по швам, нефть на историческом минимуме, не на что закупать заокеанскую пшеницу; пустые полки, гигантские очереди, во всех крупных городах введены талоны на продукты (ленинградцы, помнящие блокаду, называют их по-своему: карточки); а эти – как одержимые, долбят в одну точку…

Собирая материалы, он старался не впасть в обывательскую односторонность; сохранять объективность, подобающую профессиональному историку, – в надежде распутать тугие русско-украинские узлы. Чем была Украина до революции? Аграрным придатком России. А теперь? Десятки промышленных гигантов – в Киевской, в Херсонской, в Донецкой областях; «Азовсталь» в Мариуполе, Краматорский завод тяжелого машиностроения… Да и в плане подбора руководящих кадров: Никита Хрущев – из Киева, Брежнев – из Днепропетровска…

Словом, всех узлов не распутаешь, да и надо ли, когда украинцы их просто-напросто разрубили.

Возможно, он оставил бы свои штудии и раньше, не дожидаясь внезапного возвращения одногруппника Сергея в родные пенаты, – но все эти годы, пока искал ответы на жгучие вопросы, основной добытчицей, обеспечивающей семью, была жена. Еще в девяностых, имея диплом, а главное, навыки экономиста, она подалась в бизнес – но особого значения вопиющей разнице в их заработках не придавала, привычно отшучивалась: наш ответ Чемберлену, сиречь проклятому патриархальному прошлому. Она, но не ее новые приятели-бизнесмены. Эти смотрели сочувственно, как на «больного человека Европы» – он нашел подходящее историческое сравнение.

К середине двухтысячных взгляды, которые они на него бросали, стали нейтральными, потом все более уважительными. Словно он, перейдя на госслужбу, что-то предвидел. Раньше и яснее, чем все они.

Хорошая зарплата плюс регулярные премии обеспечивали безбедное существование. Даже с некоторыми излишествами – вроде новой, не подержанной, машины. Разумеется, в сравнении с ее приятелями-бизнесменами он зарабатывал существенно меньше (и существенно больше университетской ставки) – но зато и не качался на качелях то и дело меняющейся конъюнктуры, не зависел от постоянных проверок – от пожарников до налоговой службы. Вел спокойную, размеренную жизнь. Занимаясь логистикой, выполнял свою работу добросовестно. Однако без прежнего воодушевления, которое чувствовал, когда, выходя из Публичной библиотеки (главного здания на площади Островского или газетного зала на Фонтанке), сворачивал на Невский, шел – сначала скорыми шагами, чтобы сбросить напряжение, а потом не спеша, прогуливаясь: хотелось продышаться, освободить легкие от пыли. Едкой, как пыль веков.

Прямая, как стрела, перспектива, вычерченная твердой рукой по имперской линейке, беря свое начало в точке Адмиралтейства, двигалась в направлении Александро-Невской лавры – с заметным изгибом на площади Восстания, в самом ее центре, где (уже на его памяти) установили высоченную стелу – в память о погибших на той, он думал, последней великой, войне. С архитектурной точки зрения сомнительную; горожане прозвали ее «стамеской». Впервые услышав этот народный топоним, он вспомнил, для чего сей инструмент предназначен.

Стамеску используют слесари, когда вскрывают замки.

История, в которую он влип по собственной глупости, случилась полгода назад. Сама по себе она не стоила выеденного яйца: бомж, по дурацкому стечению обстоятельств умерший не где-нибудь, а на чердаке их многоквартирного дома, – соседка, приятная женщина с последнего этажа (в тот день они случайно встретились на лестнице: он поднимался, она спускалась; снова не работал лифт), посетовала на странный запах, третий день как тянет с чердака. Не то гнилой, не то сладковатый, а вы разве не чувствуете? Переложив пакет с продуктами в другую руку, он повел ноздрями, втягивая лестничный воздух, – и правда что-то постороннее, скорей всего, из шестнадцатой квартиры, которую сдали гастарбайтерам, те, что ни вечер, жарят что-то свое, экзотическое, со специями. Надо было ответить: подождите, может, к вечеру проветрится. А он, не иначе черт дернул за язык: давайте подождем – и забыл.

Тем же вечером она позвонила в дверь: Там, на чердаке, мужчина. Я его спрашиваю: Мужчина, вы что тут делаете? – А он? – Молчит. И запах такой, что… не войдешь. – В полицию звонили? – Я хотела…

Мнется, глаза растерянные. Не бросать же человека, тем более женщину: набрал 02, вкратце объяснил ситуацию. Дежурный, принявший вызов, обещал прислать наряд. Прежде чем отключиться, велел никуда не уходить. Он растерялся: откуда, с чердака? Но я, – перевел взгляд на женщину, она смотрела доверчиво. Поправил себя: вернее, мы…

Приехали минут через двадцать – он услышал громкие голоса, выглянул на лестницу: на площадке, прямо перед его дверью, стояли пятеро – двое в форме, трое в гражданском. Главный, мужик лет сорока, одетый в гражданское, обратился по имени-отчеству. В разговоре с дежурным он назвал адрес и фамилию, видимо, пробили по базе. Кто обнаружил труп? Он ответил, соседка. С шестого этажа. И почувствовал смутную неловкость, будто прячется за ее спину. Не по-мужски.

Пока поднимался на чердак – представитель народа в окружении представителей власти, – мысленно рисовал картину этой чужой бездомной смерти: сгущая и смешивая краски, множа подробности, которые отзывались в нем сочувствием и одновременно брезгливостью: с каждым лестничным пролетом сладковато-гнилостный запах крепчал. Маска, закрывавшая дыхательные пути, уже не спасала. Хотелось обмотаться чем-нибудь плотным, полотенцем, лучше кухонным. Полотенце придется выбросить, махровое жалко…

Тот, кого он принял за главного, вошел первым.

Его оставили снаружи, велели обождать. За эти несколько минут картина бездомной смерти более-менее устаканилась: некто (он представлял его в маске) лежит на полу, черном, присыпанном гаревой крошкой; глаза уставились в железную кровлю; лоб и щеки в разводах грязи; синтетическая куртка, усеянная прорехами, – зимняя, не по сезону: на чердаке осенними ночами холодно; рваные ботинки с помойки, без шнурков.

Поразительно, до какой степени эта мысленная картина противоречила действительности. Единственное, что совпало: мужчина. Замявшись на пороге, он обозревал следы недюжинных усилий, которые предпринял покойный, создавая иллюзию домашнего уюта.

Первое, что бросалось в глаза, – диван.

Он вспомнил. Прошлой осенью – управляющая компания затеяла ремонт кровли, гремело так, что однажды, не выдержав, он поднялся посмотреть, – тогда этот диван стоял в углу. Рядом, вплотную к продавленному дивану, – коробки с книгами. Полистав из любопытства (романы шестидесятых годов, старые вузовские учебники), он подумал: чье-то выморочное имущество; выбирая между чердаком и помойкой, наследники рассудили, что до чердака ближе.

Сейчас диван располагался по центру, под лампочкой, висящей на голом шнуре. Выходит, несчастный горемыка, прежде чем лечь и умереть, его передвинул – усилие, быть может, ставшее непомерным.

Все, на чем останавливался взгляд, представлялось декорацией какого-то нелепого спектакля. Героя, лежавшего на диване, лицом вниз, окружал тщательно подобранный реквизит: двухлитровая бутылка с водой на полу у изголовья, насколько он мог заметить, початая; полуботинки, вполне себе приличные, во всяком случае, не рваные – друг подле друга, как на прикроватном коврике: пятка к пятке, носок к носку; в белом тазу, усеянном черными пятнами от сбитой эмали, два пластиковых пакета с продуктами – судя по надписям, из ближайшего сетевого магазина. Если бы не серый плащ, в который костюмеры обрядили героя, можно было – с некоторой долей условности, впрочем, свойственной всякому театральному представлению, – принять за мизансцену в доме холостяка, до крайности запущенном; но даже самый закоренелый холостяк не ложится спать в плаще, завернувшись в него, как в кокон, из которого – он подумал – выпорхнула бабочка-душа, покружила под потолком и вылетела в слуховое оконце, бросив на бесхозном диване тяжелое, неподъемное тело, которое столько лет таскала на себе, как панцирь. В нем шевельнулось что-то похожее – нет, не на сочувствие, скорее на солидарность с чужим бездыханным человеком, который расстался с миром, успев напоследок поужинать: на газетке рядом с бутылкой лежал надкушенный кусок хлеба и пустая упаковка от колбасной нарезки, словно из нее тоже вылетела бабочка, только своя, колбасная…

Он начал мысль, но не успел ее развить.

Вошла давешняя женщина. Здесь, на чердаке, он выступал ее невольным защитником, взяв на себя докучливые обязанности свидетеля. Хотя какой из него свидетель! – скорее уж понятой. Вошла и прямо с порога попятилась, зажимая рот обеими руками. Он зачем-то отметил, что на чердак она явилась без маски.

Ее бледное, искаженное неподдельным страхом и отвращением лицо стояло перед глазами, когда, стараясь не замечать покойного (тот лежал, уткнувшись в пыльную обивку дивана), он отвечал на дежурные вопросы. Нет, этого человека я никогда не видел; как он сюда попал? – понятия не имею, видимо, подобрал ключ; кто его сопровождал? – мне-то откуда знать (он почувствовал, что теряет терпение), я весь день на работе, и потом, с чего вы взяли, что этот человек был не один? Спросил и спохватился – наверняка следователь скажет: здесь вопросы задаю я; как в дешевом детективном сериале. Ничего подобного. Тот охотно пояснил: труп не криминальный, но для отчета нужны детали. Понимаю, но я действительно никого не видел – ни во дворе, ни на лестнице; ни в лицо, ни со спины. Он вдруг подумал, что вовсе в этом не уверен: человек, лежащий ничком, кого-то смутно ему напоминал – быть может, дело в плаще: похожий плащ был у кого-то из соседей…

Присев на край дивана, в ногах покойного, следователь записывал показания. Поставив наконец точку, вывел – на пустом месте, поперек строк – размашистое канцелярское Z и протянул ему на подпись. Он пробежал глазами начало. Язык неживой, но передано верно. Почерк разборчивый. Не дочитав – лишь бы поскорее отделаться, – спросил, где надо расписаться. Следователь ответил: внизу. Подпись, расшифровка, дата. Да, чуть не забыл, и номер паспорта.

– Но… Паспорт дома, в квартире.

– На память не помните? А в телефоне? Ладно, – следователь подытожил устало, – будем спускаться, зайдем.

Прежде чем скрыться за кулисами, он обвел рассеянным взглядом пространство сцены. На него не обращали внимания. Спектакль, невольным участником которого он оказался, шел своим чередом. Следователь, держа на коленях папку, копался в бумагах (он подумал: ни дать ни взять историк – вот я и угодил в историю!); двое в штатском, стоя поодаль, беседовали вполголоса – судя по долетевшим до него репликам, о чем-то вполне житейском, постороннем, не имеющем отношения к факту бездомной смерти; двое полицейских, склонившись над тазом, обследовали продуктовые пакеты – в коротких взглядах, которыми они обменивались, сквозила заинтересованность, выходящая за рамки казенной.

Женщины на лестнице не было. Он ощутил укол обиды: могла бы дождаться, постоять снаружи, хотя бы из благодарности – он удивился этому своему «хотя бы», за которым угадывалось что-то давнее, забытое, из ушедшей молодости, когда самая невинная женская просьба грозила обернуться ловушкой, из которой не так-то просто выбраться.

Войдя в квартиру, заперся на оба замка; машинально снял маску, бросил связку ключей на тумбочку; подойдя к зеркальному шкафу, запустил руку во внутренний карман куртки, нащупал жесткую обложку паспорта. Прежде чем положить на тумбочку, открыл и прочел запаянные в пластик цифры – дату рождения, словно освежил ее в памяти. Поймав краем глаза собственное отражение, лучше всяких документов удостоверяющее его личность, подавил печальную усмешку: мало ли, что было раньше – было, да прошло.

Мысли, ненадолго сошедшие с прямой дороги, вернулись к чердаку. Сейчас, когда больше не шибало в нос, все случившееся представилось в ином, неожиданном свете: между ним и покойником обнаруживалась связь. В ванной, тщательно намыливая руки, он подумал: самая что ни на есть неразрывная, зафиксированная в протоколе опроса, который будет храниться в архиве полиции до скончания времен. Открытие, прямо скажем, не из приятных. Он пожалел, что не задумался об этом раньше; мог бы сослаться на занятость, а еще того проще – на повышенную температуру; причина более чем уважительная: даже самый беспечный следователь не рискнул бы вступить в контакт со свидетелем, заподозрив у него ковид.

Следующий час он провел в нервном ожидании, то прислушиваясь к шумам на лестнице, то роясь в смартфоне, делая вид, будто ищет что-нибудь содержательное вроде сериала на Netflix, – отвечающее его устойчивым привычкам и вкусам; стараясь не допустить мысли, что в его нынешнем положении иностранный сериал – не лучший выбор; и что, пожалуй, будет правильней, если следователь (какой-никакой, но представитель власти), переступив его порог, услышит нечто патриотическое; скажем, крики экспертов – из тех, что подвизаются на федеральных каналах.

Проблуждав какое-то время в зарослях бредовых опасений – даже в советское время властям было наплевать, какие «вражьи голоса» слушают отдельные несознательные граждане, – он пришел к заключению, что дело не столько в выборе, сколько в самой, в высшей степени нелепой, постановке вопроса, обнажающей его беззащитность, – об этом не хотелось думать, тем более мириться.

– Ну и куда они провалились! – произнес нарочито громко, имея в виду их всех, но в первую очередь покойника, упакованного в черный пластиковый мешок, – словно примеряя на себя то абсолютное, ни с чем не сравнимое бессилие, в которое погружен человек, когда его, застегнутого на молнию, подхватывают под руки – под ноги и кладут на носилки. Рядом с этим его собственная якобы беззащитность выглядела пошлой безвкусицей, чем-то по меньшей мере оскорбляющим здравый смысл.

Ход его мыслей нарушил голос.

– Эй, есть кто дома?

Отринув нервические фантазии, он вышел в прихожую и опешил: дверь на лестницу была приоткрыта, из щели торчала голова соседа. Он смотрел, не веря своим глазам: как такое может быть?

– А я, это, вышел покурить, гляжу, открыто. – Словно в подтверждение своих слов сосед достал из отвислых треников мятую сигаретную пачку. – Ага, думаю, непорядок. И мысль такая, нехорошая: типа, где один жмурик, там и два. А ты, ага, жив, значит, – блеснув вставным железным зубом, сосед расплылся в улыбке.

Он подумал: в блаженной улыбке идиота. Хотел спросить: ты-то откуда знаешь? Но тот опередил.

– Слыхал, чё делается? Покойника нашли, ага. Милиции набежало! По квартирам ходили, снимали показания. Кто чего видел…

– Узнали что-нибудь?

– Может, и узнали, – сосед курил, глубоко затягиваясь, мастерски, обеими ноздрями, пуская ровные кольца дыма. – Разве скажут? Как говорится, тайна следствия…

Сосед что-то говорил, довольно агакая; он кивал, делая вид, будто слушает. Думая о своем: завтра же поменять замки. Хотя бы один. Утром, перед работой, зайти в контору, поймать местного слесаря. Или не менять?

До разговора на лестнице он был уверен, что закрывал. Сейчас уже нет. Краткосрочное выпадение памяти – первый звоночек, признак подступающей старости.

Еще через час, окончательно убедившись, что о нем забыли, стал готовиться ко сну. Выполняя ежевечерний ритуал, достал из ящика постельные принадлежности; долго и тщательно чистил зубы – водя туда-сюда щеткой, набирая в рот воды и отплевываясь. Прополоскал горло – откидывая назад голову, издавая громкое бульканье, похожее на орлиный клекот. Не чувствуя себя орлом. Вытираясь махровым полотенцем, вспомнил, что забыл покурить – ритуал предусматривал последнюю сигарету. Но пришлось бы выйти на лестницу, этого как раз таки не хотелось.

А хотелось прямо противоположного: забаррикадироваться и никого не видеть. Ни следователя, ни соседей. Остаться наедине с человеком, чье тело унесли на носилках. Про себя он называл его – Человек в плаще.

Вспомнили о нем через неделю. Он собирался на работу, телефонный звонок застал его буквально в дверях. Звонили по городскому. Мужской голос, представившийся следователем, попросил разрешения зайти: непорядок с документами; времени это не займет.

– А… когда?

– А когда вам будет удобно? – следователь ответил вопросом на вопрос.

– Вечером, – он имел в виду: в один из вечеров.

Ему показалось, в трубке зашуршало: бумажки, что ли, перебирает?..

Голос раздался после паузы:

– Договорились. Сегодня в восемь.

Он думал, что следователь придет один. Но тот явился с помощником.

Забыв, что сам же неделю назад выложил на тумбочку, он рылся по карманам – искал паспорт. Протягивая следователю, заметил, что дрожит рука. «Как кур воровал!»

– Сяду? – следователь покосился на пуфик.

– Может, там? – он повел подбородком в сторону кухни.

Через месяц, перед самыми новогодними праздниками, следователь позвонил снова. Извинялся, ссылаясь на «вечный наш бардак с бумажками». Начальство требует закрыть дело этим годом, хватились, а протокола-то и нет; ума не приложу, куда могли засунуть?..

Доверительная интонация – вкупе со ссылкой на неизвестного начальника – переводила затянувшуюся историю чуть ли не в дружескую плоскость.

– Да, конечно, приходите! – он откликнулся с живой готовностью; как на просьбу сослуживца.

Тогда, месяц назад, следователь явно торопился; сейчас – нет. Прежде чем перенести на бумагу его ответы, обдумывал, уточнял детали. Все это время помощник ждал в прихожей.

Когда представители власти, заручившись его подписью, ушли, он – задним умом – заподозрил хитрый план: следователь умышленно держал его в кухне; у помощника была возможность зайти к нему в комнату…

Чувствуя сердцебиение, он подошел к письменному столу, выдвинул нижний ящик, где хранил старые записи – общие тетради с русско-украинскими материалами.

Если его худшие подозрения верны – одно из двух: либо помощник действовал наугад, либо (он метнулся к окну, задернул занавески) – произвели негласный обыск. Заранее, в его отсутствие. Вскрыли замки. Он подумал: возможно, но маловероятно. Перед кем им скрываться? Захотели бы – взяли ордер и пришли.

За эти годы тетради покрылись тончайшим слоем пыли. Он провел пальцем: нетронутой – минутное облегчение, нарушенное давним, всплывшим в памяти разговором.

«Интересно. Чрезвычайно интересно. Но…» – Профессор, страдавший дальнозоркостью, сдвинул на лоб очки.

«Полагаете, уже неактуально?»

«Можно сказать и так…»

Если «можно и так», значит, можно и не так…

Покойный профессор – единственный, кому он показывал рабочие тетради. Несмотря на это, он пожалел, что все не уничтожил, не снес на помойку. Сейчас – уже опасно. Разве только сжечь…

После недолгих размышлений он решил, что делать этого не следует. Обнаружив посторонний запах, соседи вызовут пожарных. Те поймут, откуда несет горелым; позвонят в полицию…

Все праздничные дни он провел взаперти. Не находя себе места, кружил по квартире. Круги, которые он нарезал, делались все ýже: точно преступника на место преступления его тянуло к письменному столу; словно стягивало прошлую и настоящую жизнь в одну точку. Как ни убеждал себя – как ни твердил, что тревога ложна, – никакие уговоры не спасали. Он чувствовал: что-то утрачено, притом безвозвратно.

Вчера, выходя из дома, прикинул: их не было почти что два месяца. Точнее говоря, полтора. Срок вполне достаточный, чтобы больше не прислушиваться, не приникать ухом к входной двери; не вздрагивать, покрываясь холодным липким потом от каждого звонка. Не чувствовать прилив счастья от того, что лестничная площадка отвечает бодрым голосом соседа, которому срочно, вынь да положь, понадобился шуруповерт или гаечный ключ «на шестнадцать»; не слышать ликующие, счастливые интонации в своем (обычно ровном, полном собственного достоинства) голосе – когда все, образующее твою единственную (и, черт побрал, цельную!) личность, распалось на отдельные составляющие: руки роются в ящике с инструментом; язык что-то балаболит; в то время как сердце, готовясь выскочить наружу, подкатывает к горлу; а там, в глубине сознания, – огоньком свечи, раздуваемой ветром страха, – пляшет жалкая ликующая мыслишка: не они.

Нечто похожее он испытывал много лет назад, когда, закончив курсы вождения, впервые выехал на дорогу – один, без инструктора: ноги – отдельно; руки – отдельно; голова не связана с телом, растерянным, дрожащим мелкой дрожью – как овечий хвост; в панике приходилось останавливаться, включать аварийку: пусть, кому надо, объезжают; будто не управляешь новенькой, только-только из салона, «семеркой», а тащишь на себе огромный панцирь. Как герой Кафки: вся разница, что у того панцирь хитиновый, а твой – железный, цвета баклажана…

Дождаться, когда свеча отпляшет и погаснет, а потом снова прислушиваться: что там за стеной, в соседней квартире. Воспользуются ли шуроповертом; или это – всего лишь повод, предлог, притом неуклюжий: проверить, где он, дома или на службе. Чужими руками, подослав к нему соседа. С которым он не настолько близок, чтобы рассчитывать на сочувствие, надеяться, что сосед ему подмигнет – подаст знак: дескать, будь начеку, не расслабляйся; тобой интересуются. И не надо объяснять – кто. Он и его сосед выросли в одной стране.

Они пришли 23 февраля. Без предварительного звонка.

Часов в девять, он уже успел поужинать, собирался включить новый сериал на ютубе, про каких-то «попаданцев» – сам он не фанат реконструкций: у актеров, занятых в российских многосерийках, пустые, бессмысленные глаза; молодые актрисы – макияж как из модного салона, кто их только гримирует? Казалось бы, тридцатые годы – не так уж и давно. По историческим меркам – мгновение; остались фотографии – подлинные, идентичные; на лицах людей отпечаток страшного времени: дайте себе труд всмотреться, и все становится понятным. Или не все?..

Сериал обсуждали на работе; кто-то из сослуживцев сказал: роскошный, затягивает буквально с первых кадров. Он поймал себя на том, что, глядя в экран, думает об этой нелепой истории, отравившей его существование, разделившей жизнь на «до» и «после». Описав круг, мысль вернулась позже, по окончании рабочего дня, когда выводил со стоянки машину (Audio A3; девиз: Не A3цай, что хочешь! – он не отрицал), и ему вдруг представилось, будто он не в собственном автомобиле; не сидит, вальяжно расположившись в кресле, а стоит в нелепой позе, враскоряку: одна нога здесь, в двадцать первом веке, другая – там…

Звонок застал его в кухне. Он стоял у раковины, мыл посуду – в первое мгновение, услышав, как что-то звякнуло, даже не понял. Подумал: вилка о тарелку. Позвонили снова, на этот раз настойчиво. Он направился к двери в полной уверенности: сосед. В изначальном смысле слова – не подосланный казачок, а самый обыкновенный: мужик из квартиры напротив, с которым они лет двадцать здороваются при встрече перебрасываются незначащими репликами: о погоде, о марках сигарет; это он сейчас говорит – незначащими: случалось, и о властях.

Сам-то он все больше помалкивал: неохота погружаться в унылую конспирологию, которую сосед, доморощенный политолог, взял на вооружение: мол, президент малость уже достал, пора бы и на пенсию, а с другой стороны, коней на переправе не меняют, на внешних контурах неспокойно, черти эти, из НАТО, замышляют, точат зубы на Россию, на наши природные богатства. Затягиваясь горьким дымом, он кивал отрешенно, изумляясь эффективности воздействия: вчера в телевизоре, сегодня – в головах. Сосед морщил лоб, словно его мозг (давая выход раздражению, он подумал: прогнавший сквозь себя декалитры дешевого портвейна, смолоду усохший от пьянки) рождал собственные, оригинальные мысли. Как Зевс – Афину Палладу. Новорожденные мысли слово в слово совпадали с телевизионными. Чего ни коснись: продовольственной ли безопасности – еще в прошлом году это называлось просто «едой», продуктами, купленными в магазине; или информационной – куда ж без нее?

Единственное, что сбивало с толку: размашистость, с какой его сосед нес по кочкам действующую власть. С матерком, не выбирая выражений: «паразиты, не наворуются», «вор на воре сидит и вором погоняет», «цедят последние соки из простого народа» (в устах соседа это словосочетание, еще в советские годы набившее оскомину, звучало издевательством над здравым смыслом) – а потом заново, как заезженная пластинка: НАТО, внешние контуры, кони на переправе…

Хотя в общих чертах, он думал, понятно, каким образом эта хрень работает. Тому, кто охотно и со вкусом пережевывает телевизионную жвачку, дозволено все: хочешь хвалить – хвали; хочешь ругать – ругай. Для глядящих с Олимпа то и другое – жертвенный дым, щекочущий ноздри, для того и предназначен. Крепкая, веками проверенная смычка с народом – источником безраздельной власти. Это только кажется, будто жирный запах сгорающего на открытом огне тука не зависит от того, кто пригнал быка. Их ноздри, знающие толк в дыме, определяют безошибочно: этот, болтающий языком, как корова боталом, – не чужак, невесть что замышляющий. Ибо страшна не болтовня, обильно уснащенная матерной бранью, а умение строить логические цепочки, связывать концы с концами – божественное ремесло, коим владеют интеллектуалы, люди его круга, который постепенно, но неуклонно сужается. Раньше ему казалось, с каждым годом. Теперь – с каждым днем. Он чувствовал себя последним. Чтобы спастись и сохраниться, следует соблюдать осторожность – не ради себя, ради общего будущего…

Он подошел к входной двери. Не спрашивая: кто? – ожидая увидеть соседа: тот, с присущим ему народным юмором, неизменно отвечал: дед Пихто, – повернул собачку замка; мельком подумав: театр абсурда; свой, домашний.

На авансцене возникли двое. Один чернявый, в темно-синей толстовке, будто не при исполнении, а, типа, погулять вышел; другой – белесый, коротко стриженный, в куртке-косухе. Ни дать ни взять, герои американского вестерна – блондин и брюнет. По очереди представились: лейтенант полиции такой-то, майор полиции такой-то. (Те, кто являлись раньше, представлялись как-то иначе – по-будничному, что ли.) Предъявили полицейские корочки – издалека, с расстояния вытянутой руки. У него мелькнула мысль: сказать, чтобы поднесли поближе; или: погодите, схожу за очками – какая-никакая, а все же гарантия. Хотя какие гарантии! Понятно с одного взгляда: полицией тут не пахнет. Запах больно густой, не полицейский (потом, когда сняли показания и ушли, он довел мысль до логического конца: вестерн, поставленный по-нашему; из загашников памяти всплыла обороненная кем-то фраза: по мощам и елей). Хотя отнюдь не мощи. Оба упитанные, спортивного вида и сложения.

Чистая формальность; всего пара вопросов, зададут-де и уйдут. Извинились, что беспокоят в праздник.

Он не сразу вспомнил – День защитника Отечества. Держа себя в руках – стараясь не выдать подступающего к самому горлу страха, сделал шаг назад, предложив войти.

Гостеприимство – но, если покопаться в себе, копнуть поглубже, нарочитое, в котором многое сошлось. От попытки внушить простую мысль, что он – законопослушный гражданин, выступающий на стороне правосудия; до желания угодить – разумеется, не подлого, когда ради собственного спасения готов засвидетельствовать что угодно.

Входить они решительно отказались: дескать, не положено. Он подумал: в театре абсурда свои правила.

Приступая к делу, чернявый раскрыл пластиковую папку.

– Посмотрите внимательно. Это ваша подпись?

На оборотной стороне протокола – под размашистым Z – значилось: «С моих слов записано верно». Он кивнул.

– А эта? – Чернявый достал из папки еще один заполненный бланк.

– Эта?.. Тоже моя.

В разговор вступил белесый.

– Одинаковые даты. Вы не находите это странным?

Он стал объяснять – с самого начала, во всех подробностях. Его не перебивали. Слушали молча, время от времени обмениваясь быстрыми, короткими взглядами.

Он прервал себя сам.

– А, по-вашему, чтó я должен был сделать?

Белесый пожал плечами.

– Потребовать, чтобы нашли первый протокол.

– Потребовать? – он переспросил растерянно и недоверчиво.

– Это ваше право. В данном случае закон на вашей стороне.

– По крайней мере, не подписывать задним числом. – Чернявый добавил от себя и вложил оба документа в папку.

«Ну вот, ну вот, пришли, и – ничего страшного».

Потирая влажные ладони, он походил по квартире. Лег, укрылся одеялом. Но, как ни старался, не мог заснуть; лежал с открытыми глазами, гнал дурные мысли, похожие на страшные сны.

Ближе к полуночи снаружи загрохотало. Он сел – рывком; спустил с кровати ноги. По потолку, волна за волной, бежали красноватые отсветы. Пять рожков родительской люстры вспыхивали красным, словно сами собой.

Убедившись, что источник дикого грохота не за дверью, а за окнами, сообразил: «Это ничего, это – салют». Бормоча: «Ну вот, ну вот», – подбил горячую подушку; подобрал под себя руки и уткнулся лицом.

Наконец стихло. Он заснул – и сразу проснулся. Электронные часы, у изголовья, на тумбочке, показывали половину пятого. Раскалывалась голова – вероятно, с недосыпу; он потер лоб и потянулся к телефону. На него посыпались ошеломляющие новости.

Отлипнуть от телефона его вынудил будильник. Он направился в ванную; не отдавая себе отчета в том, что сейчас делает, залез под душ. Теплая вода выбивалась неровными, нервными толчками. Кое-как ополоснувшись, накинул на плечи полотенце, вернулся в комнату.

Телеграм-каналы, не оставляя места для сомнений, описывали случившееся одними и теми же словами – вернее, словом, от которого кидало в жар.

Он попытался найти разумное объяснение: «Должно быть, поднялась температура», – но разум не в состоянии был справиться с тем чувством отверженности и небытия, которое он подавлял на протяжении этих последних месяцев, – не сдерживаемое ничем, оно вырвалось наружу, захлестнув его мощной волной.

Один; посреди пустой, пыльной, как чердак, сцены. Софиты, висящие под потолком, бьют в глаза. Полный зал зрителей: бывшие одноклассники, сокурсники, сослуживцы, соседи, случайные прохожие. Ждут с плотоядным любопытством, когда его – по ходу пьесы – объявят злодеем и предателем; в лучшем случае заблудшей овцой. С той же умопомрачительной легкостью, с какой эти двое, чернявый и белесый, лишили его главного: того, что, не сумев подобрать более точных, подходящих слов, он назвал «правом на себя».

Через полчаса догадался позвонить начальнику. Сказаться больным.

До пандемии требовалось документальное подтверждение, справка из поликлиники. Теперь оформляли как работу на удаленке – не более трех дней.

Он подумал: три дня мне хватит.

Сейчас, когда первый, решительный шаг был сделан, он и сам бы не сказал, что послужило последним, окончательным сигналом к бегству, – и какую роль в его скоропалительном решении сыграл человек без определенного места жительства, чья неприкаянная душа, бросив на чужом чердаке закутанное в плащ тело, выпорхнула в слуховое оконце. Оставив следователей ни с чем.

На сегодня билетов не было. Ближайший – с двумя пересадками: в Минводах и Ереване – на послезавтра.

Выводя билет на принтер, он вспомнил: справка ПЦР. Без отрицательного теста в самолет не пустят. Не в Петербурге, так в Ереване. Пощупал горячий лоб и решил не рисковать, а тупо купить…

Где-то в стороне, на обочине моих мыслей, возникают английские слова.

– Мa'am, do you speak English? – Облаченные в модуляции женского голоса, они идут параллельным курсом.

Я стараюсь не прислушиваться – стóит отвлечься, и Человек в плаще навсегда исчезнет в глубинах моей памяти, как в лимбе, где собираются неприкаянные души – души невоплощенных персонажей. Они – мои нерожденные дети. Я чувствую себя женщиной, которой делают аборт.

– Мa'am?

Человек в плаще растворяется в воздухе. Последнее, что я вижу: тень его руки, срывающей маску. Там, куда он вынужден ретироваться, санитарные маски не в ходу.

Я досадливо оборачиваюсь.

Передо мной чернокожая красотка. Та, что увела пожилую пару, была похожа на северную мадонну, какой ее изображали средневековые резчики по дереву: приглушенные краски, мелкие морщинки, аскетические черты лица. Эта – ее полная противоположность: гладкая, без единой морщинки, кожа; вьющиеся волосы, яркие белки глаз.

– Can you hear me, ma'am?

Я киваю неуверенно: слышу, но не понимаю. Слова, обращенные ко мне, вспыхивают, как стекляшки в мозаике калейдоскопа. Мой английский – разбитое зеркало. Меня охватывает паника: что же я буду делать – одна, без языка?

Общение с глуховатым пассажиром требует особых навыков – персоналу следует говорить громко и раздельно (не переходя, разумеется, границ деликатности); если пассажир недослышал, он (или она) прочтет по губам. Сейчас, когда ее губы скрыты под маской, эти навыки не сработают. Служащая авиакомпании растеряна: быть может, стоит пригласить переводчика, владеющего языком жестов?..

Краем глаза я вижу: Человек в плаще, тень моего мужа, возвращается. Он – по-прежнему без маски – стоит в отдалении; наблюдая за происходящим, маячит за стеклом. Глаза полузакрыты. Повторяя вслед за служащей, он шевелит бледными губами. Мы – по разные стороны реальности, тем удивительнее, что я его слышу: прежде, чем вывести меня из транзитной зоны, служащая авиакомпании хочет убедиться, что я – это я; для этого ей надо увидеть мой посадочный талон и паспорт.

Сверяясь со списком, она пытается произнести мою фамилию: для человека, не говорящего по-русски, две шипящие согласные – непроизносимое сочетание. Вместо того чтобы прийти ей на помощь, я отвожу глаза. Ее сегодняшняя запинка может означать что угодно, вплоть до нежелания обслуживать «эту ужасную русскую – в голове не укладывается, что они творят!».

Приступ паники проходит. Во мне просыпается бес противоречия: если чернокожая Мойра держит в своей руке нити моей вины, пусть она объяснит, за каким чертом я сорвалась с насиженного места – вместо того, чтобы, выпроводив свою героиню, предоставить ей расплачиваться за все; пусть бы не я, а она…

Тень моего бывшего мужа прикладывает ладонь к уху. Я слышу характерное пощелкивание. Сквозь помехи на телефонной линии пробивается его знакомый ломкий голос: «Надо перетерпеть… Все образуется». – «Когда?» – «Когда-нибудь… Рано или поздно». Между нами звуконепроницаемое стекло, но оно не мешает. Это – как тюремное свидание: я «здесь», он – «там». Наш разговор будет записан; люди с пустыми лицами об этом позаботятся. Сейчас, когда случилось самое худшее, это уже не важно.

«Помнишь, ты говорила, что у всякого романа есть своя логика. Меня арестуют?»

Служащая авиакомпании возвращает мне документы. Свидание окончено. Жестом она велит следовать за ней.

Персонаж ненаписанного романа провожает меня глазами – тень усталого человека, замкнувшегося в себе. Кто объяснит ему, что я не автор; я – такой же персонаж. Мы все в руках графомана, ломающего чужие жизни.

Мысль, от которой можно прийти в отчаяние.

Повесть о моих родителях, или Как прожить в России, не приходя в отчаяние

Мои родители выросли в детдоме. В документах, которые они получили по окончании восьмого класса, на пороге самостоятельной жизни, значилось, что в детский дом на улице Правды их определили сандружинницы из «комсомольского бытового отряда». Маму – 12 января 1942 года; отца на день позже. В графе «родители или иные родственники» у обоих стоял прочерк. Сопоставляя указанные даты с датами их рождения, можно сделать вывод, что в сиротское учреждение они попали шестилетними. Усомниться в этом у меня не было причин.

Сомнения возникли после маминой смерти. Разбирая семейный архив, я – среди прочих документов – обнаружила конверт, изготовленный кустарным способом из серой оберточной бумаги. Внутри лежала фотография: восемь мальчиков и девочек; девочки – в первом ряду, сидят на стульчиках; мальчики стоят. С оборотной стороны синим химическим карандашом были написаны имена: Оля, Галя, Нина, Зоя; Петя, Сережа, Миша, Толя.

Вглядываясь в скорбные детские лица, я читала следы блокадного кошмара: голода и холода, уносивших одного за другим их родных и близких – со смертью последнего взрослого их собственная смерть становилась делом времени; бомбежек, артобстрелов, черных выстуженных лестниц, обледенелых ступеней: в декабре, пока матери были в силах, по этим скользким ступеням их водили в бомбоубежище; в январе, когда последние силы иссякли, уже нет.

Летом 1942 года детдом эвакуировали. Двое, мальчик и девочка, определенно выжили – в противном случае меня бы попросту не было; но скольких из них смерть, пустившаяся за ними вдогонку, настигла уже на Большой земле? Чем дольше я вглядывалась, тем отчетливей видела, как они попарно, взявшись за руки, ступают на тот берег Ладоги, как на землю обетованную, где тридцатилетние женщины не выглядят древними старицами, а шестилетние дети – маленькими старичками…

И тут меня пронзила мысль – такая простая и очевидная; кáк мне не пришло это в голову раньше: если в личных делах отца и матери начисто отсутствуют сведения о «родителях и иных родственниках», откуда сотрудники детдома узнали даты их рождения? Ухватившись за эту мысль, как за ниточку, я вытянула кое-что еще. Вообразите себе книгу, из которой вырваны первые страницы: картины довоенной жизни; лица матерей и отцов, бабушек и дедушек, сестер и братьев; дворовые игры, любимые куклы или мишки; костюмчики и платья, в которые вас наряжают по праздникам, – словом, всё то, что должно было остаться в памяти, прорастая сквозь позднейшие блокадные наслоения. Должно, но не осталось – мне, помнящей себя с четырехлетнего возраста, это всегда казалось странным, но только сейчас, уподобив жизнь своих родителей этой распатроненной книге, я с предельной ясностью осознала, что отправной точкой их воспоминаний была еда: гороховый суп с вермишелью и мясом, куриный бульон с лапшой, оладьи с сахарным песком… Их послушать, в детдоме они только и делали, что пировали. От рассказа к рассказу список вкусных и питательных блюд, которыми их потчевали, только пополнялся, превращая сиротское учреждение в филиал земного рая.

Муж, с которым я поделилась своим открытием, не нашел в этом ничего удивительного.

– Разумеется, я не физиолог, но, во-первых, голод. Перенесенный в раннем, считай, младенческом, детстве, он разрушает клетки мозга, отвечающие за функции памяти. Во-вторых, элементарное вытеснение. Можно представить, какими сильными и яркими оказались позднейшие впечатления, смывшие все то, что ты называешь следами блокадного кошмара. Да, измученные дети, – он держал фотографию на отлете, как человек, страдающей дальнозоркостью. – Но надо, знаешь ли, иметь буйное воображение, чтобы назвать это запечатленным кошмаром…

В тот год мы балансировали на грани развода. Окончательному решению мешали внешние обстоятельства: дочь заканчивала школу – выпускные экзамены, поступление в институт; это связывало руки. Мы ждали последней капли – соломинки, которая переломит спину этому вконец обессиленному верблюду, бредущему по выжженной пустыне, где – куда ни глянь – одни миражи.

Лишь по прошествии лет, когда косточки нашего верблюда давным-давно истлели, я поняла: разговор о голоде, нарушающем функции памяти, стал той, последней соломинкой. А тогда, вложив фотографию в конверт и заперев ее в ящик, я занялась домашними делами, но что бы я ни делала, за что бы ни бралась, меня не оставляла мысль о неизбывном родительском счастье. Как на суровую нитку, на нее сами собой назывались все новые эпизоды-бусины.

Однажды мы с родителями – мне было лет десять – шли по набережной канала Грибоедова (помню запах гниловатой воды и по-осеннему низкое, подернутое туманной дымкой небо); на подходе к Львиному мостику по ту сторону канала я увидела серое неказистое здание цвета силикатного кирпича, которое навряд ли бы заметила, если бы не дети, одетые в одинаковые синие пальто и вязаные шапочки: девочки в светло-коричневые, мальчики в черные. Взявшись за руки, попарно, они выходили из дверей.

Сам вид этих одинаково одетых детей приковывал мое внимание, рождая никогда прежде не испытанное чувство: смесь любопытства и необъяснимого страха. Настигнутая врасплох этим странным чувством, я остановилась и замерла. Не в силах отвести глаз, смотрела на противоположный берег, как на краешек заповедного пространства, о существовании которого до той минуты не догадывалась; да и теперь знала только одно: та сторона есть. Ничем иным мне не объяснить свое страстное, неудержимое желание: кинуться за ними вдогонку; казалось, у меня за спиной выросли крылья – стоит ими взмахнуть, и у меня получится.

Дети свернули в переулок. Последней, замыкая их молчаливую цепочку, шла пожилая женщина в темно-красном, накинутом на плечи платке. Родители держали меня за руки. Снедаемая жгучей обидой, я хотела крикнуть: зачем, зачем вы меня удержали! – и вдруг заметила, кáк они на нее смотрят…

Не знаю, что меня напугало больше: блаженный восторг, написанный на их лицах, или то, как они засуетились, заметая следы. Но было уже поздно. Мне открылась родительская тайна: не меня они удерживали от опрометчивого шага, а себя. Не будь меня, только бы их здесь и видели!

Кем бы ни была эта женщина, нянечкой или воспитательницей, ведущей в светлое будущее своих одинаковых и одинаково мешковато одетых подопечных, для меня встреча с нею стала первым шагом – звеном в цепи событий, осмысление которых привело к неожиданным выводам. Разумеется, не сразу, а по прошествии лет.

Со временем я узнала, что в неприметном здании по адресу канал Грибоедова, 98 располагается Дом ребенка, специализированное психоневрологическое учреждение, где находят приют так называемые отказные дети, которым государство, взяв их под свою опеку, заменило родных отца и мать. Но это знание никак не отразилось на моей памяти. Вспоминая тот случай на набережной, я по-прежнему испытывала смущение – сродни тому, что испытывает ребенок, стоя на пороге родительской спальни, где происходит нечто странное, не предназначенное для его детских глаз. Тогда-то во мне и завязалась клеточка отчуждения, с которым с этих пор я смотрела на родителей – на их отчаянные попытки вернуться в прошлое; к слову сказать, не вполне добросовестные: невзрачный дом на набережной канала Грибоедова при всем желании не перепутаешь с нарядным зданием на улице Правды, в котором находился блокадный детский дом.

В какой детдом их определили по возвращении из эвакуации – этим вопросом я не задавалась, прочно привязав их юные, неокрепшие жизни к кирпичному дому на набережной, откуда – наряду с неубиваемым чувством патриотизма – мой отец вынес странные фразочки. Их он употреблял к месту и не к месту: «У нищих слуги отняты еще в семнадцатом году» или «Та-ак, сказал бедняк, выпить хочется, да денег нет», – согласитесь, странно слышать такое от человека, ничего крепче кваса и в рот не бравшего.

Что касается всего остального, чем бы мои родители ни занимались, к чему бы ни прикладывали усилия, любой их жизненный план оборачивался отчаянной попыткой, своего рода специальным инструментом, посредством которого они воссоздавали филиал утраченного рая – в одной, отдельно взятой семье.

Особняком в этом перечне стоял английский язык. Господь свидетель, английским они владели в совершенстве. Мне, по крайней мере, не встретилось ни одного русского, кто обладал бы сравнимым лексическим запасом: неисчерпаемым кладезем устоявшихся метафор, устойчивых и неустойчивых выражений – уж не говоря о словах. По части слов они могли дать фору иному носителю языка.

– Если это называется нарушением функций памяти, – я обращаюсь к бывшему мужу, – тогда что такое «память»?

Мой воображаемый собеседник пристыженно молчит. Похоже, я загнала его в угол. Закрепляя успех, – в качестве примера, чтобы не быть голословной, – могу привести сам за себя говорящий случай.

Было это в середине двухтысячных, когда консульство США в рамках культурного обмена регулярно, раз в несколько месяцев, устраивало встречи американских деятелей культуры с их петербургскими коллегами – писателями, поэтами, художниками. Уж не знаю, какими путями, с чей легкой руки я, мало кому известная писательница, попала в их постоянный список. Так или иначе, мне это льстило: каждый звонок из консульства (в те времена еще не вошла в обыкновение такая привычная ныне вещь, как круговая рассылка) укреплял меня в мысли, что все еще только начинается. Неудивительно, что я охотно откликалась, – но в тот раз оказалась занята; хотела поблагодарить и отказаться, уже сложила вежливую фразу – будь я у себя дома, тем бы и закончилось. Но я была не у себя.

Утром позвонила мать: у отца поднялось давление, надо срочно купить и привезти лекарство, нет, не днем, не к вечеру. Сейчас. Пока я – пустив все дела по боку – стояла в пробках, у меня в ушах звучал ее испуганный голос, словно мы все еще на связи. Как назло, в ближайшей к их дому аптеке отцовского лекарства не было, вернее, было, но не в той дозировке; в другой – в поисках свободного парковочного места мне пришлось объехать пару кварталов – мне предложили отечественный аналог, продавщица уверяла, что нет никакой разницы, действующее вещество то же. Точно буриданов осел между двух лужаек, я оказалась перед выбором: название или дозировка; у меня возникла спасительная мысль: позвонить и спросить. Я могла это сделать, я бы это сделала, если бы заранее не знала ответ.

Стоя перед аптечным прилавком, я чувствовала, как во мне закипает глухое раздражение: ладно бы на себя, которая не в состоянии сделать рациональный выбор (хотя мне он представлялся очевидным); но я злилась на родителей, предпочитающих любое отечественное любому импортному – хоть кол на голове им теши!

Кончилось тем, что я купила оба. Припарковавшись как придется, взбежала на восьмой этаж (по закону подлости лифт у них в парадной не работал) – и обнаружила их сидящими бок о бок, как попугайчики-неразлучники. Так же точно, рука в руке, они сидели на своем старом, продавленном диване – и в моей дрогнувшей от жалости памяти – когда (в конце восьмидесятых, начитавших тогдашних публикаций) я терзала их неприглядной правдой о блокадном времени.

Господи, чего я только не плела! Приводила свидетельства выживших блокадников: о вороватых воспитателях, напропалую объедавших безответных сирот, – вы думаете, никто не знал? Всé прекрасно знали – те же самые соседи по коммуналке, которым кое-что перепадало, платой за молчание, от их бессовестных щедрот; о том, что накануне эвакуации все дети проходили строгий отбор, селекцию: самых слабых, не способных пройти от стенки до стенки самостоятельно, воспитатели оставляли в осажденном городе под предлогом «все равно не доедут».

Помню, как родители растерянно переглянулись, когда я бросила им в лицо это безжалостное слово селекция, в их памяти нерасторжимо сросшееся с образом навеки побежденных врагов, – фактически я выдержала театральную паузу, на смерть. На что я надеялась? Что они сдадутся или, по меньшей мере, потребуют доказательств. Я была готова их предъявить: статьи в самых что ни на есть продвинутых газетах, колонки в неподцензурных журналах – все, что загодя, аккуратнейшим образом сложила в особую папочку: не верите мне – нате, прочтите, черным по белому: здесь, и здесь, и здесь.

Это потом я поняла, что в нашей семье я – единственная взрослая. Мои родители так и остались блокадными детьми.

Не забуду их безмятежных, отстраненных улыбок, с которыми они – плавая, словно брат и сестра, во чреве своей великой, непогрешимой Матери-Родины – слушали меня, вернее, смотрели как на блаженную дурочку, бормочущую невесть что; все бессильные уколы, коими я тщилась проткнуть их общий околоплодный пузырь, только укрепляли стенки сосуда, за которыми они спасались от безжалостной жизни, где непременно найдется кто-то злой и глупый – неумелый акушер, вооруженный инструментами никому не нужной правды; наложит ее железные щипцы на маленькие мягкие головы: патологические роды, в которых погибнет их, счастливая в своем неведении, Мать.

Наученная тем горьким опытом, я не проронила ни слова: достала из сумки обе коробочки и молча протянула отцу. Повертев в руках, он передал аптечные коробочки матери.

– Ты слишком долго ехала. Пришлось сделать отцу укол, – она указала глазами на тумбочку, где лежал пустой шприц объемом 3 мл. – Ему уже лучше.

В голосе матери не было укоризны. Это не я, а моя воспитательница-настороженность вывернула ее слова наизнанку – подкладкой наружу: как детдомовское пальто, подбитое изнутри, с исподу, по-советски немаркой саржей, – шепнув мне в самое ухо: а знаешь, что она имеет в виду? Вместо того чтобы как оглашенная носиться по аптекам, выбирая между производителем и дозировкой, тебе следовало положиться на волю случая: что было, то и брать; быть может, тогда ты застала бы момент перехода: из чуждого твоему отцу настоящего – в счастливое прошлое, узкую дорожку в которое пролагает мгновенная, дай бог всякому, безвременная смерть.

Взмахнув воображаемой шваброй, я замела инсинуации под ковер, предложив первое, что пришло мне на ум:

– Чаю попьем? Хотите, спущусь, куплю торт? Кремовый, из «Метрополя», какой вы любите. Или мороженого? – предложила и спохватилась: что будет, то и возьму. А поскольку будет то и другое… Запуская руку в не вовремя ожившую сумку, я закончила мысль: возьму всё.

Звонили из консульства. Референт, которому было поручено оповестить приглашенных, казалось, читает по бумажке: известный американский поэт, букет литературных премий, список регалий, – я слушала, искоса поглядывая на родителей, терпеливо и доверчиво ожидающих дивных райских лакомств. Голос, журчащий в трубке, еще не озвучил даты, а я уже знала, что поблагодарю и откажусь. Ведь как ни объясняй: мол, я никуда не ухожу, референты звонят заранее, за неделю, а то и за две – они, обманутые в своих ожиданиях, успеют переглянуться – переброситься взглядами, как свернутыми в дудочку записками, в которых детскими печатными буквами будет выведено черным по белому: мне не до них.

– Могу ли я, разумеется, от вашего имени пригласить двоих специалистов?.. По английскому языку и литературе… Нет, не преподаватели… Да-да, запишите, муж и жена, – я назвала свою девичью фамилию; поблагодарила и, словно опасаясь, что любезный референт вдруг возьмет, да и передумает, нажала на красную кнопку, завершив разговор. Но, похоже, переусердствовала: моя верная птичка-невеличка пискнула, испуская последний вздох.

Забегая вперед: мобильник так и не ожил. В тот же день мне пришлось завернуть в салон и купить новый, более дорогой и совершенный, прослуживший долгие годы и, я уверена, служивший бы и дальше, если бы я не купила смартфон, который оставила в церкви, уезжая с кладбища, где только что, буквально час назад, похоронила мать.

Не знаю, как называется невысокая круглая подставка перед иконами, куда верующие ставят зажженные свечи, – но моя неумелая свеча раз за разом падала, как ни пыталась я ее приладить. Исчерпав наконец остатки терпения, я вернулась к прилавку, за которым сидела еще не старая послушница, одетая во все черное – вплоть до головного платка. Выслушав мою просьбу о помощи – уточнив: за здравие или за упокой? – она обронила: «Мается душа грешная, видно, трудная предстоит ей дорога»; и обведя меня неожиданно цепким взглядом, поджав сухие губы, предложила – как вариант – купить другую. Дороже, а следовательно, мощнее. Употреби она любое другое слово, скорей всего, так бы я и поступила – но она сама его выбрала, спровоцировав меня на действие, занявшее считаные минуты: столько, сколько потребовалось, чтобы дойти до круглой, заставленной горящими свечками подставки, достать смартфон, выбрать опцию «инструменты» и зажечь фонарик. У меня не было ни времени, ни желания проверить, много ли в смартфоне осталось заряда – уж никак не меньше, чем у старорежимной свечи.

В дверях, выходя из церкви, я обернулась, чтобы удостовериться, хватит ли родителям в дороге моего маленького карманного луча.

Пока я, усталая, но довольная, шла обратно к машине, память, используя очевидную телефонную рифму, вернула меня к давней истории, которая случилась в американском консульстве. Следуя ее подсказке, я, словно воочию, увидела их обоих: у пешеходного перехода по ту сторону Кирочной улицы (бывшей Салтыкова-Щедрина).

Принарядившиеся – отец в своей единственной черной «тройке»; мать в коричневом костюме «джерси», в который облачалась по самым торжественным случаям; оба помолодевшие от волнения. Позже, когда все закончилось, они признались мне, что, приняв приглашение, чувствовали себя кем-то вроде официальных лиц или дипломатов, кому доверено защитить честь своей великой страны. Могу засвидетельствовать: с этим трудным заданием они отлично, притом с завидной легкостью, справились, употребив обширные знания, которые копили долгие годы, словно бы в предвидении (или в предвкушении) подходящего случая.

Впрочем, это говорит дочь. Оценка стороннего наблюдателя, скорей всего, была бы скромнее. В сущности, если разложить этот мимолетный эпизод по косточкам, ничего не случилось – по крайней мере, ничего особенного, что позволяло бы расцветить его теми яркими красками, какими расцвечивает его моя память. Так бывало и, я уверена, будет еще не раз, когда в зале, полном записных знатоков, профессионалов своего дела, не найдется никого, кто – мгновенно, с лету, не прибегая к помощи гугла – переведет на родной русский язык редкое английское слово. В нашем случае – особый вид куропатки, что водится в южных графствах и в небольших количествах в отдельных отдаленных районах Уэльса и Шотландии, где – в отличие от большинства присутствующих, включая, надо думать, самого выступающего, – мои родители, сидевшие во втором ряду слева, не бывали отродясь.

Хотя, Бог свидетель, я сделала все от меня зависящее, пытаясь отправить их в путешествие по стране, где язык Шекспира, Байрона и Шелли – не инструмент огораживания от окружающей действительности: английское enclosure – насильственная ликвидация общинных земель на раннем этапе развития капитализма, приводившая к стремительному обогащению считаного меньшинства и обнищанию бессчетного большинства (мои справедливые, взращенные на идеалах социализма родители ни при каком ветре не смогли бы этого одобрить), и даже не язык международного общения, объединяющего народы (к воображаемым родительским идеалам эта роль заметно ближе); а сама – порой приглядная, а порой не очень – действительность, куда я предлагала им на короткое время погрузиться; что называется, попробовать на зуб и на вкус.

А они смущенно отнекивались: дескать, стоит ли тратиться на дорогие – дорогущие! – путевки, если все самое важное и интересное можно узнать, не выходя из дома, – имея в виду обширную коллекцию книг, занимавшую чуть не все, от пола до потолка, книжные полки в их маленькой комнате, куда меня не допускали, как в святая святых.

Основа этой с каждым годом разраставшейся коллекции была заложена одной из их возлюбленных воспитательниц, обучавшей своих подопечных сирот азам иностранного английского (немецкий, по понятным причинам, не приветствовался; учителя французского, надо полагать, не было). Под основой я разумею две чудом уцелевшие, изрядно потрепанные книжицы, изданные не где-нибудь, а в Лондоне аккурат накануне русской революции и тогда же доставленные в Россию – с тем, чтобы следующие тридцать лет провести на ее одинокой книжной полке; в ожидании, когда она, законная владелица, передаст их из рук в руки мальчику и девочке, стоящим наособицу среди всех ее – как прошлых, так и будущих – преданных учеников.

Не знаю, как кому, но мне в той давней трогательной истории, верней сказать, предыстории вручения памятного подарка – через несколько лет по возвращении из эвакуации, на пороге их самостоятельной жизни – мерещится второе дно: то, что стихотворные сборники, изданные в прежние времена, к тому же не где-нибудь, а во враждебном Королевстве, не попали в распыл охватившего всех и вся необоримого страха, а спокойно дожили до лучших времен, – сам по себе этот факт заставляет меня задуматься: кéм эта тихая и по-советски скромная женщина была в действительности, сиречь в прежней жизни, от которой – после всех невообразимых мук и потрясений – не должно было остаться, а по большому счету и не осталось никаких следов. В эту же историческую копилку отправляю и безупречное британское произношение (полученное, надо думать, не на ускоренных краткосрочных курсах подготовки учителей), коим она наделяла своих подопечных – щедро и без оглядки на строгое детдомовское начальство, обладавшее законным правом устанавливать нормы потребления пищи, физической и духовной. Быть может, в глубине души – и втайне от всех, причастных к процессу воспитания, – она лелеяла не высказанную вслух надежду: там, за порогом детдомовской жизни, они не только сохранят и приумножат ее бескорыстный дар, но передадут его новым мальчикам и девочкам; в каком-то смысле, ее «английским» внукам.

Как бы она это себе ни представляла, ее блистательный план не удался. Причина проста: по окончании средней школы абсолютное большинство детдомовских воспитанников отправляются не в высшие учебные заведения, где готовят дипломированных специалистов, в том числе педагогов, а идут на заводы и фабрики; либо простыми работягами, на стройки. То, что мои родители не пошли по проторенной дорожке, а закончили техникум, – редкое исключение из правила.

Бог весть, как они это провернули, но отец получил профессию чертежника, мать – экономиста или бухгалтера (диплома я не видела; скорей всего, он по сей день пылится в отделе кадров – в отдельной папочке среди «личных дел»). По распределению (в те далекие времена распределительные комиссии вузов и техникумов зачастую выступали в роли судьбы) оба попали на Государственный оптико-механический завод имени ОГПУ. Аббревиатура, призванная увековечить одно из прежних наименований тайных государственных органов, незаметно, словно сама собой исчезла в 1962 году (год Карибского кризиса), когда завод – уже на памяти моих родителей – был переименован в Ленинградское оптико-механическое объединение. Сокращенно: ЛОМО.

Основное внимание уделялось созданию различных оптических приборов, коими уснащают подводные лодки и прочую военную технику. Наряду с этим – вероятно, для отвода вражеских глаз, а также с целью удовлетворить неуклонно растущие потребности советских граждан – выпускалась и мирная продукция: знаменитые на всю страну фотоаппараты. Самый известный, которым родители гордились, назывался «Смена».

Как всякое крупное промышленное предприятие, трудившееся для нужд оборонки, ЛОМО занимало внушительную территорию в черте города – в «славном своими рабочими и революционными традициями» Выборгском районе. Ко времени моих родителей от прежних традиций осталась «вечная память» – на чем, ведя регулярные экскурсии, настаивали сотрудники тамошнего музея, не слишком осведомленные в иных, церковных коннотациях этих, с их точки зрения, торжественных слов. Главное, или административное, здание, за спиной которого начинались основные и вспомогательные цеха, выходило фасадом на Чугунную улицу. Окна смотрели на железнодорожные пути, проложенные по широкой полосе отвода. Немного в стороне, метрах в ста от центральной проходной, над железной дорогой высился узкий пешеходный мост, соединяющий заводскую территорию с ближайшей станцией метро – по утрам (каждый божий день, не считая выходных и праздников) на поверхность поднимались толпы рабочих и служащих; чтобы вновь уйти под землю по окончании трудового дня. Людской поток был таков, что запусти их всех одновременно, никакие эскалаторы бы не справились. Видимо, по этой причине рабочий день начинался постепенно. У отца в его тарном цехе в 7:00; у матери в главном здании, в бухгалтерии – в 8:30. И соответственно заканчивался, что не мешало им ездить на работу и с работы вместе: лишние полтора часа – небольшая жертва, которую они готовы были принести друг другу: одна по утрам; другой – по вечерам, несмотря на то, что, как на всяком режимном предприятии, тут действовала жесткая пропускная система: каждый работник мог (и был обязан) пройти через пункт охраны в строго установленный час.

И все эти сорок с лишним лет – от первого трудового дня до пенсии – они, терпеливо дожидаясь друг друга (ни дать ни взять юные влюбленные), часами простаивали у проходной, а бывало, что и на улице – лишь бы вместе рука об руку, во всякое время года, хоть летом, хоть зимой, в любую погоду, перейти с одной стороны своей жизни на другую – по узкому, проложенному над широкой полосой отвода мосту. Вспоминая этот мост, поднятый высоко над железнодорожными путями, мне трудно отделаться от мысли, что в судьбе родителей он служил земным, осязаемым воплощением своего идеального прообраза, по которому они всегда вместе, вдвоем шли – вернее, балансировали над пропастью жизни, точно канатоходцы под куполом цирка, – погружаясь в свои любимые английские книги. Предоставив меня самой себе.

Их старательные, отрешенные от живой обыденности штудии меня не касались: английскому я училась не по книгам; и тем более не по школьным учебникам с их мертворожденными текстами и такими же упражнениями, наводившими смертную тоску, избавление от которой я искала и находила в песнях, подпевая (когда никто не слышит – вслух, во все горло) самым разным и по-разному замечательным английским и американским рок-группам; а позже, в девяностых, переключилась на фильмы – недублированные и без субтитров. Постепенно – от песни к песне; от фильма к фильму – я научилась не строить выморочные диалоги, а болтать – свободно и раскованно, не заморачиваясь правилами грамматики – как будто бы любая твоя оплошность, совершенная в присутствии иностранца, автоматически бросает тень на всю страну. Не до такой степени я себя с нею идентифицирую.

Помню их безмятежные лица, подсвеченные сбоку настольной лампой (плиссированный абажур из пластмассы с темными пятнами подпалин); взгляды, обращенные то в книгу, то – быстрым промельком – друг на друга: молчаливой констатацией очередной стилистической находки либо незнакомого слова – столь же бескорыстной, сколь и бесполезной: ни одной из своих удивительных находок они (за исключением того, одного-единственного случая) так ни разу и не воспользовались: все накопленные ими знания оставались в круге света, очерченного домашней лампой.

На столе – по правую руку от матери, по левую от отца – располагался, занимая половину свободного пространства, англо-русский (мюллеровский) словарь: 70 000 слов и выражений, большинство из которых благополучно перекочевали в родительскую память. Рядом, занимая другую половину и раскрытый на какой-нибудь 565-й странице (в левом верхнем углу: сви́снуть сов. см. свисáть, – в правом нижнем: свóй, все множество значений которого мне при всем желании не перечислить, не стану и пытаться), лежал его русско-английский брат в до неразличимости похожей обложке: серебряные буквы на глубоком синем фоне, словно подчеркивающие их генетическое родство; на обороте форзаца, перед оглавлением, сказано, что под этой обложкой собрано 50 тыс. слов и выражений современного литературного языка. Выше, отдельной строкой, указан ответственный редактор – некий Р. С. Даглиш, магистр Кембриджского университета.

Но довольно ходить вокруг до около.

Зная английский в совершенстве, мои родители на нем не разговаривали; выражаясь высоким штилем, держали свои «английские» уста на замке. Не только потому, что всеми силами избегали гипотетического позора (в их случае – абсолютно невозможного: представляю, кáк были бы поражены их слушатели, решись они однажды нарушить обет молчания) – этот страх лежит на поверхности. В глубине же мне видится другой: стоит только открыть рот – и свет настольной лампы навсегда погаснет. Оставив их в темноте. Иного источника света они себе не представляли – равно как и иной тьмы.

Мне, не допущенной к этому (для них – святому) источнику – к нему и не рвавшейся, – только и остается, что за них порадоваться: круг, очерченный пластмассовым абажуром, так никогда и не разомкнулся. Когда страна, которой они были обязаны всем (в том числе счастливой жизнью), прекратила свое существование, мои родители этого попросту не заметили; как жили, так и жили своими прежними, непреходящими интересами; в воображаемом прошлом, где Петербург назывался Ленинградом, а Кирочная – улицей Салтыкова-Щедрина.

Трехцветный флаг взамен красного, одноцветного? – значит, так надо: взрослые, нянечки и воспитательницы, знают, что делают. Новый гимн? – такое бывало и раньше: построят воспитанников в актовом зале, прочтут раз-другой вслух, по бумажке – дети запомнят и споют.

Не удивительно, что к первым моим удачам на писательском поприще они отнеслись с прохладным недоверием: как к нарушению (хуже того – самовольному) той, изначально заданной, траектории, коей я должна была следовать, несмотря ни на что. Взяв пример с них, гордившихся одной-единственной записью в выцветших от времени трудовых книжках. Их робкое, трепетное сознание не вмещало моих пылких доводов – с их точки зрения, несусветных, – которые я множила в попытках что-то объяснить. Как об стену горох! «Хочешь писать, кто тебе мешает: вечером – вернулась с работы и пиши».

Теми же голосами – и практически теми же самыми словами – они убеждали меня одуматься, не поступать в театральный, куда я, возомнив себя будущей великой актрисой, собралась по окончании средней школы: «Хочешь играть, кто тебе мешает: в каждом Доме культуры есть самодеятельный народный театр».

С этой стези (так и хочется сказать, лыжни) их уже ничто не могло сбить. И менее всего – мои писательские гонорары, и близко не сопоставимые с их скромными заработками, особенно в те годы, когда зарплаты и пенсии буквально таяли на глазах. Но и тогда – искренне и без малейшей натуги – они верили, что все образуется. И, что самое удивительное, оказались правы: по их вере им и было дано. Какая разница, чьими руками, если средства существования они брали из той же самой деревянной резной шкатулки, куда привыкли класть свою даже по советским меркам скромную зарплату. Зато честную. Надо думать, в отличие от моей, ко всему прочему еще и нерегулярной: то густо, то пусто.

Это и многое другое я перебирала в памяти, уезжая с кладбища – где, отвечая настойчивым родительским просьбам не хоронить их за чертой города, приобрела (в обход действующих законов; выложив большие по любым меркам деньги) клочок их родной ленинградской земли, куда они легли с разницей в один холодный месяц: отец в феврале, мать в марте, – чтобы обнаружить себя сидящей на пустынном берегу, как на реках вавилонских: в тот год Неделя о блудном сыне пришлась ровнехонько на середину марта. Далекая от церковных дел и православных традиций, я, разумеется, этого не знала. Я и по сей день не уверена, что слова, произносимые в преддверии Великого поста на Неделе о сыне, можно отнести к блудной дочери.

После выхода на пенсию, когда в его распоряжении оказалась тьма свободного времени, отец – не изменяя их общему с матерью пристрастию – неожиданно увлекся историей Средневековья; просил принести ему книги, на первых порах ограничиваясь библиотечными, которыми я исправно его снабжала. Эти, как он сам их называл, нижайшие просьбы отец уснащал своими излюбленными фразочками, особенно часто поминая какого-то никому не ведомого и, похоже, ничем, кроме этого, не прославившегося бедняка, которому «выпить хочется, да денег нет».

Со временем он завел специальную тетрадку, куда, просиживая ночами, выписывал все, что считал для себя важным, – однако, не исторические факты: имена королей, даты решающих сражений или многочисленных крестовых походов. Отца привлекали не живописные подробности (к коим можно отнести, ну, скажем, костюмы рыцарей и облачения духовных лиц), а общие сведения; в частности, об основах, на которых строилась европейская жизнь. Думаю, как всякий неофит, он был склонен к преувеличениям, почитая эти основы незыблемыми, а тех, кто их устанавливал, людьми благородными – не только по происхождению, но и по личным человеческим свойствам.

Мои насмешливые комментарии касательно алчных монахов, прибирающих к рукам все новые и новые земли, или надменных рыцарей, при всех возвышенных, широковещательных декларациях признающих исключительно кулачное право, он встречал легким пожатием плеч. Продолжая держаться мнения, что именно такое деление верхнего слоя общества на «тех, кто воюют» и «тех, кто молятся» – пусть не сразу, а в вековой перспективе – создает неразрывное единство политики и морали. Сам ли он нашел слова или где-нибудь вычитал, но – словно завершая приготовления к каким-то важным и далеко идущим выводам – отец любил повторять: «Рыцари защищают жизни простых людей, а епископы – их мораль».

Теперь я, по крайней мере, знала, откуда в зарослях моих фантазий взялась эта колоритная парочка. Поспешая за темнокожей служащей, я держала в памяти их обоих, собирающих и ведущих в неизвестное будущее неисчислимые толпы потерянных – как новые шестилетние сироты – беглецов. Быть может, я думала в отчаянии, мне не достает веры в их хваленые европейские ценности, которые эти двое собою воплощают – пусть не в действительности, а в том символическом пространстве, где каждый беглец, уподобившись моим счастливым родителям, начнет свою жизнь заново, что называется, с чистого листа, начисто забыв о прошлом, взяв за отправную точку грядущих воспоминаний ту вкусную и питательную пищу для глаз, которую даст ему новая жизнь.

Мне не составит особого труда набросать предварительный перечень этих дивных, райских блюд: Эйфелева башня, куда я так и не удосужилась подняться; знаменитая, воспетая гениальным беглецом набережная Неисцелимых, где все пестрит карнавальными масками, баутами и мореттами, среди которых нет-нет да и мелькнет загадочный профиль Чумного доктора, уже который век сующего свой длинный клювообразный нос во всякий полный умирающими больными барак…

Образ загадочного доктора увел мои мысли в другую сторону – к моим собственным, личным планам, которые я надеюсь осуществить в оставшееся земное время. Список включает целый ряд значимых позиций: берег Ганга с его погребальными кострами, на которых сгорают бренные тела тех, для кого этот высокий, украшенный венками, костер – не что иное, как первый шаг к очередному воплощению, куда более удачному, нежели предыдущее; парные статуи Карнакского храма (если верить печатным путеводителям, перед нами фигуры фараона Тутмоса III и Хатшепсут, супруги великого бога Амона; они сидят, согнув в локтях каменные руки, положив ладони на колени); наконец, моя давняя мечта: остатки доколумбовой цивилизации Наска, названной так по имени плато. Как и всякая погибшая цивилизация, эта древняя культура хранит неразгаданные тайны, в том числе так никем и не расшифрованные геоглифы: тысячи – местами сплошных, местами прерывистых – линий, которые тянутся на десятки километров; сотни геометрических фигур и рисунков – символических изображений живых существ: птиц, обезьян и насекомых. Лучше всего разглядывать их сверху, с борта самолета.

Когда-нибудь я обязательно их увижу.

Ради такого счастья беглец, затаившийся во мне, готов поступиться своими принципами, изменить закоренелой привычке: не фоткаться с достопримечательностями (я – на переднем плане), не хранить фотографии в суррогате памяти, доступном в наши дни любому, самому беспамятному, туристу. Идя на посадку по складчатому, точно плиссированная юбка, переходу-рукаву, я думаю о новом, еще более мощном смартфоне, чья разрешающая сила – не в пример моим жалким палочкам и колбочкам – способна преобразить самую мрачную действительность; расцветить неправдоподобно яркими красками: фон, на котором особенно выигрышно будет смотреться моя отрезанная голова, взятая крупным планом с расстояния вытянутой руки, – одна из сотен миллионов таких же отрезанных и оцифрованных голов. Но меня это не пугает. Я представляю, с каким упоением буду рассматривать цветные картинки – вместо того, чтобы искать слова.

Слова, на которые я привыкла полагаться, погребены под руинами. Я – собака-спасатель, старая, ни на что не годная, потерявшая нюх. Мне не спрятаться, не скрыться за общими словами. Мир, в котором я не по своей воле оказалась, не позволит мне иметь с ним ничего общего. Даже слов.

Предъявляя посадочный талон бортпроводнице, я подумала о родителях: как бы они выкрутились, переводя на русский язык слово war?

Привычный ритуал обмена дежурными приветствиями придает мне толику уверенности. Сжимая посадочный талон в руке, я шагаю между кресел; еще не догадываясь, что впереди меня ждет сюрприз.

Место 18А занято. Белобрысый мужик, похожий на скандинава – рослый, косая сажень в плечах; не руки, а кувалды. В моем представлении так выглядели викинги, умелые мореходы и безжалостные воины. Не от них ли он унаследовал эту простодушную уверенность: кто смел, тот и сел. Я сурово сдвигаю брови. Кажется, горе-викинг позабыл, у нас с ним общие предки, те, что по пути из варяг в греки основали новое государство; по-ихнему Гардарики, по-нашему – Русь. Что ж, я ему напомню. А будет упорствовать, призову бортпроводницу…

По стеклу иллюминатора сбегают тонкие струйки. Глядя в мутное стекло, как в зеркало, я пытаюсь понять, кто из нас двоих настоящая – «эта», уверенная в себе женщина; или «та», чье бледное, растерянное лицо залито пресными дождевыми слезами. Слова, не приправленные даже самой малой крупицей соли, застревают у меня в горле. Я глотаю их с болью, как непрожеванную корку: горький хлеб чужбины – моя жалкая доля, которую я должна принять смиренно, как и подобает беглецу.

Моя воля к сопротивлению сломлена. Гарнизон моей маленькой крепости готов к бесславной сдаче: куда прикажут, туда и сяду; хоть на пол, между рядами кресел – перетерплю, свернусь калачиком, впаду в оцепенение. Нехитрая наука, которой научил меня ковид.

Между тем корабль моих недругов причаливает к береговой кромке. Их предводитель спрыгивает на землю; он идет пустынным берегом, покачивая руками-кувалдами. Я слежу за ним из кустов своих страхов – колючих, как можжевеловые заросли…

Механический голос – голос бога из машины – просит пассажиров занять свои места.

Отдаленный потомок викингов роется в нагрудном кармане; бормоча извинения, он пытается расстегнуть ремень безопасности. Я останавливаю его коротким примирительным жестом: дескать, не беспокойтесь, мне без разницы – в проходе или у окна.

Перипетии наваждений

I

На вторые сутки моего кругосветного путешествия я окончательно сбилась со счета, сколько раз взлетала и садилась. Уж не знаю, чем руководствовались работники авиакомпании, когда в своих упорных, на грани отчаяния, попытках доставить по месту назначения перебрасывали меня с рейса на рейс, то из Европы в Азию, то назад в Европу. Не находя в их действиях ни малейших признаков логики, я чувствовала себя чемоданом без ручки: жалко бросить – приходится тащить.

Говоря о вторых сутках, я вовсе не уверена, что речь действительно идет о двойном круговороте часовых стрелок – о том условном, замкнутом временнóм отрезке, который иллюстрирует известную русскую пословицу: день и ночь – сутки прочь. Начать с того, что батарейка моих наручных часов сдохла окончательно. В чем я убедилась на пересадке в Нью-Дели, когда, спускаясь по трапу, машинально взглянула на часы.

Время, на которое я могла положиться, остановилось, оборвалось, оставив меня один на один со своим напарником – пространством, но не тем, каким оно было прежде, а прерывистым, словно разрезанным на куски. По нелепой затее вступивших в сговор авиакомпаний я должна была их проглотить.

Так, по крайней мере, я думала, садясь в автобус, и позже, по дороге в отель, куда меня, единственную европейку в пестрой компании местных пассажиров (все как один без масок), определили на предстоящую ночь, приправленную чем-то сладковатым – экзотическими травами, стоящими на полках у здешних поваров. По-восточному влажный воздух щекотал ноздри, я едва сдерживалась, чтобы не расчихаться: кто знает, что предпримут владельцы отеля, заподозрив у меня ковид.

Выстояв недлинную очередь на reception, я получила ключ от номера, но вместо того, чтобы подняться по узкой деревянной лестнице, вышла во двор, огороженный высокой стеной буйно разросшегося кустарника – на его фоне особенно выпукло выделялись редкие, расставленные по периметру ограды деревья. Одно, выступив из общего ряда, росло поблизости от входа, в нескольких шагах от раздвижных стеклянных дверей.

Обшаривая карманы в поисках зажигалки, я свыкалась с мыслью, что мои мытарства продлятся дольше, чем это можно себе представить, стоя под развесистым деревом, усыпанным неправдоподобно огромными, с две мои ладони, цветами; вдыхая их диковинный аромат, тонкий, как запах яда, от которого – а вовсе не от сигаретного дыма – кружилась моя бедная, сбитая с толку голова.

До меня доносились деловитые мужские голоса (то, что в отеле, где мне предстояло провести ночь, исключительно мужской персонал, я заметила, когда ждала своей очереди). Незнакомый язык меня не настораживал. Я чувствовала себя в безопасности, словно персонаж русской сказки под шапкой-невидимкой. Этому способствовало и мое выигрышное положение: во тьме, как в стеклянном пузырьке с густыми, неразбавленными чернилами. Те же, на кого я смотрела, ходили взад-вперед по ярко освещенному лобби, скользя пустыми невидящими взглядами по широкому, шириной во всю стену, стеклу. Как эта диспозиция была связана с остановкой времени, да и была ли? Такими вопросами я не задавалась. Курила, наблюдая из надежного укрытия за потусторонней жизнью, о которой знала только то, что тени людей, наполняющих ее своими еженощными хлопотами, сотрутся из моей памяти – так же, как мои недавние попутчики: пережив близость катастрофы, мы разлетимся в разные стороны, чтобы больше никогда не встретиться.

Потушив докуренную до фильтра сигарету, я уже собралась было подняться в номер, как вдруг заметила человека. Судя по цвету кожи, из местных. Остановившись в нескольких шагах от меня, он приложил два пальца к губам характерным движением заядлого курильщика. Просьба угостить сигаретой застала меня врасплох. Заметь я его раньше, я могла бы сделать вид, что сигарета, которую я только что на его глазах потушила, у меня последняя; улыбнуться и развести руками. Но что, если он видел, как я распечатываю пачку, в каком-то смысле действительно последнюю (в чемодане еще две, но кто знает, где мой чемодан). Не хотелось выглядеть скупердяйкой, у которой и снега зимой не допросишься. Интересно, видел ли он когда-нибудь снег? Не на фото, а вживую – белоснежный, пахнущий зимними яблоками. Протягивая пачку, я подумала: и моей счастливой жизнью. Той, до 24 февраля…

Блуждающий огонек сигареты подсвечивал смуглое лицо с тонкими, европеоидными, чертами: нельзя было понять, из каких краев этот человек родом. Я подавила мелькнувшее желание спросить. Вовремя сообразив, что, поддерживая разговор, он может задать встречный вопрос – и призвать меня к ответу: за каким чертом я это все затеяла?

От мысли, что придется жалко оправдываться, дескать, это не я, я ни при чем, мне и в голову бы не пришло, это всё они, меня кинуло в жар. Спасаясь бегством, я ринулась к раздвижной двери; взбежала единым духом по деревянной лестнице – краем глаза отметив удивленно привставшего из-за стойки дежурного, – кое-как сладила с неподатливым замком. Коротко глянув через плечо, словно жду за собой погони, вошла и заперлась изнутри.

Только сейчас, стоя за надежно запертой дверью, я поняла, какую допустила ошибку: оставила в его руках пачку сигарет с русскими буквами, тем самым выдав себя. Теперь, когда моя вина – по моей же вине! – вышла наружу, мне не удастся откреститься. Воображение рисовало пугающую картину: смуглый человек, свидетель моего позора, выступает в суде, перед которым я однажды предстану – обвиняемая и прокурор в едином и неделимом лице.

Сквозь щели приоткрытых жалюзи виднелись верхушки деревьев – темные на фоне неба, расцвеченного такими яркими звездами, словно их понатыкали нарочно, в память кенигсбергского философа. Хорошо ему было рассуждать (я едва сдерживала раздражение), прогуливаясь по мощеным улицам эпохи Просвещения сорок лет одним и тем же маршрутом: из дома до университета и обратно. Поглядела бы я, как бы он запел, оказавшись черт-те знает где, в пустом, пахнущем чем-то едким номере. Хлоркой, что ли, они моют!

Оглушительно чихнув, я отпрянула от окна.

Одна, посреди обеззараженной комнаты, качаясь, точно хасид у Стены Плача, я переживала приступ безудержного чиханья. Клочки подавленного страха разлетались в разные стороны, подобно каплям слюны; прилипали к чистым, обработанным антисептиком поверхностям. Я чувствовала себя «нулевым пациентом»: когда все закончится, меня вычислят и назначат виновной в череде заражений. Жертвами этой новой эпидемии станут люди, готовые на все, лишь бы объявить меня опасной сумасшедшей. Ишь, вбила себе в голову, что мы должны поплатиться за решения, которых не принимали. Хочешь платить – флаг в руки – плати!

Как никогда явственно я видела их лица, искаженные глухой обидой, изувеченные натужной гордостью. Делая вид, будто смотрят на меня, они смотрели сквозь. Но ужас, сотрясший мое нутро, заключался не в том, как они на меня смотрят, а в том, что я – плоть от их плоти; такая же, как они; одна из них.

Приступ неудержимого чиханья прошел так же внезапно, как напал. Тыльной стороной ладони я стерла со лба холодный пот. Без сил, будто из меня выкачали воздух, села на край кровати. Ловя разбегающиеся мысли, щелкала колесиком зажигалки. Огонек вспыхивал и гас, словно его задувало сквозняком. Я прикрыла его ладонью, как свечу – послание несуществующему богу. Лизнув меня жарким язычком, огонек погас. Я ткнулась лицом в подушку, как в материнские колени. Чья-то невидимая рука (быть может, рука отца) мерно раскачивала пространство. В гамаке, сплетенном из прочной пеньки параллелей и меридианов, мне было уютно и покойно. Каждой клеточкой безвольного тела я постигала родительскую мудрость – опыт эскапизма; втягивала его обеими ноздрями, как родной ленинградский воздух, пропитанный осенними миазмами.

Гниловатый запах стоячей воды уносил меня в прошлое. Я опознала его по холодку счастья, бегущему по спине между лопатками – зачатками будущих крыльев: стоит ими взмахнуть, и я перелечу на тот берег, на порог серого, сложенного из силикатного кирпича здания, где меня встретит нянечка или воспитательница, пожилая женщина в темно-красном платке, переоденет и укажет место в цепочке одинаково одетых сирот.

Я увидела, как они идут: шестилетние мальчики в новой, с иголочки, цвета хаки солдатской форме с ромбиками в петлицах; девочки в нарядных костюмах санитарок: красный крест на белом переднике, холщовая сумка через плечо. Из-за угла, прикинувшись доброй воспитательницей, за ними следила толстая тетка-война – провожала несытыми глазами.

Дождавшись, когда последняя пара скроется в переулке, она запустила непомерную ручищу за пазуху, достала из своих недр обрывок газеты и туго набитый мешочек (напрягая глаза, я прочла вышитые буквы: Защитнику Родины от воспитанников детского дома). Накрашенный рот войны скривился в самодовольной усмешке. Вывалив красный, весь в пупырках язык, война лизнула краешек газеты. Она выглядела страшно и одновременно комично, когда, стоя за углом – широко расставив слоновьи ножищи, – горделиво попыхивала своей огромной, умело свернутой самокруткой.

На меня пахнуло смесью гниющей плоти и махорочного дыма. Нестерпимая вонь разогнала туман в голове. Я вскочила рывком, как кукла-марионетка, которую дернули за нити.

Сейчас, оборачиваясь назад, я осознаю, что впала в кратковременное помешательство. Ничем иным мне не объяснить свои дальнейшие действия. Я вышла из номера на цыпочках, боясь наделать шума, прошла сонным коридором. Над стойкой регистрации горела тусклая лампочка. Мутный, словно неживой свет размывал очертания предметов. Остановившись на последней ступени лестницы, я ждала, что контуры диванов и кресел вот-вот проявятся, как на старой фотобумаге; но то ли фотограф-любитель второпях перепутал реактивы, то ли поменял местами ванночки, изображение оставалось расплывчатым, словно припорошенным пылью. Жестом ребенка, разбуженного посреди ночи, я протерла глаза и решительно направилась к выходу, обозначенному электронной табличкой «Exit». Створки раздвижной двери дрогнули, но не разошлись.

Мелькнула мысль: неужто я уже умерла?..

По телу пробежала ледяная дрожь. Отступив от края пропасти, в которую только что заглянула, я плюхнулась в продавленное кресло.

За стеклом, отделяющим меня от вечности, ходили тени деревьев. Влажный ночной воздух создавал эффект полупрозрачного занавеса: тени деревьев казались гигантскими мотыльками, летящими на свет. Сидя по эту сторону стеклянной стены, я чувствовала себя в относительной безопасности – как в аквариуме своей жалкой жизни, которая длится вопреки всему. Какой бы смысл я ни вкладывала в это словосочетание, меня угнетала нарочитая, низкопробная театральщина, которую жизнь предъявляла мне напоследок, подталкивая к плачевному выводу: все, во что я верила, на что надеялась, оборачивается нелепым трагифарсом.

Развязный шепоток обесценивающей самое себя жизни зудел у меня над ухом – я прихлопнула его с размаху, как докучливого комара.

И услышала шаги.

Из кулис – на пыльную авансцену, образованную скоплением диванов и кресел, – вышло новое действующее лицо. Скосив глаза, я ждала, когда неизвестный персонаж приблизится.

Между тем робкие шаги затихли; сбоку, на уровне плеча, возникла смуглая рука. Протягивая мне пачку сигарет, портье (это был портье, а не тот, о ком я в этот миг подумала) объяснил, что выполняет просьбу одного из постояльцев, который съехал неожиданно и поспешно, видно, опаздывал на рейс. Обращаясь ко мне на беглом, но невнятном английском, он дважды назвал меня мэм-сахиб. И, судя по хитроватому выражению миндалевидных глаз, сделал это нарочно – с насмешливой отсылкой в колониальное прошлое, где решающую роль играл не паспорт, а цвет кожи.

Не желая ему в этом потворствовать, я холодно ответила:

– Это ошибка. Я не курю.

Моя отстраненная реакция его остудила. По крайней мере, он отставил насмешливый тон и, тыча пальцем в сигаретную пачку, почтительно поинтересовался, известно ли мне, чтó здесь написано?

Смуглый палец указывал на слово «Смерть».

Глянув мельком, я подумала: а парень-то не прост! С таким следует держать ухо востро.

Быть может, второстепенный персонаж (назову его Ночной портье) прочел мои обрывочные мысли. Больше он не проронил ни слова. Молча положил сигареты на журнальный столик и демонстративно отвернулся. Его провокация возымела действие: мне смертельно захотелось курить.

С трудом удерживая себя, чтобы не протянуть руку, я ждала, когда он наконец уйдет. Вернется к своим прямым обязанностям, оставит меня в покое. Желая его поторопить, я уперлась взглядом в стеклянную стену, словно вознамерилась просверлить в ней дыру.

Похоже, мой партнер по сцене не понял очевидного намека. Обойдя журнальный столик, он встал напротив меня, заслонив обзор. Мой напряженный взгляд провис, как веревка под тяжестью мокрого белья.

Убедившись, что мне недостает сил сопротивляться, – и пользуясь моей слабостью, он радостно сообщил, что знает некоторые русские буквы; например вот эту – как в слове «СССР».

– Вот глупость-то какая! – я воскликнула по-русски. Приняв мое восклицание за выражение ответной радости, Ночной портье продолжил. Мне ничего не оставалось, кроме как выслушать его рассказ.

Прежде чем приступить к повествованию, он (ни на миг не выходя из роли) сбегал за кулисы. Пошуровал в подсобке – я услышала тонкий звон посуды и аромат свежемолотого кофе, приправленный экзотическими специями, – и вернулся, держа на вытянутых руках пластиковый поднос с двумя поставленными одна в другую чашками и полной доверху туркой. Ароматная шапочка, вспухшая над краями, грозила кувыркнуться прямо в чашку. Придержав ее пластмассовой ложечкой, он ловко избежал конфуза; поставил передо мной чашку с горячим кофе, придвинул к себе вторую и устроился в кресле напротив.

Такое вольное – на грани фамильярности – поведение выдавало его желание пробиться из второстепенных персонажей в главные. Меня это царапнуло. Я подумала: что-то здесь не так.

Повесть о его отце, или Как сохранить любовь к Стране Советов на всю оставшуюся жизнь

Отец моего визави появился на свет в дружной, хоть и небогатой семье. Его предки, равно как и предки его предков, принадлежали к шудрам.

Всякому, кто хотя бы поверхностно знаком с историей Индии, известно, что индийское общество разделено на четыре сословия, или варны; они же – касты. Современная конституция это деление отрицает, но одно дело – основной закон страны, совсем другое – ее духовные традиции.

– Вы с этим не согласны?

Не понимая, куда он клонит, я отделалась кривоватой улыбкой; при желании ее можно было назвать сочувственной. История расслоения индийского общества уходит корнями в глубокую древность, когда народы, жившие в долине великой и полноводной реки Ганг, были жестоко покорены племенами ариев, пришедшими с берегов великой и полноводной реки Инд. Часть местного населения арийские захватчики обратили в рабство. Судьба остальных оказалась немногим более завидной. Формально оставаясь свободными, они опустились на дно социальной жизни. Чураясь своих новых соотечественников, захватчики обрекли их на вечные страдания, лишив последней надежды: колесо сансары не переместит их в другую варну.

– В отличие от захватчиков, шудры – единожды рожденные.

Его скорбный взгляд взывал к моему состраданию. Напрасно. Вместо того чтобы посочувствовать несчастным, я пожала плечами: мне тоже не родиться заново.

Между тем в среде самих ариев нарастало имущественное и социальное расслоение. Со временем это привело к возникновению трех высших варн: брахманов, кшатриев и вайшей.

Видимо, заподозрив, что для выходца из Европы, а тем более женщины, вышесказанное – слишком сложная материя, Ночной портье решил прибегнуть к аналогии.

– Вам это должно напоминать средневековую сословную иерархию: духовенство, рыцарство и горожане.

Вспомнив рыцаря и епископа, уводящих в неведомое будущее моих растерянных соотечественников, я кивнула печально.

Удовлетворенный моей реакцией, он продолжил.

В свою очередь, шудры тоже разделились. Одних стали называть «чистыми» (как правило, к ним относят крестьян-земледельцев, по роду своей деятельности имеющих дело с «чистой» землей); других – «низшими». В этой категории обыкновенно числят тех, чья профессия традиционно считается менее почтенной: плотников, столяров, каменщиков; одним словом, ремесленников.

Ночной портье сделал маленький глоток, осторожно поставил чашку на блюдце; потупил взгляд и закончил.

– А также слуг.

Смущение, собравшееся в уголках его губ, выдавало его с головой.

– Так вы из Биджапура?[1] – моим голосом говорит строгая школьная училка.

Миндалевидные глаза ученика заметно округляются.

– Как вы догадались?!

Я пожимаю плечами. В моем молчании присутствует оттенок загадочности, словно я не случайная постоялица дешевого трехзвездочного отеля, чьи деревянные конструкции догрызает местный древоточец-шашель, а носительница сокровенных знаний, с непостижимой легкостью проникающая в тайны человеческих судеб.

Ночной портье по-настоящему ошарашен. Пожалуй что, даже напуган. Он вскакивает с кресла – как какой-нибудь давний его предок: шудра не должен сидеть в присутствии брахмана; за это его ждет суровое наказание.

– Может быть… вы хотите есть? – жестом профессионального нищего, наторевшего в мелкой моторике, он складывает пальцы в продолговатую горсточку и подносит к губам.

Тень его руки падает на стену. Я вижу голову утки. Утка тычется, словно клюет его в губы.

В этом театре теней мы оба – бродячие актеры, заблудившиеся во времени. Нас наняли случайно – на одно представление; когда оно закончится, наши дороги разойдутся, чтобы больше никогда не сойтись.

В те далекие годы СССР и Индия были лучшими друзьями. Многие родители отправляли детей учиться в советские вузы. Наряду с отпрысками благородных сословий в списки будущих студентов нередко попадали выходцы из простых семей. Его отец с юности мечтал о Москве, если можно так выразиться, ею бредил. Отцу было лет шестнадцать, когда друг-одноклассник подарил ему цветную открытку. У парня был двоюродный брат, водивший знакомство с «русскими специалистами», которые принимали участие в строительстве металлургического завода-гиганта. Время от времени новые друзья брата преподносили ему подарки: значки с изображением Ленина, цветные открытки, брелки в форме открывашек, расписные матрешки. Матрешки ценились особенно высоко.

Впервые увидев глянцевитую фотографию Кремля, отец проникся таким восторгом, что с этих пор всегда носил ее с собой. Неудивительно, что со временем открытка истрепалась. Когда отец догадался вложить ее в прозрачный пластиковый пакетик, было уже поздно: краснокирпичная стена покрылась царапинами-трещинами; мало того, потеряла первоначальный цвет. И все же он расстроился, когда председатель комиссии, ведавшей распределением, объявил, что его направляют в Ленинград. Для него это решение стало горькой пилюлей. Если что и могло ее подсластить, только его будущая специальность. По окончании Педиатрического института отец получал диплом детского врача.

Предполагалось, что в Ленинград он прилетит к началу учебного года, но – то ли чиновники напутали с документами, то ли по другой какой-то причине – возникла непредвиденная задержка с визой; потом неразбериха с билетами. Словом, к месту учебы он прибыл в первых числах ноября. Город Ленина готовился к празднику: всюду алели полотнища, на которых белой краской были выведены революционные лозунги. Отец ими любовался, как диковинными цветами, распустившимися среди зимы: в то время он еще не знал русских букв.

Но главное, что его поразило, – снег. Нет, он и раньше знал, что СССР – страна вечного холода, запасся теплыми вещами. Но представить себе улицы, покрытые снегом! – такого он не мог. Через много лет отец рассказывал: стоило высунуть нос из общежития, и тебя продувало ледяным ветром. Куртка, по индийским меркам теплая, нисколько не спасала. Как же его тронула щедрость советских людей, его сокурсников, которые – сами, не дожидаясь, что он попросит, – принесли ему из дома по-настоящему теплые вещи: варежки, шарф, кроличью шапку и овчинный тулуп. Не зная, чем он может ответить на такую невиданную щедрость, отец угощал однокурсников растворимым индийским кофе. На этих дружеских посиделках он впервые услышал слово: defitsit. Этим универсальным словом русские именовали самые разные вещи: от рулончиков туалетной бумаги до баночного пива из магазина «Березка».

На родину, с полновесным дипломом в кармане, отец вернулся в девяносто первом году. Через несколько месяцев Советский Союз распался. Весть об этом повергла его в глубокую грусть. Отец никак не мог понять, как такое могло случиться, и от души сопереживал своим бывшим однокурсникам и всем советским людям, которые уже почти что построили самое справедливое в мире общество, основанное на принципах бесконечной доброты и равноправия; общество, где не было богатых (он, во всяком случае, таковых не встречал).

Русские специалисты вскорости разъехались. Его советский диплом на глазах терял вес. Отец долго не мог смириться, обивал пороги клиник, пока не понял, что от судьбы не уйдешь. Ответственность за будущее семьи – к тому времени он женился и родил первенца – понуждала искать стабильный заработок. Помыкавшись год-полтора, он уехал из родного Биджапура (свой скоропалительный отъезд отец называл побегом) и по протекции дальнего родственника, неожиданно быстро разбогатевшего на торговых сделках с немецким концерном, получил место администратора отеля, где и прослужил верой и правдой следующие двадцать лет. На судьбу он не сетовал. Правда, на закате дней, оглядываясь на прожитое, признался старшему сыну, что годы учебы в Ленинградском педиатрическом институте были самыми счастливыми в его жизни.

Не скрывая нахлынувших чувств, Ночной портье вытер набежавшие слезы. В его глазах стояла тихая скорбь по единожды рожденному отцу – и горечь наследника вековой мечты, которой не суждено было исполниться.

Удрученная, я готова была заплакать вместе с ним. Но, видимо, промедлила: печаль, собравшаяся в его носогубных складках, уступила место неприкрытой ярости. Он обвел глазами стол – примериваясь, на чем бы выместить зло. Сверкающий взгляд остановился на сигаретной пачке…

Глядя на то, с какой отчаянной одержимостью этот правнук беглеца, обманутого великим Ленни, терзает мои последние русские сигареты – достает по одной и самозабвенно ломает, – я цепенела от страха и, как могла, вжималась в кресло, моля бога, чтобы, покончив с сигаретами, Ночной портье не кинулся на меня.

Приступ неконтролируемой ярости прошел так же внезапно, как приступ неудержимого чиханья, настигший меня давеча в номере. Мой визави не спеша встал, аккуратно смел на поднос табачные крошки, составил чашки: свою – пустую, мою – с недопитым кофе; и как ни в чем не бывало направился за кулисы. Провожая его глазами, я с изумлением отметила, что мой ночной собеседник не отбрасывает тени.

Приглядевшись, я нашла этому объяснение: снаружи, за стенами отеля, занимался рассвет – наш маленький театр теней не пережил ночи; да и был ли он на самом деле?..

Между тем, падая на опустелую с уходом рассказчика сцену, наружный свет совершал обратное превращение: условное пространство, обозначенное пыльными декорациями, возвращало себе естественные очертания. Я не стала дожидаться, когда оно наполнится докучливыми звуками: хлопаньем дверей, голосами постояльцев, тянущихся к завтраку, звяканьем тарелок и приборов, – поднялась к себе в номер и уже хотела было лечь, чтобы урвать для отдыха хотя бы кусочек наступающего утра, – как вдруг почувствовала, что театральное действо продолжается: за кулисами моего разгоряченного воображения толпятся персонажи; каждый стремится выйти на сцену, чтобы, по примеру моего ночного собеседника, захватить внимание зрительного зала. Их неумолчный ропот не оставлял мне иного выбора: только покориться; пойти у них на поводу.

Осознавая, что пускаюсь в рискованное плавание: появление персонажей-самозванцев запутает меня окончательно, – я решительно сдвинула деревянную коробочку с чайными принадлежностями, словно отрезала путь к отступлению; и пристроилась к импровизированному письменному столу.

Вглядываясь во тьму кулис, я не различала их лиц – только самые общие контуры; как если бы они явились из чужих рукописей подобно тому, как потерянные овечки прибиваются к чужому стаду. Устыдившись такого сравнения, я оборвала себя: а я-то кто?

Звонок застал меня за столом. Разлепив глаза, я подняла тяжелую голову – потянулась к телефону, сняла трубку. Некто, говоривший с местным акцентом, просил немедля спуститься к завтраку; ресторан, обслуживающий постояльцев отеля, закроется через десять минут. В полной уверенности, что разговариваю с Ночным портье, я велела оставить для меня чашку крепкого американо без сахара и, не дав ему времени на раздумье, приказала узнать, скоро ли подадут автобус. Он ответил, что выяснит и перезвонит.

Не вставая из-за стола, я пошевелила пальцами – как актер-кукловод, который держит на вытянутых руках актеров-кукол: героев еще не канувшего в лабиринты небытия сна. Мои бедняги персонажи не подавали ни малейших признаков жизни, повиснув мягкими безвольными тряпочками; их маленькие поникшие головы походили на венчики увядших до времени цветов. Если цель состояла в том, чтобы встроить их в полотно ненаписанного романа, – очевидно, что этой цели я не достигла. Об этом свидетельствовали пустые страницы моей общей тетради: все, что я успела записать, исчезло без следа.

Странные, необъяснимые события этой ночи постепенно всплывали в памяти, и каждое следующее ставило под сомнение предыдущее. Пожалуй, то единственное, что их соединяло. Не считая, разумеется, тетки-войны. Стоя под душем, точно под ее пристальным, плотоядным взглядом, я чувствовала теснение в груди, которое не смыть никакой водой, ни холодной, ни горячей.

Не дождавшись обещанного звонка, я убрала тетрадь в сумку и спустилась вниз.

Незнакомый администратор рассчитывался с пожилой семейной парой. Оба, и муж и жена, походили на американцев – не столько внешним видом, сколько невозмутимостью, с какой они, склонив одинаково седые головы, изучали распечатанный счет, не обращая внимания на призывные знаки таксиста (тот ждал их, подав машину к самому входу, – к неудовольствию других водителей, вынужденных образовать очередь).

В ожидании, когда сменщик Ночного портье освободится, я отошла и села в кресло. На меня наползало безразличие; заполняло извилины головного мозга, одновременно обостряя слух. Я услышала слабое шуршание: со стен, обшитых темными, под натуральное дерево панелями, с тихим шорохом осыпáлась позолота, посредством которой владельцы этой жалкой гостиницы создавали видимость дорогого отеля. Кого они хотели обмануть? Внушить надежду на то, что видимость сродни действительности, – такую же мнимую, как убежденность моих родителей в том, что в конечном счете жизнь всегда возобладает над смертью. Как добро над злом.

Прикорнув в продавленном кресле, как в объятиях собственной беспомощности, я наверстывала минуты, потерянные для сна – которые потратила, пытаясь переложить сонные фантазии на язык, понятный будущему читателю: умение создавать мнимости – такая же неотъемлемая часть моей профессии, как умение убивать, которое, прикинувшись доброй воспитательницей, демонстрирует тетка-война. Беда в том, что наши силы несопоставимы. К тому же, в отличие от меня, война не знает растерянности; уверенная в своей непогрешимости, она мастеровита: ведь, как ни крути, за ее плечами опыт ушедших поколений, чьи косточки сгнили бы в любом случае, так уж лучше на полях сражений, нежели на кладбище, куда потомки, занятые собою, либо не приходят вовсе, либо приходят от случая к случаю, – я дремала, убаюканная тихим голосом войны; проникаясь ее извечными оправданиями, о которых раньше не имела понятия; а если и имела, не принимала всерьез.

Неизвестно, чем бы это закончилось, не улови я какой-то посторонний звук.

За стеклом, пытаясь привлечь мое внимание осторожным постукиванием, стоял смуглый человек; я узнала заядлого курильщика, в чьих руках оставила свои сигареты. Чем, собственно говоря, и воспользовался Ночной портье, чтобы – сославшись на просьбу якобы поспешно съехавшего постояльца – выйти из-за кулис и вступить в разговор. Мало того, что Ночной портье действовал обманом, так еще и растерзал мои последние сигареты. Не замечая в своих мыслях очевидного противоречия: если просьбы не поступало, откуда у него взялась пачка сигарет с русскими буквами? – я кивнула смуглому человеку: сейчас, дескать, выйду – и, убедившись, что расчеты с пожилой американской парой затягиваются, вышла во двор.

Встретив меня широкой улыбкой, он достал из заднего кармана пачку «Винстона», ловким движением выбил сигарету, пробормотал: «One good turn deserves another»[2] – и, склонившись в полупоклоне, протянул мне. Слишком сильный соблазн, чтобы отвести его щедрую руку и приступить к расспросам, – закурив от его услужливо подставленной зажигалки, я предоставила право первой реплики ему. И не прогадала: судя по тому, с каким вниманием он следил, как огонек моей сигареты подбирается к фильтру, ему и самому не терпелось пуститься в объяснения.

Но прежде чем их дать, он взмахом руки остановил пробегавшего мимо служащего и отдал какое-то распоряжение. Тот изобразил на лице искреннюю радость и кинулся выполнять. Вновь перейдя на безупречный английский, смуглый человек предложил сесть за столик под развесистым деревом, чьи цветы по-прежнему испускали тонкий, диковинный аромат. Следуя привычке наделять второстепенных персонажей именами несобственными, я окрестила его Адвокатом. Не торопясь ответить ни да, ни нет, с особым удовольствием докурила и выбросила окурок в урну.

Сидя за столиком – я в ротанговом кресле, он в обыкновенном, пластмассовом, – мы смотрели друг на друга через голову войны.

Официант подал кофе с булочками. Отпустив его небрежным кивком, мой любезный визави щелкнул зажигалкой, закурил и положил пачку на столешницу с тем расчетом, что, пожелай я последовать его примеру, сигареты «Винстон» в моем распоряжении. Когда он заговорил, его лицо вытянулось – на мгновение мне даже показалось, будто он побледнел.

Бегло сообщив кой-какие сведения о своих родителях: отец англичанин, материнские корни – в Индии; сам он родился в предместье Лондона, где и закончил среднюю школу, после чего, успешно сдав вступительные экзамены, заделался студентом и, распрощавшись с изумленными родителями – явно не ожидавшими от своего шалопая-первенца эдакой прыти, – переехал в Оксфорд. Легкий флер иронии, с которой он все это выкладывал, был призван слегка замаскировать такое откровенное хвастовство – впрочем, я подумала, вполне простительное, с учетом того, как порой непросто складываются судьбы выходцев из бывших колоний, чьи родители (в его случае – мать) перебрались в метрополию, где коренные жители (кто тайно, а кто и явно) исповедуют принципы этнического неравенства.

Сочтя, что для мимолетного знакомства этих сведений более чем достаточно, мой Адвокат немного помолчал и продолжил.

В Индии он оказался впервые в жизни – по просьбе матери прибыл на похороны ее родного брата; слегка замявшись, он признался, что здешние похоронные обряды произвели на него самое тяжкое впечатление; сказать по правде, за эти несколько дней он не раз пожалел о том, что согласился погрузиться в седую древность с ее погребальными кострами, в которых сгорает человеческая плоть.

– К счастью, до сати дело не дошло.

– Простите?

– Самосожжение, – слегка подавшись вперед, он пояснил шепотом, – которое должна совершить вдова, взойдя на костер следом за мужем. В древности такая смерть рассматривалась как кульминационное завершение таинства брака. В наши дни это запрещено, но в некоторых общинах – его темные глаза вспыхнули, – я слышал, практикуется. Испугавшись, что само упоминание этого безумного обряда привлечет внимание тетки-войны, я опасливо оглянулась. И действительно: война мелькала на заднем плане – то скрываясь в кустах живой изгороди, то прячась за стволами растущих вдоль ограды деревьев.

Ее спугнула рачительная американская пара. Покончив со сложными расчетами, супруги вышли во двор и направились к такси. За ними следовал служащий с тележкой, уставленной объемистыми кожаными чемоданами. Они погрузились в машину и уехали. Если не считать стайки подростков, регулирующих движение, мы с Адвокатом остались одни.

Вчера – мой визави нервно постучал пальцами по столешнице – он должен был вылететь в Лондон прямым рейсом из Нью-Дели, но случилось непредвиденное. Пассажиры успели зарегистрироваться и даже прошли предполетный досмотр, когда выяснилось, что рейс откладывается на неопределенное время. По причине того, что у самолета загорелся двигатель; к счастью, не в воздухе, а на летном поле. В чем он мог убедиться, глядя сквозь стекло. Двигатель с грехом пополам потушили, но ни о каком вылете на этом воздушном судне речи, разумеется, не шло. Представитель авиакомпании твердо обещал, что не пройдет и двух часов, как самолет заменят. Через четыре часа он повторил то же самое. Только ближе к вечеру стало понятно, что все твердые обещания – чистейшее вранье, к которому прибегло руководство авиакомпании, чтобы не затруднять себя поиском стыковочных рейсов, на чем настаивали бы пассажиры, для кого даже получасовая задержка означает слом делового графика, что уж говорить о полусуточной. Сам-то он – Адвокат придвинул ко мне тарелку с булочками – не из их числа.

Единственное, что его беспокоило, – сигареты.

– Что поделаешь, дурная привычка, – принужденно улыбнувшись, Адвокат развел руками.

Прежде чем сесть в автобус, он выкурил последнюю и выбросил пустую пачку. Водитель, к которому он обратился с вопросом, уверил его, что в отеле, куда их доставят, можно воспользоваться автоматом, торгующим предметами первой необходимости. Оказалось, что автомат не работает.

Делать нечего. Заручившись обещанием администратора разбудить его за час до отъезда в аэропорт, он поднялся к себе в номер, лег, но не мог заснуть. Только сейчас, когда история с загоревшимся двигателем осталась позади, он осознал, какой подверг себя опасности, согласившись – то ли по беспечности, то ли из ложно понятого сыновнего чувства – посетить свою историческую родину. То, что, по рассказам матери, представлялось древней, но так и не изжившей себя традицией, – погребальный костер на берегу Ганга, для него могло обернуться катастрофой. Лежа на свежих простынях в номере случайного отеля, он видел пылающие обломки самолета и свое обугленное тело, уносимое течением Ганга. Никогда ему не было так страшно.

– Вряд ли вы меня поймете, – Адвокат сложил на груди смуглые руки, – если я скажу, что наше прошлое – омут, не успеешь глазом моргнуть, как тебя в него затянет.

И опять я не сказала ни да, ни нет, предоставив ему самому оценить степень моего понимания.

– Дальнейшее вам известно. Я встал и вышел во двор. Не знаю, осознавали ли вы, какую оказываете мне услугу, угостив сигаретой.

– Думаю, вы преувеличиваете.

Мы разговаривали доверительно, как урожденные европейцы, волею судеб оказавшиеся в азиатском плену.

– Нисколько. Скорее, преуменьшаю. – Словно спохватившись, он добавил: – Надеюсь, вам передали вашу пачку?

Я кивнула. Меньше всего мне хотелось вдаваться в подробности неподобающего поведения моего ночного собеседника.

– Я бы сделал это сам, но не знал, в котором часу прибудет автобус. – Адвокат обернулся к воротам, где, покрикивая на водителей, крутились подростки, регулировали движение. – Как видите, автобуса нет до сих пор. Не удивлюсь, если окажется, что мой билет аннулировали.

– И что тогда?

Он пожал плечами.

– Придется покупать новый. Честно говоря, я согласен заплатить любые деньги, лишь бы… – Адвокат замялся.

– Вернуться в настоящее? – Я была не прочь ему подыграть.

– О, вы меня поняли! – Его смуглое лицо полукровки вспыхнуло, но уже в следующее мгновение приняло отстраненное выражение: казалось, его британская половина стремится сгладить интонацию, которой было пронизано это восклицание. Махнув рукой ожидавшему на почтительном отдалении официанту, он достал из внутреннего кармана бумажник.

Его манипуляции с банковской картой напомнили мне о неудаче, которую я потерпела со своей, когда – лишь бы укрыться от глаз изумленных попутчиков – сделала вид, будто желаю выпить кофе. По понятной ассоциации – что ни говори, а первопричиной той странной истории был ее отец – мои мысли обратились к дочери, которой я так и не позвонила. Я подумала: позвоню, когда доберусь до места. Незачем зря ее волновать.

Расплатившись по счету, мой смуглый визави высыпал на стол горстку мелочи, подумал и добавил смятую бумажку – официант смел чаевые в ловко подставленный поднос. Проводив его рассеянным взглядом, Адвокат начал прощаться.

Занятая своими мыслями, я отвечала машинально. Его это, похоже, обидело. Не знаю, решился бы он выразить свою обиду словами, но тут со стороны ворот донеслись пронзительные крики. Обернувшись как по команде, мы увидели микроавтобус с логотипом местной авиакомпании. Сопровождаемый гомонящими подростками, он въезжал во двор. Водитель двигался осторожно, словно боялся неловким поворотом руля повредить зеленые насаждения, растущие по обеим сторонам асфальтовой дорожки, проложенной от ворот до самого входа в отель.

На переднем стекле белел стандартный листок А4 с крупно напечатанными фамилиями. Убедившись, что моей среди них нет, я вопрошающе взглянула на Адвоката. Его карие глаза смотрели мимо – как если бы он мгновенно и навсегда забыл о моем существовании. Не проронив больше ни слова, он встал и направился к дверям отеля. Прямая спина, как, впрочем, и вся его ладно скроенная фигура, были исполнены неподдельного достоинства.

Я ждала, что Адвокат поднимется к себе в номер, но он вернулся, не прошло и минуты – с кожаной дорожной сумкой, накинутой на плечо. За этот краткий промежуток времени его лицо разительно изменилось: черты стали жестче, носогубные складки глубже, будто над ними поработали штихелем. Меня огорчила бы такая внезапная перемена, если бы моим вниманием не завладел высокий седовласый индус в иссиня-черном – не к месту и не ко времени – костюме-тройке. Выйдя следом за элегантным, одетым по погоде Адвокатом, он – щурясь и звеня в кармане мелочью – остановился под дверным козырьком.

Привлеченный приятным звяканьем, официант приблизился, готовый протянуть руку за чаевыми; но, убедившись, что дополнительная благодарность ему не светит, вернулся к автобусу, чтобы продолжить разговор с водителем, коротающим время в ожидании пассажиров, поименованных в списке.

Адвокат уже сидел в автобусе. Глядя на его точеный профиль – зримое воплощение Magna Carta[3], хранящейся в Британской библиотеке, я вспомнила Рыцаря, который – подобно другому средневековому персонажу, гамельнскому дудочнику, – увел за собой десятки, если не сотни тысяч выросших городских детей; они ушли, покинули родной город, оставив родителей, обманувших их лучшие надежды, под властью вконец распоясавшихся крыс.

Вглядевшись повнимательней, я поняла, что аналогия неверна. С Адвокатом все было иначе: преодолев материнское прошлое, он вернул себе облик истинного, можно сказать, урожденного британца – если и адвоката, то адвоката по назначению: добросовестно выполняя свои профессиональные обязанности, он забудет наш доверительный разговор, как забывают минуты слабости.

Доказательство моей правоты не заставило себя ждать: войдя в салон автобуса последним, господин в строгом черном костюме попытался сесть рядом с Адвокатом – вместо того, чтобы подвинуться, тот недовольно повел плечом и демонстративно уставился в окно.

Боковая дверь с логотипом авиакомпании захлопнулась – автобус тронулся. Прежде чем он скрылся из вида, я заметила какое-то шевеление: в кустах, образующих живую изгородь, мелькнула глумливая усмешка. Оттуда пахнуло крепкой махоркой, разбавленной запахом гниющей плоти вкупе с ядовитым ароматом цветов. Тошнотворный запах вернул меня на грешную землю, подействовав на обонятельные рецепторы как нашатырный спирт.

Мой взгляд остановился на пачке «Винстона». С ловкостью опытного официанта я смела ее в подставленную сумку и – предоставив подданного британской короны его благополучной исторической судьбе – вернулась за кулисы своего маленького передвижного театрика, где толпились персонажи, знать не знающие никаких – ни великих, ни малых – хартий. Ко времени, когда за мной и моими попутчиками прибыл автобус, между действующими лицами, занятыми в нашем импровизированном спектакле, установилась строгая очередность; и, что характерно, без какого-либо вмешательства с моей стороны. Ни один не видел во мне режиссера. Я была для них посредником, связующим звеном между двумя мирами; или, если угодно, проводником. Мне не составило особого труда приспособиться к этой далеко не заглавной, но все же значимой роли, первые репетиции которой пришлись на годы моей юности, когда – листая глянцевые журналы с фотографиями – я знала доподлинно, что все эти мюнхены, римы и нью-дели существуют по «ту» сторону реальности. А я – по «эту».

Сейчас, глядя из окна автобуса, увозившего меня в неизвестность, я свыкалась с мыслью, что «та» и «эта» жизни поменялись местами. Как если бы, очертив окружность длиною в тридцать лет, я вновь оказалась в замкнутом пространстве – только на этот раз оно замкнулось не изнутри, а снаружи: очередная выходка тетки-войны.

Там, где мои плотно подкрепившиеся и хорошо отдохнувшие попутчики видели непривычные их глазу картины – стадо коров, неторопливо переходящее через дорогу; уличных гимнастов, буквально на проезжей части выделывающих свои невообразимые кунштюки; индуистский храм с его слегка загнутой, словно подкрученной феном, кровлей, – я обнаруживала ее навязчивое присутствие. Как и следовало ожидать, она, хитрая, но грубая тетка (любимица своего вездесущего отца, о котором моя бывшая свекровь говорила: помяни его, и явится) – крылась во множестве деталей: в бубенчике, надетом на шею комолой коровы, возглавляющей неспешное шествие; в обшарпанной красной ленте в волосах гуттаперчевой девочки-гимнастки, устроившей импровизированное цирковое представление буквально посреди дороги – среди проезжающих и гудящих на все лады машин; в выросшей где-то там, поодаль, за деревьями, башенке индуистского храма – каждая мелочь напоминала мне о той, о которой мне хотелось забыть.

Измученная этой неравной борьбой, я незаметно для себя прошла процедуры регистрации и личного досмотра; и оказалась перед запертыми воротами. Их порядковый номер совпал с указанным в моем посадочном талоне. Теперь все зависело от расторопности авиакомпании и ее наземных служб. Не ожидая от них особого проворства, я села в кресло, обращенное к летному полю, и достала из сумки общую тетрадь.

Удивлению, охватившему меня, не было предела: мало того, что записанное прошедшей ночью никуда не исчезло, – эти бессвязные, сумбурные обрывки сами собой сложились в готовую инсценировку.

II

Сидя в хвосте самолета, как в последнем ряду зрительного зала, я внимала бархатному голосу:

– Просим вас отключить мобильные телефоны или перевести в режим полета. Напоминаем, что на всем протяжении спектакля кино-, а особенно фотосъемка строго запрещена.

Девушка-капельдинер, наряженная в костюм стюардессы, пристраивается на откидном стульчике, всем своим видом демонстрируя, что зрелище, ради которого мы здесь собрались, вот-вот начнется.

Чтобы скоротать оставшееся время, я присматриваюсь к тем, с кем свела меня насмешница-судьба. На лицах моих случайных попутчиков невозмутимое спокойствие. Их тела, расположившиеся в удобных креслах, расслаблены. Все говорит за то, что, отправляясь в полет, они не ждут никаких сюрпризов: через несколько часов, когда самолет совершит мягкую посадку, они окажутся в заранее обусловленном месте – в пункте назначения, указанном в их билетах.

Подрагивая выпущенными закрылками, самолет ползет по рулежке в направлении взлетно-посадочной полосы.

Мой взгляд останавливается на женщине среднего возраста с нервным исхудалым лицом. Ее неброская, словно стертая бумажной салфеткой, внешность как нельзя лучше соответствует образу актрисы, который привиделся мне минувшей ночью. (Мысленно, проверяя себя, я пробежала глазами список действующих лиц. В списке она стояла не первой – быть может, поэтому я о ней забыла. Воплотившись в моей случайной попутчице, она сама напомнила о себе: сняла руку с подлокотника, сложила пальцы так, будто хочет перекреститься; но не крестится, а делает глубокий вдох.)

Прежде чем взять разбег, боинг-737, надежная машина, на миг замирает – точно зверь перед прыжком: мышцы фюзеляжа напряжены, мощные задние лапы упираются в бетонную полосу; по обшивке корпуса, изготовленной из прочного дюралевого сплава, скачут электрические разряды.

Силой сопротивления меня тянет назад, вдавливает в спинку кресла.

Разметав остаточные клочья тумана, наш самолет устремляется вперед и ввысь. Занавес, сотканный из кучевых облаков, распахивается. По небесным колосникам, заливая пустую авансцену багрянцем, катится беспокойное солнце.

Некто, невидимый, как бог, – сидящий за пультом в аппаратной света – проверяет, отключены ли боковые порталы.

Готово. Начали.

На сцену, чуть не сбив с ног парнишку лет шестнадцати, надо полагать, сына, выскакивает сорокалетняя женщина. На ее бледном, изъеденном неотвязной тревогой лице проступают следы преждевременного увядания, особенно заметные в свете рампы. Минувшей ночью я назвала ее Несчастной матерью, но, как видно, поторопилась, ибо тревога, снедающая бедняжку, проистекала не из одного, а как минимум из двух источников.

Это выяснилось минутой позже, когда из ближней кулисы выступила пожилая особа в накинутом на плечи демисезонном пальто (этот старый, потертый на обшлагах сценический костюм, костюмеры говорят: из подбора, смотрелся удивительно органично – мне, по крайней мере, хватило одного взгляда, чтобы узнать в ней свою соседку по парадной, с которой когда-то, в прежние годы, мы делили спаренный телефон). Словно приторное облачко, ее обволакивал запах духов – недорогих, но на удивление стойких, чье победное шествие по городам и весям началось задолго до появления на свет ее дочери, подарившей ей единственного и горячо любимого внука. Она засеменила, шаркая тапками, и встала у него за спиной.

Наблюдая, как эта самая дочь (назову ее Мария) мечется по пустой авансцене, ежесекундно рискуя заступить за линию и рухнуть в оркестровую яму, я пытаюсь понять, кто из этих двоих терзает ее сердце больше.

Сплошное затемнение, напоминающее светомаскировку, вынуждает ее остановиться.

Смена декораций.

Та, кого я называла Несчастной матерью, хлопочет на кухне. Она стряпает: крошит ровными кубиками картошку, шинкует морковь на крупной терке, то и дело помешивает в сковородке – вероятно, жарит лук. Правильней сказать, пассерует, либо припускает на малом огне, доводя размягченный лук до потери горечи. «Кто бы меня до этого довел!» – она думает в сердцах, имея в виду кого-то, о ком с уверенностью можно сказать лишь то, что этот кто-то – существо мужского пола; возрастной промежуток: от сорока пяти до пятидесяти. «Все, кто младше, – на память ей приходит мимолетная история, случившаяся прошлой зимой, – годятся в сыновья».

Она открывает холодильник. Забыв, что ей, собственно говоря, понадобилось, пялится на стеклянные, заставленные – чем они только не заставлены! – полки. Давно пора разобрать, испорченное выкинуть, остальное доесть. Ее мать всегда доедает: выбрасывать продукты – грех.

– Я – ужасная греховодница!

Будь у нее выбор, она предпочла бы другие грехи; позволяющие взлететь, оторваться от унылой действительности. В юности она каталась на лыжах, не горных, самых обыкновенных, которыми пользовалась как горными: несколько мгновений свободного полета – и жесткое приземление, аж косточки хрустят. Она снимает лыжи; вскидывает их на плечо, как солдат винтовку; идет, прихрамывая. Слава богу, у нее хватило ума скрыть ту, невероятно глупую, историю от матери. Только заикнись, не оберешься попреков: ты – вдова, вдова должна себя соблюдать, вот я после смерти твоего отца…

– Да заткнешься ты наконец! – она захлопывает распищавшийся холодильник; нервным импульсивным движением приглаживает непокорные волосы: «Ну и пусть глупую. Не все в этой жизни меряется умом».

С тех пор как тот, она думает, неверный свет погас, ее окружает тьма.

Из тьмы, обрамляющей ее жизнь, на нее смотрят матери – сонм матерей, похожих друг на друга и на ее мать до степени смешения; многотысячная армия разумниц и скромниц, заедающих собственные разочарования жизнями своих дочерей. Знающих ответы на все без исключения вопросы. Для них это даже не вопросы; над вопросами приходится думать: выйти замуж или…? родить или…? «Такое впечатление, будто женщины моего поколения – их общая собственность: они вправе нами распоряжаться; или передать это право своим зятьям. На срок, пока зятья живы». Она снимает сковородку с конфорки, делает маленький огонь под кастрюлей с супом. Я всегда, всегда буду на стороне Алексея, – этими словами, обращенными к дочери, мать завершила свой свадебный тост – благословение молодым на короткую и несчастливую жизнь.

Ее мать всегда жила прошлым. Но обращалась к нему выборочно. Предвоенные годы – жернова, перемоловшие ее отца, – слепая зона, откуда она легко перескакивала в войну, которой по-настоящему, во всех подробностях, не застала, но о войне говорила с придыханием, как о великом и славном времени, где главенствовали мечты. Первая и главная – о хлебе. Но не только. Замерзая в холодной, выстуженной комнате, ее в те годы еще совсем молодая мама (для Марии – будущая бабушка), работавшая подсобницей на военном предприятии, листала модные журналы. Увесистая подшивка журналов обнаружилась в кладовке. Дело было так. Однажды бабушка Марии – в те годы молодая вдова – проснулась с мыслью, что там, в кладовке, под сношенной, стоптанной еще до войны обувью, спрятался мешочек с зерном: пока мужа не забрали, они держали птиц – двух веселых попугайчиков.

Мешочка не нашлось. Только одно зернышко.

Из зернышка, найденного в холодной кладовке, выросла мечта о пальто. Не готовом, купленном в Пассаже или Гостинке, а пошитом в самом дорогом ателье. Мечта, взлелеянная вдовствующей бабушкой, по наследству перешла к ее дочери. Ателье «Смерть мужьям», как его называли ленинградцы, открылось задолго до войны, но они об этом не знали. Тем более что мужчины в их окружении умирали совсем от других причин. Когда Мария спрашивала, мать отвечала: «От голода, от ран, от болезней. Некоторые от водки», – в ее словах была правда, но не вся. Об отце, исчезнувшем из ее детской жизни, мать, во всяком случае, говорила уклончиво.

Первое, что мать Марии сделала, выйдя замуж: пошила пальто. На «Смерть мужьям» денег не хватило, но ее это нисколько не смущало – она умела изгибать время по-своему, когда с гордостью за общее прошлое повторяла раз за разом: «Раньше все были равны, государство о нас заботилось, открывало ателье, такого хлеба, как раньше, теперь не купишь». Словно «ателье» и «хлеб» – два оголенных телефонных провода, которые надо непременно свести, чтобы восстановить разорванную связь.

Распахнув дверцу нижнего шкафчика, Мария достает помойное ведро. Методично, стараясь не задумываться, сбрасывает в него остатки пищи. Опорожняет кастрюли и кастрюльки. Осталось вымыть их до блеска и – можно начинать с чистого листа; вернее, с чистого холодильника.

Матери, выступающие единым строем, стрекочут за кулисами как ночные кузнечики; в беспокойных взглядах, которыми они обмениваются, вспыхивают знаки вопроса.

Бог, сидящий в аппаратной света, в сомнении снимает телефонную трубку: режиссер-постановщик месяц как в отъезде, в его отсутствие что-то пошло не так.

Местный телефон, установленный за кулисами, занят.

Поколебавшись, он достает из ящика мобильник. В театральном обиходе это, мягко говоря, не приветствуется. Если помреж не в настроении, навешает люлей. Впрочем, ему не привыкать: на то и бог, чтобы было на кого навесить.

В настоящее время номер абонента выключен или находится вне зоны обслуживания. Бог смущенно пожимает плечами: против мобильных операторов даже он бессилен.

– Ну и что прикажете делать! – он прислушивается к неумолчному материнскому стрекотанию.

От первых световых репетиций («да будет свет», или, в дословном переводе с древнееврейского, «свет, существуй») прошла уйма времени. Раньше он имел дело исключительно с героями. Бог вздыхает мечтательно: «Хорошие были времена. Кем родился, тем и пригодился, – в переводе на язык театра: всяк сверчок знал свой шесток. – Все эти игры в демократию выдумал черт».

Я сочувствую богу, которым овладела растерянность. Быть может, ему пора на пенсию: с утра пораньше ходить за продуктами, выбирая магазины, где предусмотрены пенсионные скидки; днем возиться с внуками: младшим помогать с уроками, старшим рассказывать о прошлом, в котором жизнь была устроена не абы как, а по уму. По вечерам пялиться в телевизор. Внуки вырастут, а телевизор останется. Со временем те, кто там мелькают, станут роднее внуков; богу уже не вспомнить, кто выдумал эту странную закономерность – он или черт.

Мои сочувственные размышления прерывает голос помрежа, вещающий из динамиков:

– Перерыв двадцать минут. Пассажирам будут предложены легкие закуски, а также чай, кофе, соки. При желании вы можете заказать спиртные напитки. Винная карта находится в кармане впереди стоящего кресла.

Потягивая апельсиновый сок через трубочку, я исподволь присматривалась к ближайшим соседям. Невзрачная женщина, которую я приняла за актрису (и безбожно этим воспользовалась) дремала. Скользнув глазами по ее непримечательному лицу, я остановила взгляд на мужчине и женщине, вероятно, супружеской паре.

По тому, с каким внимательно-непринужденным видом, присущим обеспеченным людям, они изучали винную карту, обмениваясь короткими замечаниями, а потом озабоченно смаковали поданные стюардессой напитки – будто сопоставляя их вкус с названиями, которые значатся в винной карте, – можно было понять, что их, в отличие от меня, не тревожат опасения за собственную платежеспособность. Мне тоже хотелось расслабиться, выпить глоток-другой спиртного, но боясь поставить себя в дурацкое положение – а вдруг моя банковская карта снова не сработает (что-то мне подсказывало: так и будет), я отказалась от этой мысли – не рискнула проверять.

Снедаемая извечной завистью бедняка, не допущенного к благам цивилизации, я отвернулась и закрыла глаза.

Я вижу.

Актриса, занятая в роли Несчастной матери, скрывается у себя в гримерке. Заперев дверь на ключ, она садится перед зеркалом. Из глубины зазеркалья на нее смотрят великие женские роли, о которых она мечтала, поступая в театральный: Джульетта, Нина Заречная, Элиза Дулиттл. Мастер, учивший ее азам профессии, любил повторять: «Вслушивайся в себя, ищи связующие нити. Между тобой и твоей героиней». Она вслушивается – но слышит голос режиссера: «Смотри, не переусердствуй с гримом», – не слишком деликатный намек на ее нынешний возраст. В свои сорок лет ее мать чувствовала себя пожилой женщиной.

Стирая бумажными салфетками краски увядания, она пытается вспомнить, кто придумал эту несусветицу, будто жизнь – театр. «Чем повторять, как попугаи, спросили бы меня».

Актеры, занятые во втором акте, гомонят в коридоре. Через минуту они исчезнут: кто-то выйдет на сцену; другие останутся в кулисах: будут утешать себя тем, что нет маленьких ролей, есть только маленькие актеры.

Для нее репетиция закончена: прогон третьего акта перенесли на завтра либо на среду. Все зависит от того, когда вернется главреж.

Она снимает с вешалки шубку (в ее мечтах – натуральную, подаренную мужем, или, лучше, любовником, песцовую или котиковую; на самом деле искусственную, которую купила сама); прежде чем выйти в коридор, приникает ухом к дверной филенке.

Матери, изображающие массовку, столпились под дверью; ждут, когда она появится, чтобы вывести ее на чистую воду. На поверхности того, что они принимают за чистую воду, колышется мусорное пятно, составленное из застарелых обид, яростных домашних скандалов; жгучих, не к месту и не ко времени сказанных слов. «Нырнешь в эти воды, обратно не вынырнешь», – она слышит шуршание пластиковых бутылок, готовых сомкнуться над ее бедной головой.

Предательская дрожь в руках и ногах; учащенное сердцебиение; холодный пот, струящийся между лопатками, – врач, к которому она обращалась, называет это панической атакой. Пытаясь поймать губами воздух, она ловит себя на мысли: «А вдруг я уже нырнула…» Чья-то невидимая рука хватает ее за волосы, вытаскивает на берег: она судорожно отряхивается – ни дать ни взять дворовая собачонка, которую злые мальчишки, сговорившись, кинули в воду.

После панической атаки голова всегда влажная. Она прячет волосы под шапку: по вечерам холодно, недолго застудиться. Выглянув в коридор, оглядывается, смотрит: сперва налево, потом направо, словно готовится перебежать через дорогу. Если не считать пожилой дамы капельдинера – та замешкалась, пересчитывая непроданные программки, – коридор пуст: актеры, занятые во втором акте, сгрудились за кулисами; там же, поблизости – мало ли, потребуется срочно заменить реквизит или подправить грим – дежурят представители цехов. Ее путь к служебному выходу лежит через фойе. По стенам, вперемежку с фотографиями ветеранов сцены, развешаны портреты великих актеров, посвятивших себя служению театру – не этому, в котором она работает, а Театру с большой буквы. Среди них тот самый остроумец, с чьих лукавых уст сорвалась эффектная фраза, со временем ставшая крылатой: Нет маленьких актеров, есть только маленькие роли, – Мария думает: в утешение несчастным, кому не светят никакие, ни великие, ни малые.

«Но мне-то, – она осаживает себя, – мне жаловаться грех». Получить – после стольких лет фактического простоя – пусть не главную, но все ж таки заметную роль, что ни говори, большая удача, искупающая все прежние размолвки и разочарования. В сентябре, когда вывесили распределение и приступили к читке, она летала как на крыльях. Отчего-то ей верилось, что февраль, на последнюю декаду которого намечена премьера, станет для нее месяцем, переламывающим злую судьбу.

Так бы оно и было, если б не тараканы.

А всё нижние соседи – вечно что-то жарят и парят, развели грязь. Запыхавшись, она заскакивает в автобус, благодарно кивнув водителю, протискивается вглубь салона. Соседей она в глаза не видела, знает, что приезжие, не то из Кузбасса, не то с Донбасса. По ней, так все одно. Как ни пройдешь мимо их двери, курятиной тянет. Готова поспорить, что не себе, а на продажу.

Тараканье нашествие случилось в октябре. Тут она тоже виновата, не придала должного значения, упустила момент, когда вторжение гадких тварей можно отразить домашними средствами: расставить ловушки, распылить баллончик-другой отравы. В октябре было не до этого: самый разгар репетиций. Она прикладывает проездной к валидатору. Выходишь в кухню, ползают, копошатся в раковине. Первое время боялись, порскали в разные стороны. Теперь – она морщится брезгливо – освоились, захватили командные высоты.

Через месяц, не выдержав тараканьей вакханалии, сын переехал на Петроградскую, к бабке. Она вышла проводить – как раньше, когда провожала его в школу.

– Там скользко. Осторожно иди, не упади.

Хотела обнять – он не дался, буркнул:

– Ага. Мышей, типа, проехали. Следующая остановка – тараканы.

Она не поняла, что он имеет в виду.

Накануне новогодних праздников, когда приостановили репетиции – театральная братия переключилась на детские елки, – образовалась пара свободных дней. Она решила заняться уборкой: разморозить холодильник, вымыть пол, пропылесосить кровати. Подняла матрас, натягивая свежую простынь, а там, бог ты мой! – гнездо: суетятся, сучат ножками. Пока бегала за баллончиком, поняла: всё. Как была, в одной руке тапок, в другой баллончик, метнулась к телефону: пусть придут, распылят любую отраву, лишь бы с гарантией. «Не понимаете по-хорошему, будет по-плохому».

Голос отравителя показался ей до странности нежным – мягкий, с теплыми, мужскими, переливами. Такому, она слушала завороженно, прямая дорога в театр. На героев-любовников.

Свернув начатую было уборку, ходила по квартире, впервые за много месяцев улыбаясь своим мыслям.

С утра пораньше вышла в кухню, а их нет. Не иначе подслушали – до чего умные твари! Не зря говорят, случись ядерная война, мы сдохнем, а этим хоть бы хны. Сообразили, что химия не тетка. Взвесили последствия, осознали, что силы не равны. Боясь спугнуть нежданное счастье, подкралась, распахнула нижнюю дверцу.

На крышке помойного ведра сидел один. Огромный, с пол ее мизинца, голова лысая, рогатая; с подбородка свисает что-то длинное, похожее на разбухшие железы. Те, кого она, настигнув, брезгливо щелкала тапком, голов не подымали, ползали по плоским поверхностям; а этот сидел – почти вертикально, выпятив двойной подбородок, сложив на груди передние лапы; задними опираясь о край помойного ведра (ни с того ни с сего ей вспомнился Медный всадник: конь, вознесшийся над бездной, задними копытами опирается о гром-камень). В выпуклых, полупрозрачных глазах не шевелилось ни тени беспокойства, словно он, предводитель тараканов, был уверен, что она – его безгласная жертва – не найдет в себе ни сил, ни решимости; не шевельнет ни рукой, ни ногой. В его пристальном, безмятежном взгляде сквозило глубокое равнодушие и – одновременно – абсолютное превосходство: так на нее смотрели лишь однажды, в лондонском Музее естественной истории (их театр ездил на гастроли), где в отделе древних предков выставлены восковые фигуры кроманьонцев; голые – она запомнила сморщенные гениталии. И глаза, в которых нет ничего человеческого: ни души, ни мысли; ни памяти, ни истории.

Как и обещал, отравитель явился во второй половине дня. Узкий лоб, низкие надбровные дуги; по-обезьяньи длинные руки. Голос, внушавший ложные надежды, ни в малейшей степени не соответствовал внешнему облику. Почувствовав себя обманутой, она ни словом не обмолвилась об утреннем, так напугавшем ее, происшествии: рассказ о выпуклых, полупрозрачных глазах требовал чего-то большего – иной, она подумала, степени доверия. Между ним и ею.

Емкости с заправленными внутрь пластиковыми трубками (отдаленное подобие самогонного аппарата, изготовленного кустарным способом), стеклянные баночки, до половины заполненные белым порошком, – наблюдая, с какой обезьяньей ловкостью он раскладывает свои рабочие причиндалы, она ловила тонкий запах отравы. Вчера, когда обговаривали условия сделки, он предложил два варианта на выбор: с запахом либо без запаха. Она выбрала последний – щадящий.

Завершив приготовления, он попросил ее уйти. Надолго? Как получится. Закончит – позвонит.

В надежде хоть как-нибудь убить время, она бродила по двору – от парадной до гаражей, мимо детской площадки и обратно. Голоса играющих детей, то приглушенные, то, по мере приближения, звонкие, отвлекали от дурных мыслей. По крайней мере, ей хотелось так думать, внушить самой себе, что сходство с Медным всадником ложное: конь – благородное животное, а этот… Она вспомнила разбухшие, свисающие с подбородка железы. Такого – мучительного, всепроникающего – отвращения она никогда не испытывала. Никогда прежде.

Отравитель позвонил через час (этот час, разделивший ее жизнь на «до» и «после», она запомнит надолго). Обдав ее волной нежности, отчитался, что дело сделано, можно подниматься – либо он сам спустится. Она сказала: нет, я сама.

Он ждал ее на лестничной площадке. Курил, глубоко и жадно затягиваясь, выпуская рваные клочья дыма. Респиратор, похожий на медицинский, сдвинут на сторону: не то забыл, не то не потрудился снять.

Выдохнув последний клок дыма, он достал из недр рабочей куртки пластмассовую коробочку, небольшую, величиной с мыльницу, затушил в нее окурок, закрыл – проверил плотно ли. И назвал оговоренную сумму.

Ей показалось это странным: как если бы кто-то, в данном случае этот человек, усомнился в ее памяти; или в ее порядочности.

Вспомнив, что деньги в сумке, а сумка в прихожей, она потянулась к дверной ручке.

– Туда нельзя, – он преградил ей путь. – Нады́шитесь, – голос прозвучал глухо, словно из-под респиратора.

Ей, его клиентке, почудилось, что сейчас он его снимет; снимет и предложит ей. От мысли, что придется дышать через клапан, в котором скопились пары его, пропитанного отравой, дыхания, ее передернуло: инстинктивная реакция, как у распяленной лягушки, когда пускают ток. Он заметил и усмехнулся.

– Нет-нет, ничего, – она заговорила торопливо, лишь бы избыть повисшую между ним и ею неловкость. Задержала дыхание, словно готовясь нырнуть в стоячее озеро, и открыла дверь.

В прихожей стоял туман. Такой же, только гуще, обволакивал комнату. Страшно представить, что делается в кухне – хотела заглянуть и туда, но раскашлялась. С сумкой на плече, зажимая рот и нос обеими руками, выскочила на площадку, усилием воли попыталась остановить приступ кашля, неудержимый, как последние содрогания.

Немного переведя дух, протянула приготовленные с вечера деньги, завернутые в бумагу – белый листок А4.

– Три часа – как минимум. А лучше завтра, – он повторил то, о чем предупреждал заранее; строго и угрюмо: от былой, телефонной, нежности не осталось следа.

Проводив глазами кряжистую фигуру – тараканий отравитель шел, заметно сутулясь, покачивая сумкой с причиндалами; прежде чем войти в лифт стянул с себя респиратор, – она задумалась: куда мне теперь деваться? К матери не хотелось. К кому-нибудь из театральных? Без предварительной договоренности неловко, у всех свои дела, елки. К тому же придется объяснять, рассказывать про нашествие, про то, что все пропитано отравой насквозь, дышать невозможно… Пойдут слухи, уж это как пить дать: в театре секретов нет; будут шарахаться: мало ли, притащила таракана. На себе или в сумке… Пересидеть в кафе? Она почувствовала, что смертельно устала: чужие разговоры, случайные взгляды, запахи пищи – выше ее сил.

Вздохнув, спустилась во двор, добрела до детской площадки, плюхнулась на скамейку, засекла время.

Мария бродила по улицам; торопя тягучее время, поглядывала на часы – потом смирилась, бросила: как будет, так и будет. Ее покойный отец любил повторять: «Не бывает так, чтобы не было никак». Продрогнув до костей – в январе и на ходу холодно, – села в первый попавшийся автобус. Доехала до кольца – кольцо черт знает где, на какой-то, господи прости, Арцеуловской аллее. Кондуктор, женщина из приезжих (по их, восточному, обычаю в платке до бровей), подошла, спросила участливо: «Вы… заблудились?» – «Скорее, потерялась», – она ответила улыбкой, словно приглашая поиграть в слова. Та глянула недоверчиво – бросила хмурый взгляд из-под платка: «Если не выходите, плати́те». – «Я платила». – «А надо снова», – восточная женщина, которой явно не хватало слов, нарисовала в воздухе кольцо.

К исходу срока, обозначенного отравителем, этих замкнутых колец накопилось три. Кондуктор больше не спрашивала – молча протягивала руку за оплатой. Она думала: как судьба. Сходя на своей остановке, хотела попрощаться, но та смотрела мимо. Она повторила про себя: «Как судьба».

На лестничной площадке – прямо под ее дверью, на коврике – лежал респиратор. Она обернулась к лифту, словно вызвала из небытия сутулую, кряжистую фигуру; пальцы отравителя, снимающие сдвинутую на сторону маску. Ждал, когда она уйдет, караулил за гаражами, вернулся и подбросил?.. Зачем?

Заглушая ничем не обусловленные, огульные подозрения, перевела стрелки на соседей: «Понаехали, развели тараканов. Те размножились, поползли ко мне… Я вызвала специальную службу. Тараканы, спасаясь бегством, кинулись обратно – к ним. Те унюхали отраву, все поняли и подбросили. – Логика, которую она пыталась нащупать, восстанавливая цепочку событий, здесь ломалась: – Подбросили, чтобы – что? А ничего. Просто так, из мести», – брезгуя дотрагиваться голой рукой, а даже и в перчатке, подцепила респиратор носком сапога, осторожно (услышат, крику не оберешься) подпихнула к самому краю глубокой лестничной шахты. Хотела к ним, под дверь: дескать, не на ту напали! – но не рассчитала: мелькнув свернутым на сторону клапаном, респиратор пролетел мимо третьего этажа и скрылся в глубине.

– А и пусть, не очень-то и хотелось, – она отошла от края шахты; пошарила в сумке, достала связку ключей.

Сладостная мысль: «Это не они, это я отомстила, напустила на них их же тараканов», – покружив, точно пестрая бабочка, вылетела в окно: первым делом, помятуя строгие наставления отравителя, она открыла одно за другим все окна – стояла, пронизанная холодом, пока не сообразила натянуть толстенный шерстяной свитер и для верности обвязаться пуховым, забытым как-то раз матерью платком. Тонкий запах отравы мешался с приторным запахом духов – не перебивал, а странным образом его дополнял: один – логическое продолжение другого. В свалявшемся платке, как в цепких материнских руках, она вытерпела полчаса – отравитель наказывал: надо час.

Потом, когда все рухнуло, ушло из-под ног, оставив ее наедине с липким, как густая смола, страхом, она – мысленно возвращаясь в тот зимний день, пропитанный запахом отравы, духами и холодом (эдакий безумный коктейль, составленный из, казалось бы, несовместимых ингредиентов – а на деле еще как совместимых!), – терзалась, мучая себя вопросом: не здесь ли крылась ошибка, определившая все дальнейшее…

Но сейчас, затворив распахнутые настежь окна, она праздновала победу – обходя квартиру, как поле боя (ей вспоминалось что-то литературное, из школьной программы), собирала в мусорный совок сухие, скукоженные трупики, выметая их из-под кухонного стола, из-под кровати, из-под ванны; даже из-под ковра – тараканы, опоенные отравой, умудрились забраться и туда. Морщась и подавляя естественную брезгливость, рассматривала полупрозрачные, словно вымоченные в хлорном отбеливателе, тельца – сквозь тонкий слой эпителия проглядывали их мельчайшие, едва различимые простым глазом внутренности.

Упоительное, ни с чем не сравнимое чувство победы, одержанной над ползучими, попутавшими берега тварями, наполняя ее до краев, торопило немедленно, не откладывая до завтра, избавиться от трупиков: не ровён час, оклемаются. Перевязав мусорный пакет, перетянув его крепко-накрепко завязками, она спустилась во двор.

Из-под арки и, как нарочно, ей навстречу, поводя электрическими усиками, выезжала машина – водитель двигался медленно. Она задержалась у парадной, думая пропустить его вперед. Едва въехав во двор, он остановился и заглушил мотор – одновременно опали и погасли усики.

Приняв такие его действия за приглашение, она перекинула мусорный пакет из одной руки в другую и, глядя под ноги – переступая через смерзшиеся снежные колдобины, – двинулась в сторону помойки.

Не успела она дойти, как услышала сзади, за спиной глухое рычание мотора. Но шла, не сворачивая с узкой тропинки; отгоняя опасливые мысли, твердила про себя: «Он меня видит, я – не невидимка», – с каждым следующим шагом чувствуя, как ее вера в собственную неуязвимость истончается, покрывается множественными прорехами. Лучше сказать, подпалинами. Сквозь нарушенные кожные покровы проникало – в святая святых ее не успевшего отогреться тела – осознание беззащитности перед будущим, которое еще только предстоит. Она попыталась сойти с тропинки, но свет горящих фар держал ее мертвой хваткой, захватив с обеих сторон: ей представились гигантские, размером с полдвора, щипцы.

Влекомая страхом, не помня себя, она добрела до помойки – размахнулась и закинула мусорный пакет в бак. В то же мгновение все разительно переменилось: электрический свет размазало по стенам – то, что было прицельными, направленными ей в спину лучами, обратилось в мельчайшую, дрожащую в холодном воздухе взвесь.

Между нею и машиной как из-под земли выросла темная фигура, вытянутая и в то же время скособоченная: сопоставив форму с длиной, она догадалась, что это – тень. Тень незнакомого человека, чьего молчаливого, но явного присутствия оказалось достаточно, чтобы наглец, притушив горящие фары (ей вспомнились немилосердно чадящие факелы – реквизит спектакля «из средневековой жизни», в котором ей, тогда недавней выпускнице театрального вуза, досталась бессловесная роль: служанки главной героини), – подал назад и, похрустывая ледяшками, убрался с глаз.

Тень, размазанная по брандмауэрам, тем временем съежилась и превратилась в незнакомого сутулого мужчину. На ходу запахивая полы пальто, незнакомец нырнул в ближайшую темную подворотню – и был таков.

Помреж, мнящий себя режиссером, что-то помечает в тетради.

Сидя за пультом в аппаратной, бог недовольно морщится: нынче все мнят себя кем-то, не исключая, он думает, меня. Вооружившись острым лучиком света, как иные карманным фонариком, он читает неразборчивые каракули помрежа: на удивление отвратительный почерк, будто не человек, а курица – лапой.

Порой – не у бога, у помрежа – возникает впечатление, что актриса, занятая в первом и третьем актах, слегка не в себе. С каждой следующей репетицией это становится все более очевидным.

А ведь, казалось бы, ничто не предвещало: строго следовала режиссерским указаниям, не нарушала общей линии, держала рисунок роли. «Может, что-то дома, в семье?» С актрисами такое случается: переносят свои личные заморочки на сцену.

Щурясь от бьющего в глаза света, помреж убирает тетрадь в портфель – фирменный, натуральной кожи. Вручая дорогой подарок, жена сказала: «У тебя все получится. И помни, не боги горшки обжигали». Тó еще напутствие! Двусмысленное, под которым явственно читается: он не бог. Если даже жена, не чающая в нем души, говорит такое, это – приговор. И нет, нет судебной инстанции, чтобы опротестовать, привести разумные доводы, добиться справедливости. Всякий, кто хоть сколько-нибудь понимает в профессии, скажет: в этом театре (где он работает уже восьмой год, а до этого, дай бог памяти, тринадцать лет возглавлял самодеятельный при Доме культуры, счастливое было время) бог не он, а Главный. Даже сейчас, когда тот слинял за границу – вот бы, он думает, навсегда, с концами… Надежда умирает последней, даже такая – он приглаживает редеющие, мышиного цвета волосы, – подленькая, он не настолько глуп, чтобы не отдавать себе в этом отчета.

«Но и не настолько умен, чтобы здраво оценить перспективы, в том числе собственные», – встретив помрежа у служебного выхода, бог пропускает его вперед.

Обыкновенная история, для бога в ней нет ничего нового. Прослужив в театре не один десяток лет, успел насмотреться. «Что для одного смерть, для другого – шанс. Этот из другого теста», – бог следит глазами за помрежем. Тот, приняв его вежливый полупоклон как должное, направляется к машине: в отсутствие Главного театральная машина с водителем в его распоряжении.

– Уж этот, – бог смотрит вслед удаляющейся машине, – не преминет воспользоваться, протоптать узенькую тропинку к мимолетной славе. Когда все закончится, эта кривая тропинка зарастет.

На ходу запахивая пальто, бог сворачивает в ближайший проходной двор; скрывается в подворотне, как тать в ночи.

Будь у нее специальность, связанная с ядовитыми веществами, она бы нашла научное объяснение. Скажем, нарушение фертильной функции – самки лишаются способности приносить здоровое потомство. Или самцы: под воздействием паров яда теряют интерес к брачным играм, их половые железы перестают вырабатывать необходимые для спаривания гормоны… Так или иначе, результат не заставил себя ждать: тараканья мелочь, младшее поколение колонии, исчезло. Среднее, условные отцы и матери, доживали свои последние деньки. По утрам, выходя в кухню, она больше не рисковала застать разудалую пирушку – в хлебнице или в раковине. Попадались разве что отдельные, редкие особи, выжившие в процессе санобработки – тараканьем армагеддоне, последней битве Добра с силами Зла. Судя по ошалело-растерянному виду, с каким, перепутав день с ночью, они выползали из-под плинтуса и, пошатываясь, точно загулявшие пьяницы, ползли по отвесной стене вверх, – можно было надеяться, что развязка близка.

Теперь она больше не кидалась очертя голову в кладовку за баллончиком или в прихожую за «гостевым» тапком (с первых дней нашествия брезговала пользоваться своим), а шла, не торопясь, предвкушая мстительную радость, с которой – занеся над беспомощным врагом вооруженную руку – будет наблюдать за его неловкими, заранее обреченными попытками избегнуть справедливого возмездия; ей доставляло несказанное удовольствие само это сочетание: справедливости с неминуемостью; превращало ее наторевшую руку в орудие Добра.

Единственное, что ее тревожило, – сроки: сколько времени эта битва продлится? И что можно будет считать окончательной победой?

Ответы на эти вопросы знал отравитель, но она боялась ему звонить. Чувство, которое она в эти дни испытывала, походило на страх пациента на приеме у онколога: а вдруг ей скажут такое, что разрушит все ее планы на жизнь.

На исходе второй недели – праздники закончились, репетиции, прерванные новогодними елками, возобновились – она, собираясь в театр, хотела заодно вынести мусор. Открыла дверцу под раковиной, а там – он: рогатый, под подбородком то самое, длинное, разбухшее. Тараканий вождь, старейшина колонии, уцелевший предок всех ныне живущих тараканов глядел на нее полупрозрачными глазами, опираясь о край ведра. В его – прежде равнодушно-брезгливом – взгляде зрело что-то грозное, гневное, зловещее, заставившее ее отшатнуться.

С этих пор он больше не показывался. Следил за ней исподтишка.

Как ни пыталась она себя уговорить: мол, ерунда, выдумки, обычный нервяк перед премьерой – отыграет пару раз на публике и придет в норму, возьмет себя в руки, да и сын рано или поздно вернется, не вечно же ему пропадать у бабки, – никакие разумные уговоры не помогали: малейший шорох, скрип половиц, дрожание полосы света на обоях – все выдавало его несомненное присутствие.

Премьера, назначенная на 23 февраля, прошла с оглушительным успехом. Актеров долго не отпускали, аплодировали стоя. Василь Палыч, заслуженный артист и записной остроумец, прозванный в народе «Соловьев-Седой» даже пошутил: ишь, чертяки, стараются, как в последний раз! Выходя на поклоны, она вглядывалась в зрительный зал: разгоряченные, раскрасневшиеся лица, в большинстве женские. Аплодисменты наплывали, как шум прибоя, окатывали ее с ног до головы. Впервые в жизни ей поднесли цветы – не стандартный букет от дирекции, а настоящие, от благодарной зрительницы, женщины ее лет. Протягивая скромный букетик, перевязанный розовой ленточкой, женщина что-то говорила – горячо, взволнованно: видно, тоже своя война, необъявленная, с матерью. Она кивала, понимая.

Как всегда после премьеры, собрались за накрытым прямо на сцене столом. Веселились, обнимались, дурачились. Поднимали традиционные тосты: За нас! За успех! За победу! – которую после успешного почина остается только закрепить.

Потом, разумеется: За Главного! – Василь Палыч оглянулся, ища глазами виновника успеха. Тут-то и выяснилось, что Главный исчез, ушел, не попрощавшись, что называется, по-английски. В наступившей тишине Старшая мамаша, предводительница материнской стаи, сказала свистящим шепотом, не выходя из роли: «Неушто друг сердешный сбежал!» – и все засмеялись. Впрочем, Василь Палыч и тут не сплоховал: предложил немедля, не откладывая в долгий ящик, отправить вслед телеграмму. Пьем-де за ваше императорское здоровье! Понятно, в шутку: какие в XXI веке телеграммы!

Самое смешное, телеграмма действительно пришла – в форме эсэмэски: вечером второго дня (счет премьерных дней они вели как от сотворения мира), Главный направил заявление в дирекцию. «По собственному желанию» – без объяснения причин. Узнав об этом, Василь Палыч отпустил было очередную шуточку: «Наш-то – дезертир! Покинул расположение части!» – но, под взглядом директора, осекся. Старшая мамаша потом говорила: «Засмольчил свой рот».

Театральный народ разделился. Большинство осудило, меньшинство (на волне жарких споров кто-то придумал назвать их «оппозиционной группой») – напротив, оправдывало, ссылаясь на «морально-нравственные моменты». Но потом, когда дело дошло до фамилии на афише, даже они не возражали: фамилию снять. Хотя бы из формальных соображений: в конце концов, Главный сам уволился, никто его не увольнял. Масла в огонь тлеющего за кулисами раскола подлило новое ошеломительное известие, которое, как сорока на хвосте, принес помреж. То ли общие знакомые сказали, то ли сам разнюхал, так или иначе, выяснилось, что Главный в полном порядке, живет в Берлине, в собственной квартире, подписал договор с тамошним театром, ставит для них спектакль по Чехову.

После известия о купленной загодя берлинской жилплощади жаркие споры сошли на нет. Теперь, забыв распрю, все гадали, кого пришлют на замену. Ждали решения Минкульта, от которого зависит многое: ставки, репертуар, распределение будущих ролей. Кто знает, как еще поведет себя новый главный.

Помреж меж тем приосанился, ходил по театру гоголем, приставал с дурацкими замечаниями. Остановит в коридоре, достанет из портфеля тетрадку – и ну выговаривать: и то ему не так, и это не эдак. Раньше – курица курицей, а тут, видали как – взорлил! Директор (мужик бывалый, переживший на своем посту не одного главного) по обыкновению отмалчивался, но месяца через два, видно, уловив в городском театральном воздухе какие-то подспудные течения, закрепил за ним казенную машину. Вроде как во временное пользование; но где временное – там и постоянное.

Сама она так и не примкнула: ни к осуждающему большинству, ни тем более к оппозиционному меньшинству. Не из морально-нравственных принципов – какие уж тут принципы! Своих бед хватает.

Приходя домой после очередного спектакля – едва переступив порог квартиры, она погружалась в атмосферу страха. Бродила из угла в угол, прислушивалась. При мысли об ужине подкатывала тошнота. Заставляя себя поесть, она накрывала на стол. Не на кухне (кухня – тараканья территория), а в большой комнате; как для гостей. Ставила солонку и перечницу. Бормоча: «Нож справа, вилка слева», – раскладывала приборы. Сидела одна над остывшей тарелкой, тянула время. Потом так же долго и тщательно готовилась ко сну: стоит закрыть глаза, и бессонный враг выползет наружу.

Перед тем как заснуть, листала телеграм-каналы – от потока информации кругом шла голова. Стараясь отрешиться от того, что никак от нее не зависит, она утешала себя тем, что это долго не продлится, месяц-другой – и все закончится. В любом случае не коснется ее сына. Мальчик в одиннадцатом классе. Впереди выпускные экзамены и поступление в вуз.

Однажды сама собой выскочила статья. Автор – солидный, похожий на ученого, – описывал повадки тараканов. Бывают случаи, когда тараканы, высмотрев жертву, пикируют на нее сверху, скажем, с потолка. Успокаивая своих потенциальных читателей, автор вскользь замечал, что для жертвы в этом нет ничего страшного – тараканы не клопы. Она кивала, соглашаясь, а про себя думала: лучше бы клопы. Клоп укусит, напьется крови, а этому крови не надо: заползет на потолок, будет смотреть на нее сверху, разглядывать – мысль о зловещих, полупрозрачных глазах вызывала дрожь.

По утрам, глядя в зеркало, она стала замечать, что как-то неожиданно быстро стареет: темные мешки под глазами, заломы – глубокие, в углах рта. И ладно бы – она. Надежда, ее соседка по гримерке, тоже заметила. Однажды сказала: «Да что с тобой такое? Ходишь как в воду опущенная. Похудела, кожа да кости. Мой тебе совет – сходи к врачу. Если что, лучше на раннем этапе». Надя выразилась максимально деликатно, но им обеим было понятно, что скрывается под этим зловещим «что».

С Надей они не то чтобы дружили – у той муж и двое детей, младший в школе, ровесник ее сына, старший в колледже, на последнем курсе, учится на повара, – но ей мучительно захотелось рассказать, поделиться своими страхами. Останавливало опасение. Нет, она не сомневалась, Надя ее выслушает, посочувствует, а про себя мало ли что подумает: крышу, дескать, снесло. Пока примеривалась, ходила вокруг да около, подбирала слова, Надежда раз – и уехала. Одним днем. Всей семьей, в Сербию. Написала заявление по собственному. Даже попрощаться не зашла.

Надеждин скоропалительный отъезд не остался незамеченным. Но если в иных, не таких нервных обстоятельствах пищи для разговоров хватило бы на пару дней, да и то в лучшем случае: Сергиенко – актриса на вторых ролях, найти ей замену не проблема. Сейчас, на фоне приходящих новостей и известий, все окрасилось в багровые тона.

Гроздья коллективного гнева наливались постепенно. Сперва – намеками, обиняками, как о том самом, о чем не принято говорить вслух. Мало-помалу перешли на личности: припомнили и Надькин дурной характер, и вечное высокомерие.

– Ты ей – здрасьте! А она и не взглянет. – Первая подруга матери поджала блеклые губы. – Делает вид, будто не слышит. Сколько раз такое было.

Нарушая строгое предписание пожарной части, они курили не в специально отведенной для этой цели каморке, а на лестнице. На площадке третьего этажа.

Вторая подруга фыркнула.

– Со всеми здороваться – голова отвалится.

– Дак и я говорю. Звезда мирового масштаба! Голливуд по ней плачет.

– Бери выше – исплакался!

Слово за слово, дошло и до фамилии: чему, дескать, удивляться.

До этого она слушала молча, а тут не выдержала. С Надей они учились в одном классе, вместе ходили в Дом пионеров, в театральную студию.

– Сергиенко – это ж не ее фамилия. В смысле, не девичья. – Хотела заступиться, но вышло только хуже.

Первая подруга сказала как отрезала:

– Ее, не ее, какая разница. Муж да жена – одна сатана.

– Не, ну это уж перебор… – Василь Палыч щелкал зажигалкой. Не принимая участия в разговоре, он стоял в стороне. «Первая» вспыхнула, стрельнула в него накрашенными глазами.

– Это ты так думаешь. А у меня однокурсница была, так у них с будущим мужем совпало: она Миронова и он Миронов. Мы, дурочки-то молодые, еще смеялись на свадьбе: мол, нарочно подбирала, чтобы фамилию не менять. Может, и у Надьки так.

Она доподлинно знала: у Надьки не так, но кто-то у нее за спиной сказал раздумчиво:

– В личном деле посмотреть…

Она заметила, что Василь Палыч сморщился.

– Уйду я от вас, девки, – он потушил недокуренную сигарету.

Над лестничным пролетом повисло молчание.

– Аньгел пролетел… – Вторая подруга протянула мягко, по-московски.

Василь Палыч невнимательно смотрел в окно. Было заметно, что хочет что-то сказать, – но снизу послышались шаги. Все замерли, как нашкодившие школьники: если пожарник – настучит, потом не оберешься. Оказалось – световик. Прошел мимо и не поздоровался.

– Здрасьте вам! – Первая подруга поздоровалась громко, ему в спину.

Словно что-то вспомнив, он замедлил шаги.

– У нас говорили, милиционер родился.

– У вас – это где? – Вторая подруга переспросила кокетливо.

Световик пожал плечами. Больше не проронив ни слова, скрылся у себя в аппаратной.

Василь Палыч буркнул:

– Где-где – в Караганде, – и отчалил в буфет. Пропустить рюмашку-другую горячительного. Как он сам говорил: для необходимого, но отнюдь не достаточного куража.

– А ведь я его не узнала… – позабыв привычки стареющей жеманницы, Вторая подруга матери смотрит на дверь, обитую железом, которую световик запер изнутри…

Я смотрю в иллюминатор.

Подо мной, сколько хватает глаз, расстилается белая пустыня, покрытая сплошными ледяными торосами: черновик инсценировки, смятый чьей-то равнодушной рукой. Листы разрознены и разбросаны.

Города, села, пустыри, квадраты распаханных полей, черепичные крыши домов, населенных маленькими, а то и вовсе неразличимыми людьми; стоянки, заставленные насекомовидными машинами; кровеносная система дорог: артерии, вены, капилляры (последние дотянулись до каждого, даже стоящего на отшибе, дома) – все, что составляло самую суть, существо жизни, распалось на отдельные слова и фразы.

Лишенные какого бы то ни было смысла, они всплывали из глубин моей памяти, уводя меня от осознания необратимости происходящего. Вспомнив великий немецкий роман, предваряемый эпиграфом из Данте, я оборвала себя: оно уже произошло.

Можно только гадать, чтó делается там, внизу, под сплошным ледяным покровом. Причастные к театру сказали бы: за занавесом.

Они, но не я.

С театрами я никогда не сотрудничала. Если не считать единственного случая, да и он закончился для меня неудачей.

Однажды мне позвонил режиссер. Вернее, человек, назвавшийся режиссером. Фамилия мне ни о чем не говорила; равно как и название театра.

Речь шла о моем романе, который вышел в свет не то год, не то полтора года назад. Не знаю, каким образом мой роман попал к нему в руки, а главное, понравился. До такой степени, что у него возникло желание поставить на его основе спектакль.

Помню свое замершее сердце. Я едва сдерживала себя, чтобы не крикнуть: «Да!»

– Но есть два условия, которые мы должны обговорить заранее. Во-первых, вы отказываетесь от вознаграждения. Мы не государственный театр, лишних денег у нас нет. Во-вторых, не станете вмешиваться в процесс репетиций. Дело в том, что я задумал экспериментальный спектакль. В известном смысле, новаторский.

– У вас… какой-то особый театр? – сама не знаю, что я имела в виду.

– Почему особый? Самодеятельный, при Доме культуры.

Я хотела уточнить, при каком именно, но отчего-то постеснялась.

– Да, вот еще что. Надеюсь, вы не будете против, если я внесу некоторые изменения? Небольшие, буквально точечные, в финале.

Я спросила: зачем?

– Как бы вам объяснить… – Мне показалось, он достал из пачки сигарету и не спеша, с наслаждением закурил. – При определенных обстоятельствах, назовем их критическими, свет и тьма могут меняться местами. Из этого следует, что не всякий свет несет в себе свет, но и не всякая тьма воплощает собой тьму. Вы меня понимаете?

– Не знаю, – я растерялась. – Надо подумать.

– Думайте. – Его голос стал сухим и колким. – Надеюсь, недели вам хватит?

Я не успела ответить. Он сказал:

– Тогда не прощаюсь, – и повесил трубку.

Следующую неделю я провела в тревожных размышлениях. Не о свойствах тьмы и света. Я думала о театре. Вернее, о слове самодеятельный. Оно пугало, как послание из прошлого: конверт, надписанный рукой отца. Тем же твердым, несгибаемым почерком, каким отец в годы моей юности заполнял страницы их – общих с матерью, англо-русских – тетрадей и делал пометы на полях.

В конверте лежала записка: «Хочешь играть на сцене, кто тебе мешает: в каждом Доме культуры есть самодеятельный театр». За этим совпадением мне мерещилось что-то зловещее.

По вечерам, выключив компьютер и плотно задернув шторы, я погружалась в перипетии романа. Перечитывала, как мне казалось, глазами режиссера. Тревога отступала. Я испытывала острое, мучительное желание: увидеть своих персонажей на сцене. Оно захлестывало меня, окатывало с ног до головы высокой, как цунами, волной. Я ложилась и – между сном и явью – представляла себя в зрительном зале. Спектакль окончен, все тонет в аплодисментах…

Прошла неделя, потом другая.

Режиссер не позвонил.

В ожидании продолжения я не сводила глаз с актеров: очень может быть, что проходная сценка, свидетелем которой я оказалась, – назовем ее «Сценка на лестнице» – станет знаковой, приоткрывающей подспудный смысл всего дальнейшего действа.

Увы, меня ждало разочарование: занавес, расшитый замысловатыми, по большей части округлыми линиями, с тихим шорохом закрылся.

На первый взгляд, это сложное переплетение линий могло показаться хаотическим, но, приглядевшись, я заметила, что мягкие, округлые линии завершаются острыми уголками – тройными, как лепестки средневековых лилий. Такие же условные лилии составляли рисунок на шторах, которые я плотно задергивала, когда предавалась мечтам о так и не случившемся спектакле.

Стоило мне об этом вспомнить, как я немедленно обнаружила свою ошибку: то, что я приняла за шорох падающего занавеса, было шелестом меню, которое листала супружеская пара. По тому, с каким рвением они это делали, можно было понять, что горячительные напитки, сыграв роль аперитива, разбудили в них зверский аппетит.

Держа блокнот наготове, стюардесса терпеливо ждет, когда супруги сделают свой выбор.

Супруги выбирают рыбу.

– Очень сожалею, но рыба закончилась. Могу предложить вам курицу.

Стюардесса – воплощенная вежливость, но изрядно проголодавшаяся дама не хочет уступать.

– Почему я должна есть курицу, если я желаю рыбу?

В разговор вступает ее рассудительный муж.

– Дорогая, не расстраивайся по пустякам. Курица так курица.

Похрустев пластиковыми коробочками, супруги приступают к трапезе.

По салону разносится запах жареной курицы.

Видя, с какой жадностью они ее поглощают, я чувствую приступ дурноты. Мне трудно отделаться от мысли, что, прежде чем разложить куски куриной плоти по коробочкам, ее должны были убить.

Мое застигнутое врасплох воображение рисует пугающую картину.

Я вижу незнакомый двор, по всему периметру застроенный приземистыми некрашеными сараями. Посреди двора – деревянная колода. Топор, посверкивая на солнце, играет в руке палача. Куриный палач вытирает руки о фартук – его вялые, равнодушные глаза следят, как она, безголовая, брызжущая кровью, бежит по пустому двору, хлопая крыльями, – не догадываясь, что уже умерла…

Пугающее видение блекнет.

Допив остатки сока, я обращаюсь к проходящей мимо стюардессе. Прошу стакан воды. Одарив меня служебной улыбкой, она скрывается за плюшевой занавеской, отделяющей салон от служебного помещения, и вскоре возвращается, держа в руке пластиковый стаканчик.

Пока тепловатая, не имеющая ни запаха ни вкуса вода растекается по моим венам и артериям, достигая самых мелких капилляров, я смотрю в иллюминатор. Внизу расстилается все та же белая пустыня: огромное, от горизонта до горизонта, одеяло. Мне хочется зарыться в него и заснуть.

Продолжение повести о несчастной матери, или Как смириться с неизбежным, если знать, что оно не неизбежно

В храме Мельпомены, которой Мария служит верой и правдой, счет премьерных дней ведется как от сотворения мира: день первый, день второй, день третий… На практике это делается так: справа от директорской двери есть доска, куда вывешивают приказы. В левом верхнем углу проделаны специальные прорези – вроде «Кассы букв и слогов». Утро начинается с того, что Валентина Дмитриевна, пожилая секретарша, выкладывает на доске цифру, соответствующую текущему дню. Пока счет идет на единицы, попросту заменяет крайнюю правую карточку (скажем, двойку на тройку), далее переходит к разряду десятков, затем сотен. И так до будущей премьеры, после которой счет дней обнуляется.

Никто – включая старожилов, чьи поясные портреты украшают наше зрительское фойе, – уже не помнит, когда и при каких обстоятельствах возникла эта традиция. Возникла и возникла: не мы ее создали, не нам и отменять. Другое дело, что в прежние, относительно спокойные годы это, как его называют в нашем театре, сакральное число ни разу не вышло за границы первой сотни: премьеры поспевали одна за другой. Сейчас, когда Главный улетел, а, называя вещи своими именами, фактически дезертировал, образовалась томительная пауза, исчисляемая вопиюще трехзначными числами. Всякий, кто проходил мимо обитой коричневатым дерматином директорской двери, этого не мог не заметить. Заметить и благоразумно промолчать.

Хотя некоторые безответственные товарищи – назовем их театральными отщепенцами – не гнушаются отпускать по этому поводу сомнительные шуточки, тем самым противопоставляя себя нашему, в большинстве своем, здоровому коллективу. Так, не далее как вчера заслуженный артист России В.П. Радужный (фамилия и звание дважды подчеркнуты), приветствуя коллег в присущем ему ироническом ключе: как, дескать, ваше ничего? – нарисовал в воздухе указательным пальцем левой руки (именно левой, а не правой!) трехзначное число. С плохо скрытым намеком, подпадающим по действие статьи 280.3 УК РФ. Прошу обратить внимание и принять соответствующие меры (дата и неразборчивая подпись).

Так или иначе – лето завершилось. Для Марии оно стало вдвойне тревожным: ко всему прочему прибавилась тревога за сына. ЕГЭ ее мальчик сдал неплохо, она была уверена, с такими баллами поступит. Не поступил. Срезался на вступительном испытании: в СПБГУ свои правила. Университет – это вам не рядовой вуз.

Я вижу.

Мария у себя дома.

Развернув старую пожелтелую газету, которую использовала как инструмент борьбы с тараканами, предварительно свернув в трубочку, она читает статью десятилетней давности, когда ее любимый Летний сад пережил масштабную реконструкцию, в рамках которой и, разумеется, под эгидой Русского музея были воссозданы некоторые утраченные объекты екатерининской эпохи, в том числе большие и малые фонтаны; воспользовавшись случаем, реконструкторы, наряду с утраченными объектами возвели новые, без которых в наши дни невозможно по-настоящему эффективно следить за садом: во-первых, трансформаторную подстанцию, во-вторых, хозяйственный корпус со стоянкой для садовой спецтехники. Но главное, на что неравнодушные горожане не могли не обратить внимание, – вырубка старых, отживших свое деревьев. В результате такой, прямо скажем, варварской манипуляции привычный облик сада радикальным образом изменился. На смену тенистым аллеям и разросшимся вековым липам пришли сомкнутые ряды шпалер. По обочинам аллей и дорожек словно сами собой возникли деревянные решетки с косыми перекладинами. Отвечая на вопросы общественности, представители музея твердо обещали: когда стриженные под одну гребенку кусты окрепнут, косые заборы снимут, уберут. Обещаниям мало кто верил: уж слишком фундаментально эти решетки были сделаны.

Мария свернула в трубочку газету и стала думать про деревья. Прежде чем погрузиться в долгую зимнюю спячку, у деревьев еще есть немного времени, чтобы покрасоваться перед праздно гуляющими горожанами и гостями города. Процесс сбрасывания осенних листьев в наших северных краях протекает неравномерно. Все зависит от того, какое вы дерево. Если дуб – за вас можно не беспокоиться. Если вяз – зеленейте как ни в чем бывало. Если клен – вам еще долго предстоит краснеть; обливаться краской стыда. Впрочем, зима уравнивает всех: к ноябрю палую листву сгребут в отдельные кучки. Во времена ее детства эти кучки поджигали. В памяти остался запах тлеющих листьев, приправленный струйками дыма, – сладковатый и по-своему приятный. Еще неделю-другую аромат тления будет витать над Летним садом, пока листья дубов, вязов и кленов не догорят на медленном огне.

На днях ей позвонил сын. Сказал, что срочно нужны деньги, те, что она давала в прошлом месяце, кончились. Не говоря ни да, ни нет, она спросила: так ты зайдешь? – словно ставила условие, от исполнения которого будет целиком и полностью зависеть ее материнская щедрость. Такая вот нехитрая хитрость. А уж во времена всеобщей цифровизации, прямо скажем, жалкая – Сереже ничего не стоило ее раскусить. Сделать вид, будто речь идет всего лишь о способе передачи денег: бросить на карту – что может быть проще? Чувствуя себя пойманной и даже раскушенной – да так, что косточки хрустнули, – Мария кивнула: да-да, ничего. Видимо, что-то расслышав в ее упавшем голосе, он обещал забежать, но не сейчас. Через неделю у сына день рождения, ему исполнится восемнадцать. У нее еще есть время подумать о подарке.

Когда Сережа был маленький – Мария вспоминает, – они гуляли в Летнем саду. Вдвоем, без папы и без бабушки, бродили по осенним аллеям. Повсюду стояли таблички: «По газонам ходить запрещено», но Сережа не слушался, так и норовил выскочить. Она не удерживала: пусть ребенок побегает, пошуршит листиками, наберет полные карманы желудей. Дома сын их перебирал. Самые крупные – коричневатые, с лопнувшей шкуркой, сажал в цветочные горшки. За зиму дубки вытягивались, превращались в деревца. В апреле – и снова вдвоем: теперь, когда Сережа переехал к бабушке, это кажется ей важным, – они выкапывали тонкие прутики и высаживали в скверике за домом, где окрестные жители выгуливают собак. В почве, пропитанной собачьей мочой, молодые дубки вскорости гибли. Но сын не отчаивался. Говорил, ничего, мама, не расстраивайся, в другой раз выживут.

Мария подходит к окну, открывает тугую пластиковую фрамугу. «Выжили бы – и что?» – глядя с высоты, она пытается представить себе молодую дубовую рощу – не в Летнем саду, а здесь, прямо у нее под окнами. На самом деле там голый асфальт, стоянка для соседских машин. Когда двор заставлен машинами, круглый год не продохнуть. Особенно на нижних этажах. Слава богу, она на четвертом – но бензиновые выхлопы все равно долетают. Будь у нее муж, купили бы машину, ездили бы за город, дышали свежим воздухом…

– О чем это я? – Мария захлопывает фрамугу.

Крадучись, на мягких лапах, к ней подступает страх. Никогда не знаешь, откуда он подкрадется: страх, с которым одной ей не справиться. Тем более что она не одна: этот, который за ней наблюдает, не знает устали. Порой ей даже кажется, будто Таракан слышит ее мысли. Мария думает: «Наверное, я – книга. А он меня читает… Я должна научиться себя контролировать. Думать о постороннем, чтобы ненароком не навредить Сереже».

Вот только как понять, что – в глазах Таракана – постороннее? Лучше ни о чем не думать. Выбросить из головы даже самые безобидные мысли. Сегодня – безобидные, а завтра? Какими они будут завтра?..

Мария проверила дверные замки, надежно ли заперто. В задумчивости разобрала постель, легла. Но пока она засыпала, в ее затуманенную голову пришла мысль: надо делать вид, будто она его не боится. Из этой счастливой мысли, точно веточка надежды, проклюнулся голос Мастера, ее педагога по актерскому мастерству. Мастер говорил тихо, но она его услышала: «Ты, Мария, хорошая актриса. Не надо отчаиваться, рано или поздно ты получишь заглавную роль». Она спросила: «Когда?» – «Этого никто не знает», – покойный Мастер прошелестел в самое ее ухо. «Даже вы?» – «Даже я», – он кивнул. Его голос растворился в темноте.

Вся во власти нервного возбуждения, Мария садится на кровати. В программке против ее фамилии будет значиться: «Бесстрашная женщина». По городу поползет молва, включится сарафанное радио. Записные театралы станут спрашивать – наперебой друг у друга: вы уже видели? Очень даже стóит! Прекрасный спектакль, выше всяческих похвал. В особенности актриса в заглавной роли!

Завтра утром, чтобы понапрасну не терять времени, она приступит к репетициям. Выстроит рисунок роли. Ее зритель, Таракан, должен поверить: она больше не Мария. Она – маленькая беззаботная птичка. В густой кроне дуба, посаженного Сережей. Все молодые дубки погибли, а этот выжил. Вчера, получив зарплату, она перевела ему деньги. Бросила на карту. Сережа позвонил ближе к вечеру, спросил, когда она завтра будет дома. Мария ответила, что никуда не уходит, разве что ненадолго, в магазин. Сережа спросил: «В какой?» Она не ответила. Если тебя подслушивают, не стоит раскрывать своих планов. В магазин она не пошла, боялась пропустить Сережу. Но сын так и не пришел.

Зато явился Мастер. Стоял в углу, за шторой. Тяжелые, плотные складки материи обволакивали его высокую, немного сутулую фигуру – скрадывали, словно скрывали от посторонних глаз. Само присутствие Мастера было ее защитой: от несправедливости матери, переманившей, Мария думала, Сережу; от колких замечаний помрежа, за которыми она видела желание все переиначить по-своему. Но главное, от тараканьих глаз.

С этой ночи Мастер стал приходить. Иной раз Мария его видела, но чаще только слышала, он умел находить правильные слова. Порой он говорил с нею голосом Главного: две-три интонации, за которыми стояло их общее прошлое – богатый театральный опыт. Случалось, Мастер не являлся. В одну из таких ночей ей приснился сон. Пустая улица на окраине не пойми какого города. Мария не знает, как здесь оказалась. Она идет, переступая через трамвайные рельсы. Из-за крайнего дома выходит мать. Издалека Мария не различает ее лица – только серое драповое пальто, которое никогда не снашивается. Шея повязана пестрым платочком, кончики платка аккуратно заправлены. Мать ведет за руку Сережу. Он совсем еще маленький – худенький мальчик лет шести. Поравнявшись с Марией, мать произносит не своим, а безликим, веским голосом: «Настоящий мужчина обязан защищать свою Родину. Погляди на него – крепкий, как дубок». Мария хочет сказать: «Маленькие дубки погибают», но мать ее не слушает, отмахивается: «Опять ты все перепутала! К твоему сведению, погибают не дубки, а клены. Погляди на него – разве он клен? Ничего ему не сделается, вот увидишь, – мать довольно улыбается. – Дед будет им гордиться», – она отпускает Сережину маленькую ручку. Тот бежит, перепрыгивая через рельсы – прямиком навстречу трамваю. Мария рвется бежать за ним вдогонку, но мать ее удерживает – заходит сзади, крепко держит за локти…

Мария проснулась от трамвайного звона в ушах. Настенные часы показывали половину восьмого. Она не сразу поняла, утра или вечера. Горечь, разлившаяся во рту, возвращает ее к жизни – выдергивает из бездонного колодца сна. Сон – кривое подобие жизни. Ей не хочется думать о плохом. Чтобы плохое не случилось, надо думать о хорошем.

На будущий год ее мальчик обязательно поступит. Студентам дают отсрочку от армии. Она заработает, наймет самых лучших, самых дорогих репетиторов…

– Вы позволите?

Я не сразу осознала, что вопрос обращен ко мне.

Рука дамы, унизанная перстнями, указывает на пустое кресло: моя невзрачная соседка, занятая в роли Марии, ушла.

Не дожидаясь позволения, нарядно одетая дама садится на ее место.

– Помните, мы летели из Петербурга. Тем злосчастным рейсом.

В следующее мгновение я увидела их всех: парня, похожего на айтишника; маленького мальчика, владельца рыжего клоуна; женщину лет сорока с непослушно вьющимися волосами; девушку, репостившую котиков…

– Не знаю, как вам, – она отрешенно теребит перстни, будто перебирает четки. – А мне до сих пор не верится, что все обошлось.

Какому богу молится эта женщина? Я отворачиваюсь и смотрю в окно.

Уж не знаю, что я ожидаю там увидеть: едва различимые фигурки, рассыпанные – подобно семенам – по бескрайней облачной равнине? Или алюминиевые обломки самолета, вблизи которых деловито хлопочут спасательные службы?.. Даже если допустить такое развитие событий, все свидетельства катастрофы остались там, внизу – под огромным, от горизонта до горизонта, одеялом, набитым куриными перьями и пухом.

– Раньше я думала, смерть – это то, что случается с другими. А вчера, – она делает длинную театральную паузу, – мы спускались к завтраку. Там внизу перед входом в ресторан зеркало. Огромное, во всю стену. Муж ушел вперед, а я немного задержалась, хотела поправить прическу. Это так странно… Люди идут мимо. Все живы и здоровы, а я смотрю, думаю: а вдруг меня уже нет… Наверное, я схожу с ума, – она смотрит на меня испуганными глазами шестилетней девочки, впервые осознавшей, что смерть не чья-то злая выдумка.

Мне не трудно найти слова, чтобы отогнать, дезавуировать ее пустые страхи. Сравнительно с другими видами транспорта самолет – воплощенная безопасность. Катастрофы, которые случаются в воздухе, – статистическая погрешность; улетая из Петербурга, мы попали в зону турбулентности – обычное дело, я больше чем уверена, опытные летчики бы справились; все внештатные ситуации, какие только можно себе представить, многажды раз отработаны на тренажерах, в воздухе им и думать не надо; настояв на экстренной посадке, наземные службы подстраховались.

Беда в том, что слова, которые вертятся у меня на языке, звучат неубедительно. В безвременье, где мы пребываем, я не верю в магию слов.

– Вы говорили об этом мужу?

Ее муж спит. В профиль он похож на статую фараона: шея напряжена, подбородок немного вздернут, руки, согнутые в локтях, лежат на бедрах ладонями вниз.

– Говорила.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она врет.

Хочет воспользоваться его временной недееспособностью и рассказать нечто такое, что не предназначено для его ушей?

Поскольку деваться мне было некуда, я вздохнула и приготовилась слушать. Женщина, которой кажется, что она погибла, начала издалека.

Слово за слово я узнала, что они с мужем, бывшие одноклассники, поженились через год после окончания школы и – несмотря на то, что прошли через множество испытаний, – до самого последнего времени были счастливы. Особенно трудно им пришлось в девяностые годы, когда производственное объединение, куда их направили по распределению по окончании Финансово-экономического института (его в плановый отдел, ее – в отдел реализации), не вписавшись в новые рыночные условия, пошло с молотка.

Проводив прежнего гендиректора на заслуженный отдых, новое начальство занялось сокращением до невозможности раздутых штатов. А поскольку все происходило келейно (за спиной их некогда дружного, сплоченного коллектива), каждый рабочий и служащий чувствовал себя под дамокловым мечом.

Ее муж – надо отдать ему должное – одним из первых догадался, что в этой мутной водице ловить нечего. Пока другие бодрились и тешили себя надеждами, он, действуя на собственный страх и риск, принял мужественное решение: не ждать у моря погоды, а пуститься в самостоятельное плавание по волнам год от году набирающего истинную силу и сомнительную славу рынка.

Не прошло и пяти лет, как возглавляемый им торговый дом добился поистине фантастических успехов, вознеся своего создателя и собственника на такие социально-экономические высоты, о которых никто из их прежнего окружения не осмеливался даже мечтать.

Теперь они могли позволить себе всё: просторную квартиру в престижном районе, загородный дом в охраняемом поселке, прислугу, на которую она, войдя во вкус обеспеченной на пару поколений вперед жизни, переложила съедающие уйму сил и времени хозяйственные хлопоты, чтобы целиком и полностью посвятить себя воспитанию детей. Детей у них двое: сын и дочь. У обоих прекрасное образование, лучшее, какое только можно получить за деньги.

Рассказывая о детях, она на глазах молодела: ее щеки порозовели, мелкие морщинки разгладились. Сейчас я не дала бы ей ее настоящих лет.

– Ваши дети живут с вами?

Она погрустнела и покачала головой.

Я представила, как она бродит по пустому дому, чувствуя себя старой, никому не нужной, отслужившей свое вещью.

Повинуясь безотчетному порыву, я взяла ее за руку, словно мы не случайные попутчицы, а близкие подруги, которых много лет назад развела жизнь, чтобы по какой-то непонятной прихоти свести на случайном перекрестке: встреча после долгой разлуки.

Между тем она заговорила снова, и, чем дольше длился ее рассказ, тем явственней мне казалось, будто мы бредем по сумеречному лесу – погружаемся в сумрак, размывающий границу между двумя взаимопроницаемыми мирами. Еще не зная, к чему это приведет, но уже догадываясь, я выпустила ее руку, вернее, отняла свою, дабы уберечь от последнего шага в пропасть осознания, куда она, подводя итоги своей счастливой жизни, должна была сверзиться, если бы дала себе труд задуматься о том, о чем неотступно думала я.

Глядя в надтреснутое зеркало, где брезжили силуэты пассажиров того злосчастного рейса, я искала доказательство своего присутствия в этом мире, не отдавая себе отчета в том, что задача, которую я перед собой поставила, сродни демаркации государственной границы: установке пограничного камня или межевого знака. Будь на моем месте человек, владеющий мертвым языком некогда распавшейся империи, он выразился бы проще и короче, воспользовавшись емким словом terminalis.

Например, врач.

Я мотнула головой, словно надеясь стереть из папки «Мои призраки» фантом догорающей на обочине белой машины, ее обугленный, иссиня-черный остов.

Сейчас мне уже не вспомнить, на каком повороте ее сбивчивого рассказа возникла тема бога, вероломно, в одностороннем порядке и без объяснения причин пересмотревшего условия договора, заключенного между нею, как выгодоприобретательницей, и им, как поставщиком самых разнообразных услуг; притом что у бога, которого она создала для себя и своей семьи – как некогда ее муж торговую компанию, – не могло быть к ней никаких претензий. Соблюдая условия договора, она вела себя как истинная христианка: регулярно посещая ближайшую к дому церковь, оставляла щедрые пожертвования в храмовой кружке, откликаясь на просьбы батюшки, вносила существенную лепту в ремонтные работы: «То им крышу залатать, то подновить старые киоты», – и – «да, разумеется, как же иначе», помогала бедным, в том числе своей неблагодарной родне.

От мысли, что меня пытаются втянуть в выяснение чьих-то родственных отношений, веяло вязкой скукой. Отчего людям кажется, будто кровное родство – залог безоблачных отношений? По мне, так все наоборот: чем ближе родство, тем яростней мы готовы грызться по самому ничтожному поводу.

Ровно это я собиралась сказать, но, заглянув в ее глаза, готовые пролиться слезами, поняла, что только дам ей лишний повод, которым она непременно воспользуется, чтобы погрузить меня в перипетии нахлынувших на нее чувств; довольная тем, как ловко раскусила ее – впрочем, не такой уж хитрый – замысел, я постаралась напустить на себя равнодушия, рассчитывая отсидеться за ним как за каменной стеной.

Но я ее недооценила. Вместо того, чтобы биться в наглухо запертые ворота, она открыла маленькую калитку, уточнив, что речь идет о ее киевской родне.

Признаться, меня поразила легкость, с какой она перевела наш, казалось бы, житейский разговор в опасную плоскость – ни дать ни взять опытная рапиристка, караулившая момент, когда противник потеряет бдительность, чтобы сделать мгновенный выпад и – прицельный укол. В том, что это именно выпад (или, по меньшей мере, провокация), можно было не сомневаться. Об этом свидетельствовал ее острый, как кончик рапиры, взгляд.

Прекрасно осознавая, что ступаю на тонкий лед – а кáк не ступить, если она, быть может, сама того не ведая, разорвала спираль молчания, заговорив со мной о том, о чем все другие помалкивали? – я строго наказала себе соблюдать осторожность (в переводе на язык страха: меньше говорить, а больше слушать).

Имея дело с моей говорливой собеседницей, это было нетрудно.

После Первой мировой войны в их семействе рождались исключительно мальчики – как потом оказалось, с тем злокозненным расчетом истории (замаскированном под народную примету: много мальчиков – к войне), чтобы поспеть аккурат к началу очередной, второй по счету вселенской бойни, на полях которой они и сложили свои буйные комсомольские головы. Все, за исключением самого младшего – поскребыша, возвратившегося в родной Ленинград целым и невредимым. Его отец, не отличавшийся особой деликатностью, объяснял это не милостью судьбы, а ее крестьянской рачительностью: оставить одного на племя. Выражаясь по-городскому, для продолжения рода – задача, с которой тот успешно, хотя и не сразу, справился, родив двух здоровых отпрысков: девок-двойняшек.

Поздравляя новоиспеченного папашу с почином, его отец, для которого слова «отпрыск» и «сын» были синонимами, выразил твердую надежду, что на этом дело не остановится: за девками последуют парни. То, что парней не последовало, объясняется той же самой народной приметой: страна вставала на мирные рельсы. Но поди объясни, почему за двойняшками не последовало никого…

Как бы то ни было, девочки росли и, несмотря на то, что одевали их по-разному – это вам не сытые времена, одинаковых обносков не напасешься, – выросли на удивление дружными. Что называется, стояли друг за друга горой.

Дома – против отца, который частенько поднимал на них руку, пуская в ход свой фронтовой солдатский ремень с тяжелой пряжкой; а наутро, проспавшись, каялся и втайне от жены покупал обеим (благо не помнил, которая из девок пострадала) по сладкому петушку на палочке. Тайность покаянного обряда объяснялась тем, что его жена петушками брезговала и, свято веря в то, что петушков изготавливают цыгане, называла их: «цыганские леденцы». Заметив красный след на губах дочерей, она могла разразиться гневной речью, пророча обеим девкам жизнь перекати-поле – иными словами, цыганскую судьбу. (Я вспомнила, как долго и тщательно моя попутчица вытирала губы, доев порционную курицу.)

Во дворе – против больших мальчишек, норовивших подергать девчонок за косички; а со временем и что похуже.

В школе – против учителей, которые, под предлогом посеять разумное, доброе, вечное, забивали их головы мечтами о светлом коммунистическом будущем, где – на фоне вечной дружбы между всеми советскими народами – воцарится невиданное райское изобилие. И где всякий, даже распоследний лентяй и двоечник, получит не по заслугам, а по потребностям. А не получит, так сам возьмет.

Верили ли в это сами учителя? Быть может, верили – ибо абсурдно. Но, как уже не раз бывало в нашей истории, по их абсурдной вере воздалось не им, а ученикам. Точнее, одной из всех бесчисленных мальчиков и девочек, в чьем окружении они остались на черно-белых, теперь уже пожелтелых, фотографиях.

Эта самая одна и сидела рядом со мной, сложив на коленях ухоженные и унизанные перстнями руки, своей короткопалостью свидетельствующие о ее крестьянских корнях, которых она нисколько не стыдилась, справедливо, быть может, полагая, что именно простонародные корни позволили ей поверить в то, во что другие не верили – включая ее единокровную и единоутробную сестру.

Но тут не корни, а зависть, разъедающая душу, как ржа железо.

Первые пятна зависти, замаскированные под следы прощальных слез, выступили на щеках сестры в далеком семьдесят пятом, когда моя собеседница, которую родители условно считали «старшей», вышла замуж за ленинградца, а «младшая» за киевлянина. Боже упаси, никаких национальных предрассудков – этих глупостей в семье не было, а если что и было, так не всерьез, а к слову и в сердцах. А в жизни: хохол – не хохол, лишь бы человек был хороший. А то, что не ближний свет, так ведь не Америка, никуда не денутся, приедут.

Впрочем, кожа молодая. Это старческие пятна уж если выступили, не проходят, а у двадцатилетних: как пришли, так и ушли. Так бы, скорей всего, и было, если бы не капиталистический коммунизм, воцарившийся в семье «старшей», но обошедший стороной «младшую».

Я представила, какими глазами та, навещая петербургских родных наездами, смотрела на фантастически разбогатевшую сестру; кáк на первых порах искренне – а потом пряча глаза – благодарила за щедрые подарки; кáк она уговаривала себя не поддаваться дурному чувству, которому трудно не поддаться, если смотришь на сестру, как в надтреснутое зеркало: в зеркале твое отражение, но это – не ты.

А зависть между тем зреет, наливается злыми соками – и только и ждет подходящего случая, чтобы вырваться из зазеркалья, выплеснуть себя в гневе, сорваться с цепи.

– Ваша сестра это говорила?

– Она об этом думала.

– Вы уверены?

Разумеется, уверена. Иначе чем объяснить то, что с ними случилось?

«Старшая» перебирает перстни. Теперь уже не четки, а клавиши их общей, так ей, по крайней мере, кажется, их общей с «младшей» сестрой души.

– Накануне мы с мужем были в театре. (Я аплодирую мысленно: накануне – самое точное слово, лучше не скажешь.) Обычно билеты я покупаю заранее, а тут как-то, знаете, прошляпила, не учла, что дают премьеру. Дня за два спохватилась, а первые ряды заняты. Конечно, расстроилась. Мы с мужем записные театралы, уж если в театр, не дальше третьего ряда. Ладно, думаю, восьмой ряд – куда ни шло. (Я вижу ее в вечернем платье, не слишком открытом, вероятно, в театре прохладно: последняя декада февраля.) И, представьте себе, не пожалела. Постановка замечательная, актеры – слов нет, как хороши. И тема жизненная. А то ведь как бывает – домой придешь, а вспомнить нечего. Спросишь себя, про что спектакль? Да ни про что…

Я вижу.

Зрительный зал полон. Сегодня особенный наплыв публики: нарядно одетые дамы, мужчины в строгих черных костюмах, пошитых у самых что ни есть дорогих портных. Словом, театральный бомонд. То здесь, то там мелькают возбужденно-озабоченные лица критиков, от того, как они оценят премьерный спектакль, зависит его будущая судьба; в программке – обратите внимание, первая строка сверху – незнакомое имя; кто-то из постоянных зрителей смутно припоминает: раньше эта актриса подвизалась на вторых ролях.

– Как вы сказали, подвизалась? Великолепное слово, – элегантная дама (язык не повернется назвать ее: пожилая) обмахивается программкой, как китайским веером. – В наши дни такие исконно русские слова – раритет.

– И не говорите! – ее соседка, чуть помоложе, но не менее элегантная, горячо и охотно подхватывает. – Нынче все больше на олбанском или как это у них называется…

Обменявшись интеллигентными репликами, точно верительными грамотами, дамы (одна подвизается в департаменте культуры, другая тоже где-то служит) обращают ностальгические взоры в прошлое, где обе были театралками, не пропускали ни одного мало-мальски заметного спектакля. Золотой век советского театра – для них отнюдь не пустой звук.

– А помните?

Разумеется, помнит: очереди в билетную кассу; дешевые места на галерке, предел мечтаний – первый ряд второго яруса.

– Если бы кто-то мне сказал, – вторая дама доверительно склоняется к первой: между своими такое возможно, – что я, простая советская девочка Наташа, буду вот так, по приглашению, в первом ряду партера…

– Ах, как я вас понимаю! Кстати, вы удивитесь, я тоже Наташа.

– Напротив, мне очень, очень приятно, жаль, что мы не встретились раньше, когда еще можно было… – она испуганно замолкает. Другая делает вид, будто ничего не слышала, есть такие намеки, которые лучше не расслышать, даже в разговоре между своими: сегодня свой, а завтра… Она энергично обмахивается программкой: – Душно, не правда ли? – неудачная реплика. Случайная собеседница может подумать, будто она ее понимает и, страшно сказать, поддерживает. – Я… Я имею в виду шампанское, раньше, в театральных буфетах…

– Как же мне не помнить! Настоящее, с малюсенькими такими пузыриками!

– Ой, с пузырьками! Обожаю!

Они обмениваются осторожными взглядами, будто пробуют кончиком сапога неверную болотистую почву: «Советское шампанское» – бурда, к которой они не прикасались, дай бог памяти, лет двадцать.

Для сидящего в аппаратной света болтовня зрителей – не более чем белый шум, равномерный звук, вроде водопада. В отличие от цветных шумов (розовый – сдавленное шипение, коричневый – звенящая тишина), белый шум убаюкивает, в том числе совесть. В наше, такое нервное, расхристанное, время процесс убаюкивания поставлен на поток: набираешь в любом поисковике «шум дождя» или «звуки водопада» – и спи спокойно.

Он потягивается с хрустом, как человек, дó смерти уставший от рутинной работы, однообразной и бессмысленной. Все одно и то же – из века в век, из года в год, изо дня в день.

– Господи, да когда ж это кончится!

Реплика, обращенная невесть к кому, – сказать по правде, он, сидящий у себя на верхотуре, не верит ни в бога, ни в черта, – эта реплика, брошенная в сердцах, повисает в густом, пропитанном человеческими миазмами воздухе. Отточенным движением зажигая боковые порталы, театральный бог горестно вздыхает: человеческими, слишком человеческими, чтобы принимать происходящее в зале, а тем более на сцене, всерьез. После стольких-то читок и изнурительных репетиций, когда все говорено-переговорено.

– …Телефон я, разумеется, отключила. А в антракте – смотрю, звонила сестра. Я хотела перезвонить, мало ли, что-нибудь срочное. А у мужа телефон на вибрации. Вдруг как завибрирует. Мы как раз шампанское пили. Я говорю: не бери. А он: это Сергей. Приветствую, говорит, Сергей Иваныч. Не могу, мы с супругой в театре. Да не будет, говорит, ничего, они же не сумасшедшие. Обычно я не лезу в его дела, а тут, сама не знаю, будто дернуло меня. Кто это, спрашиваю, они? А он рукой махнул. Ерунда, говорит. Пока доехали, пока поужинали… А ночью звонок. Просыпаюсь, голова как в тумане. На часах половина пятого…

Она замолкает, словно прислушивается к голосу сестры. Голос «младшей» срывается в крике.

– Вы не представляете, чтó она мне кричала! Я пытаюсь объяснить, говорю, ты не так поняла, быть такого не может…

Она перебирает клавиши. Прислушиваясь к немудрящей мелодии, я ловлю знакомые ноты громогласной сюиты, все последние месяцы лившейся из телевизоров.

– И что сестра?

– Вроде успокоилась. Одно, говорит, меня радует: отец до этого не дожил. При чем тут, спрашивается, отец? Ложись, говорю, спать, утро вечера мудренее. Утром созвонимся. Вот увидишь, завтра все кончится.

– А дальше?

– Дальше ничего. Я звонила, она не брала трубку. Господи, я-то чем виновата?..

Меня накрывает волной стыда. Не обыкновенного, житейского, а влажного, от которого потеют руки. Стыд, который я испытывала, накатывал волна за волной, словно я – не я, а героиня английского романа (мягкая обложка на крайнем стеллаже родительской библиотеки), стою одна-одинешенька на пирсе; ветер, дующий с моря, приносит запахи тлена вперемешку с гниющими водорослями, но все пронизывает резкий запах моей сопричастности тому, что вершится там, внизу, на рвущейся, точно парусиновая ткань, земле.

– …Уж если на то пошло, мы тоже пострадали. Сорвались с насиженного места. Я не хотела уезжать. Это муж настоял. Раньше я его таким не видела. Мрачный, глаза потерянные. Ходит из угла в угол: поехали, поехали, все равно жизни не будет… Как вы думаете, это надолго?

У меня не хватает духу сказать ей правду.

– Ладно мы, мы свое прожили. А дети? – она шепчет, словно боится, что нас подслушают. – Ваши дети тоже в Германии?

– У меня дочь. Она в Петербурге.

– К кому же вы летите?

– Не к кому, а куда. – Я называю швейцарский город, где проходит конференция, посвященная итогам наших «девяностых»; где меня попросили выступить с докладом на «русской» панели.

– Выступить? – она смотрит недоверчиво. – А почему вас?

– Так уж получилось.

– И что вы им скажете? У вас есть хотя бы тезисы?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. В той пространственно-временной аномалии, где мы оказались, ее вопросы больше не имеют смысла. Кем бы мы себя не воображали, все наше прежнее осталось по другую сторону времени.

У меня слипаются веки. Пытаясь побороть напавшую на меня сонливость, я широко открываю глаза.

III

На экране моего кинотеатра появляется закавыченная надпись.

«208-й день».

Теперь, думая о Сереже, Мария во всем винила себя. Зачем она настаивала, пеняла сыну: лишний раз не навестишь бабушку, не поможешь старому человеку. Плоды ее воспитания обернулись против нее. На звонки Сережа не отвечал. Ни на звонки, ни на эсэмэски, состоящие из двух слов: «Пожалуйста, отзовись». Утром, 21-го, наконец-то ответил: «Я в порядке». Следом раздался звонок. С незнакомого номера, такие она обычно сбрасывала – либо реклама, либо откровенные жулики: последнее время их развелось видимо-невидимо, ловят простаков, вымогают деньги, – но этот отчего-то приняла.

Голос сына – только с хрипотцой и на слух вроде бы постарше – доносился издалека.

– Выдвигаемся завтра. Короче, если не буду выходить на связь, не волнуйся.

– У тебя новая симка?

– Нет. Дали позвонить.

– Господи, да где ты?

– Там же, где вчера, я тебе писал… Да, вот еще что. Эсэмэски мои сотри. Будут спрашивать, говори, все пучком. И вам того же желает.

Здесь ей показалось, что голос сына усмехнулся.

– А Мишане скажи, чтобы не рыпался, даже не думал.

– Алё, алё! Какому Мишане?

– Так и передай. Мишаня умный, он поймет…

Голос сына прервался звуком, похожим на хлопок.

В трубке что-то булькнуло, но не отключилось. Вслушиваясь, Мария ловила признаки жизни – то слабое шуршание, будто кто-то (она понятия не имеет кто, не может себе представить) движется ползком в высокой сухой траве; то мерное пощелкивание – сквозь едва уловимый треск, напоминающий звуки метронома, пробивалась мелодия военного марша. Флейты и литавры, приглушенные, словно потусторонние, но от этого не менее явственные, будили ее память.

…Тем утром, уходя на работу, мать предупредила: после школы не задерживайся. Дверь не открывай, сперва спроси – кто? Ответят: с телефонной станции.

В кухне играло радио. Мать никогда не выключала, боялась воров. Говорила: захотят взломать дверь – прислушаются. Будто воры – дураки, не отличат живых людей от тех, что выступают по радио.

Передавали концерт по заявкам; работницы Оптико-механического объединения, перевыполнившие план по производству фотоаппаратов, заказали военный марш в исполнении хора имени Александрова. Узнав мелодию с первых тактов – этот марш они разучивали на уроке пения, – она увлеченно подпевала. Когда раздался звонок, вскочила, выбежала в прихожую.

– Что ж ты так? Открываешь кому попало – не спрашиваешь.

Пожилой дядечка, выросший на пороге, предъявил заказ-наряд. Потом спросил, есть ли в доме стремянка. Забрался, просверлил в стене дырку, протянул с лестницы провод. Мария ждала, когда он, наконец, уйдет. Ей не терпелось позвонить школьной подруге, та жила в доме напротив – окна в окна; пока у Марии не было телефона, им приходилось переговариваться знаками.

Предвкушая Наташкино удивление, она сняла трубку: вместо долгих гудков в телефонной трубке раздавалось шуршание и слабое потрескивание. Вечером, когда пришла мать, выяснилось, что телефон им поставили исправный, просто параллельный. Мария плохо успевала по физике, и потому ей представилось, будто существуют две жизни: одна, в которой есть ее школа, районный Дом пионеров, где она занимается в театральной студии; двор с чужими гаражами – мальчишки на них забираются и спрыгивают; и другая, она подумала: потусторонняя, где нет ни студий, ни гаражей, ни дворовых мальчишек.

Наташка, с которой она поделилась своим открытием, вскинула темные брови:

– А мы с тобой где?

В начале двухтысячных Наташка с мужем и новорожденной дочерью эмигрировала в Германию. По какой-то еврейской линии или квоте. Мать сперва не поверила, переспросила: «По еврейской?» Когда еврейская линия подтвердилась, сказала: «Не понимаю. Жгли их, жгли, травили, как тараканов…» Она попыталась возразить: «Те, кто жгли, давно умерли». – «Те умерли. Другие народились».

Лет через пятнадцать Наташка неожиданно объявилась. Идя в ногу со временем, переписывались по электронке. В каждом Наташкином письме жалобы на немцев. «Для них мы – люди второго сорта». Когда Мария спрашивала: «В чем это выражается?» – Наташка отвечала: «Да во всем», – и охотно перечисляла обиды: на местных чиновников, распределявших муниципальные квартиры: «Мы, когда приехали, претендовали на четырехкомнатную. Те сперва обещали, а потом передумали, дали трехкомнатную»; на училку в местной школе, которую заканчивала ее дочь: «Я говорю, поймите, девочка сложная, талантливая. В России ее ждала бы карьера пианистки». Угадай, что эта старая грымза мне ответила? «Занятия, говорит, музыкой – удовольствие не дешевое, мало кто из нас может себе позволить. Если вы, говорит, могли, зачем было уезжать? Жить в чужой стране, на социальное пособие…» Мария подумала: а действительно, зачем? Постоянные нападки на немцев оставляли впечатление мелочности – но Мария с собой боролась: как бы то ни было, ее подруга оказалась не просто в чужой стране, пусть и не гостеприимной, а на перекрестье неразрешимых противоречий. Она подумала, исторических – значит, сколько ни живи, их никогда не избыть. Однажды не выдержала: «Если все так плохо, возвращайся», – и, стараясь выразиться как можно деликатнее, упомянула евреев, которым не стоило так уж обольщаться.

Тут-то и выяснилось, что люди второго сорта – вовсе не евреи.

– Для немцев мы все на одно лицо. Из России – значит, русский.

Так Мария осознала, что Наталья больше не сравнивает себя с немцами – а стоит перед ними, гордо выпрямив спину, чувствуя у себя за спиной другой, огромный и непобедимый народ. Последние годы, словно воспаряя над былой мелочностью, Наталья всерьез увлеклась политикой, принимала активное участие в мероприятиях, организованных русской диаспорой, – но не всяких, а непременно исторически окрашенных; таких, как «Бессмертный полк» – победное шествие в память о советских солдатах-освободителях; выходила с фотографией деда, погибшего в тех самых краях, где она теперь жила.

Может быть, именно тогда – вспомнив давний разговор, в котором она впервые поделилась с подругой своим «телефонным» открытием: рассказала о двух параллельных жизнях, – Мария наконец поняла: все эти двадцать с лишним лет, пока она училась в театральном, спорила с матерью, ругалась с мужем, растила Сережу, страдала от того, что Главный обходит ее вниманием, не дает настоящие роли, – Наталья непрерывно, изо дня в день, доказывала себе, что она есть.

Я ловлю проницательный взгляд своей соседки: если я собралась перевести стрелки на никому не известную Наталью, моя попытка негодными средствами не удалась.

Она говорит:

– Как вы смотрите на то, чтобы ваша Мария выступила с заявлением? – ее глаза модератора «русской» панели сверкают неподдельным энтузиазмом. – Может получиться эффектная сцена. Только представьте: спектакль заканчивается, актеры выходят на поклоны…

– Не понимаю, что ее может к этому подвигнуть.

– Как – что? Гражданская ответственность. В конце концов, ваша Мария – деятель культуры. – Заметив мою усмешку, она сбавляет обороты. – На худой конец, страх. Страх матери за единственного сына, которого у нее отняли и отправили в неизвестном направлении.

– Уважаемые дамы, не ссорьтесь, – в разговор вступает ее небрежно, но дорого одетый муж; по совместительству основной докладчик. – При теперешнем положении вещей хороша любая мотивация.

– Даже… – я пытаюсь подобрать подходящее слово. – Даже безнадежная?

– Мотивация не бывает безнадежной, – он смотрит на меня укором. – Безнадежным может быть дело.

Вероятно, он прав. Дело не в мотивации, а во мне: в этом странном, искаженном пространстве я испытываю затруднения с подбором слов.

Между тем наш ученый коллега продолжает.

– В религиозной практике существует понятие: умное делание. Пусть ваша героиня заглянет в свое истерзанное сердце… Быть может, ей захочется доказать себе и миру, что она есть. Не дочь своей матери, не жена непутевого мужа, не мать единственного сына, оставившего ее ради спятившей бабки. Ни то, ни другое, ни третье, а – она! Самость – свойство зрелой личности!

– Мой муж – интеллектуал! – Его супруга вздыхает восхищенно.

Пресекая неуместные восторги, он кокетливо отмахивается:

– Ах, оставь!

– К тому же воплощенная скромность! Другой бы на его месте… – она смотрит по сторонам, словно надеется найти среди присутствующих кого-нибудь другого, кто мог бы оказаться на его месте: заведомо обреченные поиски, которые он останавливает нарочито строгим взглядом:

– Прошу тебя, дорогая! Речь не обо мне, а о будущем нашей бедной, нашей вконец истерзанной родины!

Его громкое политическое заявление не встречает должной ответной реакции со стороны пассажиров, участников «русской» панели. Кто-то, по обыкновению, дремлет; кто-то вяло перешептывается. Впрочем, есть и такие, кто позволяет себе насмешливые реплики, суть которых сводится к извечному русскому вопросу: «А ты кто такой?»

Игнорируя враждебные выпады, он смотрит на меня испытующе.

– Вам знакома евангельская притча о Марфе и Марии? Обозначив свою политическую позицию, ваша героиня преодолеет извечное притяжение земной истории и станет Марией…

– Но она и так Мария!

Если он и обижен, то самую чуточку.

– А вот тут вы ошибаетесь! Истинной Марией! Марией, которая видит дальше своего носа!

Его нос похож на плохо пропеченную картошку – я глотаю готовый вырваться смешок: негоже смеяться над человеком на том сомнительном основании, что Создатель, наделивший его талантом проповедника, не удосужился хорошенечко пропечь его нос.

– Надеюсь, вы позволите вставить в ваш ученый спор свои пять копеек?

В просвете между кресел я вижу чью-то морщинистую руку – на открытой ладони лежит пятачок. Самый обыкновенный, какие мы использовали в прежние годы, проходя через турникеты метро.

Я бросаю взгляд на докладчика: как он посмотрит на такую несвоевременную инициативу неизвестного выскочки, чья фамилия не значится на листе выступающих?

– Разумеется, – тот милостиво кивает. – У нас свободная дискуссия, в ходе которой каждый – я подчеркиваю, каждый! – имеет право высказать свое мнение. Пусть даже самое нелепое и некомпетентное. Будьте уверены, – он перехватывает микрофон в левую руку; указательным пальцем правой обводит аудиторию, словно описывает магический круг, – мы ценим любое ваше мнение.

Казалось бы, после такого, прямо скажем, неделикатного вступления владелец пятачка должен замолчать и обидеться. Ничуть не бывало!

– Если я правильно вас услышал, вы изволили затронуть тему истории… А позвольте-ка загадать вам загадку.

Лицо докладчика принимает неопределенное выражение, по которому невозможно сделать вывод о пределах его добросовестности и компетентности.

– Ах, какая прелесть! Обожаю загадки! – Его супруга хлопает в ладоши. Хлопки, усиленные микрофоном, порхают, точно разноцветные бабочки.

Из зала доносятся одобрительные восклицания: просим, просим!

Неугомонный выскочка ждет, когда шум, вызванный его неожиданным предложением, уляжется.

– Предупреждаю, одной загадкой дело не ограничится. Итак, приступим. Что оживляет мертвых и гибнет в старости? – он подбрасывает пятачок на ладони, словно ответ зависит от того, которой стороной монетка упадет.

Основной докладчик решительно поднимает руку.

– Ответ готов. Память – вот что это такое.

– Браво! Браво! – модератор рукоплещет. Аудитория поддерживает ее неохотно. Все ждут второй загадки.

– Ну что ж, с первой вы справились. Посмотрим, как вы справитесь со второй. Каково подлетное время до Москвы?

– Но позвольте! – тот, к кому он обращается, явно недоволен. – Почему до Москвы? Большинство присутствующих – коренные петербуржцы. Некоторые, к примеру я, в четвертом поколении.

Из заднего ряда доносятся крики:

– Подумаешь, в четвертом! А я вот, например, в первом – и что?

– Друзья! – растопыренная ладонь докладчика означает готовность пойти на попятный. – Боюсь, меня неправильно поняли…

Его прерывает все тот же крикливый голос:

– Правильно – неправильно! Давай, отвечай!

Он нервно приглаживает залысины.

– Скажем, перелетные птицы…

– Кончай увиливать! – голос не унимается. – Каждому младенцу известно: перелетные птицы не летают в Москву.

– Что значит, не летают?! – докладчик опешил.

– А то и значит! Перелетные птицы летают… – крикливый привстает с кресла, беспокойным взглядом обводит притихших участников. – Они летают… Ну же! Ну!

Аудитория, застигнутая врасплох, безмолвствует. Общее молчание приводит его в ярость.

– В Африку! В Африку! – он кричит и топает ногами. Запевает неожиданно глубоким грудным голосом: – Летят они в жаркие страны, а я остаюся с тобой, а я остаюся с тобою, родная навеки страна…

Пассажиры облегченно подхватывают:

– Не нужно мне солнце чужое и Африка мне не нужна!

– Продолжаем, продолжаем! – изображая хормейстера, он размахивает руками. На мой вкус, излишне суетливо. – С третьего такта. И!

– Немало я стран перевидел, шагая с винтовкой в руке…

– Стоп! – Хор, как по команде, смолкает. – Кто сказал про винтовку?!

Он идет по проходу, вглядываясь в лица участников.

– Вы? – тычет в полную тетку. – Или вы?

– Я… как все. – Парень, похожий на студента-айтишника, явно напуган.

– Гляди мне! – тот грозит ему пальцем. – Нет никаких винтовок. Зарубите себе на носу, это – фейк, который распространяют наши заклятые недруги. – Правильно говорю? – он останавливает взгляд на крашеной девице, словно берет ее на карандаш.

Девица молча чавкает жвачкой.

– Эй! К тебе обращаюсь!

– Дядя, а ты ваще кто? – Девица лениво потягивается.

– Я?! – хормейстер заметно ошарашен. – Я часть той силы, которая вечно хочет…

– Ну хочет, и чё?

– Как это – чё?! – его голос дает петуха. Уверенность, которую он так успешно демонстрировал, сползает, как змеиная кожа. Он набирает в легкие воздуха. – Я часть той силы… – воздух выходит из него с шуршанием, как из первомайского шарика. – Ну?

– Не нукай, не запряг, – девица достает изо рта жвачку, ищет, куда бы прилепить.

– Которая вечно хочет…

– Отвянь, чё примотался! – стрельнув в него нахальными глазками, девица отщелкивает ремень безопасности.

– Куда?! – он рявкает.

– Пописать иду.

Он моргает растерянно.

– А… между прочим, команды «оправиться» не было!

Подманив его наманикюренным пальчиком, девица что-то шепчет ему на ухо. Разворачивается на каблучке. Идет, покачивая узкими мальчишескими бедрами.

Он – ни дать ни взять соляной столб – смотрит ей вслед.

Участники «русской» панели провожают ее восхищенными взглядами.

Девица останавливается.

– Скажи-ка, дядя, отчего у тебя такие волосатые уши?

Он не слышит. Бормочет тихонечко:

– А я чего – я ничего. Оправиться так оправиться. Так бы сразу и сказала. А то взяли манеру, чуть что – грубить…

Модератор решительно берет бразды правления в свои руки. Чаша ее терпения переполнена.

– Друзья! Предлагаю покончить с возникшим недоразумением и вернуться к загадкам нашего уважаемого Сфинкса. Кто за? – Все сидят, демонстративно сложив на коленях руки. – Кто против? – Ни малейшего движения. – Кто воздержался? – Не семинар, а собрание статуй.

Обменявшись быстрыми взглядами с основным докладчиком, она громко, во всеуслышание подводит итог:

– Принято единогласно. Так на чем мы остановились?

Тот, кого модератор нарекла Сфинксом, нетерпеливо покашливает.

– Прошу, прошу! – она протягивает ему микрофон.

На мгновение ее белые, с голубоватыми прожилками пальцы встречаются с его морщинистыми – смуглыми. Она инстинктивно отдергивает руку, словно коснувшись прожаренного на египетском солнце камня. Тайком, чтоб, не дай господь, не заметили, дует на кончики пальцев.

Переведя глаза на основного докладчика, я замечаю, что его лихорадит. Темные мешки под глазами, блуждающий взгляд – все говорит за то, что он вынужден прикладывать недюжинные усилия, чтобы не упустить самую суть вопроса, от ответа на который, быть может, зависит все дальнейшее.

«Или не зависит…» Мои вялые, ползущие со скоростью улитки мысли прерывает чей-то писклявый голос:

– Протестую! Пусть сперва ответит на второй!

Но его зашикивают.

Девица между тем возвращается, с размаху плюхается в кресло, вынимает из нагрудного кармашка непочатую жвачку, подозрительно долго шуршит оберткой. Все, включая смуглого представителя коренного народа (из-за которого наша милейшая, сама интеллигентность, дама-модератор едва не попала впросак: страшно подумать, чéм это могло для нее закончиться!), – словом, все, включая Сфинкса, ждут, когда она, наконец, утихомирится и запихнет свою дурацкую жвачку в рот. Зажав розоватую пахучую пластинку между зубами, девица растягивает губы в подобии улыбки. Достает из сумочки карманное зеркальце в круглой, усыпанной стразиками оправе – прижмурив глаз, вдумчиво рассматривает свое отражение.

Взгляд докладчика сосредотачивается. Он энергично потирает руки, словно ему и самому любопытно, каким в конечном счете окажется этот последний – решающий исход игры – вопрос.

Девица, которой все это пофиг, отрешенно жует.

Дыхание Сфинкса выравнивается. Он поднимает свободную от микрофона руку. Его слова падают свинцовыми каплями:

– Где вы были двадцать лет?

Ответом ему – молчание. Куклы-марионетки нервно переглядываются: боятся не угодить.

Сложив розовые губки колесиком, девица выдувает пузырь. Сантиметров двадцать в диаметре, он перетягивает внимание на себя. Невидимые нити, нанизанные на пальцы Сфинкса, дрожат – еще мгновение, и они лопнут…

Напряжение, сковавшее участников «русской» панели, разрешается оглушительным взрывом – хлопком лопнувшего пузыря.

Прокатившись по салону, взрывная волна рвет натянутые нити – на деле не такие уж прочные, в чем легко удостовериться: с растопыренных пальцев Сфинкса свисают их вялые оборванные концы.

Сквозь прорехи в спертом, развороченном взрывом воздухе проникают первые робкие смешки.

Преодолев – с грехом пополам – наружную линию обороны, мобильный отряд разведчиков устремляется вперед. За ними – в прорыв – на плечах хихикающих храбрецов, ворвавшихся во вражескую крепость, – идут, сметая все на своем пути, отборные полки генерала Смеха. А вот и он сам, генерал от инфантерии, гарцующий на вороном, с бронзовым отливом коне. Отстав на пол конской головы от своего боевого генерала, скачет его верный, проверенный в боях адъютант: рассыпает направо-налево хиханьки да хаханьки. Их ловят свитские офицеры – ловят и бросают в толпу. Зеваки из крестьян, собравшихся под стенами крепости, приняв хиханьки да хаханьки за мелкие монетки, торопливо рассовывают их по карманам. Некоторые, особо недоверчивые, пробуют их на зуб. Убедившись, что хиханьки да хаханьки отнюдь не фальшивые, прячут их за щеку или под язык.

Полки, ведомые Смехом, маршевым порядком выходят на круглую, мощенную булыжником площадь. Навстречу им, похахатывая и приплясывая, движется торжественная процессия, составленная из местных старейшин. В неумеренных жестах отцов города сквозит нарочитость, граничащая с притворством: все, что они сейчас делают, делается напоказ, с оглядкой на простолюдинов. Ветер, гуляющий по площади, треплет их седые бороды. Не сбиваясь с гусиного, вперевалку, шага, старики хмурят лбы – они думают: уж лучше ветер, чем жестокая трепка, которую могут им задать активисты из простонародья: никогда не знаешь, чего от них ожидать.

Процессия останавливается. Главный, старейший из старейших, давясь от нервного смеха, протягивает хохочущему генералу пышную ковригу – знак освобождения от угнетателей, от которых не то что смеха – простой улыбки не дождешься; их мрачные, без тени юмора, поясные портреты, долгие двадцать лет украшавшие стены крепости, радостно срывает и топчет толпа. В воздухе летают обрывки: нос генерала Околесицы, ус полковника Ерундистики, глаз поручика Ахинеи и ухо самого молодого из них – подпоручика Галиматьи.

Самих угнетателей не видно: видно, успели сообразить, что дело пахнет керосином (а то и чем похуже!) – и унести ноги, бросив свои портреты на откуп веселящейся толпе, с которой – исполнив свою почетную обязанность – охотно сливаются старейшины: солидный возраст не помеха веселью.

Пользуясь тем, что на меня не обращают внимания, я решила подняться на сторожевую башню – одну из двух, что высились по сторонам ворот. Не без труда проложив себе дорогу в плотной толпе ликующих граждан – здесь и крестьяне, и ремесленники, и, разумеется, представители благородных сословий (этих можно было узнать по дорогим, расшитым золотом камзолам, застегнутым на пуговицы, – роскошь, недоступная простому люду), – я обнаружила себя у основания винтовой лестницы, составленной из грубо отесанных каменных глыб.

Круглые ступени вели на смотровую площадку.

Поднимаясь по лестнице, я прислушивалась – готовая к тому, что стражники меня окликнут. По счастью, наверху никого не было: к чему торчать на сторожевой башне, если некого и не от кого сторожить; если все твои сограждане веселятся и танцуют на площади: одни – топочут по брусчатке, которой вымощена ваша городская площадь; в то время как другие порхают в воздухе – в виде обрывков собственных поясных портретов, официальных, писанных масляными красками, разумеется, импортными. Краски стоили им бешеных денег, но кто, скажите на милость, станет выгадывать и экономить, если доверенные купцы клянутся всеми известными богами, что товары, пришедшие с востока – самые лучшие, доставляемые пешими караванами, – хотя и стоят приличных денег, но зато рассчитаны на века.

Маленькие оригиналы огромных портретов – еще вчера, отходя ко сну, они шептались с влажными от страха подушками, убеждая своих тайных, немых собеседниц, что все обойдется. Как уже обходилось, притом не раз…

Недавнее присутствие стражников выдавала брошенная второпях амуниция: на каменном полу в беспорядке валялись их луки и стрелы. Осторожно переступая, я приблизилась к окошку бойницы.

Моему взгляду открылся ров, опоясывающий стены крепости. Подъемный мост, соединяющий ворота с дорогой, был опущен. Пока я, под защитой сторожевой башни, осматривалась, снизу, со стороны ворот, до меня донесся топот копыт – сбивчивый, словно конь, понукаемый всадником, скачет, припадая на одну ногу. Кто этот легкомысленный всадник? И почему он покидает крепость в такой неимоверной спешке, не озаботившись тем, чтобы, отправляясь в дорогу, хорошенько осмотреть своего боевого коня?

Снедаемая любопытством, я приникла к отверстию бойницы.

Крепость покидали два всадника. В первом, закутанном в черный плащ, я без труда узнала суетливого хормейстера, посрамленного нахальной девицей. За ним, след в след, пригнувшись в седле, вцепившись пальцами в конскую гриву, поспешал Сфинкс. Его конь хромал на правую переднюю ногу. По-видимому, он и сам был ранен – я видела, какие, поистине нечеловеческие, усилия ему приходится прикладывать, чтобы удержаться в седле. В отличие от своего куда более удачливого напарника, он не успел или не счел необходимым разжиться каким-никаким, пусть даже рваным, плащом.

Толпа провожает их оглушительным улюлюканьем и свистом.

Одним духом преодолев подъемный мост, всадники останавливаются; не обращая внимания на свист ликующей под защитой крепостной стены публики, они о чем-то совещаются, сблизив головы коней.

Мой взгляд задержался на раненом, чья голова до странности напоминала голову египетской мумии, с которой сняты пелены. Но то ли жрецы, когда пропитывали бинты специальным раствором, сохраняющим лицевые мышцы и ткани, трудились спустя рукава; то ли сам он срывал присохшие тряпки в чрезвычайной спешке, – его голова выглядела ужасающе. Правая ее половина представляла собой совершенно голый череп, составленный из темных, высохших до черноты костей. Левая сохранилась лучше: местами ее покрывали обрывки омертвелой плоти. Соединенные в одном лице, они являли собой этапы посмертного существования – левая иллюстрировала процесс постепенного и неотвратимого разложения; правая – самое смерть.

Стоило мне об этом подумать, как я заметила странное посверкивание, исходившее от Сфинкса; и, приглядевшись, различила круглое стеклышко монокля, вправленное в его правую глазницу. Сверкнув в косых лучах стремительно уходящего за горизонт солнца, его вооруженный взгляд уперся в меня. Всего на мгновение – но мне хватило и такой малости, чтобы понять, вернее, почувствовать: Сфинкс знает обо мне нечто такое, что мне еще только предстоит узнать.

Это была всего лишь догадка, не подкрепленная никакими, даже косвенными доказательствами, – тем удивительней, что она запела звенящим голосом пущенной из лука стрелы и, описав крутую дугу, вонзилась в его костистую спину. Голое тело Сфинкса сотрясла дрожь. Он извернулся – завел слабеющую руку и резким отчаянным движением вырвал застрявшую между лопаток стрелу. Яростные глаза обшаривали крепостную стену. Обнаружив источник пронзившей его боли, Сфинкс бешено оскалился и глухо, по-звериному заворчал. Его глазницы метали молнии – зигзаги электрических стрел расчерчивали раскаленное пространство: зазор между ним и мной.

Я крепко зажмурилась, но не в страхе за свою так и так перечеркнутую жизнь. Какая разница, чем она завершится! Но умереть, исчезнуть, не узнав ктó, а главное – с какой целью демонстрирует мне обрывочные, бессвязные картины этих, по меньшей мере, странных персонажей: Человек в плаще, беглец, напуганный до смерти; Ночной портье, отпрыск единожды рожденного отца; Адвокат, британский подданный, сын матери-индуски, исполнивший ее волю, – они мелькали в моем гаснущем сознании, как страницы чужой распатроненной тетради; как листы, исписанные неразборчивым почерком. Как неразгаданные сны…

Можно только гадать, что меня спасло – слабость, не позволившая моему раненому противнику хорошенько прицелиться, или он, искусный дуэлянт, сыграл на руку судьбе, у которой еще остались на меня свои планы, – но факт остается фактом: не достигнув цели, электрические стрелы попадали в ров – метрах в двадцати от крепостной стены. Сквозь отверстие бойницы я наблюдала, как они, бессильно шипя и посверкивая, гаснут в толще, скорее мертвой, нежели живой воды.

Когда погасла последняя электрическая змейка – только тогда я набралась смелости, чтобы поднять глаза на Сфинкса, кем бы он ни был: моим раненым противником или посланцем моей перечеркнутой судьбы. Казалось, он разочарован. По крайней мере, он смотрел не на меня, а вдаль. Туда, где у самого поворота на асфальтовое шоссе мерцала – словно оплывая в косых лучах равнодушного к земным делам и судьбам, безучастного солнца – фигура его напарника. Неподвижная, точно конная статуя, черт знает как возникшая на скрещении дорог.

Величественное зрелище придало ему сил. Привстав в стременах, он натянул кожаные поводья. Можно было ожидать, что, ни секунды не промедлив, он пустится следом за напарником, – но он отчего-то мешкал, сдерживая нетерпеливо пляшущего под ним коня. Воздушная прослойка, лежавшая между мной и Сфинксом, вибрировала. Набрав в сухие легкие воздуха – воздуха влажного, напоенного электричеством и озоном, Сфинкс свирепо оскалился, щерясь обеими половинами своего впалого, без кожи и мышц, рта. Сверкнуло что-то маленькое и круглое. Пару раз перекувырнувшись в полете, оно упало в мою раскрытую ладонь. Но, вопреки моим ожиданиям, оказалось не моноклем, а монетой, по-видимому, медной; во всяком случае, ее покрывал зеленоватый слой патины. Не знаю, с чего я взяла, что медяшка, лежащая у меня на ладони, не что иное, как обол Харона. Сурового, но подкупного перевозчика в «тот», загробный, мир. Гадая, что сей дар означает, я рассматривала ее с удвоенным вниманием – начисто забыв о дарителе.

Между тем мой враг успел поравняться с конной статуей. Щурясь от закатного солнца, я ожидала, что всадники свернут на шоссе, ведущее в какой-нибудь близлежащий город, однако они избрали иной путь – степью, по бездорожью, куда стремительно катился желто-красный огненный шар, словно прокладывал им дорогу.

Со страхом и замиранием сердца я ждала, что шар вот-вот лопнет; и меня – вместе с крепостью и сторожевой башней – снесет взрывной волной. Не найдя ничего лучшего, я положила впитавшую тепло моей руки медяшку за щеку; и медленно, как во сне, сползла на каменный пол.

Сейчас, когда все давно закончилось, я могу признаться в том, чтó мне тогда приснилось.

Окончание повести о несчастной матери, или Как не стать Марией, если ты – Мария

На что он надеется? Чего от нее хочет? Просыпаясь, Мария обшаривала глазами стены, как будто за ночь на стенах ее комнаты могли возникнуть – словно проступить из-под обоев, точно излишки клейстера, – его моральные наставления.

Сознавая свою зависимость от Таракана, Мария боялась думать о нем непочтительно: Полупрозрачный Господин – так она его теперь называла. И не имело значения, следит ли он за нею или выпустил ненадолго из виду. Так или иначе, Полупрозрачный Господин был здесь. Сегодня ее разбудил звонок. Мария не сразу поняла, откуда он, собственно говоря, доносится. Она спустила с кровати ноги, покрутила тяжелой спросонья головой, а поскольку больше ничего не услышала, сочла, что звонят в дверь.

Шаркая стоптанными тапками, она дошла до входной двери и машинально, не спросив: кто? – потянулась к вертушке замка. В то же самое мгновение с заднего двора, куда выходят окна самой маленькой из трех ее комнат (где Мария все последние годы спала на узком, не то вдовьем, не то девичьем диване), донесся пронзительный гудок клаксона – такой настырный, что ей ничего не оставалось, кроме как пойти и закрыть окно.

Возвратившись к входной двери, она обнаружила, что на лестничной площадке никого нет – а скорей всего, и не было; если кто и был – ушел. А гудок все продолжал надрываться, как если бы там, внизу, непосредственно под ее окнами, стряслось что-нибудь ужасное. Марии представился скоропостижно умерший водитель – бог знает от чего, хотя бы от инфаркта: смерть – та же вода, дырочку найдет; его тяжелая, как у всякого покойника, голова упала на руль – аккурат на рычаг клаксона или как это у них называется, и до тех пор, пока во двор не явится специальная служба, его гудок не смолкнет.

С этой тревожной мыслью, осторожно отведя занавеску, Мария выглянула в окно – и тотчас же убедилась, что водитель, слава тебе господи, живехонек; а мучительный вой – всего лишь эхо: когда череда прерывистых гудков мечется в замкнутом дворовом пространстве, петляя между глухими брандмауэрами – как загоняемый собачьей сворой заяц, – возникает иллюзия непрерывности. Ее легко принять за мучительный вой.

Убедившись, что ничего по большому счету не случилось, Мария впала в негодование: «Бывают же такие наглецы!» – ей хватило одного негодующего возгласа, чтобы вспомнить другого наглеца – водителя, напугавшего ее до смерти, когда, отгуляв положенные часы после дезинсекции, она вернулась в свою пустую, пропахшую ядовитой химией квартиру, первым делом открыла окна, чтобы все хорошенько выдуло; старательно, залезая шваброй в самые недоступные места, вымела дохлых тараканов, ссыпала полупрозрачные трупики в пластиковый мешок и – несмотря, что поздний час, – отправилась на помойку: вынести – немедля, не дожидаясь утра.

В том взвинченном состоянии, в котором она тогда пребывала, ей казалось это естественным: избавиться от всего, что дергало, мучило, тревожило, действовало на нервы, пугало и мешало. Отвлекало от репетиций.

Непростительная ошибка! Она поняла это сейчас, ранним утром 218-го дня (или 23 сентября – по старому, допремьерному, стилю), и, связав одно с другим: зимнего наглеца с этим, осенним, – вспомнила, что, цитируя затрепанный сонник, ей не раз говорила мать: «Живой таракан не к добру. Другое дело – мертвый»; сонник, доставшийся ей по случаю (году в девяносто третьем или около того), мать держала у изголовья, на прикроватной тумбочке, чтобы каждый божий день начинать с него.

Порой Марии казалось, что, не будь у матери этого безотказного источника мудрости, ей незачем было бы просыпаться.

Проснуться – и плыть по течению жизни без руля и ветрил: куда? зачем? – по этой мутной реке, а уж если на то пошло, не мутной, а взбаламученной: и кому это все понадобилось, жили себе и жили…

Не умея, да и не считая себя вправе роптать на тех, до кого, ропщи не ропщи, все одно не докричишься, ее мать замыкалась в покорном молчании, как в коконе, слепленном из смиренномудрия и того всеобъемлющего опыта, из которого – как цыплята в совхозном инкубаторе – вылупляются единственно правильные слова: мы-де люди маленькие; не нам судить о том, чего нам знать не положено, – а им, восседающим на олимпе власти; вспомнив свое давнее увлечение лыжами, за которое она поплатилась растяжением голеностопных связок, Мария думает: выше линии снегов.

Каким бы надежным ни был этот кокон, мать не могла не испытывать сомнений в его прочности – Мария смыкает веки: так она делает всегда, когда надо поднять глаза на мать, посмотреть ей прямо в лицо; заглянуть под маску спокойствия и покорной благодарности: вертикальные морщины, темные круги под глазами, уголки рта опущены – не лицо, а скорбный лик, воплощение вечного страха: не проговориться, не сказать лишнего, не навредить себе и семье. Мария не сомневается: ее мать, терзаемая неотступными страхами, нашла для себя достойный выход – не зря она работала на режимном предприятии, где, что ни день, стравливали давление в котлах, – да, нашла для себя выход: научилась разговаривать сама с собой.

Нет, она не заговаривалась – Мария вздрагивает и торопливо стучит по дереву: по спинке кухонного стула – ее мать и по сию пору сохранила ясную голову, до мозговых явлений, свойственных большинству ее ровесниц, еще далеко; значит – Мария сворачивает в большую комнату, останавливается у книжной полки, – значит, искала внимательного слушателя, чьи слуховые рецепторы сохранили первозданную свежесть; чьи юные мозги еще не подточены чьими-то враждебными замыслами, – Мария снимает с полки старую фотографию, где они втроем: с матерью и новорожденным Сережей, которого – странно, почему она не поняла этого раньше, – которого мать все эти годы приручала, исподволь, пользуясь тем, что еще оставалось в ее распоряжении, тем малым, на что могла рассчитывать: запахом духов «Быть может…», неистребимым, как аромат лжи. Чтобы вложить ему в голову то, что, как ни старайся, не вложишь в девчоночью голову, даже самую простодушную: вот он, лучший аромат на свете, благоухающий всеобщей справедливостью и уверенностью в завтрашнем дне; ты не застал, а мы с твоим дедушкой застали: ее разливали по флаконам с золочеными крышечками. Куда там французские духи!

Девчонка, унюхай она такое, подняла бы старуху на смех, но в том-то и дело, что Сережа не девчонка. Приручить доверчивого мальчика – с этим справилась бы любая, – глядя на старую выцветшую фотографию, Мария думает: взять, да и отрезать: чик-чик ножницами! – вот именно, любая, – горестно вздохнув, она возвращает рамку с фотографией на прежнее место, – даже такая недалекая, как ее мать. А с другой стороны – Мария отворачивается и идет в кухню, – с другой стороны, мать нашла в себе силы, преодолела покорную беспомощность; есть чему поучиться.

Оставив, наконец, призрак матери в покое, Мария думает о себе: чего она, собственно говоря, добилась, идя поперек несгибаемой материнской воли? Театр? – двадцать лет на вторых ролях. Муж? – мужа нет. Сын? – она садится на кухонную табуретку, трет обеими руками голеностоп; разминает, чувствуя распухающие под пальцами связки.

Как тогда, на склоне горы…

На турбазу они добирались электричкой. Веселая разношерстная компания – смеялись всю дорогу, хохотали до упаду, пели бардовские песни, кто-то из парней, она уже не помнит кто, аккомпанировал на гитаре, голосили на весь вагон. За окном, по ту сторону заиндевелого стекла, едва различимые в густом белесом тумане, стояли хмурые ели, словно увязшие в снегу. Такой же девственный, нетронутый снег укутывал пустую платформу, когда, сойдя на последней станции, они растерянно переглядывались, словно спрашивали друг друга: идти или не идти. Кое-как сориентировавшись, вышли на дорогу. Ели, стоявшие по обочинам, – Марии казалось, те же самые, на которые она смотрела из окна поезда, – провожали ее колючими взглядами, не сулившими ничего хорошего; будто заранее знали, что ей вскорости предстоит…

По счастью, на турбазе работал фельдшерский пункт. Фельдшер, солидный дядечка, похожий на отставного полковника, сделал обезболивающую блокаду; сказал: везите, часа на три хватит. Потом, когда на чьей-то (Мария не помнит чьей) машине ее везли обратно в город (иначе как бы она дошла до станции, с такой-то ногой!), она, мучительно напрягая слух, ловила – сквозь мерный шум мотора – колючие реплики, которыми – делая вид, будто шевелят оснежёнными ветками, – обменивались стоявшие вдоль белых обочин ели: послушалась бы нас, осталась бы цела…

Боль слегка притупилась. Мария незаметно для себя задремала, ее разбудили голоса. Разговаривали двое: мужчина и женщина. В ватном лекарственном тумане она приняла их голоса за ёлочьи – такие же тихие, глухие, колючие.

– Знать бы, где этот чертов травмпункт…

– Проще до больницы. С острой болью обязаны…

– В крайнем случае заплатим…

– Да в любую, которая ближе… наше дело доставить, сдать с рук на руки…

Боль, пронзившая ее на склоне горы, возвращается. Сидя на кухонной табуретке, как на заднем сиденье чьей-то чужой машины, Мария напряженно вслушивается: голоса вступают по очереди – женский и мужской.

– Нехороший день. Утром, когда собирались, помнишь, я говорила, случится что-то плохое. Ты еще спросил: с кем? Когда ее несли, я увидела, подумала: значит, с ней. Стыдно сказать, обрадовалась.

– В смысле, что не с нами?

– Наверное. Не знаю. Скользкая дорога, боялась, что впилимся. А еще эти ели…

– Ели-то при чем?

– Стоят, качают ветками, перешептываются.

– Слушай, не нагнетай, а то и вправду впилимся. Ну, упала и упала, с кем не бывает…

– Нет, ты не понимаешь. Помнишь, я еще сказала, давай не поедем…

– Не помню. Ладно, сказала. И что?

– Только не смейся… Знаешь, о чем я думаю… Упала она, а должна была я. В последний момент они переиграли.

– Они – это кто!?

– Да говорю же: ели. Подумали и выбрали ее…

Два голоса, женский и мужской, водитель и его жена или подруга – и опять, как тогда, на черно-белой дороге, ни имен, ни лиц; и голова как в тумане, – Мария думает: куда ее везут? Вечером спектакль, главная роль, которую она тáк ждала, готовилась все эти годы, она думает, опоздаю, снимут с роли; голова не в тумане, а в огне. Огонь это ничего, она справится, возьмет себя в руки, фельдшер, похожий на полковника, сделал ей укол, лекарственную блокаду, обещал: часа на три хватит, если соблюдать осторожность, лишний раз не наступать на больную ногу. Мария встает с табуретки, стараясь не хромать, идет в большую комнату; порывшись в одежном шкафу, натягивает спортивные брюки, надевает теплую футболку и длинный вязаный свитер: если Полупрозрачный Господин ее видит, пусть думает, будто она собирается в травмпункт или в больницу; вот именно, в больницу. Она вызовет такси, нарочно скажет водителю, чтобы сделал крюк, свернул на Литейный; надо заехать, отвезти передачу, если он спросит: кому? – она ответит: матери. Сперва в больницу, а потом в театр.

– О, так вы, оказывается, актриса?

– Между прочим, знаменитая. Даже странно, что вы меня не узнали.

– Простите, я редко бываю в театре, можно сказать, совсем не бываю. Длинные смены, придешь домой, включишь телевизор, новости посмотришь – и спать. А вы в телевизоре снимаетесь?

– Разумеется, когда берут интервью.

– Устаете?

– Устаю, но что поделаешь. Интервью – неотъемлемая часть актерской профессии, у зрителей копятся вопросы.

– А про что обычно спрашивают?

– Ох, про что только не спрашивают… Извините, мне трудно разговаривать, я ужасно устала.

В боковом стекле машины, как в рамке, пустой больничный двор; желтое здание с белыми колоннами – привычная желтизна размыта светом уличных фонарей.

Однажды ей попалась старинная фотография. Двор Мариинской больницы, посреди двора памятник: лысоватый человек в военной форме, украшенной массивными эполетами. У подножия постамента собралась публика: дамы в нарядных платьях; солидные господа – в орденах и орденских лентах. Особняком выстроились сестры милосердия. Белоснежные фартуки на бретелях; головные уборы, похожие на пелерины. У всех, представленных на фото, напряженные лица. Кто-то, она уже не помнит кто, объяснил: оказывается, все дело в выдержке. Перед Первой мировой фотографическая съемка требовала времени. Это сейчас – щелкнул, и готово.

Я вижу.

Такси подъезжает к служебному входу. Расплатившись с на диво предупредительным водителем, Мария выходит из машины. Теперь, когда ее выбрали, назначили на главную роль – вместо скоропалительно уехавшей Надежды, – ей следует являться заранее, минимум за час-полтора: побыть одной, посидеть в тиши гримерки (с этой точки зрения отъезд подруги более чем кстати, Надежда ужасная болтушка). От того, как она сыграет, зависит будущее спектакля. Она думает: мое, мое будущее.

Из полумрака фойе, где развешены портреты ее великих предшественников, доносятся тихие, еле слышные голоса – слов не разобрать, но Мария не сомневается, ее предшественники желают ей успеха – кто как не они! Успех, который они в свое время испытали, даровал им бессмертие. Жизнь после жизни…

Она идет, едва заметно прихрамывая. На доске, справа от директорской двери, трехзначное число: последняя цифра накренилась, Мария думает: надо бы поправить. Или уже не надо? Прежняя жизнь закончилась; у той, что начнется после сегодняшнего спектакля, будет новый счет дней… Мария останавливается у двери в гримерку. Перед тем как войти, она оборачивается – больше по привычке: невозможно себе представить, чтобы Полупрозрачный Господин проник в театр; его власть заканчивается на пороге ее квартиры, сюда его попросту не пустят, потребуют предъявить пропуск, если не пропуск, тогда билет.

Раскладывая на старой, видавшей виды столешнице разноцветные коробочки с гримом, она думает: ах, как ловко мы его обманули – она и этот удивительно заботливый, деликатный водитель. Жаль, не спросила его имени и фамилии, написала бы благодарность, водителю было бы приятно; не всякому выпадает такое счастье – благодарность знаменитой актрисы; через много лет, состарившись, он будет рассказывать внукам… А все же – Мария невнимательно перебирает кисточки со следами засохшего грима, – что предпримет Полупрозрачный Господин, когда обнаружит, что его безраздельная власть над нею кончилась… Наверняка придет в ярость, будет ползать по квартире, тыкаться во все углы; утешать себя: куда она, дескать, денется, погуляет и вернется…

Кажется, стучат в дверь.

Мария догадывается – впрочем, и по стуку понятно – это он, помреж, явился, чтобы приставать с дурацкими замечаниями, тыкать ей в нос своей убогой тетрадкой; при Главном ходил на цыпочках, тише воды ниже травы, удивительно, как же быстро он освоился, захватил власть. Мария прислушивается: ушел? Или затаился, ждет, что она не выдержит и откроет… Вроде бы ушел. Не иначе, жаловаться директору. Собрав с кулак задубелые кисточки на манер маленького аккуратного букета, Мария оглядывается, словно ищет, куда бы пристроить.

В гримерке, которую она много лет делила с говорливой Надеждой, нет ни одной свободной вазы, те, что есть, заняты сухими букетами. Куда, скажите на милость, прикажете ставить живые, свежие, которыми ее завалят благодарные зрители? Надо позвонить, сказать, чтобы принесли подходящую емкость, хотя бы ведро.

Да не это, грязное, – стараясь не выплеснуть накопившееся раздражение, Мария, в этой мизансцене она, ведущая актриса, подает реплики, не глядя на нерасторопную, хуже того, недогадливую партнершу, – сходите в кладовую, принесите чистое… Господи, да куда угодно, только не на пол… Цветы на полу – плохая примета. Нет, не на подоконник… Сюда – свободной рукой Мария указывает на пустой гримерный столик, за которым сидела Надежда. – Ну и пусть обижается. Она уехала, улетела и больше не вернется…

Заперев дверь за уборщицей, Мария останавливается перед зеркалом, висящим в простенке у самой двери. Высокое, ростовое; Наденька говорила: перед выходом на сцену надо непременно в него глянуть.

Из глубины зазеркалья на нее смотрит женщина, похожая на пациентку Мариинской больницы: темно-синий, в мелкую клетку, застиранный халат, на ногах стоптанные тапки – сценический костюм, Мария не помнит, когда она успела переодеться. Женщина брезгливо поводит носом – повторяя за ней, Мария невольно морщится: старый фланелевый халат – реквизит из театральной кладовой, из подбора – ощутимо припахивает духами, такими же приторными и тошнотворными, как духи ее матери…

Краем слезящегося от усталости глаза – все его внимание поглощено рычагами, регулирующими соотношение дозированного (им же самим) света и самой что ни на есть кромешной тьмы, – световик отмечает нечто странное, выходящее за рамки предварительных договоренностей: на слабо освещенный задник – холст с искусно нанесенным на него изображением, скорее намечающим, нежели конкретизирующим место действия, – откуда-то сбоку, из правого верхнего угла, наползает серая полупрозрачная тень. С этим надо что-то делать. Для начала – бог склоняется над электрическим пультом – убрать боковую подсветку. Отточенным движением, почти что на автомате, он передергивает рычаги. Тень, похожая на таракана, скукоживается; серое пятно (пятно на его, бога, профессиональной репутации!) нехотя уползает за колосники. Устранив допущенный по его вине непорядок, театральный бог коротко и облегченно выдыхает, откидывается в кресле: от ошибок никто, даже он, не застрахован, важно вовремя вмешаться, предупредить пагубные последствия.

Белый шум затих. В динамике, висящем под потолком ее гримерки, звенящая тишина; такая же пугающе звонкая тишина стоит в опустелом полуосвещенном коридоре, когда она, напоследок оглядев себя в высоком ростовом зеркале, идет, стараясь не прихрамывать, бормоча отдельные бессвязные реплики, из которых, если строго придерживаться рисунка роли, должен вылупиться – как цыпленок из яйца – ее долгожданный оглушительный триумф. Вся в нервном предвкушении и трепете, она подходит к дерматиновой двери с табличкой: «Выход на сцену». Заперто. Ошиблась дверью?.. А если и так, ничего страшного, она – ведущая актриса, без нее не начнут. На мгновение ей представляется: за сценой вскипает паника; помреж, потрясая исписанной тетрадкой, верещит придушенным голосом: заснула она, что ли?!

Спектакль на грани срыва. Тишина, аналог коричневого шума, мало-помалу преобразуется: змеиный шип вперемешку с рваными, негодующими аплодисментами; знатоки, записные театралы, не скрывают раздражения, разумеется, их можно понять: при прежнем Главном такого не случалось; задержка – ладно бы минут на десять, – но чтобы на полчаса?!

– Что-то мне не по себе, – бывшая девочка Наташа (в одной руке у нее программка, в другой – скомканный бумажный платочек) склоняется к интеллигентной соседке, тоже Наташе. – А вдруг там, за сценой, кто-нибудь умер?..

– Не поверите! Сижу и думаю: а вдруг там кто-нибудь умер…

– Полагаете, отменят? Или найдут замену?

Другая Наташа не торопится с ответом: в детстве она не раз слышала, что незаменимых у нас нет; с другой стороны, по собственному опыту она знает: процесс замены требует времени. Совещания, согласования, бумаги на подпись. Поразмыслив, она выбирает компромиссный вариант.

– Смотря кому. Одно дело, кто-то из массовки. Скажем, Четвертая подруга. А представьте, сама героиня.

Дверь с табличкой «Выход на сцену» внезапно распахивается. Несколько торопливых шагов по лесенке – и вот Мария уже в кармане. С того места, где она сейчас стоит, все предстает в ином, словно бы смещенном, свете. Искусно прорисованный задник, призванный обозначить место событий, целенаправленно (такова задумка оформителя) искажает действительность: предметы, изображенные на холсте, вытянуты, их реальные пропорции не соблюдены; обвисающий под собственной непомерной тяжестью холст (из зрительного зала он видится сплошным и плотным) зияет многочисленными прорехами, будто его погрызли мыши. С решетчатых колосников (невидимых из зала, даже с самых первых рядов, что уж говорить о галерке) свисают толстые, в пол ее руки, витые канаты – колышутся, как чердачные веревки на сквозняке. Превозмогая себя (стоит выйти на сцену, и все устаканится), Мария идет вперед, больше не помышляя о растянутых связках.

В шаге от края рампы она готовится начать монолог. Монолог матери – в защиту сына. Ужас в том, что она забыла слова. Слова, затверженные на репетициях (впрочем, Мария не помнит, были ли репетиции), порскают в разные стороны – поводя кривыми коротенькими усиками, карабкаются вверх по холсту; собираются в наплывах тяжелых складок. Холст усеян мышиными прорехами. Словно наяву Мария слышит укоризненный голос сына: «Мышей проехали. Следующая остановка – тараканы…» Вот, оказывается, что имелось в виду… Почему – почему она не поняла его раньше?

Запоздалое раскаяние заставляет ее собраться с разбегающимися мыслями: ее мальчик не виноват, его принудили, заставили – обращаясь к притихшему в напряженном ожидании залу, Мария протягивает дрожащие от горя и печали руки: разве непонятно, они – Мария вспоминает неизвестного ей Мишаню – наши общие дети, это же так просто, надо только… только…

Еще одно усилие, и слова вернутся, выстроятся в ровную линию.

Но, вопреки обыкновению, известному даже самому неопытному актеру, театрального чуда не случается: быть может, здесь чья-то злонамеренность – с целью сбить ее с толку, вытолкнуть из рисунка роли, точно зеленую, «необстрелянную» лыжницу из проложенной в глубоком снегу колеи.

Между тем искаженная действительность и не думает устаканиваться; Мария в страхе оборачивается и видит: предметы, изображенные на холсте, накрывает густая серая тень. Не надо особенно вглядываться, чтобы опознать Полупрозрачного Господина. Как бы маскируя собой все условные искажения и смещения, его тень растекается по заднику сплошным чернильным пятном.

Черный цвет силен. Луч света слишком слаб, чтобы согнать его со сцены – туда, куда, прикинувшись его ожившими мелкими сородичами, дали деру ее, исполненные печали и гнева, слова. Им не вырваться, не взлететь, не разомкнуть цепей дремоты, туманящей сознание.

Останься я в живых, я поняла бы это раньше…

Уловив шаркающие шаги за спиной, Мария судорожно оглядывается: ее партнеры, взявшись за руки, выстраиваются в одну линию. Возможно, такова задумка помрежа, назначенного на место Главного, но как же так вышло, что ее, исполнительницу главной роли, не удосужились поставить в известность? Не предупредили, что у пьесы, в которой она занята (куда ее ввели вместо улетевшей, исчезнувшей, канувшей в нетях ведущей актрисы), совсем другой финал.

Для видимости отдав поклоны, актеры один за другим покидают сцену, стараясь не привлекать к себе внимания, – излишняя предосторожность: никто на них не смотрит, взгляды зрителей прикованы к заднику. Последним, пряча глаза, уходит записной балагур Василий Палыч. Жестом последней надежды и отчаяния Мария складывает ладони. Щурясь от бьющего прямо ей в глаза света, она устремляет взгляд к его первоисточнику – к поднятой высоко над зрительным залом кабинке световика. Может быть, световик наконец опомнится, придет ей на помощь – кому как не ему помнить световую партитуру спектакля! А вдруг – Мария отводит слезящиеся, затуманенные сонной влагой глаза, – вдруг он тоже забыл?.. Пусть, пусть он сделает хоть что-нибудь, что-нибудь, что найдет нужным, на худой конец, полное затемнение – уж лучше тьма, сплошная, кромешная, нежели этот бессильный, дрожащий от горя и печали луч.

Господи, умер он, что ли?!

Запахивая свой старый, рваный под мышками домашний халат, Мария подходит к окну. Наполовину открывает фрамугу: оконный механизм вяло сопротивляется, словно проверяет, хватит ли у нее на это сил. Внизу, прямо под ее окнами шелестит дубовая рощица, посаженная руками сына, его маленькими детскими ручками – разве не чудо, что проросшие желуди не погибли, они выжили, пробились сквозь серый, изъезженный автомобильными шинами асфальт. Мокрые следы от покрышек ведут в ближайшую подворотню – с четвертого этажа не разглядеть, что там притаилась за тень.

Никогда не знаешь, откуда Полупрозрачный Господин появится, чтобы и дальше следить за нею, пронзать двояковыпуклыми глазами-линзами, изготовленными на знаменитом ленинградском предприятии, где трудились наши покойные родители – гордые тем, что работают на благо своей великой страны, на ее «оборонку».

Ничего, – Мария подбадривает себя, – дубовые листья все укроют. Ведь как удачно все сложилось: на дворе осень, пора листопада. Ее чуткие ноздри улавливают аромат горелых листьев. Тонкие лучи дыма, уходя в небо, струятся над тлеющими кострами – новые дубовые прутики, вырастающие взамен погибших. Оседая на дне ее сознания, тлеющий аромат листьев смешивается с тошнотворной, всепроникающей вонью горелой плоти – еще мгновение, и ее вырвет. Подавив желудочный спазм, Мария распахивает тугую неподатливую створку: ей нет дела до того, что будет потом, когда костры, разложенные там, внизу, прогорят.

Мне жаль, что этим закончилось. Она могла стать моей новой героиней. Пришла бы на смену той, что меня предала.

IV

Подгоняемые естественным желанием как можно скорей добраться до дома, зрители устремились в гардероб, держа наготове прямоугольные, напоминающие посадочные талоны номерки.

По отдельным репликам, которыми они обменивались, нельзя было понять, осознают ли они, что в действительности случилось с Несчастной матерью, – или вовсе о ней забыли, оставив ее незавидную судьбу на совести режиссера, чья некогда громкая фамилия больше не значится в афише.

Прислушиваясь к их пустой болтовне, я испытывала горькое чувство: как молоко, забытое в холодильнике, впитывает посторонние запахи, оно вобрало горечь потерь и поражений – мой новый опыт существования, для описания которого мне не подобрать подходящих слов.

Они говорили о такси (вечером машину ждать недолго), о том, что, придя домой, надо выгулять собаку (ты помнишь, сегодня твоя очередь) или покормить кошку – всё лучше, чем переливать из пустого в порожнее то, что от нас, рядовых зрителей, нисколько не зависит (последнее время мы с мужем стараемся не читать новости, а то совсем крыша съедет), – но, оказавшись перед стеклянной дверью, внезапно, как по команде, замолкали и с преувеличенной вежливостью – мы-де люди воспитанные, не какие-нибудь, варвары и вандалы – пропускали друг друга вперед.

Так себе тактика. Тем удивительней, что она давала свои плоды. Я чувствовала, что меня отпускает: к добру или к худу, представление окончено – с этой утешительной мыслью я попыталась встать, чтобы влиться в общий поток зрителей, покидающих наш маленький самодеятельный театр, но что-то меня удерживало. Я пошевелила пальцами – и поняла: мои руки пристегнуты к подлокотникам.

Сохраняя внешнюю невозмутимость, я попробовала их выдернуть. Для начала хотя бы левую, казалось, она пристегнута слабее. Но сделала только хуже: чем сильнее дергала, тем крепче сковывались запястья. В своем роде, эффект наручников.

Не скажу, что меня это поразило: глупо впадать в отчаяние, тем более по такому ничтожному поводу, с которым справится любая стюардесса. Надо повременить, дождаться, пока очередь рассосется. Сколько бы это ни продлилось…

Не поразило, но вернуло к действительности.

Стараясь не шевелить пальцами, я выглянула в проход и обнаружила, что ожидание продлится недолго. Отстояв живую очередь, мои попутчики покидали самолет, не торопясь, но и не медля, как покидают временное, не слишком надежное пристанище. Последней шла кудрявая женщина – мать военнообязанного парня; за время долгого перелета ее светлые кудри успели поседеть.

Поравнявшись со стюардессой, она остановилась и знакомым мне коротким, нервным движением откинула волосы со лба. То, что я, положившись на память, приняла за укоренившуюся привычку, оказалось простой необходимостью: медицинской процедурой, предписанной местными законами. Это выяснилось, когда стюардесса поднесла к ее лбу бесконтактный термометр; в просторечии «пистолет». Такими – во времена особенно яростных вспышек ковида – оперировали охранники общественных пространств и заведений, выявляя температурящих больных.

Не выявив опасности, стюардесса отложила «пистолет» – до следующей проверки, кстати сказать, довольно странной: по логике вещей, проверки следует делать на входе. Мысленно пожав плечами, я объяснила это недомыслием здешних чиновников, установивших свои, особые правила…

Прежде чем переступить границу распахнутого люка, кудрявая женщина обернулась. Мы встретились глазами. В ее глазах, затуманенных усталостью, читались решимость и грустное достоинство. Не будь у меня скованы руки, я помахала бы ей в ответ…

Заглянув в себя, как заглядывают в старый заброшенный колодец, я обнаружила, что перспектива вынужденного одиночества меня нисколько не пугает. Страх, который я все последнее время испытывала, не то чтобы исчез, скорее, притупился или, что более вероятно, – свернулся и угнездился: такое, я читала, бывает с людьми, прошедшими войну.

Но я-то не прошла. Меня нет на фотографиях, запечатлевших отходы ее омерзительного производства: дымящиеся руины, остовы сгоревших домов, сутулые вороны на голых кирпичных трубах, раздолбанные шоссейные дороги, искореженные машины, мертвые тела, замершие в самых нелепых позах, словно ползущие вдоль обочин, – не будь я прикована к креслу, я бы встала, чтобы бросить в лицо этой безумной самодовольной тетке (к тому же вульгарно накрашенной) все, что я о ней думаю.

Разумеется, я бы это сделала. Если бы она была здесь. Но в том-то и дело, что ее не было. Мало того, ею и не пахло, как ни втягивай обеими ноздрями воздух в тщетной попытке уловить тяжелый запах ее дешевой, подмоченной затяжными осенними дождями махорки, разбавленный формалиновым запахом искусственных могильных цветов.

Здесь, в салоне самолета, не пахло ничем.

Только представьте: несколько часов кряду десятки людей проводят в закрытом помещении – как могло случиться, что после них не осталось ни единого запаха? Обескураженная, я тревожно поводила носом; помнится, я даже привстала.

В это же самое мгновение занавеска, отделявшая бизнес-класс от общего салона, едва заметно колыхнулась. Послышался строгий женский голос (по характерной интонации можно было понять, что стюардесса говорит по-английски), но сама она не показывалась. Должно быть, ее что-то задержало – какой-то непорядок, который она обязана устранить.

Словно в подтверждение моей смутной догадки, по другую сторону занавески возникли еще два голоса – оба мужские. Меня это обрадовало: выходит, я не одна.

А вот и она – не сказать, что молодая, скорее, пожилая, лет шестидесяти, в длинном белом фартуке, надетом поверх щеголеватой лётной формы, и стянутом на талии на манер сестер милосердия времен Первой мировой войны. Она стояла в проходе, оглаживая фартук, наметанным взглядом обводя пустые кресла. Наконец, ее взгляд остановился на мне.

Чувствуя распухающие запястья, я ждала, что изумленно всплеснув руками, она кинется ко мне на выручку; ловко отщелкнет карабины; мы обменяемся парой вежливых фраз (она: «Ах, простите…» – я, проявляя великодушие: «Ничего страшного, бывает…»); улыбнемся, удаляя из памяти это глупое, нелепое недоразумение, и, довольные друг другом, расстанемся. Она вернется к служебным обязанностям, а я, небрежно накинув на плечи свое стеганое, на рыбьем меху, пальто, сойду на грешную землю, чтобы влиться в толпу пассажиров: отчего-то мне представилось, будто мои недавние попутчики прохаживаются взад-вперед по летному полю – то притопывая, чтобы разогнать кровообращение, то, из тех же соображений, потряхивая затекшими кистями.

Каково же было мое разочарование, когда она, нервно теребя лямки фартука, направилась в хвост самолета. Я собралась было крикнуть ей вслед: «Эй, постойте, вот же я – тут», – но она меня опередила. Обернулась и спросила:

– Вы не видели маленького мальчика… или девочку?

Это или меня озадачило. Младенец, рожденный на борту? В таком случае где его мать – родила и оставила?..

Истолковав мое молчание по-своему, она достала из кармана фартука потрепанную книжицу – как оказалось, русско-английский разговорник (можно только гадать, было ли это совпадением или прямым свидетельством того, что меня недосчитались), – старательно пролистала и обратилась ко мне по-русски, держась привычной ей английской интонации, но заметно коверкая слова. В ее неумелом исполнении мальчик превратился в «мальшика», а девочка – в «девашку».

Не знаю, это ли причина, но в моей затуманенной голове немедленно сложился ответ: если вы ищете потерянного ребенка, я охотно вам помогу, при условии, что вы́ поможете мне, ослабите эти чертовы карабины. Я уже была готова выдвинуть это справедливое требование, когда осознала, что не могу вымолвить ни слова – будто не только на мои руки, но и на язык, гортань и голосовые связки наложены ремни безопасности.

Пока я силилась понять, что со мной происходит, она, покачав головой, сунула русско-английский разговорник в карман впереди стоящего кресла; торопливо нагнулась, подняла с пола мягкую игрушку – маленького рыжего клоуна, забытого бесследно исчезнувшим «мальшиком» или «девашкой», и вместо того, чтобы прийти мне на помощь, выключила лампочку, горевшую у меня над изголовьем.

Шевеля губами, как рыба, выброшенная на берег, я пыталась поймать ее взгляд. Зажав растрепанного клоуна под мышкой, она смотрела пустыми, невидящими глазами, словно сквозь меня. Что-то подобное было и раньше, вот только где и с кем?.. Ухватившись за эту соломинку, я старалась вспомнить и, по всей вероятности, бы вспомнила, если бы не громкие настойчивые возгласы, которые донеслись из бизнес-салона.

Стюардессу словно подменили. Ее взгляд сфокусировался, как видоискатель фотоаппарата, наведенный на резкость. Ах, если б только это! Изменились черты ее лица: опущенные уголки губ вздернулись, глубокая морщина, залегавшая меж бровей, разгладилась, носогубные складки, выдающие ее почтенный возраст, исчезли. Казалось, она сбросила с себя тяжелый груз прожитых лет и теперь походила на юную девушку, принявшую на себя обязанности сестры милосердия.

Необъяснимое перевоплощение, напоминающее путешествие во времени, подняло сумбур в моей бедной затуманенной голове. Из сумбура всплывали разрозненные картинки: медицинский респиратор на придверном коврике; такси с горящими фарами; водитель, лихо пересекающий двойную сплошную; пустой перекресток, последний перед Троицкой площадью, где с нами поравнялась черная машина, – прежде, чем картинки взвихрились и погасли, я успела заметить, что меня на них нет. Как если бы двойная сплошная, которую пересек мой странный водитель, означала нечто большее, чем элемент дорожной разметки; как если бы время, священная корова, слизнуло мое изображение своим шершавым, весь в пупырышках, языком.

Скользнув по мне беглым невнимательным взглядом, стюардесса скрылась за занавеской.

Предоставленная сама себе, я решила не поддаваться грустным мыслям. Как бы то ни было, эта глупая история не продлится вечно. Рано или поздно обо мне вспомнят и спохватятся. Другое дело, что неловкое положение, в котором я по невероятной случайности оказалась, отнюдь не располагало к веселью. Иначе как мучительным назвать его было трудно. Не руки – рук я почти не чувствовала, меня тревожила немота.

Раздумывая над тем, связана ли моя немота с обездвиженными руками, а если да, то каким образом, я невольно косилась на занавеску. Если раньше она слегка подрагивала, теперь прям-таки ходила ходуном. Предположив, что по ту сторону происходит что-то нешуточное: по меньшей мере потасовка, а то и драка, – я вытянула шею, но, кроме сопения и пыхтения, ничего не услышала.

Могла ли я себе представить, что буквально через мгновение занавес взметнется – и оттуда выкатится (не появится, не покажется, а именно выкатится) нечто невообразимое, заставившее меня вздрогнуть. Если вы когда-нибудь бывали в цирке и видели «нанайских мальчиков», так вот, это были они. Яростно тузя друг друга, они покатились по ковровой дорожке: уморительная сценка, на которую невозможно смотреть без смеха.

Поддавшись простительной слабости, я рассмеялась, вызвав по ту сторону занавески сущий переполох. По всей видимости, ее пытались раздернуть, но – нет бы сговориться и действовать слаженно – тянули в разные стороны. Вспомнив отцовское выражение, которое он употреблял к месту и не к месту, я подумала: кто в лес, кто по дрова. То ли им это все прискучило, то ли, посовещавшись, они пришли, наконец, к общему мнению – так или иначе, бестолковая суета закончилась. Из-за занавески выглянуло лицо. В мягких складках плюшевой ткани оно казалось как-то по-особенному желтым и круглым: луна в закатном облаке. Повращало глазами – и скрылось. Вместо него явилось бледное и тощее: впалые щеки, острый, как молодой месяц, подбородок. Раз уж мы, я подумала, в цирке – один жонглер; другой – иллюзионист.

Устроилась поудобнее, готовая к тому, что сейчас они выйдут на арену, каждый со своим (впрочем, вряд ли оригинальным) номером: луноликий будет подбрасывать и ловить цветные шарики, пока у зрителей не начнет рябить в глазах, – сорвет скупые аплодисменты и раскланяется, уступая место своему бледному напарнику, который выкатит пеструю, расписанную всеми цветами радуги коробку с «волшебными» причиндалами: крапленой карточной колодой и пресловутым, куда же без него, цилиндром, полным длинноухих зайцев с поджатыми передними лапами. (Когда несчастного зайку держат за уши, его задние, толчковые, лапы мелко и судорожно дрожат.) Пока зрители отвлечены на зайчиков, самое время вынести длинный черный ящик. И тут уж одними зайцами не обойтись. По-любому требуется ассистентка – чтобы зрители, наблюдая за тем, как ее будут распиливать, волей-неволей содрогнулись, пронизанные первобытным ужасом.

Вы скажете, что на такой сильный эффект рассчитывать не стоит. Всем давно известно, никто никого не распиливает: задействована хитроумная система зеркал, которая зрительно меняет параметры ящика, – мне ли, чьи родители сорок лет своей жизни отдали Государственному, имени ОГПУ, оптико-механическому заводу, не знать элементарных законов физики…

У меня, однако, задрожали колени: этот цирковой номер – мой единственный, быть может, последний шанс. Если я вызовусь на роль ассистентки, они будут вынуждены меня освободить. Я воспользуюсь этой малой толикой свободы, чтобы сбежать, покинуть борт самолета, захваченного полубезумными циркачами.

Мысленно я уже потирала развязанные руки, когда мой взгляд упал на русско-английский разговорник – его потрепанный уголок выглядывал из кармана, словно подмигивая. Давая знать: что-то здесь не так.

Поймите правильно, я вполне осознавала, что мы не в равном положении: если мои органы, ответственные за дар речи, всего лишь разладились, у моего бумажного собеседника их не было отродясь. А с другой стороны, выбирать не приходилось: в сложившейся ситуации мы оба – заложники, нам не на кого рассчитывать, кроме самих себя.

Я кивнула: дескать, говори; слушаю.

– Тебя легко обмануть.

Обидное начало. Кто он такой, чтобы позволять себе поспешные, к тому же ни на чем не основанные выводы. Да еще и тыкать. Решив, что не буду с ним миндальничать, я просигналила глазами: от-ва-ли.

Не знаю, заметил ли он мои сигналы, если и заметил – проигнорировал, продолжив как ни в чем не бывало.

Вкратце его суровую, а местами прочувствованную речь (большей частью по-русски, но среди русских слов нет-нет да мелькали английские) можно передать так.

Всякому известно, что захват заложников – тяжкое преступление. Удержание лица в качестве заложника наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет. То же деяние, совершенное группой лиц по предварительному сговору, – от шести до пятнадцати. Отсюда следует, что у преступников должны быть конкретные, ясно формулируемые цели. Give me one good reason, за каким чертом этим господам – он повел уголком, указывая на плюшевую занавеску, – понадобилось устраивать весь этот дешевый цирк? Тем более в наши дни, когда судьба заложника мало кому интересна. Кроме его родственников и ближайших знакомых. Для остальных твоя единственная, неповторимая жизнь – ничто, островок в океане времени. Думаешь, кто-нибудь расстроится, если он станет необитаемым?

Мой бумажный товарищ по несчастью шмыгнул носом, тем и завершив свою речь.

Покачиваясь на волнах его сумбурной, но убедительной в целом речи – к тому же сдобренной выразительной мимикой, – я заметила, что больше не чихаю и не кашляю. Если раньше, буквально несколько часов назад, мои трахеи и легкие прям-таки раздирало безудержными приступами – сейчас я разрывалась между двумя взаимоисключающими желаниями: закрыть глаза и погрузиться в дремоту, но при этом не упустить того, что происходит там, за занавеской. Судя по регулярным, через известные промежутки, взрывам смеха, там, в бизнес-классе, травили анекдоты либо рассказывали потешные истории, в которых замешаны ближайшие знакомые или коллеги по работе.

По моим прикидкам, прошло не более четверти часа, когда я убедилась, что была не права. Этому, однако, кое-что предшествовало. И хотя меня так и подмывает, шагнув через пару ступенек, незамедлительно приступить к главному, но, чтобы вы поняли и потом не удивлялись, расскажу по порядку.

Вообразите себе самолет. В носовой части расположена кабина пилотов, в хвостовой – служебные помещения. Вдоль пассажирских кресел проложена красная ковровая дорожка, местами потертая, исшарканная подошвами безымянных странников, ничем не связанных друг с другом, кроме последовательности пронумерованных латинскими буквами и цифрами мест, – мне вспомнилось, как, отстояв живую очередь, они покидали это временное пристанище – своего рода тренажер, симулятор, подобие жизни, в которую мы входим, как на борт самолета, болтаемся меж небом и землей, чтобы в итоге обнаружить себя в каком-нибудь безымянном аэропорту.

Впрочем, я отвлеклась.

В поле моего зрения небольшая часть ковровой дорожки, по которой незадолго до этого прокатилась пара нанайских мальчиков. Зато видна занавеска. В настоящий момент она плотно задернута. Там гуляют господа. Мой двуязычный собеседник не нашел для них подходящего слова, кроме обезличенного эти. Впрочем, что с него возьмешь: при такой, прямо скажем, хилой комплекции волей-неволей приходится себя ограничивать. Окажись на его месте старый добрый толстяк-словарь – из тех, что несли бессменную вахту на родительской книжной полке, – уж он не стал бы ходить вокруг да около, а рубанул бы, что называется, с плеча.

– Не обманывай себя, ты в когтях врага куда более могущественного, нежели вся эта шатия-братия, вместе взятая.

Отгоняя ворчливый голос, я сердито трясу головой. Стариков хлебом не корми, только дай преувеличить. Нет бы утешить, успокоить. Пожурить на правах мудрого старца. Обозвать глупой паникершей, ударившейся в дешевую конспирологию. Вместо этого знай талдычит свое.

– То, что ты приняла за конечную остановку, – всего лишь пересадка на стыковочный рейс, после которой время, зависшее в неопределенности, обратится вспять.

Что значит – вспять? Против часовой стрелки?

– Забудь про эти стрелки! Вспять означает в обратном направлении, задом наперед, на попятный, если угодно, обертасом, – он хмыкает, довольный тем, как ловко ввернул молодежное словцо.

Меня это откровенно злит: нет ничего нелепей молодящихся старцев. Тоже мне, знаток олбанского! Чем выпендриваться, сказал бы прямо: как маятник Фуко, аттракцион, представленный в Исаакиевском соборе.

– Хватилась, как с горы скатилась! У господ свои маятники, – он переходит на взволнованный шепот. – Какие времена, такие и маятники. Вон – полюбуйся.

Я знаю, что ему ответить: отстань, отвяжись, иди ко всем чертям, убейся веником. Но что-то в его напряженной интонации понуждает меня насторожиться и прислушаться.

Со стороны хвоста доносится характерное шипение, будто там, за моей спиной, стравливают отработанный воздух – гоняют по трубам и трубочкам нашего воздушного судна; прокачивают его алюминиевое нутро. Звук стремительно приближается. По мере приближения его тональность заметно меняется. Не имея возможности встать и обернуться, я жду, навострив уши и скосив глаза.

По ковровой дорожке – только в обратном направлении – катятся, по-прежнему сопя и тузя друг друга, нанайские мальчики. От их расшитых бисером шапочек и собранных в гармошку сапог рябит в глазах.

– Ну что, убедилась?

Я усмехаюсь про себя: старый дурень не бывал в цирке, ему невдомек, чем заканчивается этот эффектный номер. Два, я прикидываю, максимум три оборота, и так называемые мальчики расцепятся – вместо них из-под груды тряпок явится улыбчивый парень… Почему он медлит? Еще один оборот – и пыхтящая парочка со всего маху впилится в задернутую занавеску, запутается в тяжелых складках…

Занавеска распахивается; в проеме вырастает фигура стюардессы – с березовым веником в мощной, как у метростроевки с картины Самохвалова, и твердой руке. Одним решительным взмахом она заметает сопящую парочку обратно за занавеску. Деловито постукивая по полу, отряхивает веник. С непреклонным видом тетки-воспитательницы ставит его в угол.

Когда я открываю глаза, больше нет ни воспитательницы, ни ее проштрафившегося питомца. Можно сделать вид, будто ничего и не было; а если и было – мало ли, привиделось. Не станете же вы утверждать, что свидетельства, заимствованные в подвалах полусна, приложимы к яви.

Стараясь лишний раз не пошевелить пальцами, я заглядываю за занавеску – распахнутую, надо полагать, по недосмотру. Применительно к должностному лицу (в нашем случае – к стюардессе) нельзя использовать слово халатность: будь она в халате, другое дело.

Но можно этим воспользоваться.

Балансируя между «можно» и «нельзя» – кто знает, в какой момент одно обратится в другое, – я рассматриваю веселящихся господ. Тот, что пониже и потолще, развалился в кресле у прохода; его тощий – подбородок, как у месяца, – напарник устроился поближе к окну.

Судя по долетающим до меня возгласам, они увлечены игрой в города.

Луноликий провозглашает: «Киев!»

Тощий подхватывает: «Варшава!»

Луноликий: «Актюбинск!»

Тощий: «Нет такого города».

«Как это – нет? Очень даже есть», – Луноликий засовывает руку под кресло: достает свернутую на манер египетского папируса карту. Раскатывает ее по полу, кряхтя, встает на четвереньки; читает по складам: «Ак-то-бе».

Тощий недовольно хмурится. Его лоб, прорезанный вертикальными складками, кажется еще уже и выше. «Ты это… Не очень-то. Ляпнешь сдуру».

«Дак чего! – Луноликий лупает глазками. – Я ничего… Переименовали, грю».

«Ладно, не бзди, – тощий распускает вертикальные складки. – Что там у нас на кэ?»

«На кэ… – Луноликий склоняется над картой, водит указательным пальцем: – Калининград. Курск. Может, это – Кутаиси?»

Тощий задумчиво сощуривается. Не снисходя до объяснений, коротко бросает: «Пометь у себя».

Тот слюнявит карандаш, рисует на карте загогулину.

«А на е? Думай, думай».

«Елабуга?» – Луноликий предполагает осторожно.

Тощий цедит сквозь зубы: «Стратеги, блин! С вами только в города играть!»

Изображая чрезвычайные умственные усилия, Луноликий хмурит бровки.

Оглядев распростертую у его ног пышнотелую фигуру, Тощий кривится: «Гляди, не нафуняй!»

Луноликий испуганно моргает. Его круглое личико съеживается – он похож на гуттаперчевую игрушку, какие надевают на пальцы. Игрушка едва сдерживает слезы.

Довольный достигнутым эффектом, Тощий сменяет презрение на милость: «Ладно, – он говорит, – не парься. На е – Ереван».

Луноликий торопливо напяливает дрожащую улыбку.

«Ерева-а-н? Чёта я не вкуриваю…»

Из-под кресла доносится мерное сопение и чавканье. Старый ворчун, ровесник моих родителей, самозабвенно жует слова: столько новых слов! Для профессионала его уровня – непочатый край работы: вдумчиво, с аппетитом, пережевать; расставить в алфавитном порядке; снабдить соответствующими стилистическими пометами: разг. – разговорный; вульг. – вульгарный; руг. – ругательный, жарг. – жаргонный. А ведь есть еще: фам., трад. – нар., уничиж.

Легонько, чтобы не напугать, я толкаю его ногой: дескать, жуешь – жуй, но как-нибудь потише. Услышат – ни мне, ни тебе не поздоровится.

Поздно.

Голова Тощего – она высится над креслом, как цветок на длинном стебле, если представить, что в природе существуют цветы-долихоцифалы, – медленно, словно нехотя, поворачивается. В наступившей тишине явственно слышен хруст его шейных позвонков.

Луноликий затравленно озирается, будто его застали за чем-то в высшей степени непристойным; кряхтя и цепляясь за подлокотники, он пытается забраться в кресло. Тощий заносит ногу в начищенном до блеска ботинке – хочет его пнуть, но передумывает. Шипит ему:

– Тссс!

Луноликий замирает в неловкой, межеумочной позе: колени на кресле, круглая задница отклячена, как у толстого, пришпиленного на булавку жука.

Его тощий партнер нетерпеливо щелкает пальцами.

На бегу поправляя упавшую с плеча лямку фартука, стюардесса торопится на зов. Предупредительно склоняется над Тощим – они о чем-то совещаются: голова к голове.

Пользуясь тем, что на него не обращают внимания, Луноликий сучит ножками. Кажется, я единственная, кто мог бы оценить его отчаянные старания, но мне не до него: я должна понять, как долго это продлится, а главное, чем закончится – если когда-нибудь закончится.

В моем скованном положении это нелегко. Любое движение – в том числе движение мыслей – отдается болью в суставах. Если боль не купировать, со временем она станет острой. Не надо быть врачом, чтобы спрогнозировать дальнейшее развития заболевания: частичная либо полная утрата двигательных функций.

«Боишься стать инвалидом?» – мой одышливый всезнайка тут как тут.

«Не мешай. Не видишь, я занята».

«Интересно, чем?»

«Представляю, как они засуетятся».

«С чего ты взяла? У господ все схвачено. Вызовут специальную службу. Упакуют в лучшем виде».

«А дальше?»

«Ничего, – он пожимает угловатыми плечами. – Будешь стоять на книжной полке».

У меня перехватывает дыхание.

«Не бойся, – он говорит, – приспособишься. Все приспосабливаются. Скажем, я. Как видишь, прекрасно сохранился. А все потому, что был осмотрительным, не пошел по скользкой дорожке…»

«Если ты сейчас же не заткнешься, я… я не знаю, что с тобой сделаю».

«Хочешь набивать шишки – пожалуйста, – он включает обиженного родителя. – Попомнишь мои слова, да только поздно будет…»

Отцовские интонации, дрожащие в его речах, вызывают во мне ответный приступ дрожи. Я чувствую себя книгой, из которой вырваны лучшие, самые важные страницы. Никто и никогда не узнает, какой могла бы стать моя единственная и неповторимая жизнь. Через двадцать лет меня обнаружит какой-нибудь досужий читатель, невнимательно пролистает и равнодушно отложит в сторону…

«Не ты первая, не ты последняя», – он тычется лбом в мою потерявшую чувствительность щиколотку.

Чтобы случайно не расплакаться, я смотрю в окно. На фоне всепоглощающего тумана мое слабое отражение становится расплывчатым. Мне не уловить разницы между воображаемым и действительным; между прижизненным и посмертным – все былые границы нарушены и размыты.

«А хочешь, – он вторгается в мои мысли, – поиграем в слова».

«И что это даст?»

«Может, и ничего. А, может, всё».

«Ладно, – я говорю, – попробуем».

«Так и я об этом: не ждать, а готовиться… Ну-с, кто начнет?»

Я.

Мое первое слово: снег.

Я стою на горе. Если смотреть со стороны, моя гора не кажется такой уж высокой. Впрочем, дело не в горе, а в снеге. Всюду, сколько хватает глаз, расстилается снежная целина – сплошная, нетронутая. Я стану первой из нашей семьи, кто осмелится ее нарушить. Кто-то удерживает меня, хватает за руки. Мне не надо оборачиваться, чтобы понять – кто. Мои послушные родители, которым я обязана всем, в том числе житейской мудростью: не лазай по горам; будь с теми, кто ходит по равнине. Будь как мы.

Я вырываюсь и лечу – вниз, по крутому склону, не оглядываясь назад, не жмурясь от прямого солнца; лечу, отбросив лыжные палки, испуская пронзительные крики радости… Снежная целина встает дыбом, со всего размаха бьет меня в лицо. Я падаю со стоном, ползу, превозмогая боль в сломанной щиколотке. Боль – капкан, из которого так просто не вырваться…

Он говорит, ты сама виновата: снег – неудачный выбор. Мы не эскимосы. Это у них существует сорок названий снега: можно выбрать что-нибудь более-менее безопасное.

А у нас? В нашем языке.

Разумеется, есть. Удивительно, как ты до сих пор не догадалась.

Подскажи, на какую букву.

На ту же, на какую снег.

Мы ждем, скованные словом, для которого в русском языке существуют десятки суррогатов: малодушие, оторопь, испуг, трусость, паника, тревога, беспокойство, мнительность, опаска, несмелость – список можно продолжить, но и этого хватит с лихвой, чтобы сделать правильный выбор.

Если не с первой, то хотя бы с третьей попытки. Весь вопрос в том, будет ли у нас время, чтобы ее предпринять.

Из-за занавески появляется небольшая, но весьма колоритная процессия. В сущности, те же и оне же, но сейчас их не так-то легко узнать. Они успели переодеться. Тощий – он выступает первым – избавился от «клубного» костюма, пошитого на заказ в лучшем из лучших ателье. На нем старинные латы; продолговатую голову венчает рыцарский железный шлем. Луноликий, отстав на один шаг, торопливо прилаживает к плоской голове камилавку (впрочем, настаивать не буду – в средневековых атрибутах власти я не сильна). Карнавальное шествие замыкает стюардесса: изображая безграничное милосердие, она облачилась в белый, туго накрахмаленный халат. Скрывая свои истинные чувства, я попыталась сосредоточиться. Со стюардессой – понятно. А эта страшная и одновременно потешная парочка – кого они косплеят?

Поскребя по сусекам ослабшей памяти, я достала «рыцаря» и «епископа». Действие сна, в котором они явились мне впервые, разворачивалось в поезде, куда их вызвал почтовик, прикинувшийся проводником. Случайное совпадение или начало зловещей шахматной партии?

Чтобы получить ответ, надо было дождаться, когда они заговорят.

Готовясь к предстоящему разговору – столь же трудному, сколь и невразумительному, – я чувствовала на себе их взгляды; каждый весил больше, чем взгляд живого человека: тяжелые, нали́тые кровью и свинцом.

Волны, исходившие от них, бились о мой песчаный берег, разрушая устоявшуюся береговую линию – постепенно, но неуклонно. Моя надежда на достойный отпор осыпáлась тонкими струйками – как песчаный замок, построенный руками ребенка. Первыми, как можно было ожидать, пали смотровые башни, за башнями – стены, как оказалось, непрочные. Единственное, что оставалось нетронутым, – фундамент с его разветвленной системой коммуникаций: подземными ходами, уходившими во влажную, пропитанную соленой водой глубину. Кристаллики этой соли катились по моим щекам, разъедая беззащитный кожный покров – оставляя глубокие, как медикаментозный сон, порезы, из которых проступали капли густой венозной крови.

Я бы многое отдала, чтобы закрыть лицо руками. Но чтó, кроме общей тетради с разрозненными, почти случайными заметками, я могла им отдать, если все, что я мнила своим, так и так было отнято…

Бледный, словно обескровленный палец высокого коснулся моей щеки. Всего на мгновение, но оно длилось, стремясь к бесконечности.

Хочет напиться моей крови? Или примеривается, чтобы размахнуться и ударить? Предположения одно страшней другого толпились в первом круге моей искаженной памяти – как в лимбе, где ожидают своей участи некрещеные младенцы и добродетельные нехристиане: атеисты, философы, поэты и врачи. Казалось, я слышу их безутешный плач и горестные стоны. Сонм неприкаянных душ пронесся мимо.

Лишь тогда я поняла, как жестоко я ошиблась.

Жмурясь и урча от наслаждения, он слизывал налипшие на кончик пальца кристаллики соли.

Другой, не переставая гримасничать, следил, как розоватые, со следами крови, кристаллы исчезают у того во рту.

От мысли, что могу расплатиться с ними своими слезами, я испытала новый прилив надежды. Остаток моих невыплаканных слез – не такая уж неподъемная цена за тридцать лет счастливой жизни, когда мне была предоставлена бесценная возможность: властвовать собой.

Мои мучители лукаво переглядывались – с видом хитрецов, которые надули всех и вся и теперь готовятся пожать богатый урожай своей извечной, проверенной веками, предприимчивости – и в целом я подчеркиваю, в целом себя оправдавшей. То, что речь не обо всех, сути дела не меняло: я – одна из бесчисленного множества таких же неприкаянных душ; статистическая погрешность, жертва лотереи, если угодно, игры, в которой ставится на кон чья-то единственная и уже по этой причине неповторимая жизнь.

Судя по косвенным признакам, им удалось-таки проникнуть в мои мысли.

В той мере, в какой я готова приподнять завесу своей проницательности, это выглядело так: Луноликий оставил свои гуттаперчевые забавы, приподнялся на цыпочки и с заговорщическим видом принялся что-то нашептывать Тощему, указывая то на меня, то на стюардессу. Приняв облик пожилой и не по летам стройной сестры милосердия (про таких моя мать говорила: сзади пионерка – спереди пенсионерка), она держала на вытянутых руках небольшой поднос, изготовленный из легированной стали (не спрашивайте, как я это определила, просто поверьте); поперек него наготове лежал наполненный чем-то прозрачным шприц.

Глядя то на шприц (объемом 3, максимум 4 ml), то на нее, женщину, работающую по найму, я колебалась между откровенным негодованием и тем, что называется испанский стыд: мы – дочери небогатых родителей, исповедующих строгие моральные принципы, как же так получилось, что я сижу со связанными руками, а она готова выполнить любой, в том числе безумный, каприз своих работодателей? Блеск на кончике иглы выдавал их modus operandi – образ действия «по приколу», к коему они собираются прибегнуть, чтобы сделать из меня клоунессу, проделывающую разнообразные, по большей части неловкие кунштюки.

За которыми так приятно наблюдать. То подбадривая одобрительными возгласами: а ну еще! давай, давай, поддай жару!

То, напротив, обесценивая: неее, ну совсееем ни в какие ворота…

Пока я приглядывалась к так называемой сестре милосердия, надеясь обнаружить истинную подоплеку ее моральной пластичности, щеки Луноликого еще больше округлились, буквально распухли от усердия.

Щеки другого, напротив, впали: судя по всему, его истощенный организм не усваивал мои горькие, настоянные на морской воде слезы – как иные ослабевшие организмы не усваивают витамины и минералы, критически необходимые для поддержания и продолжения их жизни. Похоже, он готов был это признать. Разумеется, не прямо, а косвенно, растянув губы в улыбке – беззаботной, если бы не одна ее особенность: улыбаясь, он обнажил нижний ряд зубов, скрыв при этом верхний.

Мне бы насторожиться и задуматься: что может означать такая перевернутая улыбка? Но я, недолго думая, приняла его улыбку за верный знак того, что мы договорились: он оставит меня в покое, если я – кивком или любым другим способом – выражу твердое согласие ему подыграть. В награду за мое послушание он проявит человечность: отменит этот чертов укол.

Искушение было слишком велико.

Уж если на то пошло, я сыграю эту идиотскую комедию, участие в которой меня нисколько не уронит. Во всяком случае, в собственных глазах.

Наша молчаливая договоренность не осталась незамеченной. Пухлощекий искренне расстроился: его круглое гуттаперчевое личико исказила гримаса разочарования. Судя по реакции Тощего, неуместная: не удостоив младшего партнера ни словом, ни взглядом, тот демонстративно отвернулся: откровенная неделикатность, от которой младший заметно скис. Стоял с видом побитой собаки, облизывал потрескавшиеся от усердия губы. В робкой надежде, что патрон пожалеет его и приласкает.

Не выказав ни тени жалости, Тощий пнул его локтем. Верноподданный пухляш съежился и, уж на что ко всему привык, по-детски всхлипнул; после чего последовал за удаляющимся патроном, потешно припадая на правую ногу и держась за левый, ушибленный, бок. Мгновенно оценив обстановку, стюардесса метнулась к занавеске, ловким движением ее раздернула – и отошла в угол, откуда почтительно наблюдала, как уважаемые господа возвращаются в бизнес-салон.

Ее решительные действия заставили меня собраться.

Быть может, я сделала бы это и раньше, если бы не громкое чавканье – свидетельство того, что мой бумажный Вергилий, наскучив одиночеством, переключился с отдельных слов на фразы. Последняя, которую я расслышала, звучала так:

– Никкому этта жизнь не уперлась.

Интересно, на что он рассчитывает, надеясь перетолмачить сию каракатицу на язык Шекспира, Байрона и Шелли?

– Хочешь узнать? – прежде чем дать ответ, он коротко, но смачно сплюнул. – Лучший способ избавиться от страха – вовремя умереть.

После такого, прямо скажем, нетривиального переводческого решения можно было ожидать чего угодно. Но, против ожиданий, ничего не случилось. Если не считать некоторых изменений в салоне бизнес-класса, за которыми я, хочешь не хочешь, наблюдала, безуспешно ломая голову: как это надо понимать?

Начать с того, что мои мучители сняли свои дурацкие карнавальные костюмы и засунули их под кресла. Вернее, засовывал маленький. Учитывая солидные размеры рыцарских доспехов его патрона, задача, прямо скажем, не из легких.

Избавившись от карнавальных костюмов, оба заметно воспрянули и, придя в веселое расположение духа (метаморфоза, истинную подоплеку которой мне еще предстояло осознать), забрались каждый в свое кресло и (стоя на коленках, как это делают маленькие дети, едучи в общественном транспорте, к примеру в автобусе) с любопытством воззрились на меня.

Свет, частью искусственный, с потолка, частью – естественный, из неплотно зашторенных иллюминаторов, обволакивал их фигуры, превращая наблюдаемую мной картину в размытый черно-белый снимок, сделанный раритетным фотоаппаратом – из тех, что в былые годы изготавливались на Ленинградском оптико-механическом объединении; и уж если на то пошло, руками моих покойных родителей. Или на замерший кадр немого – черно-белого – фильма, снятого на старейшей ленинградской кинофабрике, учрежденной в далеком 1918 году; и потом то и дело менявшей свое название, в зависимости от текущих политических обстоятельств и экономических нужд.

Эта мысль, лучше всяких философских кунштюков доказывающая изменчивость мира, побудила меня взглянуть на все происходящее спокойней: уж если господа позволяют себе эдакое ребячество, мне, что называется, сам бог велел. Подмигнув замершей в почтительной позе стюардессе – смотри, мол, и учись, – я состроила им кукиш, вернее два: выражаясь фигурально, выстрелила по-македонски, с обеих рук.

Увы, мои жалкие холостые выстрелы не достигли цели.

Убедившись в этом, я поникла головой.

Конец пути

Вкрадчивый, но внятный шум двигателей свидетельствовал о том, что мы летим.

Внизу синело плоское море. Как на школьной географической карте его сменяли зеленые пятна лесов и желтые – степей. Среди обширных участков, покрытых живой растительностью, словно отболевшие очаги неизвестного кожного заболевания, зияли проплешины пустынь.

Разглядывая карту, я не сразу заметила, что самолет начал постепенно снижаться. С высоты это выглядело так, будто неведомый мне картограф, переходя от общего к частному, меняет масштаб.

По мере приближения к земле пятнистое разноцветье мало-помалу сглаживалось, уступая пальму первенства возвышенностям, равнинам и руслам рек.

Я видела берег Ганга.

Метрах в двадцати от береговой линии, украшенные пестрыми цветочными гирляндами, ожидали своей очереди бренные мужские тела. Сюда их привезли накануне, с тем чтобы приступить к обряду перехода раньше, нежели первые лучи беспокойного солнца коснутся ветхих, полуразрушенных построек. Там, едва различимые в сумеречном предрассветном тумане, толпились иностранные туристы. Впрочем, немногочисленные.

Наряду с мужскими телами я заметила два женских – в стороне, у подножия лестницы; со связанными на груди руками. Их готовили к сати: древнему, но дошедшему до наших дней ритуалу, когда тело жены, еще вчера полное неоправданных надежд и вполне оправданных страхов, сжигают вместе с умершим или погибшим мужем.

Пока я с грустью и невольным сочувствием рассматривала вдов, на пустынном берегу поднялась лихорадочная суета. Добровольные помощники – от всех прочих их отличали быстрота и ловкость, – действуя небольшими, но слаженными группами, подхватывали носилки с телами умерших. Их водружали на специальные помосты, возведенные над каждым разложенным на берегу костром.

От мысли, что окажусь свидетелем жестокого, пришедшего из тьмы веков ритуала, мне стало не по себе. Утешаясь тем, что моей вины в этом нет, да и какое мне дело до чужих, бессмысленных и беспощадных, традиций, – я готовила себя к феерическому зрелищу.

Костры, однако, занимались неохотно. Дым, едкий и удушливый, сочился слабыми струйками, понемногу заволакивая пустое пространство между священным берегом и мной. Быть может, поэтому я не сразу распознала вопиющую, на мой неискушенный взгляд, несправедливость. Она заключалась в том, что одним позволяют сгореть дотла, другим же – частично. Их, полуобгорелых, стаскивали с тлеющих помостов и бросали в величавые воды Ганга. Не найдя сколько-нибудь разумного объяснения, я остановилась на самом, как мне подумалось, правдоподобном: те, кого сжигают дотла, – единожды рожденные; в то время как другие, изуродованные, должны возродиться. Уж не знаю, как и когда.

То скрываясь под мутными, неспешными водами, то выныривая на поверхность, они плыли по течению, демонстрируя иностранным зевакам свои обгорелые конечности, вернее, то, что от них осталось – обугленные культи́. Больше не в силах это наблюдать, я отвела взгляд.

Между тем ужасающее зрелище осталось далеко позади.

Покачивая крыльями, наш самолет летел над пустыней.

Я ждала, что там, внизу, возникнут – словно выступят из предрассветной песчаной дымки – парные статуи Карнакского храма.

Каково же было мое изумление, когда вместо Тутмоса III и Хатшепсут, супруги великого бога Амона, я увидела их бесформенные обломки. Разрушенные чьими-то варварскими руками, они лежали на выжженном – столь же безжалостным, сколь и равнодушным солнцем – песке. Зыбучий песок пустыни разбудил во мне горестное, запоздалое чувство раскаяния: словно это я не сумела преградить дорогу вконец распоясавшимся варварам. Пользуясь моим попустительством, они разделались с каменными фигурами, лишив их – а значит, и меня – надежды на будущее.

Сознавая, что дело моей жизни проиграно, я поспешила покинуть прóклятое место – со скоростью неприкаянной души.

В моем списке отложенных напоследок планов оставался один – последний пункт: некогда великая и могучая цивилизация Наска, простирающаяся на десятки тысяч километров, испещренных загадочными линиями (местами сплошными, местами прерывистыми) и символическими изображениями некогда живых существ – птиц, обезьян и насекомых, легко различимыми с борта самолета: своего рода астрономический календарь; тусклое зеркало, отражение звездного неба.

Хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах – словно в развитие этой мысли, я услышала надсадный шум двигателей, свидетельствовавший о том, что мы опять набираем высоту.

Кто бы ни восседал за штурвалом нашего воздушного лайнера, его действия не поддавались здравому объяснению. Казалось бы, чего проще: препоручи функцию управления автопилоту, надежному, как всякая исправная техника, и наслаждайся красотами неба, подернутого уплывающими за далекий горизонт облаками – перистыми или, напротив, кучевыми, величиной со снежную гору. Предположим, опытному пилоту, имеющему за плечами десятки тысяч часов налета, прискучили такого рода наслаждения; или его подвела привычка держать все происходящее под неусыпным личным контролем; или, еще одно предположение, хочет нагнать на меня страху… Как бы то ни было, нас швыряло из стороны в сторону, временами бросая в воздушные ямы, глубокие, как подвалы сна. И такие же опасные, чреватые тем, что мы уйдем в штопор, из которого уже никогда не выйдем.

Понемногу привыкая к воздушным выкрутасам, я упорно смотрела вниз, где с минуту на минуту должно возникнуть гигантское плато, испещренное загадочными геоглифами – следами исчезнувшей цивилизации, от которой остались только контурные линии. Да и те покрыты вековой пылью.

Как ни вглядывалась, ничего даже смутно похожего я не разглядела.

Внизу, сколько хватало глаз, ползли кучевые облака – огромные, точно ледяные торосы, они наползали друг на друга, ежесекундно грозя обрушиться и погрести под собой города и села, поля и пустыри, железные и черепичные крыши, столичные и провинциальные театры, прославленные университеты и ничем не зарекомендовавшие себя общеобразовательные школы, публичные и районные библиотеки, древние храмы и ночные клубы, билборды и баннеры, спортивные площадки и торговые площади, промышленные зоны и мрачные здания тюрем, параллелепипеды фабрик и заводов, построенные вдоль железных и шоссейных дорог на въезде в города, – образы еще никем не разрушенной жизни. Я вбирала их в себя, как сухая земля впитывает дождевую воду, чтобы наполнить кладовые обезвоженной памяти, где они сохранятся целыми и невредимыми до каких-нибудь лучших, в сравнении с нашими, времен.

Занятая своими переживаниями, я выпустила из виду моих мучителей.

Несмотря на чудовищную болтанку, они разглядывали меня с растущим любопытством, как злые дети, разглядывают угодившего в силок слабеющего зверка.

По одинаково хмурому выражению их лиц можно было понять, что они не только не одобряют хода моих мыслей, так и норовящих вильнуть в невыгодную для них сторону, но и сделают все от них зависящее, чтобы этому воспрепятствовать. Пресечь на корню.

«Не кажется ли тебе, – долговязый обращается к коротышке, – что эта странная женщина хочет изъять себя из пространственно-временного континуума?»

Тот испуганно ежится, словно это не меня, а его подловили на преступном желании: куда-нибудь, пока не поздно, свалить. Отводя от себя, быть может, обоснованные подозрения, он отчаянно сучит ножками. На гладком лобике проступают увесистые капли пота. Делая вид, будто взмок от жары, он стирает их дрожащей рукой.

«Так вот, – продолжает долговязый, – этого мы ей не позволим».

Расценив веские слова как намек на помилование, коротыш восторженно кивает.

«Постой, – спохватывается долговязый, – а не слишком ли мы торопимся, представление только начинается, впереди таки́е спецэффекты».

«Ага, прям дух захватывает», – вторит короткий.

«А с другой стороны, – долговязый задумчиво прищуривается, – не пора ли ускорить ход событий».

«Отчего бы не ускорить, можно и ускорить», – услужливо бормочет короткий.

Скупо усмехнувшись, долговязый подает знак своей костлявой, как сама смерть, рукой.

Передо мной, словно мановением волшебной палочки, возникает невысокая кряжистая фигура. По характерной синей куртке (она выбивается из-под белого, небрежно наброшенного ему на плечи халата) я опознаю почтовика из поезда, где – занятый в первом акте нашей безумной, на грани фарса, пьесы – он подвизался в роли проводника. На сей раз, дождавшись своего часа (быть может, в расчете, что его не опознают), он прикинулся лечащим врачом.

Безусловную серьезность его намерений подчеркивал стетоскоп – резиновая трубка, свисавшая из нагрудного кармана.

Тень, падая сбоку, смазывала его бледное, дрожащее в воздухе лицо.

– Температуру ей мерили?

Не отвечая ни да, ни нет, стюардесса, переодетая сестрой милосердия, вложила ему в руку «пистолет». Наведя на меня ствол, он удовлетворенно хмыкнул, скосил глаза на свою добровольную помощницу и, как бы нехотя, кивнул.

«Мы погибли».

Заслышав придушенный шепот из-под кресла, я встрепенулась и дрыгнула ногой. Мой бумажный Вергилий, однако, увернулся, выказав чрезвычайную подвижность, не свойственную его солидному возрасту и накопленному объему знаний.

Вопреки паническим предсказаниям, почтовик, переодетый доктором, задумчиво поигрывал стетоскопом. Со стороны могло показаться, будто он намеревается прослушать мои сухие, сморщенные легкие. Но нет.

Как ни в чем не бывало, он плюхнулся в соседнее кресло и с неподдельным энтузиазмом принялся излагать основные постулаты теории строения глаза. Чем окончательно меня запутал.

Будь у меня возможность пересесть, я бы пересела. Но поскольку такой возможности не было, я – хочешь не хочешь – продолжила слушать.

Чем настойчивее он втолковывал мне принципиальную разницу между палочками и колбочками, тем сильней меня клонило в сон. Голос, тихий и монотонный, проникал в глубины моего черепа, словно сверлил дыру в височной кости…

Дальнейшее я запомнила смутно. Кажется, мне закатали рукав. В голове что-то натянулось и лопнуло порванной струной. Теряя контроль над собой, я вцепилась в подлокотники. Визгливый женский голос выкручивал мне пальцы, пытаясь их разжать. Невыносимая боль понуждала меня прекратить сопротивление.

Я готова была сдаться, когда на краю моего мерцающего сознания разверзлась черная дыра. Захлебнувшись на фальшивой ноте, визгливый голос пронзительно вскрикнул и смолк.

Сквозь дыру в алюминиевой обшивке ворвалась струя ледяного воздуха и свернулась в маленький смерч – стремительный, как балерина на пуанте, он пронесся по салону и походя, не прикладывая усилий, вырвал крепежи моего кресла из кренящегося над бездной пола.

Последнее, что я увидела, – круглое личико коротышки, прильнувшее к стеклу иллюминатора. Его кривила гримаса зависти[4].

Увлекаемая воздушным потоком, я жадно всматривалась в небо. Его неподвижный купол, образованный сферической земной атмосферой, раскрывался у меня над головой, мигая мириадами звезд. Блуждающие россыпи собирались в знакомые созвездия. Я узнала обеих Медведиц: разделенные изгибом Дракона, они сияли, как драгоценные ожерелья на черной муаровой подложке; как знаки древнего алфавита, из которых старый кёнигсбергский профессор, вечный идеалист и противник скептицизма, смастрячил свое знаменитое завещание. Интересно, что бы он запел, дожив до наших дней?..

Между тем, местами светлея, небо заволакивалось кучевыми облаками. В прорехах облачной ткани бледнели, словно таяли созвездия. Стремясь занять командные высоты, день двигался короткими перебежками, то буквально наступая на пятки ночи, то замедляясь под воздействием гравитации, которой он, ежеутренний сменщик ночи, отдавал предустановленную дань.

Сидя в кресле, как гонщик в эргономичном болиде, я близилась к финишу. Разряженный воздух бродил у меня в крови, точно веселящий газ. О том, что это может быть побочным эффектом разгулявшегося по венам и капиллярам препарата, я старалась забыть, как о чем-то несущественном, не оказывающем на меня особого влияния. Пока не доказано обратное, презумпция не хуже любой другой.

Иллюзия близкого рассвета наполняла мои легкие парадоксальной надеждой: неизбежное падение – не худший выход из тупика, в который я уперлась, пытаясь справиться с гнетущей действительностью. Она навалилась на меня как рухнувшая крепостная стена; как могильная плита, на которой выбиты имена моих покойных родителей, – не это ли имел в виду кладбищенский рабочий, когда вдобавок к ежегодному фотоотчету прислал одну за другой две эсэмэски, уведомляя меня о том, что под напором влаги, проникшей в поры не идеально обработанного камня, плита дала трещину, однако не настолько глубокую, чтобы пороть горячку, дело терпит до осени, а то и до весны. Кому могло прийти в голову, что стрелка годового круга остановится, замерев на февральской отметке?

Теперь, когда это стало очевидно, я готова была признать, что допустила непоправимую ошибку: вместо того, чтобы действовать, положилась на мнение постороннего человека.

Я, ленивая и недальновидная дочь, пошла у него на поводу.

Запоздалые сожаления отвлекали меня от созерцания окружающей красоты. Ее картины не складывались в единое целое: каждая являла собой болезненный изгиб – судорогу былого величия, растраченного на демонстрацию собственного превосходства перед лицом уходящей за линию горизонта тьмы. Устрашающий театр теней громоздился на боковинах облаков, всякое мгновение рискуя сорваться с крутизны, – но каким-то чудом не срывался, предоставляя это сомнительное право мне.

Измотанная жестокой болтанкой я ждала избавления, как безнадежный больной, подключенный к аппарату искусственного дыхания, ожидает конца земных страданий, – но из теснин облачной гряды меня выносило навстречу новым невиданным пейзажам. Все более грозным по мере приближения к земле.

Страх, мучивший меня на борту самолета, уступил место любопытству, с коим я взирала на контурную карту Восточного полушария – ниже Северного полюса, но выше экватора: занимательное зрелище, похожее на гугл-прогнозы. С той лишь разницей, что теперь у меня не было защиты: я чувствовала себя игрушкой в руках мироздания – объектом язвительной ухмылки, с которой насмешница-природа переиначила мои отложенные напоследок планы: вместо подлинника некогда великой и могучей цивилизации, испещренного загадочными линиями и символами – хоть и присыпанного песчаного цвета пылью – она подсовывала мне жалкий суррогат. Простираясь на десятки, если не сотни километров, он являл собой картину тотальных разрушений; с высоты это выглядело сущей бессмыслицей: черно-белые руины без каких-либо опознавательных знаков; руины, лишенные красок. Прошло какое-то время, прежде чем я догадалась, что загвоздка не во мне, а в перепадах давления, к которым я вынуждена была приспосабливаться: как команда тонущего корабля первым делом бросает за борт балласт, так и мой организм решительно расправился с колбочками, отвечающими за различение спектральных цветов.

Картина разрушений, усугубленная моей баротравмой, мало-помалу прояснялась. Из-под клочьев тумана проступали черно-белые останки еще недавно жилых домов. Сплошная полоса пожарищ, присыпанная снегом и гарью, тянулась поперек континента: полоса отчуждения, граница между «тем» и «этим» миром. Вопрос, адресованный ветру: где, по какую сторону я окажусь?

Ответом – звук тишины. Он сильный, как зов смерти, и слабый, как голос разума; резкий, как верещание будильника, и одновременно тихий, как звон церковного колокола; неустойчивый, как равновесие, лихорадочный, как пульс.

Ты не знаешь, зачем нас вызвали?

Сказали, для опознания.

Для опознания чего?

Вроде бы места.

Странное, однако же, место, – мой отец потерянно оглядывается. – Такое впечатление, будто раньше здесь кто-то жил.

Не мешай, не видишь, я слушаю, – мать берет его за руку.

В другой руке у него смартфон. Тот, что я оставила в церкви на круглой подставке – вместо немощной, старорежимной свечи. Он водит лучиком фонарика, словно прощупывает низкие тучи: которая из них даст слабину?

Запрокинув головы, мои родители смотрят в небо.

А помнишь, в детстве, мы боялись самолетов.

Не самолетов. Мы боялись бомбардировщиков.

Я так и сказала.

Неправда. Ты сказала, самолетов.

Ах, оставь, не привязывайся к словам. Разве ты не слышишь? Наша дочь малодушно помышляет о смерти.

А я всегда говорил, поколению детей недостает выносливости…

Ветер, дующий с севера, уносит обрывки разговора.

Я чувствую запах гари. Нестерпимая вонь, оскорбляющая мои обонятельные рецепторы, исходит от полосы отчуждения, замаскированной под взлетно-посадочную полосу.

Счет идет на мгновения – на доли секунды, для которых еще не придумано временной шкалы.

В глубине моего сознания возникает еле слышный, вкрадчивый голос.

Не делай этого.

Подавив желудочный спазм, я закрываю окно. Искаженная реальность, подобие обезумевшей яви, расползается, как истлевшая гнилая холстина.

Она говорит: Твой рейс отменили.

А ты – ты почему не улетела? – я обращаюсь к ней, как к своему отражению; как к единожды рожденной сестре.

Какое счастье, что мы не предали друг друга: ни я ее, ни она – меня.

Она говорит: Меня сняли с самолета. Отправили в больницу. Повторный тест показал ковид.

Из лабиринтов моей ослабшей памяти выруливает белая санитарная машина; помедлив у шлагбаума, въезжает на территорию Мариинской больницы.

Если память говорит правду, выходит, я не болела; верней, болела не я…

За окном холодное утро. Там, снаружи, февраль – самый короткий зимний месяц; в краю, где мы обретаемся, он будет длиться бесконечно.

Ну уж, бесконечно! – она листает нашу общую тетрадку. Теперь, когда она выздоровела и вернулась, мы продолжим с того места, на котором остановились. Я наделю ее цепкой памятью. Вместе мы сделаем то, на что не способны поодиночке.

Она включает мой рабочий компьютер.

Говорит: Вставай, не залеживайся. Свари-ка лучше кофе.

А и впрямь, какая же работа без кофе.

Бог, сидящий за световым пультом, настраивает боковую подсветку. Тени наваждений скукоживаются; уходят туда, откуда пришли.

Примечания

1

Биджапур – город в индийском штате Карнатака. Упомянут в стихотворении Николая Тихонова «Сами».

Маленький индийский мальчик прислуживает богатому англичанину. Жестокий сагиб всячески его притесняет. Не выдержав такой жизни, Сами пускается в бега. Через семь дней, голодный и измученный, он вынужден вернуться к хозяину. Но за эти семь дней его представления о жизни коренным образом изменились. Сами узнал, что в далекой северной стране живет великий человек, которого называют Ленни. С этим именем бедняки всего мира связывают свои надежды на скорое освобождение. В глазах мальчика он становится властелином, «что браминов и раджей выше». Сами готов ему прислуживать: греть воду для бритья, бегать за почтой, чистить пони. Обращая к нему жаркие мольбы о помощи, мальчик верит, что в награду за верную службу Ленни даст ему множество рупий и дельных советов, руководствуясь которыми Сами «всех сагибов погубит».

В СССР стихотворение было широко известно, поскольку входило в школьную программу.

2

Долг платежом красен (англ).

3

Великая хартия вольностей (лат. Magna Carta) – политико-правовой документ, составленный в июне 1215 года, защищавший права и привилегии английской знати.

4

Много позже, когда по факту инцидента было проведено международное расследование, комиссия МАК пришла к единодушному выводу: основная причина катастрофы – человеческий фактор. Но история на этом не заканчивается. Отвечая на вопросы журналистов, проводивших собственное расследование, анонимный источник, близкий к комиссии, обнародовал ряд уточняющих деталей. Согласно данным бортовых самописцев, события развивались следующим образом: заслышав истошные крики стюардессы, командир корабля невесть зачем снизил давление внутри салона; в результате чего неплотно закрытый люк аварийного выхода открылся, что привело к его немедленному отрыву от фюзеляжа. На вопрос: «Было ли это следствием временного помрачения сознания или опытный пилот спланировал все заранее, осознанно принеся себя и экипаж в жертву?» – анонимный источник ответил: «Бог его знает».

Content

Елена Семеновна Чижова
Страх и наваждения
Роман

Начало пути

Вторая часть пути

Перипетии наваждений

I

II

III

IV

Конец пути

Примечания