И Эстер

Твое имя

Роман

Esther Yi

Y/N

* * *

Published by special arrangement with Astra Publishing House in conjunction with their duly appointed agent 2 Seas Literary Agency co-agent Lester Literary Agency & Associates.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© 2023 by Esther Yi

© Чернякова Е.Б., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

1. «Банда Парней»

Через два года после релиза своего первого альбома в Сеуле «Банда Парней» уже покоряла концертные площадки крупных корпораций и олимпийские стадионы. Я знала, что группа сейчас на пике популярности: недавняя премьера их последнего клипа обесточила целый остров посреди Тихого океана. Эти ребята обладали настолько яркой харизмой, что на концертах одной фанатке буквально сносило голову, и она еще долго не могла прийти в себя и вернуться к привычной рутине. Еще я была в курсе, что у «Парней» огромные добрые сердца, ведь они подарили той фанатке шанс, причину жить в мире, который, по их мнению, был полон фальши.

По крайней мере, такой вывод я сделала из многочасовых разговоров с Ваврой. Мы жили в одной квартире, так что она целыми днями только и делала, что пыталась обратить меня в свою веру. Но чем сильнее Вавра принуждала меня любить этих парней, тем большее отторжение я испытывала. Их открытое и искреннее общение с поклонниками казалось мне не более чем хитрым планом по расширению фэндома и шло вразрез с моим пониманием любви. Тогда я была скрытной, воинственной, суровой и предпочла бы и дальше находиться в своем коконе, разочаровывая себя и создавая препятствие для других.

Поэтому, когда Вавра объявила, что ее подруга заболела, и пришла вручить мне билет на самый первый концерт группы в Берлине, я отказалась.

– Но я уверена, что этот концерт изменит твою жизнь, – заявила она.

– А я не хочу менять свою жизнь, – ответила я. – Я хочу, чтобы моя жизнь оставалась прежней, настолько неизменной, насколько это возможно.

Вавра посмотрела на меня с сочувствием. С тех пор как я, странная незнакомка из сети, въехала к ней в квартиру, прошел уже год. Все это время она постоянно пыталась заботиться обо мне, а я отчаянно этой заботы избегала, что в итоге привело к появлению своеобразной дружбы между нами.

Такие вещи, как смерть или глобальные катаклизмы, меня не сильно пугали. Больше всего на свете я боялась открыть свою душу дешевизне и глупости, тем самым разрушив образ серьезности, который сама для себя создала. Тем не менее Вавра невольно учила меня искусству самоопределения, и за это я, в принципе, была ей благодарна. Я снова посмотрела на книгу, лежащую на столе передо мной.

– Ты выглядишь как ученый, – заметила Вавра, – коим не являешься.

– Спасибо, – довольно кивнула я.

– Я имею в виду, ты ничего не делаешь с тем, что читаешь. Как насчет преподавания? Ты могла бы воспитывать юные умы.

– Как? Я себе-то не могу помочь.

– Если бы «Банда Парней» думали так же, они бы не достигли таких высот, – произнесла Вавра. – Они не боятся оставить след в жизни других людей, при этом искренне верят в свою гениальность.

Закрыв глаза в молитве и открыв их снова, она снисходительно улыбнулась, как будто только что вернулась из места за гранью моего понимания. Однако ее возвращение в наш огромный глупый мир поразило меня до глубины души, словно мне недоставало решимости меняться. Именно тогда я поняла, что до сих пор не последовала за ней только потому, что знала – возможно, я уже никогда не вернусь. Я испытывала не отторжение, а страх, что это изменит меня навсегда. Моя трусость раздражала меня, но любопытство оказалось сильнее, и я впервые задалась вопросом, каково это – любить «Парней».

Два часа спустя я уже направлялась с Ваврой в переполненный зал. С наших мест в самом конце зала сцену было видно очень плохо, поэтому я смотрела на большой экран, служивший фоном. Этот экран размером с многоэтажный дом очень четко воспроизводил все, что происходило на сцене. Так что, когда пятеро ребят появились будто случайно и, опустив головы, сложили руки на животе, я думала только о том, как они, такие маленькие, словно рисовые зернышки, смогут пережить вечер у подножия своих гигантских изображений. Тысячи зрительниц разразились пронзительными криками. Я вспомнила рассказ Вавры о том, что в последнее время на концертах «Банды» участились случаи разрыва барабанных перепонок, поэтому продюсеры группы рекомендовали фанаткам пользоваться берушами. Но я не видела ничего подобного у окружающих меня девушек. Они наконец-то дышали одним воздухом со своими кумирами; сейчас было неподходящее время, чтобы заботиться о таких пустяках, как собственное тело.

Парни все еще стояли в линию, склонив головы, как будто их только что отругали. Они были одеты в одинаковые черные туфли-дерби и черные брюки, но верхняя часть их образов отличалась, передавая индивидуальность. Каждый из участников группы носил имя, данное ему в честь какого-то космического тела, но среди них не было Земли. Я не знала, как кого звали. Вавра без конца выкрикивала имена всех пятерых, специально стараясь не произносить одно имя чаще другого.

Я же не была сторонницей равенства. Я уже решила, что крайний слева парень нравится мне больше всех. На нем была розовая шелковая рубашка на пуговицах с длинными манжетами, которые полностью скрывали его руки, оставляя на виду лишь кончики пальцев. Он отчаянно вцепился ими в подол рубашки, как будто мог в любой момент вылететь из нее. У него были светлые волосы, в точности как цвет его лица, и казалось, что его кожа продолжается за пределами его головы.

Когда он поднял голову, я увидела плоское, ничем не примечательное лицо, с глазами узкими, как щель между двумя полосками жалюзи. Но его простота казалась продуманной, призванной подчеркнуть глубину взгляда, которая идеально сочеталась с каменной холодностью бледной кожи. Поза, которую он принял, казалась невозможной: он стоял абсолютно прямо, вытянувшись вверх, но шея находилась под таким невообразимым углом, что голова, которую он тоже держал прямо, принадлежала будто другому телу. Больше всего меня волновала именно шея. Она была длинная и гладкая, с крепкими мышцами, которые тянулись вниз, вдоль всего тела, прямо до паха, где они, как я себе представляла, мужественно сходились к пенису.

Софиты на сцене зажглись красным, и их огни сложились в новое созвездие, отбросив длинные тени на лица парней. Заиграла музыка – атональные звуки синтезатора смешались с драйвовыми ударными, и парни начали танцевать. По словам Вавры, они никогда не использовали подтанцовку, так как считали дешевым трюком выделяться на фоне сравнительно обычных ребят. И вот они были там: пять одиноких пятнышек на огромной черной сцене. Они встали в круг, лицом друг к другу, и создали между собой невидимый энергетический шар. Во время потрясающего припева они развернулись и раскинули руки ладонями вверх, словно отдавая энергию окружающей пустоте.

«Парни» пели:

– Что значит умереть на этой планете? Одиночество, отчаяние, хаос. Человек – это песчинка в космосе. И что значит жить на этой планете? Созидание, желание, борьба. Человек – это космос в песчинке.

Вавра рассказывала, что почти каждый вечер, после усердной тренировки, «Банда Парней» мылись, а затем собирались в своей гостиной и изучали классическое искусство и литературу. Каждый их альбом был отдельной эпохой, и, готовясь к нынешнему, «Парни» корпели над корейским переводом Софокла, возмущенные решением Эдипа ослепить себя. Да, он был слеп в своем невежестве, но почему бы тогда не сделать две новые дырки у себя на лице для еще одной пары глаз? Альбом стал протестом против капитуляции Эдипа перед тьмой, превозносил истину и свет.

Я продолжала смотреть на мальчика с волнующей шеей. Другие участники группы выражали глубину своих чувств через движения или выражение лица; я понимала, как они взаимодействуют с миром. Но его поведение не поддавалось логике. У меня не получалось предугадать его следующее действие, но как только оно происходило, я не сомневалась в его правильности, необходимости. Казалось, он контролировал даже скорость, с которой двигался, его ноги приземлялись с невероятной нежностью, как будто он не хотел потревожить сцену. Его движения были плавными, трагичными, античными. Каждый мускул напрягался в подходящий, самый последний момент, как будто он заранее перемещался во времени.

Каждый из участников по очереди становился во главу треугольного строя и исполнял свою партию, отчего крики в зале усиливались пятикратно. Когда парень с будоражащей меня шеей рванулся, чтобы выйти вперед, мои глаза наполнились слезами. Я следила за резкими движениями его тела и слаженной работой мышц и все яснее понимала его индивидуальность – то, чем он отличался от других. И я знала, что люблю его, потому что он нравился мне больше остальных.

Его голос был словно розовая лента, развевающаяся на ветру:

– Раньше я стоял неподвижно и внимательно наблюдал за миром. Теперь я бегу так быстро, как только могу, и осознаю все так быстро, насколько возможно, но даже этого недостаточно, ведь все, что я вижу, – улицу передо мной, готовую исчезнуть за горизонтом. Вот бы расплющить землю, чтобы я видел все и всегда.

Я бы никогда не смогла соотнести исчерпывающие рассказы Вавры о каждом парне с их именами и лицами. Но его движения на сцене подняли мысли из глубин моего сознания, и они завихрились, как нить вокруг катушки со звучным именем: Мун. Я вспомнила, что двадцатилетний Мун был самым молодым в группе.

Он был вундеркиндом в балетной труппе Сеула, исполнял все главные роли, пока ему не исполнилось четырнадцать и его не наняла развлекательная компания. Четыре года спустя он почти провалился, пытаясь завоевать себе место в «Банде Парней», потому что президент компании, известная как Профессор Музыки, была настроена скептически: ни на кого не похожий Мун мог поставить группу в зависимость от индивидуальных особенностей своего танца. Другим участникам пришлось бы подстраиваться под него, и яркие, но вполне обычные, присущие остальным парням особенности стали необходимыми для проявления индивидуальности Муна. Для меня обрели смысл однажды сказанные Ваврой слова: он ел тяжелую пищу прямо перед сном и просыпался стройным и подтянутым, что доказывало интенсивность его метаболизма во сне.

Меня уносило. Я испытывала то, что Вавра однажды описывала как «Мой Первый Раз». Но, в отличие от потери девственности, которую я предвкушала с таким трепетным осознанием, что больше была уверена, что когда-нибудь займусь сексом, чем умру, я не знала, чего ожидать от Муна. Мой первый раз, пережитый в возрасте двадцати девяти лет, заставил меня задуматься обо всех других первых разах, которые у меня еще могут быть. Мир внезапно наполнился множеством возможностей для любви.

Через несколько песен парни снова встали в ряд. Поскольку Сан, самый старший, двадцатичетырехлетний, участник группы, говорил по-корейски, переводы на английский и немецкий транслировали на экране. По его словам, у них за плечами была уже половина их мирового турне, которое началось два месяца назад в Сеуле, после чего они отправились на восток, чтобы встретиться со своими поклонниками в Северной и Южной Америке. Он сказал, что теперь их путешествие привело их в Европу, и они решили удивить свои семьи, вызвав для них самолет на континент, на котором они, как и сами парни, никогда не бывали.

Каждый из парней смотрел в камеру, изображение с которой выводилось на экран, и выражал благодарность своей семье. Мун, выступавший последним, подошел к краю сцены.

Спрятав глаза от софитов, он посмотрел прямо в зал.

– Мама, папа, старшая сестра, – произнес он, – я вас не вижу. Я люблю вас. Но где же вы?

Это «но» ошеломило меня.

Звуки струнных инструментов, меланхоличные и медленные, наполнили зал. Мун подошел к центру сцены и встал там один. На его глазах была черная повязка. Все в зале подняли свои телефоны, включив перед моими глазами тысячи лун.

Он пел о том времени, когда ему было невыносимо пройти по комнате в присутствии других. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, в какой он форме, поэтому носил безразмерные рубашки до колен. Тот факт, что он не мог спрятать от окружающих свое лицо, причинял ему боль. Если бы только оно могло оставаться скрытым от глаз, как и его паховая область. Но потом он увидел «меня». Наконец-то он смог выдержать то, что на него смотрят. «Я» смотрела на него так часто, чаще, чем кто бы то ни был в мире, что у него не оставалось выбора, кроме как увидеть себя. В этом и была проблема – в том, чтобы честно и открыто посмотреть на самого себя.

– Взведи курок своих глаз, – пропел он. – Я сделаю так, что в меня будет легко выстрелить.

Все в зале подняли руки и развели большие и указательные пальцы в стороны, превращая их в пистолеты, нацеленные на Муна. Я не могла сделать так же, ведь мои руки были скрещены на груди, не допуская ни единого лишнего движения, которое могло бы нарушить мое состояние абсолютной пассивности, которое я изо всех сил поддерживала, чтобы Мун мог воздействовать на меня как можно сильнее.

Послышались звуки выстрелов. Тысячи запястий свело судорогой. Мун, пораженный в грудь, отшатнулся назад. Я думала, что он упадет, но вместо этого он начал поворачиваться на одной ноге, подставляя себя под длинный поток пуль поклонников. Он нырнул головой, затем остальным телом. Его вторая нога раскачивалась в такт музыке. Я наконец поняла, что его рубашка цветом напоминала язык новорожденного. Он пробовал своим телом пространство на вкус. Этот день всегда будет первым днем его жизни.

Он остановился и сорвал повязку с глаз. Я смотрела то на экран, где видела капельки пота на кончике его носа, то на сцену, где его тело было крошечным размытым пятном. Я не знала, чего мне хотелось больше – четкой копии или размытой действительности. Он начал спускаться с подиума, который тянулся от главной сцены до самого центра зала. На экране я увидела, как капелька пота задрожала и исчезла, вероятно, упав на пол. Мун вздернул подбородок и посмотрел слегка свысока, как будто соблазнял того же человека, с которым хотел подраться. И этим человеком была я. Он шел прямо ко мне.

Я начала протискиваться сквозь толпу. Разъяренные поклонницы пытались преградить мне путь. Я не винила их, я была очень плохой фанаткой. Но и не чувствовала никакой солидарности. Я вычеркнула их из своего восприятия, из пространства вокруг. В моей голове стало тихо. Мун и я были одни в зале и шли друг к другу. Я хотела запрыгнуть на сцену и заставить его посмотреть мне в глаза. На долю секунды он не видел бы никого, кроме меня. Я знаю, меня бы осудили за навязчивость, но мне было все равно, я была человеком, я знала это, как ничто другое, настоящим человеком, пускай и несчастным и пустым.

Мун из крошечного сделался маленьким, из маленького – чуть менее маленьким. Я мечтала, чтобы он стал таким же большим, как я сама, но чем быстрее он приближался к тому, чтобы стать размером с нормального человека, тем больше я чувствовала, что он никогда не сможет этого сделать. Мы остановились одновременно: он дошел до конца подиума, но я не могла пробиться дальше сквозь толпу. Он мечтательно запрокинул голову, обнажив шею, почти такую же длинную, как и его лицо. Можно было разглядеть просвечивающие голубые вены под белой кожей. В них бурлила жизнь. Его шея была спокойной, в отличие от лица, которое отражало всю глубину его души. Ошибка Вавры была в том, что ее рассказы были настолько понятными, что я сразу знала о Муне все. Но все, что меня интересовало на данный момент, – это его необычная шея.

С потолка спустился стальной трос. Мун опустил голову, снова спрятав шею в тень, и прикрепил трос к пряжке у себя на ремне. Все лучи софитов в зале были направлены на него. Он стоял неподвижно и старался выдержать такое внимание к себе. Он был как подарок, который вручили, но тут же отняли. Меня пронзил голод. Я хотела большего, хотела всего этого, но не осмеливалась желать Муна, ведь насколько это было просто, настолько же и невозможно.

– Я буду тобой, когда вырасту, – пел он. – Ты будешь мной, когда родишься заново.

Когда трос поднял Муна в темный небосвод зала, я не прощалась с ним. Я знала, что увижу его снова, что я теперь обречена всегда видеть его. Его глаза были закрыты, а руки повисли по бокам, как будто он отдавался некой божественной силе. Его ладони сжались в кулаки, но при этом казались расслабленными. Мне стало дурно при мысли о том, насколько влажными они должны быть.

Я работала удаленно, копирайтером на английском языке в компании по производству консервированных артишоков, принадлежавшей австралийскому эмигранту. Я выражала словами любовь, которую гипотетически мог испытывать овощ к своим покупателям. Я и раньше не пылала особой любовью к своей работе, а после концерта и вовсе стала избегать звонков босса, чувствуя тошноту при мысли о том, что придется обсуждать серьезно такие несерьезные вещи.

Вместо этого я часами переписывала длинную записку, которую Мун написал для своих поклонников по случаю своего двадцатого дня рождения. Я мечтала иметь почерк как у него: узкий и угловатый, с особой энергетикой, заполняющей всю страницу. У меня не было своего корейского почерка. Я выросла, разговаривая на этом языке, но почти никогда ничего не писала. Всякий раз, когда я обжигалась кипятком, я вскрикивала от боли по-корейски, но, чтобы выразить боль, которую я испытывала от отношений с самой собой, требовался английский. «Мне нравится стареть на ваших глазах, – написал Мун. – Так я чувствую себя историей, от которой вы никогда не устанете». К тому моменту, когда я переписала записку в пятый раз, я уже знала текст наизусть. Его рука, так же как и его мысли, уже казались мне моими собственными.

На кровати заверещал мой телефон. Теперь звук на нем я включала только тогда, когда Мун собирался выйти в прямой эфир. Запустив трансляцию, я увидела его лежащим на белоснежных простынях на кровати в гостинице в Дубае. Он держал телефон прямо над своим лицом. Я перевернулась на живот и пристально смотрела на него сверху вниз, положив телефон на матрас. Его взгляд потяжелел от усталости. Я надеялась, что он не сделает ничего необычного. Его манера запросто общаться с фанатами заставляла меня почувствовать себя еще ближе к нему.

– Привет, Ливеры[1].

Парни называли своих фанатов «Ливерами», потому что мы были не просто «дорогими сумочками», которые они носили с собой. Мы поддерживали в них жизнь, как жизненно важные органы. Я подозревала, что они использовали английское слово liver, потому что оно было созвучно со словом lover. Они могли позволить себе некоторую жеманность. Но я бы предпочла быть печенью Муна, а не любовницей.

– Я только что вернулся из кафе внизу, – сообщил он. – На выбор была сотня различных блюд, но я ел только вредное. Надеюсь, вы хорошо поели сегодня?

– Пожалуйста, – напечатала я по-английски, – прибереги эту пустую болтовню для других. Еда мешает мне сосредоточиться. Немыслимо, что нужно есть три раза в день. Имеет ли это хоть какое-то значение?

Мун начал читать комментарии, и его глаза бешено забегали по экрану. Каждый комментарий исчезал после появления следующего, обычно на другом языке. Один фанат-веган просмотрел меню кафе и теперь составлял список всех представленных в нем животных, чтобы полюбить Муна «без иллюзий». Однако мне показалось, что если бы Мун пожевал этого фаната, как тех животных из меню, то доставил бы ему массу удовольствия.

Я слышала, как под Муном шуршит простыня при малейшем движении его тела. Но он не мог слышать тысячу шуршащих простыней его поклонников по всему миру.

Я пыталась представить, что больше никого нет, что мы с Муном парим одни в этом виртуальном пространстве. Но это быстро утомило меня, особенно когда я поймала себя на мысли, следует ли мне держать рот открытым или закрытым. Дело в том, что он не мог меня видеть. Даже возможность выглядеть перед ним тупицей казалась мне невозможной привилегией.

Мун громко рассмеялся. Он слегка прикрыл один глаз. Он был единственным человеком, которого я знала, кто мог так искренне подмигивать.

– Вы не спите всю ночь, беспокоясь о том, достаточно ли я ем.

Он был прав.

– Когда мой живот исчезает, вы скучаете по нему. Но когда он появляется снова, вы скучаете по тому, как раньше торчали мои ребра. Так чего же вы на самом деле хотите?

Его вопрос был абсолютно верным.

Я энергично застучала по экрану телефона:

– Я очень надеюсь, что ты периодически пропускаешь приемы пищи. Когда ты становишься худее, твоя душа становится заметнее, она практически у тебя под кожей. Ты становишься чистым потоком энергии, словно пламя факела. Но продюсеру лучше не сажать вас на диету. Это было бы отвратительно самонадеянно. Тебе виднее, как изнурять себя. Никто не может заниматься подобным, кроме тебя самого.

Я достигла максимального количества символов, нажала «Отправить» и смотрела, как мой текст исчезает в потоке гораздо более содержательных сообщений.

– Так много английского, – рассмеялся Мун. – Мне нужно воспользоваться переводчиком. – Он повозился со своим телефоном и прищурился. – Судя по тому, что я вижу, вы либо поэты, либо идиоты. А здесь? Это даже не перевод. Это просто корейское начертание английских слов. Должно быть, у этих английских слов нет аналогов в корейском. Боже мой. Что это за непостижимую вещь вы хотите мне сказать?

Мун тихо застонал. Чувствуя, что он скоро отключится, я умоляла его опустить телефон, чтобы почувствовать его лицо еще ближе к своему. Он застыл, будто встретившись со мной взглядом, и послушно улыбнулся, а мне захотелось раствориться в бархатной тьме его улыбки. Затем все видео расплылось.

Его левый глаз заполнил весь экран. Он был широко раскрыт и напряжен. Я поняла, что Мун больше не улыбается. У меня было странное чувство, будто он всегда был здесь, в моей постели, хоть и находился за тысячу километров отсюда, в Дубае. Этот глаз всегда прятался среди усталых складок моих простыней, всегда пристально следил за моей маленькой жизнью, прятался даже за темной стеной у моей кровати по ночам. Я придвинулась ближе. С той стороны экрана находился весь остальной Мун, его шея, все его тело. Мы смотрели друг на друга, не двигаясь и не произнося ни слова. Я знала, что лучше не думать, что он прочитал мою просьбу, а тем более решил покориться ей. Но это не имело никакого значения. Мне не нужна была безумная удача, чтобы остаться с ним наедине.

Я мысленно обвила руками его шею и крепко прижала к себе телефон, отгораживая нас от окружающего мира. В моей комнате было тепло от обогревателя, а свет – приглушен. Изображение было настолько размытым, что я не могла сказать, где заканчивалась коричневая радужка и начинался черный зрачок. Меня гипнотизировала абсолютная тьма его глаз. Но чем больше я в нее всматривалась, тем больше цвета я видела. Вдруг глаз отделился от Муна, став отвратительным иероглифом.

– Простите меня, – сказал он. – Но у меня так устала рука. – Его глаз закрылся; экран потемнел. Простыни подо мной внезапно похолодели. Мун продолжил. – Я очень устал. В моем желудке верблюжье мясо, но в голове… там ничего нет.

Затем он отключился. Он так надрывно произнес: «Там ничего нет». Я сделала часовое аудио из одной этой фразы. Мне хотелось снова и снова переслушивать этот невероятно милый момент.

– Там ничего нет, – снова прозвучал его голос на повторе, достаточно громко, чтобы мой динамик задрожал. Вавра сердито забарабанила в мою дверь. Я сжала кулаки и прикусила язык.

Но, учитывая все, что я чувствовала в тот момент, мне хотелось сделать больше. Я оглядела свою комнату и взяла со стола книгу. «Там ничего нет, – сказал Мун. – Там ничего нет». Я швырнула книгу на пол. Мое сердце смягчилось, когда я увидела, как она терпеливо лежит, прислонившись к стене, тихо приходя в себя. Поэтому я встала на колени и открыла первую страницу, пообещав читать внимательно. Но слова текли мимо, не производя на меня никакого впечатления.

Все, что мне было нужно, – одно единственное предложение, в котором я увижу истину. Но я переворачивала страницу за страницей, все быстрее и быстрее. Мои руки были в порезах, как будто я схватилась за пасть бешеной собаки.

2. Все доступное человеку

Мастерсон и его соседи по квартире устраивали вечеринку, где все говорили на немецком. Я могла уловить суть разговоров в общих чертах. К тому моменту, когда мне было что сказать и я знала, как сказать это по-немецки, разговор перескакивал на совершенно новую тему. Например, друг Мастерсона сказал:

– Каждый рождается с добрым сердцем. Я ненавижу не своих врагов, а общество, которое сделало их такими.

После чего я произнесла:

– Мне нравится все плохое, что когда-либо случалось со мной.

Устав от разговоров, я села в кресло и принялась следить за перемещениями каждого гостя по комнате. Всем присутствующим было около тридцати, они заканчивали высшие учебные заведения в области гуманитарных или социальных наук и имели параллельные проекты в области искусства или политики. Они балансировали между непоколебимой силой своего профессионализма и несколькими тщетными способами эту силу отрицать. Эти люди нуждались в своих «правильных» развлечениях, которые как бы невзначай поддерживали их карьерный рост, – пока равновесие не нарушалось, к большому их тайному облегчению. Затем они немного падали духом, что, конечно, сопровождалось случайными удовольствиями.

По комнате перемещались все, кроме Мастерсона. Все постоянно подходили к нему. Он сидел на подоконнике справа от меня в дальнем конце комнаты, зажав сигарету двумя костлявыми пальцами, вытянув ноги и натянув мыски ступней на себя. Он терпеливо и подробно отвечал на стандартный вопрос одного из гостей, который, казалось, был встревожен этим незаслуженным проявлением интереса. Все в Мастерсоне было долгим, даже его мысли. Я украдкой наблюдала за ним через прямоугольное зеркало на стене слева от меня. Я надеялась, что все скоро уйдут. Больше всего мне нравилось лежать обнаженной и абсолютно неподвижной под ним в постели и смотреть ему в глаза без какого-либо выражения на лице. Я была счастлива в те моменты, потому что была никем, просто мерилом его веса.

Какая-то женщина уселась на подлокотник рядом, мешая моему чувственному созерцанию.

– Что ты делаешь? – спросила я по-немецки. На иностранном языке было легче проявлять агрессию.

– Я пишу диссертацию, – просто сообщила она. – Ты, должно быть, слышала поговорку «не ножа бойся, бойся языка». Что ж, в последние годы ее употребление исчезло из массовой литературы. Зато свое место заняло сравнение пера с пистолетом. Я думаю, это отражает растущее осознание того, что писательство убивает быстро и на большом расстоянии. Литература убивает не читателя, как можно было бы ожидать, а персонажей, которые ничем не отличаются от реальных людей. За каждым персонажем скрывается обычный человек, чья незыблемость нарушается в процессе литературного преображения. Каждая черная буква на белой странице – это пуля.

Она, должно быть, решила, что я хотела спросить: «Чем ты занимаешься?» Я была возмущена, потому что каждый в теории знал, кто из присутствующих чем занимался.

– Зачем ты изучаешь литературу, если ненавидишь ее? – спросила я раздраженно.

– Ненавижу? – Женщина повертела это слово во рту, как будто оно было камешком, который попался ей в тарелке с едой. – Кто говорит о ненависти? Нет, я не испытываю ненависти к литературе. – Потом она заявила, что я должна прочитать какого-то теоретика. – Будь уверена, ты никогда больше не посмотришь на книгу как раньше.

– Мне это не нужно, – дернула плечом я.

Женщина не ответила, посмотрела в другой конец комнаты. Мы с ней никогда бы не сошлись во взглядах. Так было с большинством людей.

– Откуда ты его знаешь? – спросила она, глядя на Мастерсона.

– Я его сестра.

– Странно, – неуверенно произнесла она, снова повернувшись ко мне. Я чувствовала, как ее глаза скользят по моему лицу. – Он никогда не упоминал, что у него есть сестра.

– Я приемная. Мы давненько не виделись.

– Оу. – Ее голос прозвучал ненамного спокойнее. – Откуда ты родом? Я имею в виду, откуда твои биологические родители?

– Я не знаю.

– Ты могла бы сделать генетический тест, чтобы выяснить это.

– Я – это не мои клетки.

– Тогда кто ты?

– Ну, а кто ты?

– Мои клетки в обобщенном смысле зовут Лиз. Они из Гейдельберга.

Только тогда я поняла, кто она такая. Мастерсон рассказывал мне невероятные истории о Лиз. Год назад пики и спады их отношений достигли такой амплитуды, что за один только час он испытывал то желание жениться на ней, то чувство тошноты от звука своего имени из ее уст.

Однажды, во время расставания, он допустил ошибку, начав предложение словами «А вот мне кажется…», и она сорвала очки с его лица, бросила их на землю и раздавила ботинком. Всякий раз, когда Мастерсон говорил, что не любит ее, она убеждала его в обратном. И тогда он понимал, что действительно любит. Если большинство людей искали кого-то, кого можно было бы полюбить, то она, словно сборщик налогов, искала тех, кто не смог полюбить ее, и заставляла их расплачиваться.

Лиз рассказывала про свои любимые здания в Гейдельберге. Она водила руками в воздухе, изображая их силуэты. Я представила, как ее клетки ударяются о стены этих зданий во время драк, но все же я надеялась, что это происходило в основном от занятий любовью, – и затем изумилась, что она стоит передо мной целой и невредимой.

– Твои клетки умрут тоже в Гейдельберге? – спросила я.

– Надеюсь, – сказала она. – Там находится наше семейное кладбище. Где ты умрешь?

– Я не знаю, – покачала головой я.

Лиз встала и подошла к прямоугольному зеркалу. Она внимательно посмотрела на Мастерсона поверх плеча своего отражения, затем отвернулась. Ее взгляд выражал спокойное согласие. Мои глаза не отрывались от стакана с пивом, который Мастерсон, стоявший вдалеке, опустил на деревянный столик рядом с собой. Он сделал этот стол сам, воодушевленный своим новым планом, согласно которому мы должны были съехаться. Однажды я положила на него карандаш и наблюдала, как он перекатывается с одного края на другой и падает. Будто наши будущие ужины с грохотом падали на пол; я надеялась, что он просто хочет морить меня голодом, чтобы другим досталось меньше. Мастерсон уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но затылок Лиз скользнул в кадр и заслонил от меня его лицо.

Я хотела немедленно уступить. Я больше верила в чувства Лиз к Мастерсону, чем в свои собственные. Она знала, чего хочет, и у нее это даже было раньше. Когда она снова это получит, то будет счастлива.

Я встала с кресла и попыталась разглядеть Мастерсона в зеркале, но теперь мне мешало мое собственное отражение, которое – к моему шоку – было немного похоже на Муна. Раньше я никогда не замечала этого сходства. Это было поразительно. Мы объективно были похожи. Особенно глаза и губы; пухлость губ наводит на мысль о чрезмерной чувственности, как будто они слишком много пробовали на вкус, глубина глаз поражает, как будто они слишком много разглядывали. И мои черные блестящие волосы, похожие на шлем. Но я была подделкой во всех отношениях. Мун был красив не из-за какой-то конкретной физической особенности. Между всеми частями его лица существовала трепетная метафизическая гармония. Мне не хватало такого. Если его красота сияла на весь мир, то моя была обычной, ее замечали только находящиеся рядом люди.

После вечеринки я размяла остатки торта рукой. Сливочный крем тоскливо хлюпнул под моей ладонью. Мастерсон все еще сидел на подоконнике. Затем выпрямил ноги, развел их в стороны и потянулся ко мне. Я встала между его коленями и позволила ему обхватить себя за талию.

– Как ты? – поинтересовался он.

Я не знала, как ответить так, чтобы ему понравилось. Лично я всякий раз, когда сама спрашивала кого-то «Как дела?», на самом деле имела в виду: «Я – это не ты, твой ответ не должен быть таким, как мне хочется». Слова «О, это напомнило мне тот раз…» всегда вызывали у меня желание закончить разговор как можно быстрее. Я не хотела никому ни о чем напоминать. Мне не нравилось подстраиваться под кого-то.

В тишине я подняла свою испачканную в торте руку ко рту Мастерсона. Он обсосал мои пальцы один за другим, проводя языком по каждому суставчику. Наконец-то я начала получать удовольствие. Я поняла это, потому что мне захотелось, чтобы у меня было больше тела, которому мог бы доставить удовольствие весь мир.

Мастерсон начисто вылизал тыльную сторону моей ладони, на которой появилась временная татуировка в виде лица Муна. Я еще не рассказала Мастерсону о Муне. В любом случае он не заметил татуировку, которая была настолько плохо сделана, что даже нельзя было понять, что по задумке это был человек. Но я ценила все, что было связано с Муном, даже нереализованные намерения.

– Почему ты всем говоришь, что ты моя приемная сестра? – спросил Мастерсон.

– Они постоянно спрашивали меня, откуда я тебя знаю, – ответила я. – Что за безумный вопрос? Мне понадобились бы еще как минимум две скучные вечеринки, чтобы объяснить, откуда я тебя знаю.

– Мы познакомились в интернете, – предложил он. – Неужели это так трудно сказать?

– Как ты смеешь, – возмутилась я, – считать это настолько неважным? Как ты смеешь?

Я положила руки ему на голову по обе стороны и осторожно потянула вверх, пытаясь представить, как ее вес отделяется от шеи. Его лоб поднялся не более чем на три пальца. Я чувствовала, что его лучшие идеи скрывались как раз за этой замечательной, плотной частью его лица. Между тем его шея была не очень надежной опорой. Она была тонкой, похожей на птичью.

– Нильса чуть не стошнило, когда он увидел, как я ласкаю тебя на кухне, – вздохнул Мастерсон. – Мне пришлось объяснить, что ты мне не сестра, а человек, в которого я на данный момент планирую влюбиться.

– Прошло уже два месяца, – заметила я. – Если ты все еще планируешь такую возможность, то ты никогда меня не полюбишь.

– Но я хочу быть влюбленным в тебя.

– У меня даже не было возможности подумать об этом. Я полюбила тебя, как только увидела. Я люблю тебя безмерно.

– И я хочу любить тебя. Даже мысль о том, что я влюблен в тебя, делает меня счастливым. Я хочу, чтобы это счастье продолжалось в настоящей любви к тебе. Дай мне время. Я не могу дождаться момента, когда однажды полюблю тебя.

В его комнате мы лежали по обе стороны от полосы лунного света, струящейся по его кровати. Мы изучали друг друга. Пьяная перебранка на улице началась и закончилась к тому времени, когда мы одновременно кончили со вздохами облегчения. Яркие минуты закончились. Потом мне ужасно захотелось пить.

Я опустила глаза. Мне показалось, что Мастерсон отложил в сторону свое собственное удовольствие, как какой-то отдельный предмет, и целенаправленно вернулся к моему телу, приступив к прикосновениям, которые я воспринимала как своего рода расплату. Но я ничего не требовала от Мастерсона кроме того, чтобы он никогда не мешал мне любить его.

Я закрыла глаза. Темнота за моими веками постепенно обретала форму. Я снова была в концертном зале, но на этот раз толпы людей там не было. Я была одна на танцполе и наблюдала, как Мун двигался по подиуму, а стук каблуков его обуви эхом разносился в пространстве. Дойдя до конца сцены, он спрыгнул и пошел в мою сторону. Я стояла неподвижно, наслаждаясь пониманием, что он приближается именно ко мне. Ничто в этой огромной пустоте не могло отвлечь его от меня. Когда он, наконец, оказался возле меня, я взяла его за руку и вывела из зала в беззвездную темноту, в глубине которой ждала кровать Мастерсона.

Мун лежал на спине. Я забралась на него сверху и убрала волосы с его лица. Он посмотрел на меня так, будто бы узнал. Воодушевленная его взглядом, не в силах этого вынести, я закрыла глаза и поцеловала его. Но поцелуй был необычным, будто бы я прижалась губами к тыльной стороне собственной ладони. Я чувствовала то, что он чувствовал ко мне; я чувствовала, каково это. С самого начала я поняла, что у меня нет сексуального влечения к Муну. Моя сексуальность просто любила его сексуальность, целиком и полностью. И мне не нужно было ничего знать о том, что он делал со своей. Я чувствовала себя опозоренной самой жизнью и ее странными законами и потому не могла просто хотеть его.

Почувствовав мое колебание, Мастерсон взял контроль в свои руки. Мун лежал на кровати в молочном свете луны, в то время как торс Мастерсона возвышался над ним в темноте рядом со мной. Он полностью расстегнул рубашку. Складки розового шелка соскользнули с тела, обнажив полоску сияющей кожи. Мастерсон подтолкнул меня стянуть с него брюки, затем нижнее белье.

– Как ты? – спросил Мастерсон.

Мун посмотрел на него с печальным почтением. Он открыл и закрыл рот, не издав ни звука. У него не хватало слов, чтобы описать все чувства, доступные человеку. В отчаянии он схватил крупные руки Мастерсона, которые были гораздо больше его собственных, и обхватил ими свое горло. Он запрокинул подбородок, вытягивая шею как можно длиннее, затем жестами показал, что Мастерсону следует сильнее сжать ее. Несомненно, глубоко внутри он ощущал, что ему было что сказать. Но эти мысли предстояло выдавить, как зубную пасту.

– И все-таки, как ты? – снова спросил Мастерсон.

Мун показал, что надо сжать еще сильнее.

Мастерсон подтолкнул мои колени к бедрам Муна, отчего его яички напряглись. Их сморщенная нежная плоть буквально засветилась. Мастерсон уложил меня на юного любовника, придавив нас тяжестью собственного тела. Наши тела купались в лучах лунного света, руки Мастерсона по-прежнему удерживали Муна за шею. Его лицо появилось из темноты. Мастерсон приблизился вплотную к лицу Муна и создал между этими двумя плоскостями густую тень. Наши губы слегка соприкоснулись, так и не поцеловавшись по-настоящему. Мастерсон глубоко и угрожающе выдохнул. Его хищный взгляд возбудил Муна, который, открыв рот, наслаждался своей беспомощностью в чужих руках.

Я знала, что он чувствовал, и намного лучше, чем если бы ощущала это сама. Юноша был моим послом в чужой стране, с которой моя страна была в деликатных отношениях. Такая изувеченная королева, как я, никогда не смогла бы посетить этот край самостоятельно.

Следующим утром я проснулась и обнаружила, что Мастерсон лежит на боку и читает книгу, которую я ему одолжила. Он взглянул на меня, затем протянул что-то похожее на игральную карту.

– Хочешь, чтобы я ее вернул? – спросил он. – Я нашел ее между страниц.

Это была глянцевая карточка, на которой Мун улыбался так широко, что его глаза были почти закрыты. Ее вложили в изящную пластиковую коробочку с тридцатидневным запасом ухода для кожи, который рекламировала «Банда Парней». Я купила тщательно подобранный набор увлажняющих масок для лица только для того, чтобы заполучить изображение, где Мун так искренне радуется.

Но сейчас я меньше всего ожидала увидеть эту картинку. Это настолько сбило меня с толку, что я отодвинулась, не взяв ее у Мастерсона.

– Это Мун, верно? – уточнил он.

Я встала на колени на кровати в изумлении.

– Откуда ты знаешь, кто такой Мун? – спросила я.

– А что такого? Я живу в этом мире и остаюсь в курсе событий. Ты что, фанатка?

– Нет, – ответила я. – Я не фанатка.

Я хотела рассказать о том, кем я была на самом деле, но в голову не приходило ни одного слова.

– Они – невероятный феномен, не так ли? – спросил Мастерсон, рассматривая фотографию.

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно проговорила я.

– Когда-то мы обращались к философии, способной толковать понятие Бога, за тем, что лежит за гранью нашего понимания. Но философия уступила свое место информации. Теперь мы знаем слишком много, особенно о том, чего хотят люди и как им это дать. Мы больше не используем религию в нашей бесконечной борьбе с негативом. Религия, лишенная философии, теперь превратилась в торговый автомат для проявления и реализации себя. Вот почему в эту светскую и циничную эпоху так много богов с маленькой буквы. Забываясь в противоречиях, мы стремимся к духовным практикам, которые сделают нас достойными получения постоянных ответов и решений. Бойз-бэнд типа этого, – Мастерсон помахал фотографией Муна, – один из таких богов. Это всего лишь данные, замаскированные под философию, сухая информация, замаскированная под искусство. Мы больше не ходим в церковь раз в неделю, мы посещаем концерт на стадионе раз в год. – Он широко улыбнулся, взбудораженный своей новой идеей. Я даже не стала с ним спорить. Тем не менее у меня была своя точка зрения, основанная на личном опыте. – Я думаю, что буду использовать их в своем исследовании, – сказал он, глядя на Муна сверху вниз с дружелюбным любопытством. – Я должен узнать о них все, что смогу.

Я выхватила фотографию у него из рук.

– Ты чего? – спросил он.

– Муна нельзя изучить, – отрезала я. – Он слишком живой, может быть слишком разным. Вообще-то, мы с ним будем общаться сегодня вечером. Он спросит о том, как прошел мой день и с какими сложностями мне пришлось столкнуться. Он подробно обо всем расспросит. Он ничего не скажет, когда я попрошу его быть абсолютно серьезным. Но при этом с ним я смогу безудержно смеяться, так, как никогда не выходит с тобой. Как будто я вот-вот надорвусь.

Лицо Мастерсона помрачнело от замешательства, но я видела, что до него начало доходить, что мои слова были язвительной шуткой.

– Ты говоришь о нем так, будто знаешь его, – осторожно заметил он.

– Я и правда знаю его. Совершенный незнакомец для меня только ты.

– Я должен отнестись к этому серьезно?

– Я всегда серьезна. Я понятия не имею, кто ты такой.

– Но ты знаешь Муна. Это, кстати, трудно доказать.

У меня возникла спонтанная фантазия спрятать свое сердце в груди Мастерсона, прямо рядом с его сердцем. Но если бы у меня не вышло полностью соединиться с его телом, то мне бы пришлось сослать себя в Иркутск. В любом случае мне больше не пришлось бы мучиться из-за неопределенности между нами – то опьяняющая близость, то леденящее душу отчуждение. Мне захотелось высказать ему самые подлые, самые гадкие слова, которые только могли прийти мне в голову:

– Он будоражит мое воображение больше, чем ты.

– Разумеется, – ответил Мастерсон, – потому что он существует в твоем воображении.

– Он – человек, который дышит, ест и мечтает в Сеуле.

– А я – человек, который дышит, ест и мечтает в Берлине. – Мастерсон протянул руку и больно ущипнул меня за бедро. – И я знаю о твоем существовании.

– Ты, возможно, и знаешь о моем существовании, но он, в отличие от тебя, знает обо мне самое важное, а именно о моей потребности в духовном общении.

– А, ты имеешь в виду, что он создает свою лирику, максимально используя при этом свою сексуальность и привлекательность, с особым намерением затронуть самые тревожащие человека темы, такие как одиночество или стремление к безусловной любви, а затем извлекает огромную прибыль из своего вампиризма?

Я скатилась с кровати и начала одеваться, попутно засовывая фотографию в карман.

– Он работает над нашими отношениями в сто раз усерднее, чем ты, – бросила я, агрессивно засовывая ногу в ботинок. – Он каждый день делает физиотерапию, потому что его связки постоянно находятся на грани разрыва. Можешь ли ты сказать то же самое о своих связках?

Когда я включила прямую трансляцию, то увидела Муна, сидящего за столом. Я узнала вид позади него. Это была роскошная квартира, которую он снимал с другими парнями в неизвестном районе Сеула. Его глаза припухли, а значит, он недавно проснулся. У них было утро. Он тихо напевал что-то, не сводя с меня глаз. Во рту пересохло; я широко улыбнулась.

– Ливер, – пробормотал он, – я бы хотел сесть на поезд и отправиться прямо к тебе.

Я так сильно скучала по нему, что мои глаза наполнились слезами. Как так получилось, что я скучала по кому-то, кого никогда раньше не встречала? Тому, кого я надеялась однажды увидеть? Значит ли это, что я могла упустить свое будущее?

Мун повернул телефон, чтобы показать Меркьюри, сидящего напротив за столом. Я была уязвлена предательством, его невниманием к нашему редкому шансу побыть наедине. Испытывать негативные чувства из-за Муна было настолько некомфортно, что я перенесла их на Меркьюри. Я сместила эмоциональный фокус с одного парня на другого, и у меня закружилась голова. Все, что я чувствовала в течение нескольких секунд, – только испепеляющая ненависть. Мне стало страшно, что мое сердце может никогда не вернуться к своему основному чувству – любви к Муну.

– Не злись на меня, – сказал Мун в камеру. – Это не то, что ты думаешь. Я правда хочу побыть с тобой наедине. Но иногда не могу целый час слушать только свой голос.

Меркьюри сидел неподвижно, уставившись в стол, словно он был охвачен одной-единственной, самой удручающей идеей в мире. Он был известен как наименее разговорчивый среди парней, но все же его настроение сегодня показалось мне особенно подавленным.

– Я бы хотел слышать голос каждого из вас, – продолжал Мун. – Но если бы я поговорил с каждым из вас всего по одной минуте, это заняло бы два столетия. Поэтому я хочу кое-что попробовать. Представь, что Меркьюри – это ты. Да, притворись, что мы с тобой одни в этой комнате. Напиши в чате, что бы тебе хотелось сказать или сделать, и Меркьюри будет говорить вместо тебя.

Мун едва успел договорить, как в чат посыпались сообщения. Меркьюри тут же вскочил со стула и бросился к окну, где спрятался за длинной шторой. Оттуда он посмотрел на Муна.

– Не смотри на меня! – воскликнул Меркьюри. – Я не готов!

– К чему? – спросил Мун.

– Быть наедине с тобой.

– В этом нет ничего такого. Поверь мне. Я делаю это постоянно.

Меркьюри вышел из-за занавески и осторожно приблизился к столу. Он вернулся на свое место. Его лицо выражало множество эмоций – от мучительного страха до добродушного удовлетворения. В конце концов он открыл рот и смотрел на Муна с благоговейным трепетом, приблизившись к нему.

– Есть ли в тебе что-нибудь некрасивое? – спросил Меркьюри. – Покажи мне. Тогда я буду точно знать, что ты реальный человек.

Мун провел руками по столу:

– Кутикула.

Меркьюри склонился над руками Муна и начал дергать одну кутикулу за другой. Он оторвал лишние кусочки кожи и собрал их в небольшую кучку. Затем отправил кусочки в рот и принялся жевать их. Судя по работе его челюстей, по консистенции они напоминали вяленое мясо.

– Я люблю даже твою мертвую кожу, – печально сказал он. – Я обречен.

Меркьюри расплылся в улыбке, которая обычно предвещает неуместный смех. Но он не засмеялся. Вместо этого он пробормотал, что ему холодно и одиноко в санатории, затем что-то о желании спрятаться под столом всякий раз, когда в комнату входит человек красивее него. Он улыбался все время, пока говорил.

Затем он встал и ненадолго исчез из вида. Вернулся со свечой и зажег ее от спички.

– Ты можешь сгореть? – спросил он, хватая Муна за руку и поднося ее к пламени. – Трудно представить, что ты сделан из того же материала, что и я.

– Да, – ответил Мун. – Это очень больно.

– Я так разозлюсь, если ты умрешь раньше меня.

– Прекрати, прекрати. – Сначала Мун наблюдал за Меркьюри с нежным любопытством, но сейчас он высвободил руку и сердито посмотрел на него. – Ты действительно хочешь провести те крохи времени, что отведены нам, так? Может, ты хочешь о чем-нибудь поговорить?

Услышав эти слова, Меркьюри явно загорелся желанием поболтать, но в таком избытке, что беседа стала практически невозможной. Он хотел затронуть множество тем:

– Это правда, что у женщин в Корее аура белая, как снег? Тебе нравятся твои яйца? Можно я рожу тебе детей? Как мне заставить его согласиться на то, чтобы я его любила? Должен ли я сказать «да»? Тебе когда-нибудь было стыдно за меня? Не щади моих чувств. Я выгляжу отвратительно, когда выкрикиваю твое имя? Когда я слушаю новости, я завидую самому ужасному событию дня, например старшекласснику, стреляющему в своих одноклассников, или семьям, сгоревшим дотла в результате военного удара. Я бы хотел быть одним из этих ужасных событий, чтобы ты услышал обо мне. Эй, а почему тебе не нравится Достоевский?

Мун не успел ответить, как Меркьюри поднялся со своего места и встал позади. Он обвил руками шею Муна. Сначала объятие было дружеским. Но затем рука скользнула по груди Муна и расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки. Мун оттолкнул руку. Меркьюри испуганно вернул руку на плечо Муна и похлопал его как партнера по группе. Но потом, с той же чувственностью, присущей объятию, Меркьюри чмокнул то место, где плечо Муна переходило в шею, и хохотнул. Кадык дернулся от волнения.

– Прошу тебя… – сказал Мун.

Меркьюри закрыл лицо руками. Он сделал пару шагов назад и исчез из поля зрения, где-то под столом.

– Я делаю тебе неприятно? – услышала я его голос. – Войдет ли это в твою личную историю как момент, когда все изменилось к худшему? Будешь ли ты приходить в себя после меня? Мне стыдно за то, как плохо я живу. Стать человеком – наша единственная задача, и я смутно осознаю, что для ее выполнения требуется, чтобы я прикоснулся к самой сокровенной части другого человека руками истины, ненадолго дарованными свыше. Но никто мне этого не позволит. Что же мне теперь, покончить с собой? Скажи мне как. Я хочу сделать это мрачно и элегантно, чтобы ты мог гордиться.

– Нет, нет, нет, – затараторил Мун.

Он соскользнул со стула и опустился на пол, тоже скрывшись из виду. Слышен был только плач. Поскольку его источника нигде не было видно, плач будто звучал с моей стороны экрана, и я чувствовала, что, если я закрою свой ноутбук, плач продолжится.

Я посмотрела на окно чата впервые с тех пор, как Меркьюри начал свою работу в качестве нашего посредника. Там разгорелся спор. Фанаты, которые поклонялись Муну как святому, были возмущены святотатством фанатов, которые хотели получить шанс на романтическую любовь с ним. Однако и тех, и других раздражали те немногие здравомыслящие люди, которые просто хотели «узнать его получше».

Сбоку на экране появилась рука и направилась к середине. Я повернула лицо, чтобы подставить щеку, сгорая в предвкушении ласки, которую ждала от Муна. Но как только его ладонь стала достаточно большой, чтобы я могла разглядеть ее изогнутую линию жизни, мой экран потемнел, и плач исчез.

3. @fleurfloor

В один из дней, сидя на краю своей кровати и обхватив голову руками, Мастерсон признался, что не смог полюбить меня, как бы он ни старался. И вряд ли когда-либо сможет это сделать.

– Конечно, ты не сможешь, – согласилась я, затем скатилась с матраса и продолжила собирать свои книги с его стола. Мои движения были естественными. Убираться из чьей-то жизни было моим обычным занятием. – Однажды я как бы случайно оставила здесь свой дневник, надеясь, что ты украдкой прочитаешь. Но ты этого не сделал. Как ты вообще смог бы влюбиться в меня, если я тебе ни капли не интересна?

– Ты обижена, – отметил Мастерсон. – Ты поступаешь нерационально.

– Я действительно веду себя недостаточно рационально. Людям следует делать более поспешные выводы. – Я не могла в точности объяснить то, что я чувствовала, и это было сокрушительным разочарованием. Это было то чувство, которое бы без труда мог выразить ребенок. – Я и вправду твоя приемная сестра. Ты знаешь, что должен любить меня, но ты не знаешь, как сделать так, чтобы эти чувства казались органичными, как будто бы ты всегда их испытывал.

– Возможно, ты права, – деликатно согласился Мастерсон. – Но я знаю, на что похожа любовь. Я уже испытывал ее раньше.

– И на что же она похожа? На бабочек у тебя в животе? От нее бегут мурашки по коже?

– Да, – сказал он. – Ты, наверно, думаешь, что это глупо, но да, так и есть.

– Я не думаю, что это глупо, – холодно ответила я. Я совсем не думаю, что это глупо.

– Ты всегда так делаешь, ты вынимаешь чувства буквально из всего. Я хочу чувствовать, что возвращаюсь куда-то. Я хочу чувствовать себя с тобой как дома.

Я кивнула, не взглянув на него. Я понимала, что спорить невозможно. Он меня совершенно не понимал. Я прижимала книги к груди до тех пор, пока не почувствовала, как мое сердце бьется об обложки. Мастерсон взял их у меня и прочитал все. Иногда я представляла, как мы с ним встречаемся в комнате для нашего совместного чтения и продолжаем реализовывать нашу жизнь там. Но я понятия не имела, как попасть в эту комнату, а разговоры о книгах только все усугубляли.

– Я хочу чувствовать себя с тобой как дома, – проговорил он.

Прижимая к себе книги, я ткнулась в него лицом и сказала, что он самый глупый человек, которого я когда-либо встречала, даже глупее меня.

Я написала Мастерсону письмо от руки и сделала это, совершенно не думая, о чем пишу.

Когда я закончила, я была удивлена, увидев то, что написала: «Так много людей смотрят на меня, но на самом деле меня не видят. Ты другой. Ты даже не знаешь, что я существую, но ты видишь меня». Там также была фраза: «Я так сильно тебя люблю». И: «Ты самый привлекательный человек, которого я знаю. В тебе всегда есть что-то новое». Осознав, что я натворила, в строке «Дорогой Мастерсон» я зачеркнула в его имени практически все буквы, оставив только первую и последнюю и написав сверху большую У, чтобы получилось «Дорогой Мун».

Я запечатала письмо и отправила его Мастерсону.

Вполне вероятно, что он понятия не имел, что я имею в виду. Но лучше бы он вообще ничего не понял, чем понял бы большую часть, но не все. Я устала от споров и откровений, от слов, слетающих с моих губ и разбивающихся о лицо другого человека. Такая грубость неизбежно вносила изъяны в наши отношения. Я очень хотела, чтобы наше общение стало более глубоким, но мне не хотелось, чтобы оно стало от этого напряженнее. Я мечтала сделать все настолько тонко, чтобы в конце концов мышление Мастерсона приспособилось к моему и он сам бы не понял, как это произошло.

Ответа не было. Тогда я начала писать Мастерсону еще одно письмо, адресованное Муну.

Но в итоге вместо этого я написала рассказ.

Он начинается с того, что главная героиня стоит на автобусной остановке в Берлине. Она трет глаза. Мушки перед глазами мешают ей видеть мир, который просто существует. Он ни мрачный, ни ясный. Но если мир окутан мраком, она хочет иметь четкое представление об этом мраке. Она поворачивает голову и замечает мужчину, который необычайно спокойно затягивается сигаретой. Она находит его красивым и надеется, что никто из людей на остановке не считает так же. Ее внутреннее чувство прекрасного трепещет при мысли о том, что он тоже может понравиться одному из этих людей. Она подходит к мужчине и просит затянуться. Он молча протягивает ей сигарету. Она затягивается с такой силой, что дым проникает прямо к ней в мозг. Вообще она не курит. У нее нет такой привычки. Для нее это грубый жест желания. Она надеется, что это и так понятно. Со слезящимися глазами она возвращает сигарету.

– Я уже знаю, что вытерпела бы самую непростительную боль ради тебя, – говорит она, засовывая руку в карман его пальто и перебирая мелочь между пальцами.

– Тогда давай сделаем что-нибудь вместе, – отвечает мужчина. – Может, нам сходить поесть? Я знаю, что мне стоит это сделать. Но у меня не тот аппетит, что заслуживал бы внимания. Я родился с желудком меньше, чем мое сердце. Посмотри на мое тело, – он показывает на себя сверху вниз, – оно невероятно длинное. Во мне так много того, что нужно подпитывать.

Автобус приезжает, но эти двое не садятся в него. Когда они идут по улице, главной героине кажется, будто бы в прошлой жизни их грубо разлучили. Впервые в жизни она осознает, что может говорить именно то, что она думает.

В дешевом бистро они вдвоем разделяют большую лепешку, обернутую вокруг пережаренного мясного шницеля. Мужчина ест совершенно обычным способом. Ей это нравится – то, как еда приближается к его рту и быстро исчезает сама собой. Она узнает, что он философ и что его зовут Мун. Он узнает, что в ней нет ничего особенного. Она описывает себя как пустоты, собранные в форму человеческого тела. Перед расставанием они меняются своими телефонами, поэтому все, что им нужно сделать, чтобы связаться друг с другом, – это набрать свой номер по памяти. Их телефоны превратились в переговорные передатчики только для них двоих. Очевидно, что они больше никогда не свяжутся ни с кем другим.

На следующий день главная героиня одним махом прочитывает последнюю книгу Муна и понимает ее полностью, не осознавая, что именно она понимает. Этот опыт наполняет ее мощным светом. Она хочет убить каждую трусливую и целесообразную мысль в своей голове. Она также хочет рискнуть и почувствовать настолько сильное смятение, насколько это возможно. Она быстро понимает, что эти желания – одно и то же. Разумная странность работ философа иногда доводит ее до слез.

– Спасибо, что не пытаешься понравиться мне, – говорит она, встряхивая книгу, как коробку с хлопьями.

Мун пишет и публикует еще одну книгу в течение нескольких недель просто для того, чтобы ей было что почитать. Он оставляет свою жену и детей. Она так восхищается его холодной решительностью, что с нетерпением ждет, когда в будущем ей также придется страдать оттого, что ее бросили. Она готовится к этому. Она тренируется задерживать дыхание под водой до тех пор, пока у нее не начинает болеть все тело.

– Будь со мной в этом мире, – говорит она ему по телефону. Давай представим, что мы персонажи видеоигры, у которых много шансов в жизни, и без страха попадем в какие-нибудь необычные обстоятельства.

Но они не ходят рядом друг с другом. На улице она держится в нескольких метрах позади него, поэтому всегда тоскует по нему. Несмотря на то что они оба понимают, что влюблены, они сближаются постепенно. Они встречаются семнадцать раз, прежде чем по-настоящему соприкасаются друг с другом.

– Вот такая жизнь, – думает она в разгар всего, что с ними происходит. – Я умираю.

Философ не умеет ни петь, ни танцевать. Всякий раз, когда играет музыка, он замирает совершенно неподвижно и закрывает глаза. Так что же делает его таким Мунным[2]? Что делает его таким особенным? Это шея. У Муна – персонажа рассказа и у Муна – реального человека одна и та же шея. К восхищению главной героини, чем дольше она смотрит на шею Муна, тем менее человеческой она ей кажется. Это ваза Рубина: ее нельзя увидеть сразу целиком. Она ускользает от ее взгляда. Но притом эта шея принадлежит небывало сильной личности. Шея объясняет все – и то, как она это делает, можно выразить не словами «потому что», а словами «несмотря на». Ее близость к очаровательным изгибам лица резко подчеркивает ее бессовестно безличную волю, плавность в своей порывистости, индивидуальность робкого психопата.

Я отправила эти зарисовки Мастерсону. Он все так же не отвечал.

Вскоре после этого я открыла для себя «Архимидж». Это веб-сайт, который содержал тысячи рассказов, написанных фанатами, в которых главными героями были знаменитости или вымышленные персонажи. Там также были более мелкие категории, основанные на впечатлениях от прочитанного рассказа. Они были отмечены тегами, отражающими то, что каждый рассказ «заставил тебя сделать или почувствовать». У моих любимых рассказов о Муне почти всегда был тег «заставит закончить дружбу». Честно говоря, большинство историй было невозможно читать. В конце концов, их авторы были не писателями, а фанатами, которые обратились к языку в качестве последнего утешения. Я ощущала, как растет мое разочарование по мере того, как проза становится все более сырой из-за использования автором очередного клише, в надежде, что его странные чувства вспыхнут и оформятся из первичного бульона неудачного рассказа. Но я предпочитала эти рассказы большинству современных романов, в которых абсурдно рьяно отражались благочестивые настроения времени. Несмотря на превосходство этих книг, которое они внушали своим негодованием моралью, с ними было крайне легко соглашаться. Я предпочитала читать фанатов и умерших людей, потому что с ними было трудно соглашаться.

Я не могла перестать думать о двух моих влюбленных персонажах. Поэтому я переписала свои зарисовки в блокнот, который завела специально для них, и продолжила писать рассказ там. Как только я закончила то, что казалось мне главой, я напечатала текст и опубликовала его на «Архимидже» под ником fleurfloor.

Потом я полностью покрасилась в белый цвет. Я хотела выглядеть как вдова, заинтересованная в повторном замужестве.

Последнее музыкальное видео «Банды Парней» набрало невероятное количество просмотров, установив еще один мировой рекорд. На следующий день берлинский фан-клуб праздновал это событие в кафе. Когда я пришла, то остановилась на пороге, почувствовав присутствие таких же, как я. Через раздутое приветствие сквозила некая озабоченность, такая враждебная энергия, которая могла быть вызвана только ненормальной любовью к Муну. Я не знала, как вести себя в месте, заполненном незнакомцами, которые знали, что я люблю то же, что любят они. Это было похоже на поход в сауну, в которой наши идентичные тела были обнаженными, что заставляло нас бесконечно смущаться, но это было абсолютно бессмысленно.

Ко мне подошла молодая девушка:

– Привет, я уже два года как Ливер. В тот день, когда я стала поклонницей, ко мне в квартиру пришли двое крупных мужчин и установили более быстрый интернет. А ты?

– Привет, – ответила я. – Я новичок. В тот день, когда я стала Ливером, парень, сидевший рядом со мной в метро, читал книгу под названием «Как стать генеральным директором». Вот откуда я узнала, что он не генеральный директор. Мне показалось ужасным с первого взгляда понять то, кем человек не был.

Фанаты помнили произвольные подробности из своей жизни, связанные с «Бандой Парней». Так мы отслеживали время.

Девушка, которая была президентом берлинского фан-клуба, спросила, не хочу ли я «внести свой вклад в счастье каждого здесь присутствующего». Моим честным ответом было «нет», но из вежливости я позволила ей отвести меня за складную ширму, где четыре девушки переодевались в эконом-версии костюмов, которые были на парнях в их самом популярном видео. Она сунула мне в руки сверток с одеждой.

– Из тебя получится отличный Мун, – заверила она.

Одевшись, мы впятером вышли из-за ширмы, когда из колонок заиграл хит. Нас встретили восторженные крики. Местная съемочная группа следовала за нами повсюду, как будто мы были антропологическим феноменом. Я проплыла по комнате в розовой накидке из искусственного шелка. Все сфотографировались со мной. Некоторые просили, чтобы я держала их телефон так, чтобы на снимке была видна моя вытянутая рука, в качестве доказательства того, что это фото было сделано лично мной.

– Я люблю тебя, – говорили все.

– Я люблю тебя еще больше, – искренне отвечала я каждому. Я делала это, потому что верила, что Мун сказал бы мне то же самое.

После этого мы разделились на небольшие группы для «сеансов откровений». Я очень удивилась, увидев Лиз, сидящую напротив меня за столом, на ее предплечье черным маркером была нарисована моя имитация подписи Муна. В суматохе час назад я, должно быть, дала ей автограф, не узнав ее.

Я попыталась встретиться с ней взглядом, но она густо покраснела и отвела взгляд.

Инженер, который специализировался на том, чтобы кисти роботов «работали как человеческие», взял разговор под свой полный контроль. Нам невероятно повезло, заявил он, что мы живем в одно время с «Парнями» в этот эпохальный момент истории. Может ли он объединиться с другими фанатами, чтобы сформировать движение, способное соперничать даже с христианством или капитализмом? Могли бы мы взять верх над любым другим движением и тем самым превознести нашу особенность, чтобы стать равноценными самому человечеству? Он признался, что его самым сокровенным желанием было стать премьер-министром страны, которую населяют исключительно фанаты «Парней», и издавать всевозможные указы.

Лиз была следующей. Голосом, дрожащим от волнения, она застенчиво призналась, что полюбила Муна, ничего о нем не зная. Все началось с того, что она наткнулась на фрагмент Т/И рассказа, который, как она объяснила, был разновидностью фанфика, где главного героя звали Т/И, что значило «твое имя». Вместо Т/И читатель мог подставить свое имя и разделить происходящие там события со знаменитостью, с которой у него не было шанса встретиться в реальной жизни.

Прочитав свой первый Т/И фанфик, Лиз узнала о себе невероятные вещи: в девятнадцать лет она родила Муна вне брака, и ее аристократическая семья была вынуждена оставить его в сиротском приюте. Он вырос, стал водителем грузовика и специализировался на перевозке племенных лошадей. Однажды он подошел к воротам ее поместья с гнедой кобылой, которая встала на дыбы рядом с ним. Эти двое узнали друг друга, не обменявшись ни словом. Так она воссоединилась со своим сыном. Началось сказочное лето, в течение которого они преодолевали огромные расстояния рядом: она – верхом на лошади, а Мун – на своем грузовике…

Только закончив читать рассказ, Лиз узнала о «Банде Парней», их славе, о том, как Мун пел и танцевал вместе с другими. Но все это мало что значило для нее. Желая раскрыть новые грани самой себя, она начала читать один рассказ за другим.

Инженер выпрямил спину, как недовольный патриарх.

– Я засыпаю от Т/И фанфиков, – сказал он. – Чтобы учесть биографию каждого читателя, который может случайно наткнуться на эту историю, писатель создает персонажа, лишенного индивидуальности. Но истории без настоящего главного героя быть не может. Так что Т/И фанфики не являются настоящими рассказами. Это только абсурдные и произвольные скачки в сюжете. Это предупреждение, к которому я настоятельно призываю вас прислушаться. Любой, кто преследует бредовую фантазию о том, что он избранник Муна, может ожидать, что его личность будет стерта. Это, – он указал на наш столик, – все это мероприятие намного больше, чем ты. Ты не Т/И. Здесь все мы такие, все сразу.

– Нет, – ответила Лиз, не моргая. – Только я – Т/И. Был только один раз, когда я ей не была.

Она рассказала, как, желая узнать, каково это – быть соседями с Муном, она начала читать рассказ, в котором он жил в Берлине. К сожалению, он оказался точь-в-точь таким же, как ее бывший. Они оба были философами, читали одни и те же книги, тусовались в одних и тех же барах. У них даже было одинаковое родимое пятно на внутренней стороне левого бедра, и они оба махали как сумасшедшие всякий раз, когда издали видели, что она приближается.

– Я не могла быть Т/И в этой истории, – призналась она, – потому что эта девушка была слишком похожа на меня. Дело в том, что я больше не я. Я – Т/И. Я взяла свою судьбу в свои собственные руки и решила, что теперь я человек, который знает Муна.

Оказалось, что Лиз прочла мой рассказ на «Архимидже». Я попыталась еще раз встретиться с ней взглядом, но она не сводила глаз с инженера, что показалось мне восхитительно стойким, учитывая, что он выражал презрение, которого становилось все больше.

– Один человек не может быть таким количеством разных людей, – сказал он. – Ты говоришь, что ты Т/И, но на самом деле ты вообще никто. Ты просто временно занимаешь чье-то место. Влезаешь в пустоту, которую нужно заполнить.

– Вот именно, – согласилась Лиз с мечтательной улыбкой. – Мун достиг сингулярности. Такого, как он, никогда не было и никогда не будет. Он слишком специфичен, слишком необычен. Я должна попробовать свои силы в том, чтобы быть каждым человеком, если хочу быть равной ему. Он остается на одном месте, а я бесконечно скитаюсь.

Тут я вмешалась:

– А как же твоя работа, твои друзья, жизнь, в которой ты просыпаешься каждое утро? Даже сейчас – как тебе удается оставаться верной себе, когда ты сидишь здесь?

Ее губы задрожали, она изо всех сил старалась не смотреть на меня. Раздраженная ее уклончивостью, я продолжила:

– Лиз, верно? Или ты больше не Лиз?

Она резко посмотрела в мою сторону, затем закрыла лицо руками.

– Я знаю, что ты не он, – сказала она в слезах. – Но я чувствую себя ужасно взволнованной и смущенной, говоря о Муне при тебе. Ты только притворяешься им, но я уже знаю, что сделала бы для тебя все, что угодно. Ты заставляешь меня смеяться, плакать и кричать. Ты делаешь все это намного лучше и быстрее, чем мой бывший. Ты – сверхчеловек, вытеснивший его из моей головы. Раньше я думала, что никогда не смогу полюбить никого другого. Но не так давно, когда мы с бывшим снова сошлись, я продолжала с ним встречаться только потому, что я хотела, чтобы ты был нашим сыном. Я заставляла его фотографироваться с пустым пространством между нами, потому что там должен был быть ты.

В моей спальне было большое квадратное окно, которое открывалось, как дверь. Было воскресное утро. Внизу была безлюдная, не имевшая никакой растительности улица. Создавалось впечатление, что такой она стала благодаря человеку. Воздух был насыщен запахами мяса, приготовленного в масле, свежесваренного кофе и сигарет – всеми видами горящих веществ, имеющих очень насыщенный вкус. Слева возникла молодая пара, одетая в черное. Они были сонными и шли, спотыкаясь. Самым примечательным в них было то, что они не испытывали бешеного желания друг к другу. Вдалеке зазвенели церковные колокола. Я не могла даже представить себе, чтобы кто-нибудь сейчас сидел в том храме на скамьях.

Я открыла свой блокнот и продолжила писать рассказ о Муне и Т/И. Пара переезжает в Сеул, чтобы Мун, который был приемным ребенком, мог найти свою биологическую мать. Ни один из них не знает корейского, поэтому Т/И предлагает им вместе пройти языковой курс:

– Я – американка корейского происхождения. Ты – немец корейского происхождения. Когда мы говорим по-английски, тебе трудно выразить себя. Когда мы говорим по-немецки, я изо всех сил пытаюсь выразить себя. Но если нам будет нужно говорить по-корейски, мы будем в одинаково сложной ситуации.

Они записываются на занятия, садятся, поднимают глаза на доску. Дома они закапываются в рабочие тетради. Фонетика, незнакомая этим двум иностранцам, рождает морщины вокруг их ртов. Их губы приобретают новую форму. Они становятся лучше в поцелуях.

Мун узнает, что его биологическая мать была опытной танцовщицей, которая погибла в автокатастрофе по дороге на выступление. Он представляет, как ее тело, источник его жизни, зажатое между мягким сиденьем и металлической стенкой автомобиля, истекает золотыми каплями танца.

Он начинает брать уроки танцев. Но быстро превосходит одного учителя за другим. Поэтому он решает заниматься самостоятельно. Т/И убирает мебель, чтобы у Муна было больше места для практики. Она сидит в углу и восхищается тем, как быстро развивается пластическая лексика его тела.

Они оба поражены тем, кем он был изначально. Он даже придумывает странные и оригинальные позы в постели. Она пытается втиснуть в них свое напряженное тело. Затем они дышат, и дышат, и дышат.

– Я завидую тебе, – шепчет она, кладя голову ему на грудь. – Теперь, когда ты умеешь танцевать, ты будешь перемещаться по миру иначе. Ты не видишь дорог. Ты видишь только километры сцены. Без отца, без матери. Я люблю тебя, я люблю тебя.

На следующий день, во время тренировки, Мун вскидывает руки вверх. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на свои пальцы. Они выпрямились так, словно он был готов принять дар. Он делал это идеально: ни жадности, ни притворного равнодушия.

То, что происходит дальше, – это танцевальный подвиг, который не поддается описанию. Т/И жаждет узнать все о своей жизни. Она чувствует, что весь спектр ее возможных знаний заключен в этом танцевальном движении. Она находится под сильнейшим впечатлением. Ей кажется, что соприкосновение с правдой дает ей изобильную интенсивность восприятия. Движение не выражает эмоцию, которую можно измерить количественно, оно само является мерой. Это слишком много и в то же время ничего. Мун перенасытился, но конечный баланс равен нулю. Его движение – это содержимое чаши, но не сама чаша. У его движения нет вместилища, с помощью которого можно было бы осмыслить излишек.

Каким бы ни было это движение, я была уверена, что Мун никогда раньше его не делал. Также я была уверена, что не было ни одного человека в мире, который мог бы его повторить.

К тому времени, когда я опубликовала последнюю на тот момент главу на «Архимидже», на улице уже стемнело. Когда я поднялась и вытянула руки над головой, мне стало интересно, смогу ли я сымпровизировать таинственный танец, придуманный мной, – танец моих грез о Муне. Я попробовала это сделать. Все мое тело взорвалось болью. Руки и ноги должны были двигаться туда, куда они не могли. Мышцы просили напрягаться и расслабляться одновременно. Моя голова была отдельным человеком, который, как я думала, только что вышел из тюрьмы. Это было так плохо, так бессвязно. Запыхавшись, я рухнула на кровать.

В ту ночь мне приснился сон, в котором я увидела клык, торчащий изо рта Муна, такой большой и крючковатый, что он не мог сомкнуть над ним губы. В остальном он выглядел точно так же. В мире моего сна все знали об этом зубе, но предпочли не обращать на него внимания. Для нашего душевного состояния было намного лучше видеть Муна таким же красивым, как и без этого торчащего клыка.

4. Бесконечно невозможный

Отдел аналитики «Архимиджа» составил список знаменитостей и вымышленных персонажей, которые появляются на его страницах. Затем эти четыреста с лишним человек были распределены по порядку в зависимости от того, сколько раз они предстают в качестве главных героев произведения. Я была в шоке, увидев Муна на первом месте.

С тех пор как состоялся концерт, я научилась принимать Муна именно таким, каким он себя показывал, не потому, что боялась за всем этим обнаружить какую-то хитрую манипуляцию, а потому, что была уверена, что, узнав все, я не открою ничего важного. Мне не нужны были закулисные съемки его выступлений. Я не хотела видеть изнанку его жизни.

На самом деле моей целью было еще глубже погрузиться в дебри фантазии. Все, что мне было нужно, – это свобода мечтать о Муне. Но его первое место в рейтинге наводило на тревожный вывод о том, что мое воображение – одно из немногих мест, где я все еще чувствовала себя по-настоящему свободной – на самом деле было местом моего самого унылого конформизма. Я знала, что мои чувства к Муну не были уникальными или особенными, и я даже понимала, что он имеет законное право на свою массовую популярность. Но я считала, что тот факт, что я пишу о нем рассказы, предполагает более высокий уровень преданности, некое элитарное отличие от обычных участников фэндома.

Сначала я усомнилась в неповторимости моей любви и, следовательно, в ее истинности. Я мельком увидела будущее, в котором я ничего не чувствовала к Муну, как люди на грани расставания, которые испытывают одновременно облегчение и меланхолию. Я чуть не потеряла сознание от дезориентации. Моя любовь, которую я с гордостью считала будоражащей силой, на самом деле была именно тем, что уравновешивает меня.

Я ошарашено уставилась на список.

Вдруг нахождение Муна в этом списке показалось мне нелепым. Это выглядело так, словно «мучительное» и «божественное» смешали вместе. Мун не был персонажем. Он был основой, универсальной константой. Он был выше самого себя. Природой Муна была масштабность. Я смотрела на него с той стороны, с которой никто другой еще не смотрел. Мой Мун не имел ничего общего с Муном других авторов. Мой Мун не был Муном на первом месте в списке. Мой Мун был всем этим списком.

На небо спустились сумерки. Свернув на оживленную улицу, я увидела, как люди, которых уже нельзя было назвать молодыми, спешили домой, по одному исчезая в зданиях. Их холодная красота была словно в противовес смертельному восприятию овощей и туалетной бумаги, выпирающих из их холщовых сумок. Когда за ними закрылась дверь, издалека все равно было заметно, как они поднимаются по лестнице, так как золотистый просвет проникал на лестничную клетку. Где-то в квартире несколько раз вскрикнул ребенок, не веря своим ушам. Я завидовала его неиссякаемой чувствительности и тому, как он не обращал внимания на отношения окружающих, которые становились все более бесцеремонными и давили на него.

Это был первый теплый день в году. Теперь парни вернулись в Сеул, завершив свое мировое турне выступлением на том же стадионе, где они начали путешествие четыре месяца назад. Мне следовало бы быть дома и смотреть прямую трансляцию их финального шоу. Вместо этого я бродила по всему Берлину, ходя кругами у квартала Мастерсона, чтобы дать ему как можно больше шансов найти меня. Я знала, что могла бы просто позвонить ему и потребовать встречи. Но у меня не было желания навязывать ему свое присутствие, и я бесстыдно предпочла встретиться с ним будто бы случайно.

К тому времени, когда я добралась до улицы, где живет Мастерсон, уже стемнело. В баре на первом этаже играла ритмичная, трансовая музыка. Снаружи в стеклянной витрине светилось меню напитков, похожее на большое стихотворение. Я спряталась под разбитым фонарем напротив дома. К моему облегчению, в его спальне на втором этаже было темно.

Как раз в тот момент, когда я собиралась уходить, в комнате зажегся свет. В окне появился Мастерсон. Почему, подумала я с раздражением, он оказался в том единственном месте в мире, где я не могла быть? Он посмотрел на меня сверху вниз с несчастным выражением лица и протянул слабую руку к стакану. Был ли он заперт в комнате против своей воли? Я дала ему понять, что спасу его, – я развела руки в стороны друг от друга, изображая свободу и освобождение. Но потом я подумала, что он может истолковать это как то, что я хотела свободы для нас двоих. Поэтому я застенчиво показала свои ладони, а затем прижала их к груди.

«Твоя рука – я чувствую ее у своего сердца», – имела ввиду я.

Он не мог оторвать от меня глаз. Казалось, он был охвачен меланхолическим очарованием. Я знала, что должна заставить его думать обо мне любой ценой, ведь любовь – это акт размышления о человеке необычного цвета. Наше восприятие этого цвета всегда меняется. Сначала это отвращение, в другой момент это желание. Мне пришлось рискнуть и вызвать первое ради появления второго.

Мастерсон слегка помахал мне. Но ничто в его лице не говорило о том, что он рад меня видеть. Я все еще пыталась понять выражение его лица, когда он оглянулся через плечо. Он пошевелил губами, затем покачал головой с кривой улыбкой. Был ли кто-нибудь еще с ним в комнате? Он отошел от окна, открыв мне прекрасный вид на часть белого потолка, где две полосы лепнины сходились под прямым углом. Один лишь вид этого уголка, говорящий о глубоком внутреннем мире его владельца, наполнил меня болью.

Внезапно раздался громкий хлопок. Все, что я увидела, – это поворот руки Мастерсона, закрывающего окно на замок. Я сильно заморгала, пытаясь понять, что только что произошло. Затем белая занавеска задернулась, и свет погас. Я пошатнулась, не веря своим глазам. Окно все это время было открыто настежь. Он был там, прямо там. Я могла бы заговорить с ним, я могла бы протянуть ему руку. Этого было бы достаточно, чтобы снова быть с ним – перебежать улицу, встать на цыпочки и вытянуть руку вверх, просунув ладонь внутрь.

Мун и Т/И живут в Сеуле уже полгода. Они получили наследственные визы, чтобы иметь возможность оставаться в стране. Т/И начала работать репетитором английского языка у угрюмого сына богатого бизнесмена. Однажды вечером, возвращаясь домой с работы, Т/И выходит из метро на остановку раньше, чтобы прогуляться. Она видит молодого человека, танцующего на бетонной площадке у входа в парк. Она прищуривается, чтобы получше разглядеть его в темноте. Это Мун. Вокруг него собралась небольшая толпа, в основном девушки, что вызывает у Т/И приступ сильной ревности. Она стоит сзади. Почему он не рассказал ей об этих вечерних выступлениях? Какие еще секреты он может хранить от нее? Мун, поглощенный собственными томными движениями, не видит ее. Он бьет локтями друг о друга так, что кости громко щелкают, затем разводит их в стороны, показывая два свежих круглых синяка.

Т/И идет домой, охваченная грустью.

Она лежит в постели и удаляет все фотографии Муна со своего телефона. Ей надоело разглядывать эти фотографии по дороге на работу, в ожидании увидеть и потрогать настоящего Муна, придя вечером домой. Она осознает, что ее разочарование фотографиями на самом деле доставляет ей удовольствие, поскольку это укрепляет представление о реальности. Но реальность недостаточно реальна. Сам Мун недостаточно реален. Она слишком сильно хочет его. У нее неестественный аппетит. Он просто уже не может дать ей больше. И все же она хочет всего, чем он не является, и всего, чем он никогда не будет. Сейчас он существует для нее в отрицательном образе. И это тоже ее желание. Ей не преодолеть это противоречие. Она любит то, чего не может иметь. Ей никогда не получить этого – вот почему она это любит. Но если она не сможет иметь то, что ей нравится, она умрет.

Она спрашивает себя: может, ей выбежать из квартиры и поймать такси до Пхаджу? Пройдет время. Она станет чужой для Муна, а он – для нее. Только тогда она снова вернется в Сеул. Она будет следовать за ним по городу, прослушивать его телефон, взламывать его аккаунты. Да, именно так. Она должна стать шпионкой. Она увидит истинное «я» Муна только после того, как исчезнет из его сознания.

Она слышит приближающиеся шаги. Мун идет по коридору. Может ли она в самом деле его оставить? Ключ входит в замок. Хруст металла вызывает у нее рефлекс собаки Павлова. Нет, она останется. Она швыряет свой телефон в стену, испытывая отвращение к себе за то, что принимает это частичное удовлетворение от их отношений.

В ту ночь они с Муном целуются несколько часов. Расстроенная, она отодвигается и говорит:

– Ты так хорошо ко мне относишься, я очень благодарна, но что дальше? – Два тела, скользящие вверх и вниз друг по другу, она начинает воспринимать как акт отчаяния в ответ на невозможность истинного слияния.

– Почему бы нам не пожениться? – говорит Мун.

– Ну конечно, – говорит Т/И. – И завести детей, чтобы я ходила беременная десять лет подряд. А что будет после этого?

– Мы можем умереть вместе…

Т/И нетерпеливо постукивает пальцами по его груди.

– А что будет потом?

Ее одолевает сонливость. Она прижимается лицом к шее Муна и покрывает ее поцелуями, нежно втягивая кожу зубами. Она чувствует себя здесь как дома. Она так глубоко погружается в этот уголок его тела, что даже забывает о присутствии самого Муна.

На следующий день у нее распухают губы. На работе ее угрюмый ученик откладывает ручку и спрашивает, можно ли ему поцеловать ее. Она удивленно поднимает глаза на юношу. Его лицо уже склоняется к ее лицу. Т/И не будет отворачиваться, она понимает это в одно мгновение.

Чувство вины, любопытство и даже амбиции завязываются узлом у нее в груди, когда она и ее ученик целуются, склонившись над его словарем. Их рты напротив друг друга издают звуки, похожие на помехи в радиоприемнике. Она замечает, что ее ученик пользуется тем же дезодорантом, что и Мун, бренда, который нравится парням их возраста.

В тот вечер по дороге домой Т/И выходит на одну остановку раньше, чтобы еще раз посмотреть на Муна. Она стоит в глубине толпы в сиреневых сумерках и внимательно смотрит. Его шея вся в синяках от ее поцелуев прошлой ночью, поэтому в полумраке Т/И не может разглядеть, где та начинается и заканчивается. Кажется, будто его голова парит над плечами. Будто бы она его обезглавила, но голова еще не упала в подтверждение этого.

Я гуляла по городу с ощущением неопределенности. Мне было трудно дышать. Я чувствовала резкие вкусы и запахи, которые вызывали у меня отвращение.

Впереди меня по улице шла толпа ночных тусовщиков. Немного поодаль в том же направлении шла пара незнакомцев, и вдруг среди них я увидела Лиз. Она вздрогнула, узнав меня, но продолжала притворяться, что не заметила. Раздраженная этой тонкой уловкой, я протянула руку и потянула ее из толпы.

Я искоса посмотрела на нее, когда мы проходили под фонарем на тихой улице. Резко очерченные тени разделяли ее лицо на множество геометрических форм. Она то и дело в волнении приподнимала уголки рта, сверкая коренными зубами.

– Прости, если я тебя напугала, – сказала она. – Но это твоя собственная вина. Ты постоянно убегаешь куда-то. У меня не было ни шанса стать естественной частью твоего окружения, оставаясь на месте. Теперь я сваливаюсь на тебя как неприятный сюрприз.

– Чего ты хочешь от меня? – холодно спросила я.

– Не будь таким, – взмолилась она. – Я не смогу этого вынести. Пожалуйста, я хочу, чтобы ты чувствовал себя со мной в безопасности.

– Прекрати. Я не Мун. Я не стану помогать тебе воплотить в жизнь эту дурацкую фантазию.

– Нет, – сказала она.

– На что именно?

– На все… нет.

Ее подбородок так сильно задрожал, что я забеспокоилась, не распространится ли этот тремор на остальную часть ее лица. Она обняла меня за плечи.

– О, как я зла на твою мать. – Она прислонилась своей головой к моей. – На ее месте я бы никогда не привела тебя в мир, где не на что опереться и где нет места определенности. Я бы держала тебя в своем чреве настолько долго, насколько это возможно, даже если бы это означало мою собственную смерть.

Почему-то я никогда не представляла себе Муна младенцем. Я также никогда не представляла себе, как он умрет. Казалось, он пришел в этот мир уже завершенным, и я ожидала, что он исчезнет точно также.

– Внутри своей матери ты был идеально круглым, цельным сам по себе, – продолжала Лиз. – Ты ни в чем не нуждался. Но потом ты родился, и начался кошмар. Тебя тянуло во все стороны. Твои руки, ноги, шея, даже твои волосы – они не должны так выглядеть. Они стали длинными из-за твоих постоянных попыток дотянуться и привязаться к чему-то в этом огромном мире.

Я посмотрела через ее плечо. Мы стояли на широком перекрестке. Большие городские часы показывали время. Это было пугающе конкретное число.

– Меня тошнит, – сказала я.

– Пойдем со мной. – Лиз взяла меня за руки. – Все, что я хочу делать, – это готовить, убирать и заботиться о тебе. Я не буду ничего от тебя требовать, тебе даже необязательно любить меня. Просто позволь мне быть твоей матерью.

– Нет. – Я высвободила руки. – Нет, так не пойдет.

Шатаясь, я прошла мимо Лиз прямо в вино-водочный магазин. Яркая люминесценция магазина заставила меня прищуриться. Увидев свое отражение в витрине, я была поражена: основные черты моего лица грубо выделялись, отчего я не была похожа на саму себя. Я навалилась на стеклянный прилавок и начала выгребать из коробки все неоновые пластиковые зажигалки. Мужчина на кассе посчитал, что в общей сложности они обойдутся в двадцать евро.

– Эй, – окликнула Лиз, стоя у меня за спиной, – в чем дело?

Я закрыла глаза и попыталась визуализировать боль. На фоне приступа тошноты я испытывала острые приступы шока. Я не могла различать цвета. Прилавок под моей щекой пах руками и монетами.

– Я не знаю, что мне делать остаток вечера, – пожаловалась я. – Я пойду домой, и что потом? Что мне делать со всем тем временем, которое у меня впереди? Но при этом мне не хватает времени. Для чего – я не знаю.

– Это просто, – ответила Лиз. – Ты находишь людей, которых любишь, и следуешь за ними на край света. Все остальное не имеет значения.

– Но что, если они повернутся и плюнут в меня? Что, если они сделают то, что люди делают по отношению к бродячим собакам? – Я вспомнила Мастерсона у его окна. – Как будто они стирают собаку с лица земли.

Меня трясло от отвращения к самой себе. Мужчина на кассе постучал костяшками пальцев по прилавку и повторил цену: двадцать евро. Но вдруг я услышала корейскую речь.

Я оторвалась от стойки и увидела на плазменном экране у себя над головой сводку новостей из Сеула. Профессор Музыки, одетая в красный оверсайз костюм и черные солнцезащитные очки, редко появлялась на публике перед толпой репортеров. Бесцветным голосом она объявила, что Мун покинул группу после последнего выступления «Парней» и что ее компания не будет сообщать никаких дополнительных подробностей по этому вопросу.

Затем, не попрощавшись и даже не поклонившись, она скрылась в черном микроавтобусе. Далее в выпуске новостей был показан сюжет, в котором я в розовой накидке пожимаю руки поклоннику с выражением блаженной щедрости на лице, которое я никогда не считала возможным.

Когда меня вырвало прямо на зажигалки, мужчина сказал, что цена осталась прежней – двадцать евро. Он был прав: моя рвота не была чем-то таким, за что я могла бы заплатить.

Никаких подробностей после известия об уходе Муна из группы не последовало. Остальные парни скрылись от публичности и на неопределенный срок приостановили выпуск своего следующего альбома. В интернете царила полнейшая неразбериха. Неужели Мун уволился по собственной воле? Он умер? Может, он переселился на Луну, целиком посвятив себя научному прогрессу?

Примерно в это же время я, наконец, получила ответ от Мастерсона. Но это было не письмо. Вместо этого он отправил рекламный буклет компании, которая проводила терапию для людей, влюбленных в того, с кем у них был «бесконечно невозможный» шанс на развитие отношений. Компания специализировалась на лечении людей, чьим «недостижимым объектом любви» была знаменитость, которая понятия не имела об их существовании.

Подчинившись робкому стремлению обрести душевный покой, я решила попробовать терапию. У меня был бесплатный вводный видеосеанс с доктором Фишвайфом, который звонил из своего офиса в Лос-Анджелесе. Его лицо находилось так близко, что его глаза часто выходили за пределы верхней рамки экрана, и на виду был только рот. Отдельно от лица его пурпурные губы казались слишком вычурными, как будто бы они специально были созданы для искажения звука.

Доктор Фишвайф постоянно называл Муна «недавно умершим».

– У меня есть клиенты, влюбленные в людей, которые были мертвы изначально, – сказал он. – Это самые вопиющие случаи. Считайте, что вам повезло. Легче смириться со смертью, которая происходит в реальном времени.

– Я должна повторить еще раз? – возмутилась я. – Мун не умер. Он ушел из группы.

– Он все равно что мертв. Примите эту установку, и вы быстрее восстановитесь.

– Я не могу восстановиться на основе иллюзии.

– Разве вы не понимаете, что вся ваша ситуация – это иллюзия? Случаи, подобные вашему, настолько серьезны, что на данный момент все, на что мы можем надеяться, – это на менее серьезные иллюзии, а не на их отсутствие.

– Он может вернуться.

– Ну и что дальше? Ваши шансы встретиться с ним по-прежнему равны нулю.

Доктор Фишвайф старался выглядеть заботливым. Я свернула окно.

– Ничего страшного, если я никогда с ним не встречусь. – Я уставилась в потолок. Мне просто нравится ощущать то, как мы вместе движемся сквозь время. Он нужен мне там. Мне нужно знать, что в этот самый момент он смотрит на свои руки где-то на другом конце света. Возможно, я совсем неправильно его поняла, раз в моем воображении он превратился в абсурдную карикатуру. Но даже тогда мне необходимо знать, что я делаю все это в ответ на что-то реальное.

– Вам не нужно, чтобы он возвращался. Он вам даже живым не нужен. Просто представьте, что он главный герой вашего любимого фильма, и теперь этот фильм окончен.

– Нет, – отрезала я. – Я устала воспринимать реальность как то, что происходит исключительно со мной. Моя маленькая жизнь, вероятно, не может вместить в себя весь человеческий опыт.

Я слышала, как доктор Фишвайф листает свои записи.

– Ваша личная история, – сказал он, – действительно указывает на высокий риск стать жертвой недостижимого объекта любви, литературного героя, который совершает необычные волевые действия, часто себе во вред. Продолжайте работать со мной, и я смогу научить вас читать романы как профессор феминологии, а не как странный, мечтательный ребенок.

– Я не читала о Муне ни в одной книге. Однажды я видела его на концерте. И люди, которые работали с ним, говорят, что он пахнет травой после дождя.

– Значит, он настоящий. Поэтому он заслуживает лучшего, чем те чувства, которые вы якобы испытываете к нему.

– Извините, но я ни на что не претендую.

– Вы устроились на удобном расстоянии от него, чтобы тосковать, не страдая. Извините, но вы не влюблены. Вы фанат. Скучный, вялый, зажравшийся. Если бы вы действительно любили его, то вы сейчас были бы в Сеуле.

Я была слишком ошеломлена, чтобы ответить.

– Самый лучший способ разлюбить, – продолжал доктор Фишвайф, – это осознать: если ты можешь разлюбить, значит, это никакая не любовь. На последующих сеансах, помимо приема органических пробиотиков, мы сможем справиться с презрением к себе, лежащим в основе вашей склонности искать любовь там, где ее нет, и маскироваться под человека, не имеющего к этому отношения.

Я вышла из видеосеанса. Затем я открыла карту мира и увеличила изображение Сеула. Я не была там десять лет. Переключив вкладку, я забронировала билет в один конец.

5. Реальная жизнь

Вавра думала, что я уехала в примирительное путешествие с Мастерсоном. Поэтому, когда я позвонила из аэропорта в Инчхоне и сообщила, что вообще поехала не с ним и не вернусь в квартиру по крайней мере еще месяц, она начала сурово расспрашивать о моих отношениях с Мастерсоном, моей работе и даже о предстоящем визите в иммиграционное бюро. Я смотрела на одинокий чемодан, вращающийся по кругу на багажной ленте, сбитая с толку разговорами с Ваврой о видимой части моей жизни.

– Или ты там для того, чтобы найти себя? – вдруг спросила она с надеждой.

– Что? – переспросила я. – Нет.

В автобусе в Сеул я сидела рядом с мужчиной, который возвращался из деловой поездки, и, судя по его телефонному разговору, она очень его расстроила. Я слышала успокаивающее попискивание его жены на другом конце провода.

– Я знаю, знаю, знаю, – говорил он. – Я знаю, знаю, знаю.

Как только он повесил трубку, то заснул так крепко, что мне стало неуютно, как будто он слишком много всего рассказал мне о себе.

Я отодвинула маленькую занавеску на своем окне. Масштаб был поразительным. Ряды идеально прямоугольных жилых многоэтажек – в среднем по тридцать этажей – закрывали мне вид на горный хребет.

Люди целыми семьями сидели на кожаных диванах, высоких, как горы. Когда рядом с эстакадой появилась река Хан, я была поражена ее шириной. Река была словно гигантская черная змея с мускулистой спиной, извивающейся по искусственному ландшафту со спокойным великодушием, которое показалось мне зловещим.

Я вышла у пешеходного моста в Сонсу-доне. Мой дядя, которого я не видела много лет, ждал меня в своей машине. Мы подъехали к четырехэтажному зданию, облицованному грязной серой плиткой. На втором этаже находился ресторан, где готовили армейское рагу, и ресторан, где готовили калгуксу[3], кофейня, где можно было посидеть, и кофейня, где можно было купить кофе с собой. В подвале был прокуренный бильярдный зал.

На углу верхнего этажа здания находилось сооружение, которое, по-видимому, было пристроено на скорую руку позже: у него были гофрированные стены и форма, напоминающая грузовой контейнер. Мой дядя сказал, что именно здесь я и остановлюсь. Квартира-студия была временно арендована у сына двоюродного брата моего дяди, который находился в отъезде на обязательной военной службе.

– Мир, – я представила себе, как этот мой дальний родственник бормочет что-то себе под нос, приступая к своим обязанностям. – Чего я ищу, так это мира.

Мой дядя работал в корпорации, производящей электронику, и ему нужно было возвращаться в офис. Но он поднялся наверх, чтобы быстро осмотреть квартиру. Был июнь. Мы постоянно повторяли, что не можем поверить, насколько вокруг жарко. И это, казалось, было нашей последней, но совершенно бесполезной линией защиты от чудовищной силы внешних факторов. Мы оба обливались потом, и это заставляло нас стесняться. Мы не очень хорошо друг друга знали, но наши тела беспечно раскрепощались друг перед другом. Когда он подумал, что я не смотрю, он наклонился и вытер салфеткой свой пот с пола.

После того как мой дядя ушел, я вышла прогуляться, но не успела пройти и двух кварталов, как ко мне обратилась женщина средних лет.

– У тебя такие яркие глаза, – сказала она.

Я не была уверена, стоит ли мне ответить или подождать, что она еще скажет. В ее внешности не было ничего такого, что могло бы помочь мне понять ее намерения. Она была одета в простую одежду, без макияжа и была похожа на многострадальную мать. Я поблагодарила ее и пошла дальше, но она пошла за мной. Я заметила, что она прихрамывает.

– У тебя добрые глаза, – продолжила она. – Но в них печаль.

– Что вы имеете в виду? – осторожно поинтересовалась я.

– Давай пойдем куда-нибудь и поговорим.

– О чем? – спросила я, снова уступая своему любопытству.

Она воодушевленно схватила меня за руку и потянула с удивительной силой.

– Иди сюда. Я объясню, когда мы найдем какое-нибудь тихое место.

Я высвободилась из ее хватки и пошла обратно в квартиру. Эта встреча слишком потрясла меня, чтобы мне хотелось продолжать прогулку. Я оглянулась и увидела, что она ковыляет за мной с заискивающей улыбкой. Хотя она, скорее всего, и не рассчитывала меня догнать, это навело меня на мысль, что она была уверена в том, что найдет меня снова.

Весь остаток дня я не видела ни одного соседа. Я только слышала их быстрые шаги по коридору, когда они возвращались вечером с работы, и надменные гудки их электронных дверных замков. Но мужчина, который жил прямо напротив меня, несколько раз ковылял туда и обратно, опираясь на что-то, похожее на трость. Его поступь выражала великую решимость, даже мужество. Я была уверена, что в юности он был старательным любовником. Он держал входную дверь открытой, подперев ее большой пластиковой банкой с кимчи. Это позволяло сигаретному дыму и шуму вечерних новостей проникать в мою комнату. Вдруг оттуда заиграла пятая симфония Бетховена.

Мой дядя, который жил гораздо южнее, позвонил, чтобы узнать, как дела. На своем ломаном корейском я рассказала, что были небольшие проблемы, но на этом все.

– Я просто очень невежественна, – пояснила я абстрактно. Он был удивлен тем, как я себя назвала, и предупредил, что я никогда не должна говорить так о себе публично. Корейское слово, обозначающее «невежественный», по-видимому, звучало гораздо резче, чем я предполагала. За десятилетия употребления этого слова я ни разу не слышала его в особо уничижительном смысле и не была уверена, что когда-нибудь услышу, если бы дядя не сказал об этом.

Также он был то ли шокирован, то ли сбит с толку моими вопросами о городе и, казалось, отвечал на них общими фразами, не давая прямой ответ, что только усиливало мое замешательство. Только после того, как мы повесили трубки, до меня дошло, что я задавала свои вопросы, ожидая услышать ответ «да» или «нет». Но задавала их с такой интонацией, будто бы это были декларативные заявления. Все, в чем я не была уверена, я озвучивала так, что он думал, что я выражаю это с абсолютной уверенностью.

На следующий день я села в метро на станции Сонсу. Ранее я слышала, что «Парни» до своего дебюта были частыми гостями в маленьком ресторанчике в Каннаме. Я стояла перед двойными дверями вагона метро. Справа от меня сидела женщина, державшая на коленях коробку из-под пиццы, красиво перевязанную желтой лентой. Над ее головой висела реклама клиники пластической хирургии. Фотографии пациентов «до» и «после» наводили на мысль, что идеальный мужчина должен казаться неспособным на преступления в состоянии аффекта.

Поезд мчался по эстакаде. За окном виднелось море четырехугольных крыш, выкрашенных в один и тот же ярко-зеленый цвет, так что казалось, будто плодородный ландшафт был разделен тектоникой плит. На одной из крыш мужчина сидел на корточках перед развешенным бельем и курил сигарету. В другой руке он держал зажженную зажигалку. Пока белая простыня хлопала у него за спиной, он смотрел вверх на сплошную синеву, натянутую, как воздушный шарик, так что мне казалось, он мог бы поднять зажигалку и взорвать все небо.

Когда я вышла со станции метро в Каннаме, «Парни» начали появляться повсюду: на плакатах, рекламе, экранах, даже на значках, приколотых к рюкзакам школьниц в форме. Головокружительный ассортимент товаров с образом Муна: жареные цыплята и парки развлечений, массажные кресла и банковские вклады, и каждый образец служит лишь для того, чтобы материализовать утверждение «Мун не танцует» и абсурдно ожидать, что люди заплатят за это. Я не была рада его видеть. Напротив, я была шокирована вульгарным совпадением городского пейзажа с моей личной страстью.

Я нашла ресторан в тихом переулке. Там не было нормальных посетителей. Там были только фанаты, сидевшие на полу за низкими столиками. Они фотографировали стены и потолок, которые были полностью оклеены изображениями «Парней». Я случайно пришла в тот момент, когда компания покидала стол, за которым обычно сидели «Парни». Теперь он был прикручен к полу, что подтверждало его неприкосновенность. Все в ресторане продолжали фотографировать меня, чтобы сфотографировать столик «Парней». Я подумала о том, чтобы прикрыть лицо, чтобы на их фотографиях не было моей яркой индивидуальности, но фанаты с радостью нажимали кнопки на своих телефонах.

Я пристально смотрела на варево из Лунного пряника[4], блюда, которого не могло существовать в те времена, когда Мун часто посещал этот ресторан. В пряном кроваво-красном бульоне плавали шарики клейкого рисового пирожка, которые выглядели так, словно их только что вытащили из чьих-то суставов. Я притворилась Муном, незнакомым и взъерошенным, уставшим от тренировок, склонившимся над своей пиалой. Но всякий раз, когда я выходила подышать свежим воздухом и натыкалась на стену фотографий перед собой, я видела звезду, которой уже стала.

Неожиданно напротив меня сел синеволосый иностранец.

– Я надеюсь, ты не против, – сказал он по-корейски. – Я просто хочу знать, каково было нашим «Парням» сидеть здесь. Он заглянул в мою миску и рассмеялся. – Я так и знал. Я знал, что ты тоже любишь Муна. Ты сидишь на его месте.

– Ты можешь сидеть здесь до тех пор, пока не начнешь путать меня с Муном, – ответила я.

– Без обид, но я бы никогда не спутал тебя с Муном. Особенно в наше время.

Парень напустил на себя заговорщический вид. У него хорошо получалось переигрывать. Я спросила, имеет ли он в виду внезапный уход Муна из группы, который, добавила я, по серьезности равносилен исчезновению страны с карты. Парень был рад убедиться, что я принадлежу к той же любящей Муна «фракции», что и он.

– Лучше наслаждайся этим, пока можешь, – тихо продолжил он, указывая на стены. – Ходят слухи, что из города уберут все изображения Муна. Скоро все будет так, как будто его никогда и не существовало. Вот почему я и моя команда поклялись помнить о нем до самой смерти. Прямо сейчас мы вместе обедаем. Присоединяйся к нам. Ты мне нравишься. Мне нравится то, как ты любишь Муна.

Я прошла за ним в другой конец ресторана. Его «командой» оказалась парочка, тоже иностранцы, которые были не в том состоянии, чтобы замечать мое присутствие. Парень и девушка сидели лицами друг к другу, скрестив ноги, сцепив все двадцать пальцев между собой в большой шар. Один произносил «Мун», затем другой делал задумчивую паузу, прежде чем снова произнести «Мун», – и так продолжалось бесконечно. Я слышала «Мун» так много раз, что это слово начало призматически распадаться на похожие звуки.

– Моан[5].

– Моун[6].

По словам синеволосого парня, они втроем познакомились на онлайн-форуме о Муне, и, когда они впервые встретились лично, эти двое сразу же влюбились друг в друга. До встречи друг с другом их страсть к Муну вытесняла партнера за партнером. Эти бывшие избранники, будучи «безбожниками», не понимали, как их можно любить параллельно с Муном. Эти парень и девушка тоже не совсем понимали это. Поэтому романтическая любовь так и осталась разочарованием. Удовлетворить возлюбленного означало предать Муна, что равносильно предательству самого себя, ведущему к раздражению и подавлению. Как только расцветала одна ветвь, увядала другая. Но, встретив друг друга, эти парень и девушка поняли, что могут любить только того, кто тоже любит Муна. На самом деле, они должны были любить Муна больше, чем друг друга, чтобы поддерживать тот минимум любви, который существовал между ними двумя. Эта пара даже не знала настоящих имен друг друга. Все, что им требовалось для разговора, – это слово «Мун».

– Однако они ни в коем случае не называют друг друга «Муном», – серьезно заметил синеволосый.

Исчезновение Муна едва не стало фатальным для этой пары. Они обменивались оскорблениями поразительной жестокости, повисая друг у друга на плечах, не в силах удержать равновесие. Без гравитационной силы Луны[7] вода, из которой состояли их тела, была ввергнута в хаос. Синеволосому мужчине пришлось вмешаться и предложить план действий. Теперь трио посвятило себя сохранению всех следов существования Муна в рамках подготовки к предстоящему «уничтожению». У них дома на троих было несколько десятков внешних жестких дисков.

– Но самый большой вопрос остается открытым, – сказал парень. – Начнем с того, почему Мун исчез? Почему он лишил нас своего света?

Поначалу они, «если быть до конца честными», злились на Муна. Но все трое решили, что если они действительно любят его, то должны позволить ему исчезнуть без объяснения причин. Оставшаяся задача состояла в том, чтобы как следует запомнить Муна. Но как? Друзья, которые отдалились, любимые, которые разбили тебе сердце, – с каждым днем тебя все меньше и меньше волнуют подобные люди.

– Итак, как бы вы заставили себя все больше и больше думать о ком-то, кто исчез?

– Моурн[8], – произнесла влюбленная девушка.

– Морон[9], – произнес влюбленный парень.

Синеволосый парень сообщил, что у него редко бывают гости. Мне было понятно почему. Мы находились одни в спальне его пентхауса, стены и потолок которого были увешаны плакатами с изображением Муна. Парень прошелся по комнате и провел ладонью по фотографиям, чтобы они крепче прилипли.

– Больше никаких белых стен, – заявил он.

Эта комната, хаотично заполненная Муном, показалась мне неизбежной кульминацией моего дня. Но я недавно почувствовала, что некоторая дистанция не помешает. Его образ должен стоять подобно артефакту в алтаре лютеранской церкви, словно прочный, сложный предмет, который медленно возникает в дебрях системы верований.

Мы с этим синеволосым перешли на английский для удобства. Он подумал, что я из Соединенных Штатов, потому что у американского менеджера по продуктам в его офисе был такой же акцент, когда она говорила по-корейски. Сам он находился в процессе избавления от своего акцента, посвятив себя изучению корейского языка с тех пор, как год назад переехал в Сеул. Я не могла сказать, из какой он страны, и мне было все равно. Однако мне было интересно, что продавала его компания.

– Мы – глобальное предприятие, помогающее наиболее преуспевающим членам нашего общества развивать эмпатию, – ответил он. – Ты слышала о тех компаниях, которые ежемесячно отправляют подписчикам корзину фруктов? Наша идея схожа. Каждый месяц мы даем нашим клиентам один день, в течение которого они могут притвориться кем-то, кем они абсолютно не хотят быть. Я – куратор, создающий условия, при которых наши клиенты, например, могут побыть кем-то, кого выселяют из дома. Я отдаю им троих плачущих детей, чтобы повысить ставки. У маленькой девочки пятна на лице, и это может быть волчанка. Будет логично устроить им день бездомности в следующем месяце. Мы также предлагаем «один день из жизни кокаинового наркомана», которыми многие наши клиенты уже являются, за исключением того, что мы также лишаем их подписки на журналы о культуре. Ты не представляешь, насколько ощутима разница. Мы предлагаем нашим клиенткам прожить один день с мужем, который их бьет. Они бывают настолько поражены мягкостью актера, который выходит из роли в «конце дня», что нет ничего необычного в том, что женщина влюбляется в него. Клиенты в восторге от нашей программы. Это пополняет их запас человечности. Они звонят своим матерям. Мы лично несем ответственность за резкий рост пожертвований детям с заячьей губой.

Вид губ этого парня наводил меня на мысль, что, если бы у него были половые губы, они были бы пересохшими и безразличными. Я удивлялась, как он вообще мог любить того же человека, что и я. Была ли любовь к Муну универсальной человеческой эмоцией? Всякий раз, когда кто-то говорил слова «я люблю тебя», действительно ли он говорил, что любит Муна?

– В любом случае работа никогда не была моим приоритетом, – сказал парень. – Настоящая причина, по которой я переехал в Сеул, – это встреча с Муном. Все говорят мне, что я сумасшедший. Но, без сомнения, здесь у меня больше шансов, чем дома. И кто знает, – теперь, когда у него появилось так много свободного времени, он, возможно, даже подпишется на мою компанию.

– Понятно, – медленно произнесла я. – И что бы ты получил от встречи с ним?

– Я… я хочу… – Он погрузился в тревожное молчание. Уверенность оживила его лицо.

– Реальная жизнь. Да, это то, чего я хочу. – Он подошел к пластиковому манекену Муна в натуральную величину, стоявшему возле его кровати. – Возможно, точно такой же рост. Может быть, точно такое же лицо. Но эта штука – жалкая подделка. Он схватил манекен за руку и швырнул его на пол. – Зевая, слушать, как Мун рассказывает о погоде, – вот реальная жизнь. Не утруждать себя тем, чтобы поднять глаза, когда Мун входит в комнату, – это реальная жизнь. Стоять наедине с Муном в комнате, вот так, – он схватил меня за плечи и притянул к себе, – это реальная жизнь. Я надеюсь, что на самом деле он действительно жалкий и скучный человек, и я смогу любить его несмотря ни на что.

– Ты хочешь приручить Муна, – резюмировала я. – Как собаку.

– Да. – Он неправильно истолковал мой тон. – После такой карьеры все, что ему нужно, – это покой и отдых.

На близком расстоянии можно было лучше рассмотреть черты лица этого парня, но они не открыли мне ничего нового. Несмотря на все эмоции, с которыми он говорил, его огромные глаза показались мне мертвыми. Когда я попыталась сделать шаг назад, он крепче сжал мои плечи. Мое тело было каким-то податливым, и это смущало меня. Я не знала, почему согласилась пойти к нему домой.

– Разве ты не хочешь тоже познакомиться с Муном? – спросил он. – Почему бы нам не помочь друг другу найти его? У меня есть карта Сеула, на которой отмечены все места, которые, по слухам, он посещает под прикрытием.

– Я не знаю…

– Ты хочешь сказать, что, если бы у тебя был шанс встретиться с Муном, ты бы этого не сделала?

– Конечно, я бы это сделала.

– Так давай найдем его вместе. Разве мы бы ему не понравились?

– Это не имеет значения. – Я заглянула ему через плечо. На его прикроватной тумбочке лежала стопка комиксов с толстыми пачками банкнот, которыми он отмечал, где остановился в последний раз. – Нет, ты должен найти его сам. Я буду только мешать тебе. Я не хочу настоящей жизни. Я даже не хочу романтики. Ничто не ужасает меня сильнее, чем мысль о том, чтобы выйти замуж за Муна. Мне нужно нечто большее. Пронзительное познание. Метафизика. Византийская иконография. Я не хочу с ним встречаться, я хочу знать его много-много лет.

Парень непроизвольно посмотрел на меня нежным взглядом.

– Я уже давно не стоял так близко к другому человеку, – признался он. – Если мы не найдем Муна, то хотя бы будем друг у друга.

– Мне жаль. – Я вырвалась из его хватки. – Но в подобном вопросе не может быть никакого утешительного приза.

Ученик Т/И проявил изобретательность. Он решил, что следующий урок они проведут в храме Гио-дзи в Киото. Его родители, стремясь быть полезными, заказывают учителю и ученику авиабилеты туда и обратно. Это будет первая поездка Т/И в Японию.

Они отправляются в храм прямо из аэропорта. Когда она видит сад мхов, то думает, что это сон. Цвет выгоревший, в некоторых местах даже переходящий в желто-коричневый, но все же насыщеннее и реальнее, чем зеленый восковой листок. Юноша ведет ее к пологому склону, поросшему мхом, прямо возле дерева. Они садятся на склон. Сидя на коленях, девушка расстегивает молнию на рюкзаке и тянется за рабочей тетрадью, но мальчик останавливает ее руку ладонью. Затем он кладет руку ей на спину и мягко подталкивает ее вперед, пока Т/И не оказывается лежащей на животе. Его рука скользит вверх к ее затылку, который он вдавливает в мох. Над головой визжит макака. Они оба молчат. Мальчик стоит на коленях рядом с Т/И, как будто учит ее, как выжить в новых предстоящих условиях, словно вода, которая горит.

Т/И приоткрывает губы, чтобы вдохнуть. Она высовывает язык, нащупывая почву между толстыми завитками мха. По бугоркам ее языка ползают насекомые, безвкусные. Перед собой она видит только темный оттенок зеленого. Ее глаза находятся так близко ко мху, что она не может как следует рассмотреть его. Но эта невозможность доставляет ей удовольствие. Она устала от своей свободы. Ее просто слишком много. Она маленький человек, который живет в маленькой комнате, она старается быть маленькой, чтобы грандиозные события не превратили ее в кашу. Мох шипит прямо ей в лицо. Становится трудно дышать. Она знает, что застряла на статике, но чувствует, что направляется в какое-то новое место.

Она погружена в мох, поэтому не видит его. Вот каким образом она сможет познать Муна. Она должна быть погружена в него, и она должна быть не в состоянии видеть его. Иногда в схватке «кожа к коже», во время полового акта, ей кажется, что она погружена в Муна, ее видение полно темных кружащихся абстракций. Но влюбленные неизбежно отделяются друг от друга, и в эту долю секунды новой разлуки на кровати он, как ни странно, становится тем, кто стоит у нее на пути к Муну. Ей нужен другой вид погружения, такой, где Мун – это мир, который ее окружает. Такой, где Мун – это высшая идея, через которую преломляются все ее земные стремления. Она должна прекратить попытки найти Муна на своем плане существования.

Она закрывает глаза и высовывает лицо изо мха, хватая ртом воздух. Свет все стучит и стучит по ее векам, умоляя впустить его.

Т/И возвращается из Киото, исполненная озарением. Мун должен стать артистом, а она должна стать его поклонницей. Она должна встретиться с ним в гигантских масштабах коллективного обожания. Только тогда ее любовь будет должным образом измерена. Она звонит в крупнейшую развлекательную компанию Сеула и связывается там с агентом.

Однажды вечером Т/И и Мун покупают пару рыбок трески, и те параллельно шипят на сковороде, пока рыбный запах не наполняет крошечную квартирку, словно в ней присутствует кто-то третий. Когда шипение стихает, Т/И понимает, что Мун плакал несколько минут назад. Он закрыл лицо дрожащими руками.

– Судя по всему, это наш последний совместный ужин, – говорит он. – Я должен уйти в полночь, чтобы научиться танцевать для таких людей, как ты. Я должен уйти в полночь, чтобы научиться становиться особенным, а ты должна оставаться такой, какая ты есть, неизвестной и ничем не примечательной.

Т/И проявляет великодушие. Она упаковывает для него остатки трески и прощается.

– Было бы хуже, если бы мы расстались как два ничем не примечательных человека, затерявшихся в толпе, – говорит она, когда они обнимаются на улице. – Но ты станешь особенным, даже знаменитым, так что я найду тебя снова.

Когда она возвращается домой, то понимает, что третий человек, которого она почувствовала в их квартире, – это звезда, которой Мун готовится стать. Каждое человеческое тело способно порождать дух, который пребывает отдельно от него. Но является ли этот дух более истинным или более ложным, чем само тело, – на это у нее нет ответа.

6. В центре Вселенной

Бывшая балетная труппа Муна давала представление в театре в Сочхо-гу. По пути туда я увидела девушку, которая приближалась ко мне с другого конца тротуара. Я нахмурила брови, выражая насмешливую агрессию, но она, казалось, ничего не заметила, и, только когда она остановилась прямо передо мной, я поняла, что ее взгляд направлен куда-то ниже моего лица.

– Эти туфли, – сказала она.

Я посмотрела вниз на свои лоферы, сделанные из двух складок дешевой белой лакированной кожи, которые соединялись вверху блестящей пряжкой. Я была вынуждена купить их у человека, продававшего обувь из кузова своего грузовика, когда мои старые кроссовки развалились прямо посреди прогулки.

Девушка опустилась на корточки. Она схватилась за носок моей левой туфли и подняла ее с тротуара. Лишившись возможности стоять на двух ногах, я чуть не потеряла равновесие, и мне пришлось держаться за ее макушку.

– Я годами ждала, когда увижу кого-нибудь, кто носит мои подметки. – Девушка посмотрела на меня снизу вверх.

– Что такое «подметка»? – спросила я.

Быстро поняв, что я иностранка, она указала на подошву моего ботинка.

– Эта часть, – сказала она. – Я управляю машиной, которая формирует подошвы. Я работаю в обувной мастерской. Но она скоро закроется.

Она вернула мою ногу на землю и выпрямилась. Я думала, она будет подниматься бесконечно – такая она была высокая. Когда ее лицо приблизилось к моему, я увидела черные крапинки в ее светло-карих радужках. У нее были черные волосы до талии и очень короткие брови. Ей могло бы быть и четырнадцать, и сорок. И от нее необычайно хорошо пахло.

– Как так вышло, что я точно знаю, что чувствует твоя нога, когда она давит на подошву, но понятия не имею, куда ты идешь? – продолжила она. Ее тон наводил меня на мысль, что мне следовало предупредить ее о своих планах несколько недель назад, когда я жила на другом конце земли и понятия не имела о ее существовании.

– Я иду в театр, – ответила я.

– Ты встречаешься с кем-то, кого любишь? Он ждет тебя? – спросила она, затаив дыхание, ее взгляд был жестким и безжалостным. – Ты будешь прижимать руку к сердцу, чтобы почувствовать, как оно горит в предвкушении, пока не придешь?

Мун никогда не ждал меня. Он не мог ждать кого-то, кого не знал. Теперь это казалось таким подарком, когда тебя ждут. Я не могла поверить, что когда-либо были люди, которые ждали меня на углу конкретной улицы в конкретный час, среди всех возможных улиц и времен в мире.

– Да, – сказала я. – Он ждет меня.

– Можно я пойду с тобой? – спросила девушка. – Я хочу посмотреть, куда приведут тебя мои подошвы. Я хочу посмотреть, как в них изменится твоя жизнь.

Она пошла со мной в театр и купила билет на соседнее место. Она быстро шла рядом со мной и бросала сердитый взгляд на любого, кто мешал нам пересечь вестибюль, как будто мое судьбоносное воссоединение нельзя было отложить ни на секунду. Когда мы заняли свои места в темном зале, я посмотрела вокруг. Муна, конечно же, нигде не было видно.

Красный занавес раскрылся, и представление началось. Когда я стала свидетелем невероятной грации и точности танцоров балета, я осознала, что Мун когда-то принадлежал этому миру. Но я также поняла, почему он ушел оттуда. Когда Мун танцевал, он проявлял самоконтроль, однако все время давал понять, что его целостность вот-вот нарушится. Он начинал не с позиции силы, а с позиции разрушения, и это придавало его движениям эпический характер выживания. Артисты балета же были не более чем исправно работающими машинами, бесшумными и изготовленными из неопрена. В какой-то момент один из танцоров упал на бок. Остальные даже не дрогнули. Он быстро поднялся, и труппа вокруг него превратилась в неприступное совершенство. Я почувствовала, как танцоры молча поклялись, что впредь не случится ничего подобного.

Во время антракта, девушка повернулась ко мне.

– Где человек, которого ты любишь? – спросила она.

– Его здесь нет, – ответила я.

– Я думала, он ждал тебя.

– Вся правда в том, что он не знает, кто я такая.

– Возможно, прямо сейчас он ждет тебя где-нибудь в другом месте.

– Как я уже сказала, он меня даже не знает.

– Ему не нужно знать, кто ты такая, чтобы ждать тебя. Ты должна его найти. Как только ты покажешь ему всю силу того, кто ты есть, он поймет, что ждал тебя. Ты должна появиться и столкнуть его лицом к лицу с судьбой, которой ты являешься.

Я уставилась на нее. Она внимательно наблюдала за мной, без улыбки.

– Ты уже испробовала этот метод на себе? – спросила я.

– С тобой, – ответила она.

– Послушай, я не знаю, почему ты… как… жвачка. Прицепилась ко мне. – У меня был один из тех моментов, когда моего корейского не хватало, чтобы выразить мои мысли. – Ты меня не знаешь.

Она стала еще более неулыбчивой. При этом она не хмурилась. Для меня было загадкой, как ей это удавалось.

– Разумеется, я понятия не имею, кто ты, – согласилась она. – И я, конечно, не знаю, кем ты должна быть. Для меня ты останешься одной из многих людей, которых я не знаю. Моя единственная мера того, что ты продолжаешь существовать, – это непознаваемость. Если бы я тебя знала, у меня возникло бы искушение использовать это знание, чтобы произвести на тебя определенное впечатление. Нет, я не хочу, чтобы ты была кем-то, кем я тебя считаю. В любом случае не будь такой самонадеянной. Я доверяю своим подошвам больше, чем тебе. И они велят мне следовать за тобой.

После того как представление закончилось, мы остались на своих местах. Я спросила ее о длинном шраме, который шел параллельно ее ключице. Она оттянула в сторону ворот рубашки, чтобы показать, как шрам проходит через все ее плечо. Я представила, что шрам тянулся вокруг ее тела, пока не превращался в хвост. Шрам она получила после того, как упала с мопеда. Она попросила мужчину, ехавшего позади нее, прикрыть ей глаза, когда она мчалась по знакомой дороге, потому что она ужасно устала ко всему привыкать. Он был последним человеком, которого она по-настоящему любила.

– Несмотря на все, через что я прошла, я все еще думаю, что мое одиночество – это часть некоего формирующего характер пролога к радости единения, которое неизбежно ожидает меня, – сказала она. – Разве это не забавно?

Я искренне кивнула, не испытывая никакого желания смеяться.

Ее шрам был таким толстым, что я подумала, что она могла бы тренировать его, как мышцу, чтобы достичь спортивного совершенства. На ее ключицах блестели капельки пота. Одна капелька упала с края, задержалась и скатилась по гребню шрама вниз.

– Твоя боль трехмерна, – проговорила я.

– Давай перейдем к сути, – перебила она. – Расскажи мне о человеке, которого ты любишь. Но, пожалуйста, никаких голых фактов. Я хочу знать, какой колорит имеет его жизнь. Как меняется его тело, когда он слышит свою любимую песню? В какие игры пытаются играть с ним дети, когда он приходит? Расскажи о нем. Я не буду перебивать.

Большая часть того, что я рассказывала, была сбивчивой и туманной, с неожиданным добавлением крошечных деталей. Примерно через десять минут, расстроенная постыдной неадекватностью своих слов, я достала из рюкзака коробку с тридцатидневным уходом за кожей. На лицевой стороне упаковки были изображены лица пяти «Парней».

На них были надеты черные рубашки с глубокими вырезами, отчего белое свечение их кожи выделялось еще больше. Даже белки их глаз были не такими белыми. Я указала на Муна.

– Я видела его раньше, – заметила девушка. – Его изображения развешены по всему городу.

– И? Что ты думаешь?

– Он выглядит невозможным.

В упаковку входили два вида тканевых масок: первая с алоэ вера, которая повышает эластичность кожи и расширяет диапазон выражений лица человека, их использующего, и вторая с черным углем, который затемняет лицо, прежде чем сделать его белее, чем когда-либо. «Ты – это не твоя сухость, – было написано мелким шрифтом на коробке, – ты – это не твое кожное сало». Мальчики хотели сделать мир лучше, и они начали с моих расширенных пор.

– После того как я использую маску, – сказала я, – я чувствую себя чище, легче. Более свежей. Через месяц омертвевшие клетки сойдут с моей кожи, под ними останутся более сочные клетки. Тогда я буду ближе к той, кто я есть на самом деле.

– Ты выглядишь намного старше них, – Она взяла коробку и поднесла ее к моему лицу.

– Я – это не мои морщины, – пробормотала я.

Девушка отложила фотографию Муна, а затем просмотрела фотографии других парней. У нее сложилось впечатление, что на фотографиях изображено то, чего можно достичь при успешном прохождении программы ухода, и она хотела знать, на кого из мальчиков она в итоге будет похожа. Я вскрыла две упаковки: угольную маску для нее и маску с алоэ вера для себя. Там были отверстия для глаз, рта и носа. Она запрокинула голову, и я приклеила черную маску к ее лицу, потянув за уголки, чтобы волшебная формула хорошо распределилась.

Мы продолжали разговаривать в пустом театральном зале и старались как можно меньше искривлять губы, чтобы маски оставались на месте. Моя собеседница попросила называть ее О, «как букву». Этот звук составлял первый слог ее корейского имени, которое она отказалась раскрыть полностью. Она использовала букву О как изобразительное выражение своей надежды расшириться со всех сторон до бесконечности, и телом, и духом. Когда она спросила, какой буквой я хотела бы быть, я выбрала N. Если два зубца буквы M, словно две ноги, идеально передавали устойчивость Муна, то будто бы одноногая буква N должна быть мной, шатающейся.

– В любом случае, – сказала О грустным голосом, – какой смысл мне знать твое имя, если у тебя даже лица нет?

Казалось, что ее глазами на меня смотрит обугленный валун.

– Не дай себя одурачить, – ответила я. – Здесь, внизу, под маской, есть лицо.

– Это, должно быть, похоже на бал-маскарад, – задумалась О. – Это, должно быть, романтично. Но, честно говоря, ты выглядишь отвратительно в этой маске. Как будто ты выглядываешь из-за своего собственного лица.

– А когда я не выглядываю из своего собственного лица? – спросила я.

– Я начинаю верить в то, что эта маска – просто еще один отслаивающийся пласт твоей кожи. Там, под ней, раны. Мне пришлось бы подождать, пока твоя кожа снова отрастет и затвердеет. Только тогда я смогла бы поцеловать тебя в щеку.

О наклонилась, чтобы проверить свою теорию. Когда она была в дюйме от меня, она остановилась. И вздрогнула.

– Ты пахнешь как прекрасное дерево, но выглядишь как пациент отделения неотложной помощи, который уже никогда не будет прежним.

Мы мчались по городу в темноте ночи на белом мопеде О. Мы решили много времени проводить друг с другом, до тех пор, пока один из нас не нанесет другому удар в спину.

– Но если ты это сделаешь, я уверена, у тебя будет для этого веская причина! – крикнула я ей через плечо.

– Аналогично! – крикнула О. – Я счастлива, что мы достаточно доверяем друг другу, чтобы сделать возможным предательство. Не так уж много людей могут воткнуть мне нож в спину, даже если они хотят этого.

Я крепче сжала ее талию и заглянула через ее правое плечо. Мы все еще были в масках. В маленьком зеркале заднего вида я видела, что маска О высыхает и сворачивается по краям, обнажая ее подбородок. Но мне казалось, что я вижу ее шею, а не лицо, как будто ее лицом могло быть только то, что скрыто за маской.

Я понятия не имела, где мы находимся. Пока мопед на большой скорости приближался к месту, где мы могли бы поужинать, город раскрывался с безжалостным изобилием, открывая один многолюдный район за другим, гущу ослепительных деталей.

Когда я почувствовала, как желудок О сжался от голода под моими руками, в мое сознание, прямо под кожу, закралась еще одна мысль. Я ничего не понимала. В тот момент я переживала свое замешательство не как мерзкое внешнее давление – способное нарушить мое равновесие и ослабить меня, – а как тот опыт, который необходимо пропустить через свое тело. Свет огней на противоположной стороне дороги становился все ярче, и, когда показалось, что мои глаза, сваренные, словно яйца, больше не смогут выносить его, огни внезапно исчезли. Так огни воссоздали процесс тотального существования и полного небытия.

– Ты так хороша в быстрой езде! – крикнула я.

– Управлять мопедом – самая простая вещь в мире! – ответила О. – Сосредоточь свой взгляд на одной точке на горизонте. Не смотри больше никуда. Если в тебя вот-вот врежется грузовик, не обращай на это внимания. Если с неба падает самолет, не обращай на это внимания. Смотри прямо перед собой и выжимай максимум мощности. Не меняй курс. Мир изменится для тебя. Ты находишься в центре вселенной. Ты не можешь сделать ни одного неверного движения.

Мы были без шлемов, полагая, что, если мопед налетит на препятствие и нас отбросит, как ракеты, мы должны просто удариться о тротуар и взорваться. Когда мы, два всадника в масках, выехали на людную улицу, прохожие уставились на нас, раскрыв рты. О остановила мопед, сорвала с себя маску и сердито посмотрела на них в ответ. Она выглядела так, словно работала в угольной шахте. Ее перепачканное лицо было еще далеко от того, как должна выглядеть нормальная кожа, но пешеходы, казалось, испытывали облегчение от самого того факта, что она показала лицо.

Вдоль улицы тянулись магазины одежды и продуктовые лавки, их товары были выставлены на всеобщее обозрение. Повсюду было так много всего одинакового. Но общий вид создавал зрелище красочного беспорядка, в котором я замечала случайные детали, включая мистическую пустоту, появлявшуюся на миллисекунды в глазах людей, когда они отворачивались от своих друзей и опускали взгляд на телефоны.

Я слезла с мопеда и перешла улицу. На земле лежала картонная фигура Муна в натуральную величину. Он был изображен стоя и махал рукой. Рядом стояли четверо других парней, охранявших вход в косметический магазин. Все были в кардиганах пастельных тонов и белых масках для лица, точь-в-точь как у меня. Конечно, только Мун обладал телесной диалектикой, чтобы знать, как вставать, и в то же время, как ложиться.

– Кто это? – спросила О, подходя ко мне.

– Это Мун, – ответила я.

– Но как ты можешь это утверждать?

Я не успела остановить ее. О наклонилась, ущипнула Муна за голову сбоку и сорвала верхний слой картона. Вместе с ним оторвалась большая часть его лица. Под ней была только коричневая гофрированная бумага. В ужасе от того, что она натворила, О повернулась ко мне, зажав лицо Муна двумя пальцами. Она была не в силах отпустить его, несмотря на то что находила это отвратительным. В этот момент из магазина вышел мужчина в форме, схватил картонную фигуру и бросил ее в кузов фургона, припаркованного у обочины. Мы с О заглянули внутрь: там было еще больше картонных фигур Муна, рядом с разорванными плакатами и засаленными коробками из-под пиццы с его изображением.

– Его убирают отовсюду, – ошеломленно сказала О. – Смотри, вот настенный календарь с Муном на предстоящий год. Его стирают даже из будущего. Что случилось? Почему тебе больше не разрешают с ним видеться?

– Он ушел из группы, – ответила я. – Возможно, он больше никогда не появится на публике.

– Значит, тебе больше некого любить?

– Мне никогда не нравились такие проявления Муна.

– Тогда что же осталось? – О настаивала. – Какие качества Муна правильные? Ты должна найти верный вариант, прежде чем уничтожат и их тоже.

Когда мы мчались на мопеде О, я посмотрела ей через плечо и увидела в зеркале свое лицо в белой маске. Я протянула руку и легко сняла высохший материал. Оказавшись на свободе, маска пронеслась мимо моей головы. Я оглянулась назад. Она была будто крошечный призрак, освещенный фарами. Воздух от потока машин, которые со стоном двигались вперед, не давал ей упасть на землю. Я повернулась обратно, приподнялась и прижалась своей скользкой щекой к щеке О. Мы решили просто заказать еду к ней домой. Мы кричали друг другу, обсуждая, что хотим съесть. В зеркале я видела четыре лица разного цвета, прижатые друг к другу. Наши волосы развевались на ветру как одна спутанная масса, наши рты вели громкую дискуссию. Я представила себе, будто бы мы оживленно спорим с черной ночью, в которую мы мчимся.

О жила на шестом этаже многоэтажки. Из прихожей мне был виден другой конец квартиры, где был балкон – огороженная площадка, едва вмещавшая сушилку, от одного конца до другого увешанную белыми майками без рукавов. Раздвижная стеклянная дверь была отодвинута, открывая этот странный маленький уголок – ни к селу ни к городу. В какой-то момент мне показалось, что балкон словно украдкой вторгся сюда из внешнего мира, будто бы соседняя квартира изгоняла эту крошечную комнату, медленно выталкивая ее из своих стен. Дальше, в темноте, были видны освещенные окна многоквартирного дома напротив.

Был слышен хор цикад. Их пение окутывало мои чувства, словно кольчуга, тонкая, но непроницаемая. В потоке общего треска я могла различить более тонкий звуковой рисунок: носовой подъем, три коротких повторения и жужжащий спад. На деревьях, росших у подножия многоквартирного дома, сидели сотни цикад.

– Я никогда не жила в месте, которое бы звучало так, как это, – выдохнула я с восхищением.

– Я уже даже не замечаю цикад, – отмахнулась О. – Они мне надоели. Что интересно, именно когда они внезапно замолкают, я резко просыпаюсь посреди ночи.

Когда мы прошли вглубь квартиры, то увидели женщину, лежащую на кожаном диване с закрытыми глазами. На плазменном экране без звука показывали вечерние новости. На женщине было черное платье без рукавов, открывающее восковой блеск ее плеч. О присела на край дивана и слегка встряхнула ее. Ресницы женщины, намазанные тушью, с трудом оторвались друг от друга, когда она открыла глаза.

– Ты весь день проспала, – укоризненно обратилась к ней О.

Женщина внимательно следила за ртом О.

– Тогда найди мне какое-нибудь занятие, – ответила она. Ее голос слегка дрожал, будто балансируя на тонком канате. – Что-то важное. Мне жаль, но я презираю хобби… Ты нашла работу?

О покачала головой.

– Постарайся найти хорошую работу, – продолжила женщина. – Такую, которая помогает людям.

– Я не из тех, кто помогает другим, – сказала О.

– У меня бесполезная дочь с вытянутым лицом, – размышляла женщина. – Иногда мне хочется, чтобы ты хладнокровно убила кого-нибудь. Тогда я могла бы доказать, что все еще люблю тебя. Я бы приносила тебе в тюрьму «Голуаз»…[10]

– Ты снова засыпаешь.

Мать О встала, расправила свое платье и исчезла в спальне. Она была даже выше О. Мы услышали, как она открыла окно. Затем еще одно. Стрекотание цикад стало громче. Мне пришлось повысить голос.

– Что она делает? – спросила я.

– Я не знаю, – произнесла О, с беспокойством наблюдая за дверью. – Мне жаль, что тебе придется терпеть этот шум. В прошлом году с ней произошел несчастный случай, и теперь она ничего не слышит. Но ее единственное желание – снова услышать стрекот цикад. Трудно поверить, что было время, когда она презирала этот шум… Она просто не могла к нему привыкнуть. Каждое лето он утомлял ее, и все ее ночи проходили без сна. Теперь она спит весь день напролет. – О сжала мою руку. – Пойдем, я покажу тебе, как я живу.

Ее комната была узкой, прямоугольной и без окон. По сути, это был коридор с кроватью. У стены стояли десятки картин разной степени завершенности.

– Ты пишешь картины, – удивленно заметила я.

– Нет, – ответила О. – Эти картины соизволили быть написанными мной. Вот насколько отчаянно они хотят существовать.

Самое большое полотно в комнате было почти до потолка и состояло из толстых черных мазков. Я подошла к картине, вспомнив повторяющийся сон, в котором я оказывалась в свободном падении сквозь темноту, настолько полную, настолько всеобъемлющую, что я даже не могла ощутить себя в движении и, следовательно, не испытывала страха.

– До того, как я начала писать, – начала О, – я тратила все свое время всего на три вещи: отвлекала себя, предотвращала ухудшение ситуации или делала одолжение человеку, который ничего для меня не значил. Для чего я это делала? Я мечтала положить свою жизнь к ногам сильнейшего убеждения, но не чего-то грандиозного, вроде религии или политического движения. Я отказалась участвовать в каком бы то ни было деле. Я хотела, чтобы страсть, которую я испытывала, была всецело моей, чтобы ни у кого другого не могло быть такой. Абсолютно моей, чтобы без меня и самой страсти не могло существовать. Я хотела получить абсолютное «да».

– Абсолютное «да», – повторила я. – На что ты говоришь «да»?

– Подумай о цикадах, – сказала О. – Существует жужжание цикад, как технический феномен звуковых волн. Тогда возникает тайна шума, его неистовая бесформенность. Ни одна из подобных вещей не может быть нарисована. Я рисую то, что находится между ними. Когда я рисую, я говорю «да» чему-то, с чем нельзя согласиться, и не согласиться тоже нельзя.

– Твое «да» – это «нет», растянутое во времени, – заметила я.

– Мун, наоборот, начинается с долгого «нет». Мун – это твое абсолютное «да».

Я отвернулась от картины и с удивлением обнаружила, что О стоит прямо у меня за спиной.

– Почему ты так уверена? – спросила я. – Это странно. Мне кажется, ты уверена в этом больше, чем я.

– Не говори так, – сказала она. – Я уверена в этом не больше, чем ты. Я уверена в этом ровно настолько, насколько уверена ты. Предупреждаю тебя. Если ты не выполнишь свое обещание, я никогда больше не смогу смотреть тебе в глаза.

– Какое обещание? Разве я давала обещание?

– Ты лукавишь. Ты не можешь вынести собственной серьезности. Посмотри на себя. Ты впадаешь в сладостную истому. Тебе слишком нравится находиться в моей комнате. Мне нужно быть осторожнее. Я должна отдалиться от тебя. В тебе есть слабость. Слабость, из которой рождается надежда на то, что я разумно поговорю с тобой, чтобы избавить тебя от твоей мучительной очарованности.

– Но что я, по-твоему, должна делать? Я не знаю, как найти Муна. Я даже не уверена, что он все еще в стране.

– В каком-то смысле ты уже нашла его, – произнесла О. – Это то, что ты отказываешься понимать. Ты делаешь вид, что он где-то в другом месте, где-то далеко от тебя, чтобы избежать более важной задачи, которая намного сложнее, чем соединение с ним. Как только ты осознаешь это, ты сможешь опустошить свое сердце, чтобы он мог полностью заполнить его.

– Если я уже нашла его, то что же это за разобщение и неудовлетворение, которые я ощущаю?

– Это боль от того, что ты не знаешь, что делать с тем, что ты нашла. Это порочное стремление контролировать ситуацию, когда все, что ты должна делать, – это подчиняться, безукоризненно и терпеливо.

– Чтобы увидеть его, я должна поверить, – выдохнула я с внезапной ясностью. – Я найду его, потому что всегда знала, что найду. Мой поиск – это всего лишь небольшое следствие моей уверенности. Все, что я делаю, – это стучу в дверь, за которой он меня ждет.

Мать О вошла в комнату, золотые кольца сильно тряслись в ее ушах, как будто она только что решительно сказала кому-то «нет». Она жестом велела мне отойти в сторону. Она подняла черную картину и прислонила ее к другой стене, открыв, к моему удивлению, окно на том месте, где раньше была картина. Когда она открыла окно, жужжание цикад не просто наполнило квартиру, это было похоже на грохот ног по картонной коробке, из которой вытряхивают наружу все содержимое.

О шевелила губами, но я не слышала, что она говорила. В отличие от ее матери, которая не могла слышать, потому что жила в гробовой тишине, мы с О были оглушены слишком громким отвратительным шумом.

Прошло три месяца с тех пор, как Мун ушел тренироваться в развлекательную компанию. Т/И стоит в толпе на его дебютном концерте. Мун выбегает на сцену с раскрасневшимися щеками, словно вызванный на битву. Еще два парня стоят по обе стороны от него. Т/И выкрикивает его имя, как раньше, всякий раз, когда он выходил из поезда и не мог разглядеть ее среди незнакомцев, ожидающих на платформе. Но теперь она не единственная, кто зовет его, и она ловит себя на мысли, что кричит так же, как и другие, просто так, без всякой надежды на признание.

Она становится поклонницей Муна. Она слушает его музыку, пока собирает его старую одежду для пожертвования. Она разбирает их фотографии из отпуска и развешивает плакаты, на которых на Муне одежда, которая на ощупь кажется холодной как лед.

Когда старые друзья звонят и спрашивают, «переживает» ли она или «мертва внутри» после расставания, она отвечает «нет» и объясняет почему. Друзья ставят под сомнение ее благоразумие в замене взрослого возлюбленного из реальной жизни на мальчика-звезду, который не знает о ее существовании. Она им отвечает: «Как человек, который не может жить без любви, я прекрасно понимаю, что исчерпала все свои возможности на этой, не оправдавшей моих надежд планете. Вопрос больше не в том, „кто те люди, которые примут мою странную любовь?“, а скорее в том, „как мне сделать свою любовь еще более необычной и невозможной?“»

После разговора у ее друзей остается неприятное послевкусие.

На следующий день раздается стук в ее дверь. Она ждет свою новую подругу О. Но в коридоре стоит незнакомец.

– Это я, Мун, – говорит он.

Она пытается захлопнуть дверь у него перед носом, но он придерживает ее ботинком и нервно смеется. Т/И волнуется. Она слышала сообщения о сумасшедшем в Сеуле, который разыскивает одиноких женщин и умудряется убедить их, что они на самом деле знают и любят его.

– Помнишь тот раз, когда мы так долго целовались в темноте, что начали целовать собственные руки, сами того не заметив? – что-то в этом роде. Сумасшедший охотится на женщин, которые не могут отличить свои мечты от реальности.

Т/И ради Муна говорит себе, что она должна прочно оставаться в реальности, то есть находиться в вечной дистанции от него. Какой бы серьезной поклонницей она ни была, она не должна обманывать себя, думая, что он появится у ее двери и будет ухаживать за ней.

Т/И хватает сковороду, которая еще не остыла с обеда, и угрожает ударить ею мужчину. Он поднимает руки и испуганно кричит. Он отворачивается. Его тихие рыдания говорят о поражении. Т/И начинает жалеть его, этого мужчину, который так сильно хочет играть роль любовника. Так бы поступила любая женщина.

О идет по коридору.

– Боже мой, – ахает она. – Он вернулся.

– Ты знаешь этого парня? – спрашивает Т/И.

– Ты в своем уме? – говорит О, беря мужчину за плечи и подталкивая его к себе. – Это Мун.

Сама не своя, Т/И хлопает дверью у них перед носом.

На следующий день она получает письмо от развлекательной компании, которая наняла Муна. Ей предлагают работу в качестве его визажиста. Т/И сразу же отвергает это предложение. Она не хочет, чтобы Мун был ее работой. Честно говоря, эта идея ее даже не возбуждает.

Вместо этого она начинает свой собственный проект. Развлекательная компания недавно сотрудничала с компанией по производству игрушек, которая выпустила серию кукол «Мун». Т/И купила одну. Она положила пластиковую куклу на свой стол и достала необходимые инструменты. Она выщипала каждую прядь волос куклы, потерла ее личико наждачной бумагой и сняла с нее одежду. И вот начинается настоящая работа. Т/И вставляет новые волосы, создает новое лицо и шьет новый наряд. В итоге кукла больше становится похожа на Муна, чем сам Мун.

7. Дети Луны на Земле

Однажды днем в своей квартире я собиралась на встречу с О. Перед выходом я выключила свет и еще раз оглядела комнату. Меня поразило то, что я увидела в своем окне. Офисные работники выходили на перекур на залитую солнцем площадку. Но изображение было настолько четким, что у меня появилось странное чувство, будто бы я не могу выглянуть в окно, а могу только смотреть на него. Вид был плоским, как на цифровой репродукции.

От группы курильщиков отделилась фигура и выплыла на улицу. Это была О. На ее шее висел бинокль, руки были засунуты в карманы, а в зубах торчала сигарета. Она хотела помочь мне найти Муна.

Сначала мы прогулялись по главной улице в моем районе, где мужчины в грязных рабочих комбинезонах сидели на корточках перед своими автомастерскими и смотрели через дорогу на стильные молодые пары в рваных джинсах, переходящие из кафе в кафе. Мы прошли мимо моего любимого рабочего, мужчины средних лет, который всегда сидел со своими коллегами в кузове пикапа, припаркованного перед автомастерской. Его каштановые волосы были невероятно объемными, словно сотни маленьких жизней тянулись к небу. Волосы, казалось, были надеты ему на голову сверху наподобие короны, и он никогда не улыбался, мрачно соглашаясь с этим прикосновением красоты. Мы также прошли мимо хромой женщины, которая теперь регулярно пыталась со мной поговорить, несмотря на мои возражения. Но сегодня она даже не взглянула в мою сторону, вероятно, потому что я была не одна. Я поведала о ней О.

– Конечно, – сказала О. – Они находят таких людей, как ты.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– У тебя все время мешки под глазами, – пояснила она. – Ты выглядишь так, будто не спала с самого рождения. Но в остальном твое лицо свежее, как у младенца. Эта женщина думает, что ты всю свою жизнь ждала, чтобы во что-нибудь поверить, и она готова рассказать тебе, что это должно быть.

Мы пошли на набережную. Сонсу-дон с юга был окружен рекой Хан. Я подвела О к большой бетонной плите, которая под наклоном спускалась в воду. Почти каждый вечер я лежу на спине на этой плите, любуясь закатом, и думаю о том, что Мун находится где-то на востоке, западе, севере или юге от меня.

В течение нескольких минут мы с О не могли говорить, потому что наши легкие были перенасыщены кислородом. Это был один из тех редких дней, когда качество воздуха в городе, согласно нашим телефонам, оценивалось как «хорошее», а не «опасное». Тем не менее я отказалась использовать очиститель воздуха в своей квартире. Мне сложно представить, как такая машина могла бы работать, не выделяя невероятное количество токсинов. И меня возмущал этот изощренный способ быть убитой.

– Не лучше было бы выставить тысячи очистителей воздуха на улицу и включить их все сразу? – задумалась я. – Бессмысленно жить в комнате с хорошим воздухом, если эта комната находится в мире с плохим воздухом.

– Вот почему я уважаю таких заядлых курильщиков, как я, – призналась О. – Я превращаю свое собственное тело в комнату с плохим воздухом.

– А у тебя в комнате что, нет очистителя воздуха?

– Есть, – вздохнула она. – Вот что значит быть человеком.

Я направила взгляд О на запад, на башню Намсан, которая стояла на вершине горы в нескольких километрах отсюда. В Сеуле, куда бы я ни посмотрела, я видела вдалеке горы. При условии, что в поле моего зрения не было высоких зданий. Но даже когда я их не видела, я помнила, что они есть. Я сказала О, что каждый раз, когда стою на этой плите поздно ночью, когда реку видно только благодаря искусственному освещению, исходящему от окружающего транспорта и зданий, я пытаюсь набраться смелости и пройти весь путь до башни пешком. Если бы я ее видела, то, конечно, смогла бы дойти до нее. Я бы нашла там незнакомца и легла бы с ним у подножия башни. Какого-нибудь боксера-неудачника. Лежа на мне, он бы колотил кулаками по земле по обе стороны от моего лица, пока не взойдет солнце – мне хотелось этого.

О посмотрела на башню в бинокль. Затем опустила его.

– Что ж, – сказала она. – Похоже, у тебя так и не получилось.

У О была зацепка. Ее начальник в обувной мастерской поведал ей странную историю. По словам его сына, который работал охранником в детском Гранд-парке, в этом обширном заведении было бюро находок для детей, которые потерялись. На следующий день после ухода Муна из группы человек, называющий себя «остатками Муна», сам явился в центр. Женщина-администратор в «Приюте для потерявшихся детей», как называлось это место, понятия не имела, что он имел в виду. Однако, движимая жалостью, она каждый день давала ему небольшую горсть риса и мяса, чтобы удовлетворить его птичий аппетит, и спальный коврик, на котором он каждую ночь принимал форму вопросительного знака. Большинство детей находили к концу дня, и им не нужно было оставаться на ночь, но администратор посчитала слишком жестоким выгонять мужчину на улицу. Кроме того, он был самым воспитанным «ребенком», который когда-либо был в приюте, потому что он ни тосковал со слезами на глазах по своим родителям, ни наслаждался временем вдали от них. Он сидел, не двигаясь, несколько часов подряд.

Вместе с О мы пешком пошли в парк, бесчисленные развлечения которого, включая целый зоопарк, привлекали толпы молодых семей. «Приют для потерявшихся детей» занимал небольшое здание, которое располагалось рядом с одним из входов в парк. Мы вошли в жизнерадостно оформленную комнату и сразу увидели этого человека. Он сидел на стуле на деревянном подиуме и пристально смотрел в окно. Трое детей играли у его ног с плюшевыми кроликами. Он был ненамного выше их, а его руки, тонкие и бледные, создавали впечатление, словно они выросли совсем недавно и сразу. Но у него было лицо взрослого. Мы с ним были примерно одного возраста. Он сидел, глубоко сгорбившись, вцепившись руками в край сиденья.

Я поднялась на подиум и пододвинула табурет, чтобы сесть напротив него. Когда он посмотрел на меня, радужки его глаз тут же расширились. Его звучный голос заставил меня понять, что его худощавое тело – это камертон:

– Я знаю, почему ты здесь. Ты думаешь, что пришла узнать, насколько я безумен, но в глубине души ты хочешь знать, каково это – быть остатками Муна. Ты ревнуешь.

– Возможно, ты прав, – медленно произнесла я. – Но, пожалуйста, помоги мне понять, что ты имеешь ввиду под «остатками». Я лишь однажды слышала, что этим словом называют кусочки пищи, которые застревают в канализации.

– Это просто, – сказал он. – Бог был в процессе создания Муна. Бога неожиданно охватили амбиции. Ему не хотелось ограничивать себя материалом, обычно предназначенным для создания одного человека. Поэтому он потянулся за другой кучей – костями, кожей и органами, которые планировал использовать для создания другого отдельного существа. Он схватил горсть из этой кучи и использовал ее для Муна, а остатки использовал для создания меня.

– Откуда ты знаешь, что все было именно так? – спросила я.

Он отпустил стул, за который держался, и указал на свои ноги. Грубый материал его брюк лежал скомкано и свободно на сиденье, как будто внутри не было бедер. Но я смогла различить два маленьких бугорка коленей, едва касавшихся ткани. Под его стулом лежали красные пластиковые костыли. Мужчина опасно покачнулся, так как ему было трудно удерживать равновесие одной рукой.

– Когда я родился, врачи были в ужасе от желеобразного состояния моих ног, – сказал он. – Годы спустя, когда я наткнулся в научной книге на картинку, на которой была изображена серия эволюционирующих форм жизни, выходящих из воды на сушу, я понял, что я был одним из промежуточных существ. Я долгое время жил без гордости. Но потом я увидел танец Муна, и все стало ясно. Бог привил ему мои лучшие качества для создания удивительной жизни. В любой паре людей гораздо лучше, чтобы один человек был чрезвычайно талантливым, а другой – инвалидом, чем чтобы оба обладали средними способностями. Ничто истинное никогда не бывает справедливым. Я был свидетелем того, как Мун выступал на концерте, принося радость тысячам людей, и я знал, что некоторые из их восторженных криков предназначались мне. Теперь, когда он ушел, я думаю, было бы лучше, если бы Бог использовал всю эту кучу, чтобы создать Муна настолько могущественным, чтобы он стал бессмертным, освободив меня при этом от этого полусуществования.

В комнате раздались радостные крики. Ребенок бежал в распростертые объятия своей матери. Мужчина наблюдал за воссоединением с улыбкой, обнажив свежие десны и кривые нижние зубы. Если он был, как утверждала О, зацепкой, то я не знала, к чему он меня ведет. Должна ли я принять его с распростертыми объятиями? Мне было интересно, что бы мы делали вместе. Неужели мне придется терпеть всеобщие взгляды, полные елейной жалости, когда я буду катать его в инвалидном кресле? Придется ли мне помогать ему пользоваться туалетом?

– Давай куда-нибудь прокатимся, – предложила я. – Я закажу такси.

– Ты не можешь забрать меня отсюда, – отказался он. – Пока Мун не найдется, я должен оставаться здесь.

– Что, если я скажу тебе, что планирую его разыскать?

– Ты действительно собираешься это сделать? – В его тоне звучала не благодарность, а сильная обида. – Разве ты не понимаешь, что он ушел, потому что сам этого захотел? Возможно, именно это беспокоит меня больше всего – что даже он больше не мог выносить этого…

Снова раздались радостные крики. Все больше детей воссоединялись со своими родителями.

Я не знала, что сказать этому человеку. Поэтому я дотронулась до его колена, в надежде, что мое касание выразит утешение, даже симпатию. Но все, что я почувствовала в своей руке, – это адскую силу. Когда его маленькая косточка задрожала под моими пальцами, у меня возникло тактильное воспоминание о том, как я обхватываю ртом хрящ куриного крылышка и раскусываю его. Мужчина вжался спиной в стену, и я встревожилась, увидев страх в его глазах. Возможно, что на самом деле я хотела сломать его и толкнуть, чтобы он растянулся на полу, показав свое бессилие, которое с безумным избытком украсило бы мои и без того роскошные мечты о Муне.

Я отдернула руку. Кровь отхлынула и заструилась быстрее. Мой мозг словно пронзило электрическим током.

Я толкнула дверь и проскользнула в бурлящую толпу отцов, матерей, сыновей, дочерей и незаконнорожденных детей. О сразу последовала за мной. У меня было отчетливое ощущение, что я покидаю один приют для потерявшихся детей и попадаю в другой. Второй был просто больше, и дети не знали, что они дети.

В квартире О работал телевизор на максимально возможной громкости. Диван был пуст. Мать О, по-видимому, находилась в своей спальне с закрытой дверью. О уже собиралась выключить телевизор, когда застыла с пультом в руке.

– Ты слышишь? – спросила она.

Я подняла взгляд от стола, на котором распаковывала еду, которую мы купили на вынос. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы распознать в назойливом шуме, доносящемся с плазменного экрана, человеческий язык. Ведущий новостей сообщал о том, что «Банда Парней» нарушили свое молчание и объявили, что они вернутся «слабее, чем когда-либо». Десять фанатов по всей стране будут выбраны путем лотереи для участия в их первом мероприятии. Что совершенно невероятно – в «Полигон Плаза», в штаб-квартире развлекательной компании. Никто не знал, где находится «Полигон Плаза», не говоря уже о том, как она выглядит. Меры безопасности будут строгими. Участники должны будут предоставить копии официальных удостоверений личности. Диктор добавил, что никакой новой информации о Муне не поступало, но по фэндому начали распространяться слухи о его неожиданном возвращении.

– Он никогда не вернется, – отрезала я.

Это был первый раз, когда мне пришла в голову подобная мысль, но я была уверена в ее истинности.

– Наверное, ты права, – согласилась О, выключая телевизор. – Тем не менее ты должна принять участие в лотерее.

– Нет. Я настолько уверена, что он никогда не вернется, что даже не могу в тайне надеяться на свою ошибку.

– Я не это имею в виду. Я согласна с тобой. Сами слухи доказывают, что он никогда не вернется. О Муне не может быть правдивых слухов. Он ускользает от любых предположений. Но ты должна принять участие в лотерее.

– Почему?

– Судя по слухам, между лотереей и Муном есть связь. Ты должна побывать в каждом месте, которое хоть как-то с ним связано. Особенно в тех, которые как-то связаны с ложью о Муне. Ты не можешь упустить ни единой детали.

– Так ты поэтому привела меня в приют для потерявшихся детей? – спросила я.

Я не могла скрыть своего раздражения. О совершенно невозмутимо начала открывать один контейнер с нашей едой за другим.

– Я знаю, что ты ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы найти Муна, – сказала она. – Но это никогда не было тем видом поиска, в котором ты постепенно продвигаешься к цели. Правда, между вами, возможно, пролегли тысячи километров, но, пытаясь их измерить, ты приближаешься лишь асимптотически. Нет, должна снизойти рука с неба. Дерево, увешанное апельсинами, должно прорасти на химической пустоши. Вы должны быть именно там, где вам нужно быть, с помощью сокрушительной силы воли и напряженной покорности. Я пытаюсь найти для тебя новые выходы. Я не буду оттаскивать тебя от края пропасти. Я позволю тебе упасть. Ты оставишь меня навсегда. Я знала это с самого начала. Я веду тебя к мечте, которая не имеет ко мне никакого отношения. Мне не нужна твоя благодарность, но пока этот день не настал, можешь ли ты хотя бы позволить помочь тебе единственным доступным мне способом?

Мы принялись есть на диване в тишине. В какой-то момент у меня возникло неприятное ощущение, что за мной наблюдают. Я подняла голову, но дверь в комнату матери О по-прежнему была закрыта. Мой взгляд переместился влево. Через открытую дверь комнаты О я увидела холст, лежащий на полу.

– Что это? – спросила я.

О встала и пошла в свою комнату.

– Надеюсь, ты не против. – Она опустилась на четвереньки и посмотрела на край холста, как будто заглядывая в пруд. – Я рисую тебя. Слава богу, мы познакомились летом. Твоя подколенная ямка остается такой гладкой и белой, даже несмотря на то, что мы много гуляем по городу. Но при ближайшем рассмотрении я заметила сеть тонких складочек. На заднюю поверхность твоих коленей нанесена история твоих прекрасных движений. Это заставляет меня задуматься: является ли совершенство просто огромным скоплением мелких ошибок?

Я стояла за плечом О. Холст был почти пустым. В нижней половине очень детально была изображена задняя часть моего левого колена. Если бы О не сказала мне, я бы и не узнала, что оно мое. Я недостаточно хорошо знала эту сторону своих коленей. Тем временем подколенная ямка моей правой ноги существовала только в виде завитка черных штрихов. Размер и расположение коленей наводили на мысль, что на картине в конечном итоге будет изображено все мое тело.

– Я еще не закончила, – сказала О. – Ты все еще мало знакома для меня.

Я была ошеломлена самим фактом существования этой картины и тем, как воображение О смогло раскрыться и раздвинуться, словно шейка матки, чтобы родилось такое восприятие моих конечностей. Даже в первых мазках на холсте я увидела, что эта работа станет моим воплощением, более правдивым, чем любое мое отражение в зеркале. Перспектива этого изображения – того, что оно может показать, – внезапно испугала меня. В действительности, картина О заставила меня пожалеть, что я не могу вернуться во время, предшествовавшее моему рождению, когда я готовилась к появлению на свет и к ограничениям тела, которые за этим последовали. Тогда я могла бы заранее спланировать всех персонажей, которыми я осмелилась бы стать. Эта фантазия, конечно, была бессмысленной. Я уже нахожусь здесь, в гуще этой жизни, на параде упущенных возможностей, в ежесекундном осуждении моей посредственности.

Я встала на одно колено и наклонилась, чтобы осмотреть заднюю часть другого, но я не смогла увидеть эту область целиком, как бы сильно я ни старалась изогнуться. Заинтригованная этим неуловимым участком кожи, я использовала одну из деревянных палочек для еды, которые все еще держала в руках после ужина, чтобы рассмотреть свои подколенные складки. Я проводила палочкой с возрастающим нажимом, загипнотизированная необычным ощущением, как вдруг кожа лопнула. Жемчужина крови вырвалась на свободу. О, услышав мой тихий вздох боли, повернулась и шлепнула меня по руке, убирая ее с моей ноги.

– Это просто задняя часть моего колена, – сказала я. – Она мне не очень нравится.

– Иногда ты бываешь настоящей идиоткой, – вздохнула О.

– Это мое колено. Я не хочу, чтобы оно что-то значило. Разве не я должна это решать?

О не ответила. Она протирала мою подколенную ямку влажной салфеткой. Она была намного ближе к этой части моего тела, чем я сама, и мне казалось, что они вдвоем были в сговоре против меня.

Не в силах долго оставаться в стороне, Т/И снова видит Муна на концерте. Она ошеломлена так же, как и в первый раз. Ее грудь сжимается от паники, когда она вспоминает, что Мун отправится в турне с другими мальчиками на следующие четыре месяца, не оставляя ей другого выбора, кроме как следовать за ним по всему миру. Она задается вопросом, сколько еще концертов ей придется посетить, прежде чем она добьется хоть какого-то подобия удовлетворения.

«Удовлетворения от чего?» – спрашивает она себя.

Темно-синий свет заливает сцену. Пришло время для новой сольной баллады Муна. На нем белая свободная рубашка, сплошь усыпанная настоящими бриллиантами. Они утяжеляют тонкий кашемир, подчеркивая детскую миниатюрность его плеч.

Он начинает танцевать. В середине песни он вскидывает руки в воздух. Затем он делает то невероятное движение, свидетелем которого она стала несколько месяцев назад в их квартире. В этом движении ничего не изменилось, и все же она практически не узнает его – возможно, дело в сцене, зрителях, изменившихся обстоятельствах. Это движение повергает всех в неистовую эйфорию, даже Т/И испытывает новую волну радости. Она гордится им, рада, что мир наконец-то может увидеть это мгновение красоты.

Не дослушав песню Муна, она разворачивается и уходит со стадиона. Направляясь в темноте через парковку, она прихлопывает комара у себя над ухом. Ее раздражает печальный саундтрек его истеричного выживания.

Я не могла представить себе лучшей смерти, чем от падения в результате чрезмерной ходьбы. Однажды днем я прошла путь, начиная от бетонной плиты у реки, на северо-восток через Сонсу-дон, до ряда открытых рыночных лотков, которые тянулись мимо университета, после чего я сделала крюк через северо-запад, мимо детского Гранд-парка, и пришла в Вансимни, где вырос мой отец.

Мне удалось найти современную высотку, ради которой, как я думала, был снесен дом его детства. Я попыталась представить своего отца на этом участке земли, как он мечтал о чем-то серьезном. Но все, что видела, – это здание, падающее с неба и раздавливающее его.

Я совершила еще одну долгую прогулку, на этот раз в Тэчхи-дон, где выросла моя мать. Блуждая между жилыми комплексами, я вспомнила одну историю. Когда моей матери было десять лет, вор отравил их собаку во дворе, чтобы беспрепятственно совершить кражу со взломом. На следующее утро вся семья проснулась от криков моего дяди, который обнаружил собаку мертвой на боку. Мой другой дядя выбежал за дверь. Моя мать, мои бабушка и дедушка, все выбежали наружу. В тот день они перерыли весь дом в поисках того, что могло быть украдено. Но когда они провели руками по каждому столу и каждой полке, обнаружили, что не могут отличить пространство, где чего-то не хватало, от пространства, где изначально ничего не было.

Много лет спустя отец моей матери, специалист по фольклору, ныне покойный, написал об этом происшествии для литературного журнала. Он написал о том, как его сын обнаружил собаку во дворе, как другой его сын выбежал за дверь, как его жена выбежала за дверь, как он выбежал за дверь, как сбежались даже их соседи. Ни единого слова о моей матери. Она, которая всегда считала себя самой любимой им, прочитала эту статью один раз, и больше никогда. Она выбежала за дверь, упала на колени рядом с собакой и прижалась к ней всем телом. Она делала все эти вещи. Или нет? Что было упущено – движения ее тела или любовь ее отца? Не в силах вынести исчезновения последней, она заставила себя поверить, в то, что тем утром она лежала в постели с температурой, что она никогда не выбегала за эту дверь и что она никогда не обнимала ту мертвую собаку.

8. «Полигон Плаза»

О отвезла меня на дальнюю окраину Сеула. Мы стояли одни на тротуаре, который был шириной с морскую набережную. Вдоль, одно за другим, тянулись серые промышленные здания. Вдалеке слышался настойчивый лязг, а в воздухе витал запах горящей резины. Мы завернули за угол и вышли на улицу, которая, я могла бы поклясться, была той самой, которую мы только что оставили позади. Но затем среди производственных зданий показалась сверкающая вершина таинственного сооружения.

Когда мы увидели его полностью, это оказалось колоссальное здание, по форме напоминающее египетскую пирамиду. Оно располагалось в центре огромного травяного поля, окруженного промышленными предприятиями. Весь фасад здания был сделан из зеркального стекла, в котором облачное небо отражалось с такой четкостью, что казалось, будто в самом небе есть дыра там, где были распахнуты двойные входные двери. На пороге стоял мужчина в черном костюме и нетерпеливо махал в нашу сторону.

– Пойдем, – сказала я О. – Я не думаю, что нам следует здесь находиться.

– Я знала, что ты не будешь участвовать в лотерее, поэтому это сделала я, – заявила она. Она схватила меня за руку и что-то вложила в нее. – Твое упрямство означает, что тебе придется войти в «Полигон Плаза» под моим именем.

Я посмотрела вниз. Это было ее государственное удостоверение личности.

– Подожди…

– Но теперь я знаю, что это должно было случиться именно так, – продолжила О. – Чтобы защитить чистоту твоей веры. Удача сопутствовала мне, потому что она знала, что я не заинтересована в том, чтобы использовать ее себе во благо.

Не дав мне возможности сказать хоть что-нибудь, она толкнула меня на траву, и я упала на четвереньки. Мне было обидно, что О так обращалась со мной, но потом я поняла, что то, что она отсылала меня прочь, что она хотела, чтобы я забыла ее во имя моих поисков Муна, было для меня еще больнее. Когда я поднялась на ноги, то увидела, что мужчина машет мне еще более нетерпеливо, чем раньше. Я не сомневалась, что если сделаю еще один шаг в его направлении, то никогда не смогу вернуться к О. Когда я оглянулась, она уже исчезла.

К зданию не вела никакая тропинка. Как только я начала долгую прогулку по траве, рука мужчины опустилась. Мимо высокого стеклянного фасада проплывало облако, отчего здание, несмотря на все его резкие контуры, казалось нечетким, как будто оно могло испариться в любой момент. Когда я, наконец, дошла до мужчины, я положила удостоверение личности О на его протянутую ладонь. Именно тогда я впервые как следует рассмотрела его. На снимке у О были короткие волосы, заправленные за уши, их концы завивались из-под мочек. Ее настоящее имя было Осеол. Мужчина обыскал меня, затем махнул рукой, чтобы я входила.

Трава, которая окружала здание, продолжалась за входной дверью и простиралась до самых дальних углов большого вестибюля. Солнечный свет просачивался сквозь наклонные стеклянные стены и отбрасывал призрачный туман на крытое поле. Другого освещения не наблюдалось, а воздух был прохладным и свежим. Площадь оказалась настолько велика, что мне потребовалось несколько минут, чтобы перейти на противоположную сторону, где в напряженном молчании, перед дверями лифта, уже собрались остальные девять победителей лотереи.

Не стремясь общаться с другими фанатами, я встала позади, рядом с мужчиной средних лет в офисной одежде, со скрещенными на груди руками и мрачным, мученическим лицом, как будто он был окружен некомпетентными работниками.

Со звоном открылся лифт. Оттуда вышел Сан. Среди поклонников послышались сдавленные звуки, а офисный работник, к моему разочарованию, ударил себя кулаком по бедру в знак тихой победы. Сан был одет в черные брюки и черную куртку из полиэстера, набитую тонким слоем пуха. Он низко поклонился, отчего материал его куртки зашуршал. Меня поразили седые пряди в его волосах. Он остановился, помолчал, затем с улыбкой бросился вперед и начал пожимать нам руки.

– Я знаю, это может шокировать, – начал он, проходя вглубь нашей группы. – Но я подумал, что будет лучше провести нашу встречу незаметно, без всякой огласки.

Он легонько сжал мою руку, уже повернувшись лицом к офисному работнику. Когда подошла очередь мужчины, он не отпустил руку Сана.

– Пожалуйста, – невероятно нежно произнес мальчик. – Вы испортите все остальным.

Офисный работник с отвращением оглядел всех нас. Затем он отпустил руку. Сан остался стоять рядом с мужчиной, как бы успокаивая его, и продолжал говорить:

– Добро пожаловать в «Полигон Плаза». Мы с другими ребятами так рады видеть вас здесь! Вам, наверное, интересно, где остальные. Не волнуйтесь, они в здании, забились в свои любимые уголки и готовятся к встрече с вами. Но первый час вы будете со мной наедине. Так будет проще, потому что многое нужно объяснять. К тому же, – он понимающе улыбнулся, – вы ведь знаете, какой я, не так ли?

На мгновение воцарилась тишина, затем кто-то крикнул:

– Ты здесь босс!

Это была шикарная пожилая дама с непринужденным видом. Группа расслабилась и разразилась смехом. Сан тоже засмеялся, иронично качая головой.

– Но разве я не стал лучше с годами? – спросил он. – Помните, каким безжалостным я мог быть с Юпитером? И сейчас он доставляет мне не меньше хлопот.

– Тогда у тебя действительно был ужасный характер, – сказала пожилая дама. – Я всегда восхищалась Меркьюри за то, что он пытался дать отпор. Мун, однако, впадал в ступор. Очень похоже на состояние моей покойной сестры.

Сан поднял руку, прерывая ее. Над группой повисла пугающая тишина.

– Пойдемте дальше. – Он махнул рукой в сторону. – В «Полигон Плаза» десять залов, каждый из которых занимает целый уровень здания. Мы находимся на втором этаже, который, как вы видите, был захвачен внешним миром. Мы с парнями никогда не должны забывать об этом мире. Мы должны чувствовать, как он хватает нас за пятки, тащится за нами, даже когда мы достигаем кажущихся безопасными берегов «Полигон Плаза». Только со свежим осознанием мировых опасностей мы можем подняться на другие этажи, сохраняя ощущение крайней необходимости создания сколько-нибудь значимой работы.

Сан нажал кнопку лифта, открывая двери.

– По крайней мере, мы так думали. Вот почему мы никогда не приглашали вас сюда. Мы стремились к уединению в нашем собственном маленьком обществе, чтобы наша работа была яркой и необычной. Мы чувствовали, что не смогли бы быть в этом мире рядом с вами, если бы хотели прикоснуться к вам на самом глубоком уровне ваших душ, потому что мы не были вашими друзьями, нет, мы были проводниками ваших потрясений. Но все изменилось с тех пор, как вы видели нас в последний раз. Теперь вы нужны нам здесь. Так что, пожалуйста, входите.

Задняя стенка кабины лифта наклонялась в соответствии с пирамидальной архитектурой здания. Нам пришлось прижаться поближе к двери, рядом с которой была одинокая колонна из десяти квадратных кнопок.

– Нигде в здании нет никаких изгибов, – сказал Сан. – Даже лампочки сделаны в виде кубиков. Как любит говорить Профессор Музыки, «пусть углы колются».

Безо всяких усилий я оказалась стоящей рядом с Саном. По другую сторону от него постоянно находился офисный работник, который продолжал разглядывать остальных с мрачным превосходством. Он был словно и отец, и сын, защищая Сана и в то же время капризно требуя его внимания. Сан видел это и положил руки на мое плечо и плечо офисного работника, демонстрируя беспристрастность. Его прикосновение было таким незаинтересованным, в нем отсутствовало даже напряжение стеснения, что я постепенно привыкла к тонкой пустоте между его пальцами и моим плечом. Когда он убрал руку, чтобы нажать кнопку пятого этажа, я ощутила не свободу, а сокрушительную плотность воздуха.

Из лифта мы вышли в темную, пропахшую мускусом библиотеку. Полки с книгами беспорядочно тянулись по комнате на разном расстоянии друг от друга, напоминая кишки. В верхней части каждой полки была прикреплена маленькая золотая лампа, освещавшая ее содержимое. Книги были упорядочены не по автору или названию, а, как нам сказали, по первому слову текста.

Единственным исключением был раздел, посвященный десяткам томов социальной критики, автором которых была Профессор Музыки. Сан подвел нас к полке, которая была встроена в центр одной из наклонных стен. Профессор Музыки ничего не знала о музыке, кроме способности глубоко волновать ее, и она не намеревалась меняться. Но она была экспертом по Гималаям и Галапагосским островам, она умела говорить по-русски и по-туркменски, и она знала, как преломить хлеб с очень бедными, а также с высокопоставленной элитой, ведя, до основания компании в возрасте сорока лет, роскошную кочевую жизнь, подробности которой оставались неизвестными широкой публике. По словам Сана, она присвоила себе звание «Профессора Музыки» с иронией, потому что ничто так не возмущало ее, как современный университет. Она считала его клиникой кастрации не только половых органов, но и разума. «Нигде вы не найдете более тупых и несексуальных людей». Всякий раз, когда парни обращались к ней за советом, она направляла их к книге, которая не имела никакого отношения к их проблеме. Всякий раз, когда они задавали ей вопрос, она отвечала не меньше чем десятью вопросами по очереди.

– Вы читали так, как будто от этого зависит ваша жизнь? – любила спрашивать она парней. – Вы читали так, как будто каждое отдельное предложение может быть правдой? Так что, как только вы проникаетесь идеями одной книги, появляется другая со своими собственными идеями, и, как только вы начинаете ставить одно против другого, появляются десятки других книг. Элементы одних совпадают с другими, сея смятение в вашей душе? Вы читали до тех пор, пока вас не затошнит от всего, что вы знаете?

В углу библиотеки сидел прыщавый молодой человек, закинув ноги на покрытый сукном письменный стол. Мы собрались вокруг него, но он не сделал ни малейшего движения в знак признательности. Он был слишком погружен в чтение массивного тома, лежащего у него на коленях. Он только что остановил свой взгляд на изображении, на котором грудь и глазное яблоко необъяснимым образом были одинакового размера. Сан положил руку на спинку стула молодого человека и представил его как библиотекаря. Поскольку Профессор Музыки хотела, чтобы интеллект парней развивался разносторонне, редкая книга не попадала на эти полки. Был только один критерий для отклонения: любое прямое упоминание о парнях. Под строгим наблюдением библиотекаря ни одна биография, репортаж или научная работа о них не смогла проникнуть в стены «Полигон Плаза». Профессор Музыки настаивала на том, чтобы парни были хозяевами своей собственной индивидуальности. Никому в компании, даже визажистам, не разрешалось смотреть, как кто-то из ребят разглядывает свое отражение в зеркале. Каждый из них обладал неприкосновенным правом созерцать свой собственный образ наедине с собой, изолированный от того, как другие воспринимают его отношения с самим собой.

«Парни» оставались единственным проектом Профессора Музыки до тех пор, пока она не отошла от дел. Она разрешала – не задавая никаких вопросов – все, что они делали. Она никогда не говорила, как им поступать. Освобожденные от учебных, семейных и денежных обязательств, парни получили то, о чем мечтали все артисты: время, бесконечное время. Плюс музыкальные инструменты со всего мира, крупнейшую в стране коллекцию пластинок, различные помещения для занятий и студию звукозаписи с сотнями кнопок, циферблатов и переключателей для бесконечных манипуляций со звуком. Все это можно было найти на других этажах здания.

«Подумайте, как мало истинного вмешательства творчества в обычную жизнь, – часто говорила Профессор Музыки. – Что бы произошло, если бы созидание было работой, которую нужно выполнять? Культура представляет собой набор согласованных ценностей, которые позволяют большим группам людей жить бок о бок друг с другом относительно мирно. Что произошло бы, если бы мальчик-подросток делил культуру не с миллиардами незнакомцев, а всего с несколькими другими мальчиками? Что произошло бы, если бы поменяли обстановку, например устранили грубое давление выживания? Что произошло бы, если бы были гарантированы физическая безопасность, творческая самореализация и даже невероятный успех? Как мальчик мог бы построить свою человечность за пределами этих целей?»

Но нигде на планете не было места для такого рода экспериментов. Слишком насущной была основная задача выживания для бедных. Слишком отуплены были состоятельные люди стыдом и лицемерием, их бесхарактерным повторением пропаганды, которую они путали с высшим образованием. Именно здесь оказала свое влияние Профессор Музыки. «Полигон Плаза» было отдельным пространством для определенного вида впечатлений, которые становились все более редкими в мире. Ей нравилось сравнивать «Полигон Плаза» с монастырем: местом, где растворение своего «я» порождает моменты удивительного самовыражения.

В развитых обществах по всему миру люди топтались на месте и потакали своим маленьким очаровательным свободам, таким как ношение того или иного наряда или сон с тем или иным человеком. Они запутались в своем перемещении по ошеломляющему разнообразию бессмысленных вариантов, которые являются выражением их индивидуальности. Однако истинная индивидуальность, по ее утверждению, неотличима от отказа от самого себя ради служения высшей цели. На первый взгляд может показаться, что эта самоотверженная преданность порождает своеобразную скучность характера. Но посмотрите глубже, настаивала она. Истинный индивидуум абстрагировался от своих личных желаний, чтобы совершать смелые акты созидания или веры. Он взял плотную, но ограниченную реальность своего жизненного опыта и наполнил ее – через самопожертвование, через дисциплину – захватывающей дух широтой. Таким образом, его работа была способна взбудоражить души других людей.

Поэтому проблема сегодняшнего культурного роста, по мнению Профессора Музыки, заключалась не в разрушении индивидуальности артиста, а в недостаточности этого разрушения. Это не ограничивалось искусством. Духовная пустота нашего потребления и разговоров, ежедневная пытка оправданием нашего этического мошенничества, постоянно усиливающееся стремление к любви, которое систематически ограничивает саму нашу способность к ней – среди этой безысходности как можно было не подумать, что решение состоит в том, чтобы спрятаться за стенами своего «я» и стать совершенно уникальным? Вот почему люди цеплялись за маркеры идентичности, как будто бы они отличались друг от друга, в то время как сам факт того, что для этого различия уже существовало название, означал, что оно является недостаточно разграничивающим. Нет, извращенная хитрость человеческого духа проявилась в подчинении разрушению всех категорий, погружению в безымянность, бездомность, небытие. Только тогда у человека появлялся шанс стать вездесущим.

Всю группу охватило странное беспокойство. К концу монолога глаза Сана стали стеклянными. Вернувшись в лифт, он нажал кнопку седьмого этажа.

Мы вышли из лифта и оказались в зале для репетиций. После тесноты библиотеки он был поразительно просторным, как будто специально для того, чтобы показать все, что парни могли делать только своими телами. Четыре стены были отделаны зеркальными панелями. Мы остались у лифта, а Сан пошел вперед и стал бродить по помещению, опустив голову. Бесконечные версии его самого в зеркалах погрузились в глубокие раздумья.

Вдруг он решительно повернулся к нам:

– Хорошо, что вы находитесь со мной в этой комнате. Правда в том, что мы с другими парнями давненько здесь не были. На нас обрушились странные импульсы. Мы покидаем «Полигон Плаза» и часами бродим по городу, прижимаясь ладонями к его горячему бетону. Мы жаждем истины, которую дает чувство легкости. Мы хотим бороться и желать, иметь любимые вещи. Мы хотим, чтобы тяжелый кулак мира надавил на каждого из нас и выкристаллизовал личность в бытие. Но все остается на расстоянии. Мы не знаем, как встретиться взглядом с незнакомцем на улице. Мы даже не знаем, как наслаждаться погодой. Мы – гвоздь, который постоянно выскальзывает из стены. Мы не можем оставаться вовлеченными. Утратив наш первобытный жизненный инстинкт, мы больше не ощущаем искусство.

Молодая женщина вышла из ступора и с негодованием уставилась на Сана. Как он смеет надоедать ей настолько, что она забывает удивляться его присутствию? По лицу Сана пробежала тень, когда он понял, что группа не в состоянии уловить важность его слов. Он повысил голос:

– Когда-то мы относились к идеям Профессора Музыки как к священному закону. Но теперь мы задаемся вопросом, не могла ли она ошибаться. Видите ли, мы слишком распылялись. Мы больше не знаем, как дотянуться до вас, потому что не знаем, с чего начать. Именно поэтому мы решили открыть «Полигон Плаза» для вас на следующие шесть дней. Вы можете посещать все этажи, кроме десятого, на который даже нам с парнями вход воспрещен. Перемещайтесь свободно, творите рядом с нами и подпитывайте нас топливом вашего опыта. Расскажите нам, кто вы такие. Расскажите нам, как вы живете. Все, чем вы с нами поделитесь, мы выразим в едином произведении искусства. Другие парни скоро присоединятся к нам. Винус с нетерпение ждет, когда сможет изучить ваши лица «как у греческой скульптуры», – говорил он. – И Меркьюри замолчал, чтобы приберечь свои слова для всего, что он должен сказать вам… В любом случае давайте отбросим почтительность и будем говорить свободно друг с другом. В конце концов, теперь мы равны в искусстве. Проходите, чувствуйте себя как дома.

Я сделала шаг назад, чувствуя себя так, словно на меня, таракана, упала тарелка лицевой стороной вниз. Послышался возбужденный полушепот, и несколько человек, казалось, были на грани тревожных слез. Но офисный работник оставался так же тверд, как всегда. Он отделился от группы и сделал шаг в направлении Сана.

– Я боялся, что до этого дойдет, – сказал он. – Я наблюдал за тобой весь последний год, только за тобой, мой мальчик. Ты прост, это прекрасная правда о твоем характере. Твои причудливые речи и снисходительные порывы – они причиняют мне боль своей фальшью. И теперь ты действительно покончил с собой. Почему бы нам не отойти в сторону и не поговорить о твоем будущем? Здесь тебе нужно быть осторожным. Не позволяй этим людям прикасаться к тебе своими грязными руками. Кто знает, они могут быть преступниками, проститутками, животными.

Я скрылась в лифте и нажала кнопку десятого этажа.

Я вошла в маленькую комнату с потрясающим видом. Комната была идентична по форме и размеру кабинке лифта, из которой я только что вышла; вместе они образовывали две половины пирамиды. Мне нужно было сделать всего несколько шагов, прежде чем я смогла прижаться лбом к нагретой солнцем стеклянной стене. Я стояла на вершине «Полигон Плаза».

Я смотрела на мир на километры вперед, и ничто из того, что я видела, не было прекрасным. Десятки жилых комплексов, все одинаковых размеров и одинакового оттенка серого, торчали из земли, как жесткие колючки волос. Я наблюдала с такой высоты, что здания, разбросанные по ландшафту четкими рядами, выглядели так, словно они стояли по моей команде. За этими зданиями находилась промышленная электростанция. На ней было три дымовые трубы. У их основания располагалась конструкция из строительных лесов, усеянных размытыми точками света. Как и в многоквартирных домах, там, несомненно, находились люди, но ни одного человека видно не было. Из каждой трубы поднимался столб дыма, который затем уплывал в сторону под действием собственного веса. Дым сгущался, темнел по цвету, приобретая четкие очертания. Он насыщался энергией. Единственным, что двигалось в пейзаже, был дым. И все же в его движении было что-то неживое, ему не хватало отчаянной борьбы за жизнь, а также непредсказуемой безжалостности, присущей природным циклам.

Я обвела взглядом жилые комплексы. Затем увидела, как что-то шевельнулось. С верхнего этажа здания высовывалась рука, лениво покачивающая запястьем. Почти сразу же, как я это увидела, рука перестала двигаться. Затем она исчезла. Я представила, как эта рука скользит от окна в темную комнату. Возможно, сейчас она мыла посуду или гладила рубашку. Я осознала, что внутри всех этих бастионов из металла и бетона сотни рук разжимались и сжимались, ударяли и задевали друг друга, показывали красивые жесты, подобно жестам танцоров. Но потом я представила, как эти здания разваливаются на части и извергают сотни рук, все они пытаются схватиться за что-нибудь, но не находят ничего, кроме воздуха.

Я оторвалась от стекла, воодушевленная уверенностью, что мы с Муном наконец-то оказались в одном месте – не в «Полигон Плаза», даже не в Сеуле, а в месте значительно больших масштабов, в неисчислимой сфере возможностей, где встречи между людьми были обволакивающими и сочными, как свежая мякоть персика. Я чувствовала, что он там, где-то на расстоянии, бродит по той же пустыне, что и я, такой же изгнанник без карты местности. Наконец-то я оказалась в нужном месте. Но это место, именно из-за того, что я была права, было самым пугающим, и в нем было легче заблудиться.

Я услышала, как позади меня открылся лифт. Я молча зашла в него.

Внутри кабины мужчина в черном костюме одновременно нажал верхнюю и нижнюю кнопки. Они дважды моргнули в загадочном согласии, затем лифт заскользил вниз, миновал вестибюль «Полигон Плаза» и погрузился под землю.

Я вышла в помещение настолько большое, что его отдаленных границ не было видно. Оно было разделено на громадные секции, каждая из которых освещалась висячей лампой. Между ними пролегали широкие полосы темноты. Я обнаружила, что стою внутри небольшого прямоугольника света, занятого только вешалкой для шляп, на которой висел черный кожаный плащ. Впереди я увидела Профессора Музыки. Она сидела за письменным столом в синем костюме, который был на пару размеров больше. У нее за спиной возвышались полки с книгами. Справа находилась освещенная секция с кроватью под балдахином, слева – кухня. Я поняла, что эта подземная комната была квартирой Профессора Музыки, в которой не было никаких стен. Она пригласительным жестом указала на стул по другую сторону своего стола. Я пересекла фойе и направилась в ее кабинет.

– Правда там здорово, наверху? – спросила она. – В детстве я мечтала жить в мансарде и читать книги высоко над головами членов моей семьи – быть очень далеко. Комната на десятом этаже – это запоздалое воплощение моей мечты. Без этой комнаты «Полигон Плаза» не смог бы существовать. Во всех аспектах моей жизни я проектирую сверху вниз.

Она оперлась локтем о стол и положила голову на ладонь. На ее лице отсутствовал макияж, и оно было совершенно ненапряженным, хоть и с резкими чертами – она казалась пустым огнестрельным оружием. Постоянное изнеможение было заметно по морщинкам, разбегавшимся от уголков ее глаз, но в них таилось особое очарование, одновременно и деликатность, и жесткость, расслабленность в ее собственных противоречиях. Я чувствовала, что она освободила себя от унижения отказов и что всегда прямо спрашивала о том, чего хочет.

– Ты меня заинтересовала, – призналась она. – Почему ты ушла от остальной группы?

Ее голос не был недружелюбным. Я знала, что было бы бессмысленно говорить без полной откровенности.

– Я не хочу сотрудничать с парнями, – сказала я.

– Но ты, должно быть, поклонница. Иначе зачем тебе участвовать в лотерее?

– Я ищу Муна.

Она опустила руку, которая поддерживала ее голову.

– Ах, – печально вздохнула она. – Ты любишь Муна. Но скажи мне. Разве не было возможности встретиться с ним в репетиционном зале? Ты, должно быть, слышала слухи.

– Я никогда им не верила. Я знаю, что Мун не вернется. С другими парнями покончено, для них нет никакой надежды. Мун никогда бы не согласился на подобный проект.

– В его случае действительно не могло быть и речи о подобном сотрудничестве, – подтвердила она с легким удивлением. – Мун не может идти на компромисс. Но он также не знает, как предъявлять требования к другим. Его работа гораздо более тонкая. Просто находясь рядом с другими мальчиками, он действовал как некий химический реагент, который усиливал самые духовно независимые качества каждого. Это создавало то глубокое взаимодействие, из которого рождалось философское единство между отдельными людьми. Но теперь, без Муна, «Парни» снова распались на отдельные таланты.

– Вы тоже любите Муна, – сказала я.

– Не так, как ты, – ответила она. – Это другое. Прошло так много часов. Так много загадочных поворотов. Он бывал очень требовательным. Он осознанно пользовался своими прошлыми жизнями и стремился примирить их в тонкой оболочке своего настоящего. Он в одиночку изменил направление моей работы. Он опустошил меня. Были времена, когда я отказывалась впускать его в свой кабинет. Ты можешь себе это представить?

– Нет. Но я хочу принять вызов. Чтобы влюбляться в него заново. Каждый раз.

– У меня больше нет на это сил. – Она откинулась на спинку стула. – Было время, когда один только мой гнев мог выдернуть меня из постели. Теперь я окружаю себя «Парнями», потому что они намного сильнее и красивее меня. Они – это моя энергия, волшебным образом разбитая на завершенные кусочки. Но теперь они угасают, мои маленькие звездочки. Я даже не могу вспомнить, когда они в последний раз посещали комнату на десятом этаже. Однако Мун поднимался туда каждое утро до своего самого последнего утра здесь.

– Сан говорит, что мальчикам было запрещено посещать комнату.

– Любопытный способ выразить это. – Ее глаза блеснули. – Нет, мое правило иное: они должны были почувствовать призыв на десятый этаж, как будто у них не было выбора, пойти туда или нет.

– Что там должно произойти? – спросила я.

– Это не мое дело, – твердо заявила она. – У каждого человека есть свой собственный способ воспринимать то, что нисходит. Или тянуться к тому, что остается наверху. Кто может сказать, что это такое?

Между нами повисло молчание. Ее последние слова эхом отдались в дальнем углу комнаты. Я была уверена, что она жила здесь одна.

– Есть кое-что, чего я все еще не понимаю, – сказала Профессор Музыки. – Ты говорила, что ищешь Муна. Но если ты знала, что он не вернется, тогда почему ты здесь, в «Полигон Плаза»?

– Я не знаю, где он, – ответила я. – Все, что у меня есть, – это места, где он раньше бывал. Но я знаю, что найду его. Что-то произошло, когда я была на десятом этаже. Я почувствовала, что покидаю одно место и попадаю в другое. Мун тоже находится там. Я в этом уверена.

– Странно. – Она прищурилась, глядя на меня. – Ты похожа на него. Но в мире так много людей, что, я полагаю, вполне разумно ожидать, что несколько сотен из них будут похожи на Муна. Печально, но ты похожа на него. – Она протянула руку и приподняла кончики моих обесцвеченных волос. – Смотри. Твои волосы взывают о помощи. – Она стряхнула крошки с моего свитера. – И ты ела крекеры? Ты когда-нибудь встречала крекер, который помогает похудеть? Я думаю, лучше бы тебе не быть похожей на него.

– Он преуспевает там, где я терплю неудачу.

– Ты знаешь, – сказала она твердым голосом, – он просто человек, живущий в этом мире.

Я выпрямилась. Это был первый раз, когда я услышала что-либо о местонахождении Муна.

– Где в этом мире? – спросила я. – Пожалуйста, отведите меня к нему.

– Разве ты не видишь, как тебе повезло? Ты не знаешь Муна, поэтому думаешь, что могла бы его знать. Поскольку вы никогда не встречались с ним раньше, он всегда ждет тебя в состоянии экзистенциальной целостности. – Ее раздражение было безграничным, выше моего понимания. – Иногда я думаю, что для Муна было бы лучше никогда не рождаться. Тогда он все еще был бы возможен. Тогда он не был бы так измотан.

– Мне не нужна целостность, – отрезала я. – Я хочу трудностей.

Профессор Музыки несколько секунд молчала.

– Покажи мне твое удостоверение личности, – потребовала она.

Я протянула ей удостоверение О.

– Значит, ты не всегда была похожа на Муна, – задумчиво произнесла она. – Ты уже что-то сделала для этого? Стыдиться нечего. Это хорошая идея. – Она достала клочок бумаги из внутреннего кармана своего пиджака и протянула его мне. – Это Мун.

Я взяла клочок в руки. Это было ультразвуковое изображение. Как мне раньше не пришло в голову повесить на стены плакаты с изображением внутренностей Муна? Однако пропорции показались мне совершенно неразборчивыми. Я не могла сказать, на какую часть его тела я смотрю. Если бы это изображение служило картой, Мун с большей вероятностью заблудился бы внутри собственного тела, чем в чужом городе.

Когда я попыталась вернуть фотографию, Профессор Музыки подняла руку в знак отказа.

– Возьми это с собой, – сказала она. – Я немногое могу тебе сообщить, чтобы опознать его.

Я ничего не могла сказать.

– Я бы убила ради того, чтобы почувствовать то, что чувствуешь ты, – вздохнула Профессор Музыки, возвращая свою голову обратно на руку. – Это ощущение, когда ты находишься на пороге нового опыта. Я бы убила, чтобы снова узнать, каково это. По правде говоря, я не удивлюсь, если ты в конце концов пожалеешь, что не осталась в «Полигон Плаза».

– Что вы имеете в виду? – неуверенно спросила я.

Она закрыла глаза.

– Просто в наших мыслях все выглядит намного лучше.

Произнеся это, она встала и ушла далеко-далеко.

9. Убежище

А потом она встала и ушла далеко-далеко.

Мужчина в сером костюме увез меня из «Полигон Плаза» на головокружительной скорости. Когда я спросила, куда мы направляемся, он проигнорировал меня и включил радио погромче. Какая-то женщина, прорываясь через треск и помехи, сообщила ведущему, что ей стыдно видеть пары обуви, выстроенные в ряд в ее прихожей, потому что ни одна из них не принадлежала мужчине, который бы ее любил.

Мы проехали через маленький город, вид которого портили полуразрушенные здания, затем вырвались на пустынную дорогу. Прошло больше часа без каких-либо признаков человеческой жизни. Когда машина с грохотом поднялась по травянистому склону, открыв моему взору озеро, окаймленное зелеными горами, я с восторгом осознала, что этот природный пейзаж совершенно не сочетается с тем образом Муна, который мне так не нравился. Здесь обоснованно негде было повесить его изображение, здесь ему нечего было рекламировать. Пейзаж, где отсутствовали все дешевые копии Муна, будто бы ждал моего приезда.

Теперь я была близко. Среди огромных травяных зарослей я бы хотела найти его стоящим там, в надменной позе, целиком принадлежащим самому себе.

Машина остановилась перед двухэтажным домом, построенным из переплетенных деревянных балок, с изогнутой крышей из черной черепицы и каменной башенкой. Казалось, что ханок[11] растянули во все стороны, чтобы придать ему грандиозный вид викторианского поместья. На крыльце ждала женщина средних лет с неприступным выражением лица.

«Еще один человек стоит между мной и Муном», – подумала я с ледяной решимостью, поднимаясь по ступенькам. Но эта незнакомка обняла меня так, словно мы были знакомы и не виделись много лет.

– Как я могу не восхищаться тобой? – вздохнула она. – Ты проделала весь этот путь сюда ради любви.

Я была слишком удивлена, чтобы говорить. Раздраженная ее цветочным ароматом, я попыталась высвободиться. Но она не отпускала меня. Внезапно тело охватила усталость, и я с облегчением прижалась к ее груди.

– Я редко допускаю посетителей в Убежище, – сказала она. – Но я сделала исключение для Муна, а теперь делаю его для тебя.

Даже когда женщина отстранилась, она все равно продолжала обнимать меня за плечи. Казалось, что ее рукам нужен хороший отдых, поскольку они были обвешаны множеством колец.

Ее волосы были покрашены в ярко-рыжий цвет и уложены высоко на макушке, а шелковое облегающее платье вздымалось при каждом движении ее полного тела, словно оплакивая экзистенциальную уязвимость, которую ему приходилось терпеть во имя поддержания ее красоты. Казалось невозможным не глазеть на нее. В любом случае ей понравилось внимание, и она игриво проследила за моим взглядом, когда он скользнул вниз по ее платью.

– Он ждет меня? – спросила я.

– Я не скажу ни слова. Холст остается чистым. Арена, на которой можно воплотить свои фантазии, шанс наконец загнать в угол неуловимую газель, которой является твой возлюбленный, – это все, что я могу предложить в качестве помощи.

– Понимаю, – произнесла я, твердо кивнув. – Если все пойдет не так, как надо, винить будет некого, кроме самой себя.

– Вот это верный настрой, – согласилась она, поглаживая меня по лицу. – Ты дрожишь, как жеребенок. К тебе давно никто не прикасался? Не смущайся. Практика в любви – это именно то, что ее разрушает.

Затем она мягко высвободилась и легонько шлепнула меня по щеке, как бы говоря, что с нее хватит. Если бы она продолжила прикасаться ко мне, я бы не возражала. Я знала, что не увижу такой женщины еще сто лет.

– Готова? – спросила она.

– Конечно нет, – ответила я.

– Я тоже. – Она резко вдохнула, в глазах отразилось невыразимое волнение. Мне пришлось тревожно долго ждать, пока она снова выдохнет. Вновь обретя самообладание, она плавной походкой направилась к входной двери. – Держись поближе. Здесь легко заблудиться.

Я проследовала за ней в гостиную, обставленную со вкусом. Муна нигде не было. Вместо него там был седовласый мужчина, так сильно сгорбившийся в инвалидном кресле, что я не могла разглядеть его лица. Он так яростно дышал, что колеса кресла скрипели взад-вперед по полу. Рядом с ним в шезлонге отдыхала пожилая женщина с карикатурно нарисованными бровями. Черные линии пролегали у висков, как будто она разозлилась на себя, когда стояла перед зеркалом тем утром. Она смотрела прямо перед собой, раскрыв рот. Эта пара, если они таковой являлись, не обратила на наше появление никакого внимания. Они не произнесли ни слова.

– Что с ними не так? – спросила я.

– Прошу прощения? – не поняла хозяйка. – С моими пациентами все в порядке. Они снова стали детьми не по своей вине. Люди смотрят в будущее и представляют себе встречу со своей второй половинкой или путешествие во Францию. Но думали ли они когда-нибудь о том, что у них слабоумие?

Затем она объяснила, что здесь, под ее присмотром, живут три сумасшедших пациента. Убежище не является ни домом престарелых, ни медицинской клиникой. Оно выходит за рамки юридических норм по целому ряду причин. Главная из них заключается в том, что Сиделка, как она себя называет, никогда не проходила формальной подготовки по этой специальности. Более того, она отказалась устанавливать соответствующее медицинское оборудование.

– Никакого стиля, – пояснила она, – и вообще никакого удовольствия.

Правда, ее пациенты, вероятно, могли бы протянуть еще год, имея доступ к высококлассному оборудованию университетской больницы, но Сиделка знала в глубине души, что они бы и на один процент не почувствовали себя такими же любимыми, как здесь.

– Я надеюсь, что за то короткое время, что им осталось, мои пациенты насладятся маленьким, но прекрасным раем, который я создала для них, – говорила она. – Для получения максимального чувственного удовольствия я включаю кондиционер, но оставляю подогрев пола снизу. Мои пациенты едят как короли. Сегодня у нас хвост омара. Я также люблю организовывать незабываемые мероприятия. Мисс Лина каталась верхом на лошади…

Она начала суетиться вокруг мужчины в инвалидном кресле, поправляя ему воротничок и приглаживая волосы. Его лицо все еще было скрыто, но я видела, как струйка слюны медленно стекала с его подбородка. Я задавалась вопросом, было ли это посланием для меня, вязкой утечкой его мыслей, которые нельзя было передать иначе.

– Мун, – прохрипела я. – Это ты?

Сиделка повернулась и строго посмотрела на меня.

– Я знаю, что любовь может сыграть злую шутку с глазами, но, пожалуйста, держите моих пациентов подальше от ваших приступов бреда. Очевидно, что это мистер Гоун. Он не смог бы стать кем-то другим, даже если бы попытался, – настолько неповторима его душа. – Она повысила голос: – Не так ли, мистер Гоун?

Дряхлый мужчина распрямился с усилием динозавра. Его лицо сверху донизу было изрезано морщинами. Должно быть, он провел свою жизнь в страстных эмоциях. Должно быть, на его пути было очень много любви и очень много несправедливости.

Когда Сиделка наклонилась с носовым платком, чтобы вытереть слюну с его подбородка, она сложила губы для поцелуя. Была женщина, которая волей-неволей соблазнила его. Она не добивалась отдельных мужчин, ее жизнь была одним огромным достижением, и только смерть могла отказать ей. Закончив с носовым платком, она засунула промокшую ткань в кружевную чашечку своего лифчика.

– Мистер Гоун, вы знаете, где Мун? – спросила она.

– Я хочу знать, – пробормотал он. – Но я правда не знаю.

Послышались звуки нарастающей активности. Женщина в шезлонге зашуршала, пробуждаясь к жизни. Она была такой худой, что я могла бы принять ее за кость, завернутую в вату. Казалось, что она неспособна оказать хоть какое-то влияние на мир.

– Мун? – пискнула она. – Кто, черт возьми, такой Мун?

– Мисс Лина, – укоризненно произнесла Сиделка. – Давайте посмотрим, насколько хорошо вы сохраните хладнокровие, когда придет Мун. Я видела, как вы вчера вечером, удобно устроившись, сидели у него на коленях.

Сиделка взялась за ручки инвалидного кресла мистера Гоуна и поманила всех нас из комнаты. Я в замешательстве проследовала за ней.

– Но почему Мун здесь? – спросила я.

– Все, что я знаю: ему нужно было место, где он мог бы жить в тишине и покое. – Она пожала плечами. – Профессор Музыки обладает сверхъестественным чутьем на людей, на то, что они способны дать друг другу. Она знала, что здесь он, прежде всего, может быть предоставлен сам себе, потому что мне было наплевать на все эти танцы, пение и тому подобное.

Она ободряюще похлопала мисс Лину по спине, затем повернулась ко мне с выражением мрачного неодобрения на лице.

– На этой ноте я должна признать, что не понимаю, как ты могла влюбиться в знаменитость. Мы уже не в том возрасте, чтобы заниматься подобными вещами, не так ли?

Сиделка повела нас по коридору, который тянулся все дальше и дальше, пока я не обнаружила, что невозможно сопоставить обширный внутренний размер Убежища с домом, который я видела снаружи. Пространство, казалось, разрасталось изнутри. Над нашими головами на низкой громкости играла страстная пансори[12]. Этот штрих придавал Убежищу манерный драматизм исторического музея. Истории чего, я сказать не могла.

Как и Профессор Музыки, которую она знала еще со школьных времен, Сиделка полностью изменила направление своей жизни несколько лет назад. До открытия Убежища она была беззаботной домохозяйкой с «похотливым аппетитом» к собственному мужу.

– Счастливые десятилетия, – нахмурившись подытожила она.

Но потом его разум начал замутняться, и ей пришлось наблюдать, как обширная история его человечности, чтобы пройти сквозь крошечную дырочку в стене, превратилась в разложившуюся пасту. Хуже всего было то, что его болезнь гарантировала ему минимальный проблеск сознания, необходимый лишь для того, чтобы в день своей смерти осознать, насколько сильно он проиграл своей собственной жизни.

– Мое одиночество в этом мире привело мое сердце в странные места, – сказала Сиделка. – У меня действительно не было выбора, кроме как создать Убежище. Это главное творение моей жизни, которое я посвятила эмоциональным связям. Я точно получила около десяти тысяч заявок, в которых были описаны случаи слабоумия во всех его душераздирающих красках. Но я выбрала три своих любимых случая и выбросила остальные заявки в мусорное ведро. Теперь, когда мистер Гоун, мисс Лина и мистер Сугук здесь, со мной, они будут единственными, кому я останусь предана до конца моей жизни, и у меня никогда не будет других.

По ее словам, быть старым уже достаточно плохо, но добавьте к этому неуправляемый ум, шаловливую креативность, и вы станете такими же, как ее пациенты: бугристыми, уродливыми обломками, оставленными гнить на берегах прогрессивной синтетической культуры.

– Все хотят брать, но никто не стремится отдавать – изрекла она. – Люди жаждут прикосновений, ощущений, глубины. Но никто не может накормить их, потому что те же самые люди, которых они умоляют, заняты тем, что умоляют кого-то другого. Мир – это вереница исследователей. Я вытащила своих пациентов из этого порочного круга. Я обустраиваю мир для них. Я наполняю их жизни избыточной энергией, чтобы компенсировать чудовищный дисбаланс, от которого им так долго приходилось страдать.

Я вздрогнула от прикосновения костлявых пальцев к моей руке. Я повернулась и увидела пустые серые глаза мисс Лины в пугающей близости.

– Вы что-нибудь слышали о моем младшем брате? – спросила она.

– Мне жаль, но я понятия не имею, кто ваш младший брат, – ответила я.

– Я должна найти его. Мне нужно немедленно идти.

Она отвернулась в сторону, чтобы отделиться от группы, но наткнулась только на стену.

– Так… где же он? – спросила я.

– Я опустила его на землю, потому что у меня устали руки. После этого я потеряла его из виду. Вокруг было слишком много людей. Все мы спешили уйти. Все было бы по-другому, если бы у меня были более сильные руки… Вы уверены, что ничего о нем не слышали?

– Я…

– Мисс Лина, – вмешалась Сиделка. – Почему бы вам не показать, куда идти? Мисс Осеол здесь новенькая.

Пока пожилая женщина ковыляла по коридору, Сиделка объяснила, что мисс Лина начала говорить об этом «младшем брате», когда ее психика разрушилась до неузнаваемости. Странно, но, только когда она перестала обращать внимание на самые обычные вещи, она вспомнила то, что всю свою жизнь пыталась забыть. Ее муж и дети никогда раньше не слышали об этом брате. Они даже не были уверены, что он действительно существовал. Не то чтобы их мнение имело значение.

– Они ни разу не навестили мисс Лину, – едко заметила Сиделка.

Коридор, наконец, вывел нас в круглую прихожую с тремя дверями. За ними были комнаты, где пациенты могли делать «все, что захотят». Сама сиделка считала эти пространства «мастерскими», трещинами в иссушенном современном ландшафте, благодаря которым ее пациенты расцветали, как полевые цветы. Во всем мире ее подопечных называли сумасшедшими. Здесь они были прославленными творцами.

Она провела нас в мастерскую мистера Гоуна. Стены увешивали его карандашные наброски, на которых был изображен какой-то неопознанный выпуклый объект с незначительными вариациями. Если бы не разъяснения Сиделки, я бы никогда не догадалась, что это были туфли на шпильках. Теперь мистер Гоун не мог проводить прямые линии. Но когда-то все было по-другому. Он был очень востребованным дизайнером туфель, который знал, как доставить женщинам удовольствие от ощущения, словно их ноги удлиняются, парят. Он часто говорил, что его идеальными клиентками были «надменные дамы», которых его творения превращали в красивые, но шатающиеся здания. И они, наконец, уступали своим истинным желаниям и стратегически падали в правильные мужские объятия. Таким образом, мистер Гоун воплощал любовные истории по всему миру.

Я наблюдала, как старик с удивительной энергией подкатил себя к стеклянной витрине, демонстрирующей его последнюю разработку, которую Сиделка специально заказала для изготовления. Туфля была неправильной формы – каблук представлял собой жалкий обрубок, подошва – в четыре раза шире.

– Хочешь примерить? – спросила Сиделка. – Я думаю, они хорошо смотрелись бы на тебе.

– В подобном я могу упасть, – печально произнесла я, – и не в чьи-то объятия.

Вернувшись в прихожую, мы обнаружили, что мисс Лина ходит кругами, оглядываясь по сторонам, как будто почувствовала что-то в воздухе. Я бросила на Сиделку вопросительный взгляд, но она шикнула на меня и прижалась ухом ко второй двери.

Эта мастерская принадлежала мистеру Сугуку, с которым мне еще предстояло встретиться. Он был «довольно чокнутым» даже для сумасшедшего.

Было сложно сказать, в чем заключалось его слабоумие и кем был он сам. Или, возможно, он был слабоумным с момента своего рождения?

– Может быть, – с нежностью размышляла Сиделка.

К концу своих тридцати ему не удалось опубликовать ни одного из своих стихотворений и он дважды разводился. В конце концов, он смирился с тем, что будет работать учителем географии в средней школе, где приобрел дурную славу своими «необычными» уроками.

Работа мистера Сугука продолжилась в Убежище. Каждое утро он приходил в свою мастерскую и ждал прихода учеников. Краеугольным камнем его педагогики было требование, чтобы каждый ученик завязывал длительную переписку со сверстником в другой стране. Не было никаких требований, касающихся содержания. Все, о чем он просил, – это чтобы его ученики никогда не обменивались фотографиями, никогда не созванивались и уж точно никогда не летали на встречу со своими друзьями по переписке. На занятиях учащиеся должны были читать вслух каждое полученное ими письмо.

– Лучше всего оставить мистера Сугука в покое. – Сиделка отошла от двери. – Если только мы не готовы представить последние результаты нашего «исследования». Старик не относился легкомысленно к этому заданию. Это была не детская игра. Он ожидал, что его ученики преобразятся под воздействием своих «духовных корреспондентов» и этих «иностранных бесед». В древние времена мистер Сугук был бы бардом, известным по всему королевству, – выдающейся личностью. Но кто он в наши дни и в наш век? Никто.

Сиделка прошла в третью, и последнюю, мастерскую. Когда она открыла дверь, и появился тонкий столб яркого света, мисс Лина оттолкнула нас с дороги и плавно проскользнула в щель.

Сотни вишневых деревьев были в самом разгаре цветения, они росли так плотно, что потолок мастерской исчезал из виду. Солнечный свет просачивался между невероятно красивыми пятилепестковыми цветами и отбрасывал на землю дрожащие многоугольники света.

Мисс Лина какое-то время кружила впереди между деревьями, а затем исчезла из виду. Сиделка тем временем неторопливо прогуливалась далеко позади меня, протянув руку, чтобы погладить деревья, которые она посадила для пожилой женщины. Поскольку они росли очень близко друг к другу, невозможно было сказать, когда кончалось розовое изобилие одного дерева и начиналось другого. Облако с неуловимыми границами парило прямо над моей головой. Но иногда солнце светило прямо на него, и цветы вспыхивали страстным фиолетовым оттенком. В эти моменты они становились твердыми, словно карбункулы на теле, и я чувствовала себя клеткой, пульсирующей в гигантском легком.

Я обнаружила мисс Лину стоящей под деревом. Я видела ее только со спины, ее плечи вздрагивали от неистовых слез. Сначала мне показалось, что она была одна, но две бледные фигуры начали обвиваться вокруг ее талии. Это были руки. Они медленно потянулись друг к другу, а затем обхватили ее за поясницу. Кто-то поднимался на ноги, его черные волосы разметались по голове пожилой женщины.

– Мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы найти тебя, – сказала мисс Лина. – Ты не поверишь, сколько людей и мест мне пришлось увидеть, прежде чем я оказалась здесь. Как только я потеряла тебя, моя жизнь сделала все возможное, чтобы отвлечь меня, и я не нашла тебя снова. Я была нужна людям то тут, то там… Но как ты справился со всем этим в одиночку? Дай-ка я посмотрю. Боже мой, ты стал таким большим. Теперь тебе придется носить меня на руках. А твое лицо – как оно завораживает… Ты ведь простишь меня, правда?

– Здесь нечего прощать. Я бы ждал тебя всю свою жизнь.

Мое сердце рванулось вперед. Второй голос обладал звенящей чистотой колокольчика. Это был не человеческий голос, а воздушный апофеоз, по сравнению с которым все остальные голоса были грубыми отклонениями.

Мальчик положил подбородок на плечо мисс Лины. Он был точь-в-точь как Мун. На нем не было ничего кроме белых льняных брюк и белой футболки, как будто он выставлял себя на всеобщее обозрение. В самом деле, у него были черты, которые мне всегда нравились: пухлые губы, широкие щеки, похожие на щелочки глаза. Но я не могла перейти от мысли, что он похож на Муна, к мысли, что он и есть Мун. На самом деле, его сходство, возможно, доказывало, что он не Мун. Сходство исключало эквивалентность: если бы этот мальчик был Муном, я бы никогда не сказала, что он похож на Муна, точно так же как я бы никогда не сказала, что я похожа на саму себя.

Под моей ногой была веточка; я надавила, чтобы посмотреть, что произойдет. Мальчик повернул голову на звук. Впервые в нашей жизни Мун смотрел на меня. Я всегда думала, что, как только он окажется в пределах досягаемости, у меня не будет другого выбора, кроме как сообщить, что я люблю его. Но я не побежала к нему, я не произнесла ни слова. Теперь, когда мы были вместе в комнате, я обнаружила, что не знаю, как испытывать к нему любовь, имея все же внутреннюю убежденность, что я так сильно полюбила его, несмотря на расстояние, через тоску. Я была не менее уверена в своих чувствах, но они, казалось, лежали на полке выше, чем мог дотянуться мой непосредственный опыт.

Он отвернулся с неизменным выражением лица, как будто моего присутствия следовало ожидать не больше, чем присутствия одного из деревьев. С дрожью я задалась вопросом, видел ли он меня вообще. Но не было никаких сомнений, что если я сделаю три широких шага, то тоже смогу заключить его в свои объятия.

Внезапно в мастерскую ворвался порыв ветра и превратил тысячи цветов в шелестящую труху. Окутанной этим звуком, который, казалось, жил в этом лесу и за его пределами, в других экосистемах, с которыми я никогда раньше не сталкивалась, мне было трудно поверить, что мы находимся в одной комнате.

– Дай я посмотрю еще раз, – сказала мисс Лина. – Неужели это правда? Я так сильно скучала по тебе, что с трудом могу поверить, что нашла тебя.

Она погладила его по всему лицу, словно пытаясь убедиться в его подлинности.

– Не сомневайся в себе, – ответил Мун. – Я именно тот, за кого ты меня принимаешь. Я не знаю, как быть кем-то другим.

Я лежала в постели в комнате для гостей, уставившись на богато украшенный рельефный потолок, где херувимы утыкались носами в густые заросли винограда. Было так жарко, что я разделась до нижнего белья. Ранее тем вечером, вместо того чтобы отправиться на ужин, я бездельничала в своей комнате перед зеркалом, попеременно опьяненная и напуганная тем фактом, что Мун увидел мое лицо, его несовершенства, явные эмоции в моих глазах. Когда я, наконец, спустилась вниз, то услышала приглушенные голоса через дверь в столовую – все уже были внутри. Но я не могла заставить себя войти. От мысли прощебетать «привет, приятно познакомиться» Муну за едой у меня скрутило живот. И о чем бы мы могли поговорить? Я не могла спросить, как какой-нибудь болтливый репортер, почему он ушел из группы. Мне были нужны витиеватые поэтические строки, наполненные загадочным смыслом, но не настолько неясные, чтобы он был вынужден просить разъяснений. Я отказалась делать Муна соучастником неразберихи в моей собственной драме. Потерпев полное поражение, я украдкой вернулась в свою комнату.

Теперь я лежала на спине, обездвиженная угрызениями совести, выбитая из колеи собственной глупостью.

Я уже была на пороге сна, когда послышались шаги. Я резко взбодрилась. Кто-то медленно шел по прямой над моей головой. Пол скрипел при каждом шаге. Я знала, что это был Мун. Спокойная решимость, чувственная апатия – это должен был быть он. Шум ослаб, когда он вышел за пределы периметра моей комнаты. Но потом он вернулся. Он внезапно остановился примерно в метре справа от меня, затем возобновил свои шаги, перейдя на противоположную сторону. Он что, жил на чердаке? Если так, то его комната, казалось, была в два раза больше моей. Моя комната, пригодная для ребенка, была захвачена его комнатой сверху.

Я затаила дыхание и лежала неподвижно, ощущая пробуждение той силы страсти, которую не испытывала с момента своего приезда сюда.

Он ходил взад-вперед по комнате. Его остановки все чаще и чаще возникали в пределах моей близости. Мой потолок, его пол – эта деревянная панель была установлена так, чтобы мы не врезались друг в друга от неистового желания. Мир, с его суровыми правилами, касающимися окончательного равновесия всей материи, никогда бы не позволил накоплению нашей энергии оставаться бесконтрольным. Неужели нам всегда придется быть так далеко друг от друга? И все же мы придавали друг другу смысл. Я была его адом, он – моим раем. Мы были незаменимы друг для друга, находясь раздельно. Я поняла это с новой ясностью теперь, когда мы были вместе в этом доме, ближе, чем когда-либо прежде. Возможно, эта деревянная панель, предназначенная именно для того, чтобы разделить нас, была единственным способом сохранить прочность нашей связи. Но что произойдет, если мы уничтожим ее навсегда?

Мун остановился прямо над моей головой. Послышался приглушенный звук, похожий на трение двух кухонных полотенец друг о друга. Он что, лег на пол, чтобы все свое тело приблизить ко мне?

Я сняла свое нижнее белье и посмотрела поверх подбородка на свое тело. С ним могло случиться все, что угодно – из темноты мог вылететь нож, потолок мог обрушиться без предупреждения. Я провела руками по своему животу одновременно с восхищением и жалостью. Мои руки… Куда мои руки должны двинуться дальше? Я вцепилась в свои предплечья, как будто была незнакомцем, которого нужно было умолять. Мне было недостаточно самой себя, моего тела было недостаточно, и все же я нуждалась в нем. Я не могла думать или чувствовать что-либо столь безграничное без него. Я свернулась калачиком на боку и сунула костяшки пальцев в рот, чтобы подавить не свой крик, а тот, который донесся из комнаты Муна, чтобы настичь меня и использовать в своих целях.

10. Родство

Я проснулась обыденно подавленной, как в то время, когда передо мной стояла очень сложная задача найти Муна где-то в мире. Но когда туман сна рассеялся, она упростилась до гораздо более выполнимой – найти Муна где-то в окрестностях Убежища. В течение нескольких минут я была слишком дезориентирована, чтобы встать с постели.

Внезапно ощутив, что я не в силах вынести мысль о том, что он бродит по дому без меня, я встала и в спешке оделась. Или, возможно, он все еще спал. Воодушевленная этой мыслью, я бросилась вниз по лестнице с ощущением первозданного потенциала, преимущества, измеряемого секундами.

Но Муна в столовой не было. Однако мне, наконец, удалось взглянуть на мистера Сугука. Это был подтянутый мужчина с орлиным профилем и парой необычайно больших рук, сложенных на коленях. Казалось, он держал их на расстоянии от всего мира, опасаясь, что они могут достичь большего, чем он лично намеревался. Его еда остывала. Когда мисс Лина потянула его за рукав, он медленно повернулся к ней, пытаясь узнать ее, как будто она окликнула его из туманной дали.

– Вы знаете, где мой младший брат? – спросила она.

– Ты слишком много беспокоишься, – безмятежно произнес мистер Сугук. – Я уверен, что он ближе, чем ты думаешь.

В дальнем конце стола Сиделка помогала мистеру Гоуну есть, но он продолжал выталкивать еду обратно изо рта, спрашивая, который час. Я заметила, что это испортило настроение обычно невозмутимой женщине. Тем не менее она отвечала ему без промедления и всегда с точностью до секунды.

– Как я могу есть? – начала причитать Мисс Лина. – Как это вообще возможно?

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – поддержала Сиделка, серьезно кивая. – И все же мне бы хотелось, чтобы вы все продолжали жить. Я так старательно поддерживаю это. Не потому, что это весело. Мы лучше, чем кто-либо другой, знаем, каким оглушающим может быть отчаяние. И совершенно бессмысленным, словно структура ледяного кристалла. Но мы должны пройти наш печальный опыт до конца.

Я обошла остальную часть дома в поисках Муна. Странно, но я не нашла лестницу, которая вела бы на чердак. Потом я вспомнила о каменной башне и вышла на улицу.

При виде психотически пылающего солнца я впала в сильную дезориентацию. Пластилиновая поверхность озера расходилась во все стороны на километры. Трудно было поверить, что все это происходило, пока я находилась в Убежище.

Я обошла вокруг дома, чтобы посмотреть на башенку и прикинуть ее расположение. Но когда я возвращалась внутрь и пыталась двигаться в ее направлении, то неизменно оказывалась на кухне. Убежище было явно настроено против меня: готовь, говорило оно, забудь о любви.

В мастерской мисс Лины я обнаружила, что цветущая вишня быстро и непрерывно увядает. Коричневые комки падали вокруг меня со скверным хлюпаньем. Земля, усеянная этими влажными останками, дымилась на солнце. Все ухудшалось настолько безжалостно, что мне показалось, будто мастерская не переживает сезон перемен, а, деградируя, движется в обратном направлении. Мун, как оказалось, не ждал меня у дерева.

Но тут вдалеке послышались шаги.

Я расположилась со всеми обаянием и элегантностью, на которые была способна, желая не оставить у Муна никаких сомнений в том, что он должен подхватить меня на руки и унести прочь. Но меня нашла мисс Лина. Прежде чем я успела извиниться, она заключила меня в объятия и повторила все, что я слышала от нее накануне, когда она обращалась к Муну. И я ответила теми же словами, которые говорил ей Мун. В конце концов, мисс Лине было легче поверить в то, что я ее брат, чем мне, что она Мун. Когда она отстранилась, чтобы рассмотреть мое лицо, казалось, что ее глаза расширились от удовлетворения, а не от недоверия. Должно быть, я выглядела именно так, как она помнила.

Куда бы я ни шла, я все время беспокоилась, что Мун теперь находится в том месте, в котором я только что побывала. Поэтому я направилась обратно в столовую. Там я застала мистера Сугука, который ел с усиленным аппетитом. Молодая девушка, которую я никогда раньше не видела, сидела на месте мисс Лины рядом с ним. Наряд незнакомки показался мне совершенно невнятным: модная футболка, напоминающая об удовольствиях ночной жизни, брюки-карго цвета хаки и черные резиновые защитные ботинки. Однако то, как она выглядела, теряло для меня всякое значение. Из-за беспорядка в ее облике мне сложно было представить на ней что-то конкретное.

Старик пытался убедить девушку:

– Оставайся здесь, со мной. При дальнейшей тренировке твоего и без того превосходного ума, ты быстро поднимешься на вершину своего класса. В тебе я вижу зачатки удивительного мыслителя, пылающий факел для тех, кто сбился с пути.

– Мне уже не на что надеяться, учитель, – сказала девушка. – Я такая же посредственность, как и все остальные. Всякий раз, когда я сталкиваюсь с необходимостью принятия решения, я неизбежно выбираю между двумя вариантами, которые не так-то и важны для меня. Поэтому я падаю в постель от усталости и продолжаю не видеть снов.

– Твоя душа должна возвыситься над массами.

– Моя душа должна вернуться к работе сегодня вечером. Моей душе нужны деньги. И квартира побольше.

Я сидела напротив этой пары, завороженная девушкой. У меня было такое ощущение, что ее маленькое сильное тело принадлежало моряку – руки, которые тянули за канаты, поза, которая никогда не теряла равновесия. Ее черные волосы были собраны в толстую косу, которая змеилась по шее на плечо и спускалась к животу. Ее кожа прозрачная, как крылья насекомого, но в ее чистоте не было ничего невинного. Вместо этого она обладала тихим героизмом. С вызовом идя по жизни без защиты только для того, чтобы выйти невредимой. Среди этого мерцающего сияния парили ее темные глаза.

– Где ты работаешь? – спросила я, не в силах сдержать свое любопытство.

– Я работаю в ресторане морепродуктов, – ответила она. – Обычно я нахожусь в подсобке, одной рукой разделываю мертвого ската, а другой зажимаю нос. Мне запретили выходить в зал. Слишком много клиентов жаловалось, что я выглядела так, словно меня вот-вот стошнит, когда я подавала им еду.

– Ты вредила бизнесу, – понимающе произнесла я.

– Я просто чувствительна к запахам. Я делаю один-единственный вдох и понимаю, что у ската не было никаких шансов. Хотя мне следовало бы привыкнуть. Очень скоро я буду пахнуть так же.

– Что ты имеешь в виду? – воспротивилась я ее словам. – Ты еще так молода. Еще ничего не решено.

– Я уже много лет время от времени попадаю в центр содержания несовершеннолетних под стражей. – Она весело улыбнулась. – Логичным результатом моего контакта с миром, видимо, является то, что меня отправляют обратно в центр. В любом случае посмотрим. Я не была дома уже несколько месяцев.

Меня удивило то, что Сиделка наблюдает за этой юной гостьей с неприкрытой жалостью. Я попыталась представить, какие преступления могла совершить эта девушка. Возможно, поджог. Я чувствовала, что у нее есть необходимое для этого самоощущение, определенное отсутствие нарциссизма, которое бы позволило ей отказаться от полного авторства в своем преступлении. Она была бы не прочь позволить пожару выйти из-под ее контроля.

– Я тебя раньше не видела, – заметила она. – Чья ты родственница?

– Ничья. Я здесь, чтобы увидеть Муна.

– Муна, – повторила она, словно пытаясь вспомнить. – Ты его старый друг?

– Не совсем. Вчера мы впервые встретились. Но я давно хотела с ним познакомиться.

Ее глаза сузились.

– Ты фанатка – решительно заявила она.

– Это не совсем так…

– Есть ли что-нибудь, в чем ты точно можешь быть уверена? – поинтересовалась она. – Осторожно. Ты можешь задеть чувства Муна такой уверткой. Мне нравится говорить Муну прямо в лицо, что я полная противоположность его поклоннице. Но он не должен принимать это близко к сердцу. Я не способна возводить кого-либо на пьедестал. Я вижу в людях только худшее.

Всякий раз, когда эта девушка моргала, ее глаза смотрели на какое-то новое место на теле мистера Сугука. Я ни разу не заметила, чтобы они двигались.

Старик залпом выпил стакан воды и ощутимо налился силой. Когда он приложил салфетку к своему обвисшему рту, то мгновенно превратился в элегантно состарившуюся кинозвезду.

– Видела бы ты моего отца в те времена, – сказала девушка. – Мне не стыдно сказать, что его воспринимали как очень сексуального человека, куда бы он ни пришел.

– Значит, он не твой учитель, – заключила я.

– Он был им. И очень хорошим. Я думаю, он всегда хотел быть моим учителем больше, чем моим отцом. Что ж, его мечта сбылась. Должно быть, он что-то понял, потому что наши отношения никогда не были лучше, чем сейчас.

Она положила руку своему отцу на затылок.

– Учитель, – обратилась она к нему. – Пойдем.

Мистер Гоун вскинул голову.

– Куда? – крикнул он с другого конца стола. – Куда вы идете?

– Мы будем путешествовать по миру, – сообщил мистер Сугук, энергично поднимаясь со своего места.

– Я тоже хочу путешествовать по миру, – сказал мистер Гоун.

– Мне жаль, друг мой, – ответил мистер Сугук. – Но ты слишком болен.

– Я не болен. – Мистер Гоун откинул голову назад и закрыл глаза. – Я просто очень устал.

Мы нашли Муна одного в мастерской мистера Сугука. Одетый в темно-синюю школьную форму для мальчиков, он стоял перед классной доской и разворачивал карту. Меня удивило то, насколько хорошо он вписался в затхлое очарование классной комнаты, заставленной кривыми рядами деревянных парт. Девушка пронеслась мимо Муна, не поздоровавшись, и уселась на последнем ряду. Она со вздохом скрестила руки на груди и отказывалась встречаться с ним взглядом. Я изо всех сил пыталась угадать, что он мог такого сделать, чтобы так вывести ее из себя. Мистер Сугук, однако, был рад видеть мальчика.

– Президент студенческого совета, – сказал старик, – я поручаю тебе привести в порядок все наши дела: финансы, список посещаемости, список наград, которые мои учащиеся когда-нибудь получат.

Мун ответил глубоким поклоном. Когда мистер Сугук направился к своему столу в углу комнаты, я осталась одна стоять у двери. Я подумала, может, мне следует сделать шаг вперед и представиться как новая студентка по обмену. Но Мун, почувствовав мое беспокойство, повернулся ко мне с теплой улыбкой. Заранее готовая к тому, чтобы ценить все, что он собирается сказать, я выбросила все мысли из головы.

– Здравствуйте, мисс Осеол, – поприветствовал он меня.

Я перестала дышать. Поскольку мы встретились во второй раз, теперь я была той, кого он узнал, а это означало, что он, возможно, очень ждал встречи со мной.

Я хотела назвать ему свое настоящее имя, чтобы услышать, как он его произносит. Но девушка закричала из глубины комнаты прежде, чем я успела открыть рот:

– Эта леди следовала за нами всю дорогу от столовой, – сообщила она. – У меня не хватило духу сказать ей, чтобы она уходила. Я прямо чувствовала ее липкую неудовлетворенность собственной жизнью.

– Маэхва, – осадил Мун. – Прекрати.

– Мне так нравится, когда ты командуешь мной. – Маэхва закрыла глаза. – Я больше не хочу думать сама за себя.

Я ошеломленно моргнула. Их общение было неформальным. Даже их интонации были другими. Они говорили быстро и эмоционально. Эту манеру говорить я видела у старшеклассников в сеульском метро, когда они сбивались в кучу, лихорадочно предвкушая, как скоро соберутся в секретном месте.

– Если ты хочешь, чтобы я ушла, – выпалила я, – просто скажи.

Мне стало некомфортно. От смущения я говорила избитыми фразами.

– Нет, останься, – сказала Маэхва. – Мне любопытно узнать, каково это – быть кем-то вроде тебя. Думать, что ты действительно знаешь кого-то, когда ты его совсем не знаешь.

– Но я чувствую, будто я знаю Муна всю свою жизнь…

– У меня почти получилось счесть это красивым, – сухо ответила она. – Ты знаешь, у нас с отцом было все время в мире, чтобы узнать друг друга. Несмотря на это, долгие годы нас связывало только кровное родство. Многое должно было произойти, прежде чем мы смогли познакомиться. Мне пришлось потерять свое имя, пришлось стать кем-то совершенно другим. Так что то, что ты говоришь, будто бы знаешь Муна – ну… это, откровенно говоря, возмутительно для меня.

В этот момент мистер Сугук хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Мун сел в первом ряду, а я, охваченная страданием, направилась в дальний конец комнаты и прижалась к стене. Что же это было за «многое», что свело двух людей вместе, если не кровь и не общий опыт во времени? Досадно, но, чем бы оно ни было, Маэхва, похоже, пережила это «многое» не только со своим отцом, но и с Муном.

Урок начался. Мистер Сугук указал на карту, висевшую над классной доской. Это было картографическое уродство: он разрезал атлас мира на десятки вертикальных полос и расположил их в новом порядке. В результате получилась сумасшедшая смесь синего и зеленого. Я не могла распознать ни страну, ни океан. Исчезли плавные изгибы залива, равнины суши. Ничего из этого было не различить. Кое-где несколько зеленых полосок упрямо соединялись друг с другом, но они неизбежно обрывались синим.

– Когда в жизни человека есть глубина, мир выглядит вот так, – сказал мистер Сугук. – Что хорошего в географии, если она ставит в приоритет непосредственность физического опыта в ущерб всему остальному? Ваши друзья по переписке – доказательство того, что вы здесь не просто так. Вы тоже находитесь там, где находятся они. А они, в свою очередь, находятся там, где находитесь вы. Президент студенческого совета, я бы хотел, чтобы сегодня вы читали первым.

Мун встал из-за своего стола с потрепанным листком бумаги, края которого были неровными оттого, что он был грубо вырван из блокнота. Ему пришлось положить его на стол и разгладить, прежде чем он смог начать.

«Дорогой Мун, посылаю тебе бумеранг. Не спрашивай меня, в какой точке Австралии я живу. Я не помню названия своего города. Все это время я была ужасно занята на работе. Как бы мне хотелось, чтобы этот ресторан закрылся! В мире так много других вещей, которые могли бы занять его место: конюшня, боксерский зал, смотровая башня. Выбери что-то на свой вкус. Я позабочусь о том, чтобы к моменту твоего визита, мы смогли туда пойти. Взамен ты можешь помочь мне отработать оставшиеся часы общественных работ в молодежном центре. Сиротам ты понравишься гораздо больше, чем я. Ты спрашивал, едят ли австралийцы, танцуют ли, думают или дышат как-то по-особому. Боюсь, ничего не приходит на ум! Кроме бумеранга. Тебе лучше не отсылать его мне. В данном конкретном случае я не хочу, чтобы бумеранг вернулся обратно…»

Мун дочитал до конца с предельной серьезностью, иногда делая паузу после строчки, которая показалась мне не более важной, чем предыдущие. Это было странное письмо, интимное и одновременно обезличенное. Личных подробностей было так мало, что они бросались в глаза. Я взглянула на Маэхву – она с улыбкой рассматривала свои ногти.

– А бумеранг? – спросил мистер Сугук. – Где он?

– Оу. – Мун оглянулся по сторонам, как будто потерял подарок. – Он пропал…

– Тебе повезло, – сурово сказал мистер Сугук. – Я бы переломил его пополам о колено. Что я всегда говорю? Никаких сувениров. Между тобой и твоим собеседником не должно быть никаких предметов, летающих в воздухе.

Теперь настала очередь Маэхвы. Она поднялась на ноги с хрустящим листом бумаги, плотно исписанным черными буквами спереди и сзади. Я сразу узнала почерк.

Вот что Мун написал Маэхве:

«Моей сестресердца…  Нет, не называй мне своего имени. Нас не нужно представлять друг другу. Однажды мы встретимся, и если я так уверен в этом, то почему бы не пойти дальше и не принять то, что у нас уже есть. Я беру будущее и вкладываю его в руку настоящего. Нет, свое фото мне тоже не присылай. Оставайся призрачной. Тогда ты будешьповсюду…

Ты спрашиваешь о новостях. У меня есть учительница плавания. Я с ней не помолвлен. Это вовсе не так и так никогда не будет. Эта история о расставании, а не о радостном сближении! Как у моего тела и воды. Плавание – это непросто для меня. Мое тело предназначено для ходьбы. Любую встречу в своей жизни я могу отменить немедленно, поэтому я слежу за незнакомцами, которые кажутся, как это сейчас модно, очень занятыми, и заставляю свою тень сцепиться с их тенью в безболезненном бою. Моя учительница плавания не была исключением. Долгое время я знал только ее затылок. Однажды я как раз собирался последовать за ней, когда она резко развернулась на каблуках и сказала, что согласна быть моей учительницей. Я даже не спрашивал. Мне это было не нужно. По усталости моих шагов она поняла, что мне надоели мои достижения на суше.

Я хочу, чтобы у тебя было четкое представление о моей учительнице. Она некрасивая женщина. У нее длинный изогнутый позвоночник, но благодаря ему она может чудесно скользить по воде, словно угорь. Один ее глаз намного больше другого. Но этим глазом она видит хуже. Те части ее тела, которые должны соответствовать друг другу, никогда не соответствуют. Когда она в темноте кладет руки на своего возлюбленного, тот испуганно вскрикивает, полагая, что в комнате находится третий человек. Только два самых больших передних зуба у нее одинаковые. Они белые, как надгробия. Ее улыбка словно кладбище. Она улыбается своим близким, которых совсем немного. Как ты можешь себе представить, ей нравится мрачная летаргия подводной жизни. Она довольно добродушна к тем, кто не может делать хоть что-то нормально на суше. Она едва не умирает от смеха, когда рассказывает мне о том, что у нее мало времени, что ей больно быть такой бесполезной в своем невероятном существовании, быть худшим примером самой себя.

Наш первый урок плавания был последним. Она отвезла меня к самому большому озеру в округе. Было уже за полночь. Она стояла на берегу с пыхтящим у ног самоваром и указывала на озеро. „Залезай туда“, – рявкнула она. Она не объяснила, как я должен двигать руками или ногами. Но я обещал слушаться ее во всем. Поэтому я зашел в озеро.

Будучи по плечи в воде, я обернулся и стал ждать дальнейших указаний. „И?!“ – крикнула моя учительница с берега. Я бросился назад. Я открыл глаза – вода была черной, как чернила, под безлунным небом. Я ждал, когда же обрету способность плавать. Но я почувствовал, что начинаю тонуть. Как странно, подумал я, что все это время я мог умереть. И так ждал того момента, когда коснусь земли и начну там разлагаться. Но и этот момент тоже не наступал. С ужасом я осознал, что завис, окруженный водой со всех сторон. Одиночество было настолько мучительным, что вызвало у меня первый приступ боли. Я стал загребать воду у себя над головой, желая, чтобы что-нибудь, хоть что-нибудь изменилось.

И это случилось. Мое тело постигло свою идеальную хореографию существования. Я никогда даже не задумывался о возможности такого движения, но в тот момент я был уверен, что ждал этого всю свою жизнь. Это движение было не моим. Не я создавал его, а оно использовало меня, чтобы родиться на свет. Это произошло со мной насильно. Мне был дан второй шанс в жизни, чтобы мчаться по ее просторам со свежим знанием о том, что существует такое расположение моего тела в пространстве, при котором я каждой своей здоровой клеткой смог познать истину. Как могло это пройти бесследно? И не изменить все, даже лицо, которое я презирал? Однако ценой, которую мне пришлось за это заплатить, был тот ошеломляющий факт, что я никогда не смог бы воссоздать это движение на суше, в гуще жизни.

Я не плыл. Я понял, что моя учительница не учила плаванию. Даже сейчас я не могу сказать, чему именно она учит. У меня не было возможности спросить ее. Когда я выполз обратно на берег, ее уже не было…»

После того как Маэхва закончила читать, она продолжала смотреть на письмо, завороженная черными буквами, как будто это была оптическая иллюзия. Глаза мистера Сугука были закрыты. Я подумала, не спит ли он. Мун опустил голову, страдая от каждого слова, как от маленького наказания.

Мои руки бесконтрольно дрожали. Значит, Мун тоже фантазировал об этом – танец, который не поддается описанию, движение из моих «Мунных» грез. Я писала об этом в течение нескольких месяцев, прокладывая милю за милей в туннеле своего воображения. И после мне все же удалось проникнуть в него, создав поток тайных знаний между нами. Никто не знал его так, как я. Это не было нашим сотворчеством, это был тайный сговор.

Однако высвободить мою радость из мокрых нитей моего страдания было практически невыполнимой задачей. Мун лаконично и поэтично выразил то, что связывало нас вместе, но в то же время он видел во мне совершенного незнакомого человека. Письмо являлось окончательным, неоспоримым манифестом нашей общей фантазии – и все же оно было не для меня. На самом деле, чтобы Мун написал мне такое письмо, нужно было построить с нуля совершенно другой мир. Ирония была жестокой. Доказательство нашей связи хранилось между строк его письма, словно внутри стеклянной коробки: ничто не скрывало его от моего взгляда, но я не могла прикоснуться к нему, я не могла считать его своим.

Мне нужно было с кем-то поговорить. Но у Сиделки было мало свободного времени. Они с мистером Гоуном все еще были в столовой. Правда теперь она помогала ему разбирать коллекцию семейных фотографий, разбросанных по столу. Заметив меня в дверях, она помахала мне рукой и объяснила, что подарила мистеру Гоуну фотоальбом, чтобы он наполнил его любимыми воспоминаниями. Там также были ножницы на случай, если он захочет «вычеркнуть» из своей памяти любого, кто причинил ему боль, которую нельзя простить.

У старика была на удивление четкая система. Он ставил две фотографии друг против друга и долго рассматривал их, после чего брал одну и с театральным отвращением швырял ее на землю. Затем наступал новый раунд выбора. Пол вокруг него был усеян фотографиями, в то время как на столе оставалась лишь горстка, которая была меньше, чем хватило бы для абсолютного заполнения альбома.

Я смотрела на два снимка, которые прямо сейчас участвовали в поединке. На первом был мистер Гоун на обувной фабрике, держащий гигантский баннер с китайскими иероглифами. Я не заметила никакой ручной работы. Возможно, ему пришлось пойти на определенные компромиссы в своей карьере. На втором была молодая женщина, которая обнимала мистера Гоуна. Они стояли под решеткой, увешанной тыквами. Я была шокирована, когда узнала в этой молодой женщине Сиделку. Она возвышалась над мистером Гоуном на черных каблуках. Он был полным и с красным лицом. Вместе они смотрелись беззаботно, и создавалось впечатление, что они соизволили на несколько минут выйти из своего влажного логова для занятий любовью.

Сиделка заметила выражение моего лица.

– Не печалься обо мне, – сказала она. – Я как скрытая травма. Возможно, он и забыл меня, но он никогда не вытеснит меня из своего сознания. Он любит меня больше, чем думает…

Одним быстрым движением мистер Гоун отправил вторую фотографию в полет на пол. Сиделка наклонилась, чтобы поднять ее, и положила обратно на стол, якобы возвращая на рассмотрение мистеру Гоуну.

«Вот и мы, – мрачно подумала я, – Сиделка и я, неутомимо следуем по всему дому за объектами привязанности, которым до нас нет дела…» Внезапно разочарование, копившееся в моем сердце с момента приезда, выплеснулось наружу в едином порыве прозрения, и его место заняла сияющая надежда. Возможно, Мун, как и мистер Гоун, тоже не помнил человека, которого любил больше всего на свете.

Этим человеком могла быть я, согласившаяся занять место среди безликой орды поклонников Муна, не в силах вынести боль от его амнезии. Может быть, именно поэтому мне до дрожи не нравилось называть себя фанаткой? Если так, то истинным источником моей боли было не то, что Мун никогда не сможет узнать меня, а то, что он забыл ту, кого уже когда-то знал. Я просто должна напомнить ему. Но как? Как я могу напомнить ему о прошлом, которое даже я, при всей своей убежденности, не могу сформулировать?

Мистер Гоун отправил еще одну жертву на пол. На снимке он стоял на парковке, такой огромной, что она выходила за пределы кадра. Автостоянка, должно быть, служила местом, которое одновременно посещали тысячи людей, вроде футбольной арены или мегацеркви. Но в поле зрения не было ни одной машины. Мистер Гоун стоял спиной к камере, в которую глядел через плечо. Бедра были развернуты, будто бы в тот момент он принимал решение – вернуться или уйти навсегда.

11. Ремонтник

После концерта Т/И становится тихой и невозмутимо спокойной. У нее появляется новое хобби – разбирать старые часы. Она находит их на антикварных рынках по всему Сеулу. Она строго следит за тем, чтобы за один раз приносить домой только одни часы. Однажды она совершила ошибку – принесла сразу двое, и едва заметное несоответствие между их тиканьем чуть не свело ее с ума.

Вернувшись домой, она ходит по квартире с часами, сжимая их в руках, словно маленькую бомбу. Сидя за своим столом, она кропотливо разбирает их, щурясь через лупу. Она раскладывает их крошечные металлические детали аккуратными рядами на своем столе. Т/И нравится момент, когда после удаления основной зубовидной шестеренки часы перестают тикать. Вокруг нее воцаряется аномальная тишина. Когда она видит свои руки, неподвижно лежащие на столе, она почти верит, что они принадлежат фотографии, – что она выскользнула из времени. Она не может представить, что у нее когда-нибудь снова будет цель.

Дни проходят без еды и сна. Вот Т/И лежит на полу, окруженная сотнями развороченных часов. В комнате темно: должно быть, уже вечер. Внезапно дверь открывается, и кто-то входит в квартиру. Это мужчина с ящиком инструментов. Т/И слишком слаба, чтобы что-то сделать, поэтому она наблюдает, как мужчина, не говоря ни слова, переступает через нее и начинает собирать одни часы за другими. Комната медленно наполняется всевозможным тиканьем. Шум становится невыносимым. Тиканье становится настолько мощным, настолько разнообразным – там десятки часов с кукушками, – что создает единый шум.

Время в некотором смысле проходит. Мастер по ремонту уходит так же бесшумно, как и пришел. Т/И замечает это, когда становится слишком поздно.

Ее сердце начинает оживать среди какофонии несинхронизированного времени. Мастер восстановил не линейный ход одной человеческой жизни, а ревущий каскад, который является самой вечностью, настолько всеобъемлющей, что, когда Т/И ослабляет свое внимание, она вообще ничего не слышит. В последний раз она так себя чувствовала, когда наблюдала за Муном, который исполнял танцевальное движение, не поддающееся описанию.

В тот момент она тоже будто бы смотрела, как вечность по каплям лилась сквозь сладкозвучную тьму, окутывающую видимый мир. Находясь среди оживших часов, она мечтает, подобно освобожденному голубю, улететь в другой мир. Там она будет заключена в янтарь своего существования. Она больше никогда не состарится; она забудет день своего рождения.

Т/И наконец-то пришла в себя и смогла встать. Оглядывая комнату, она понимает, что пропали ее любимые часы: карманные, которые открываются и закрываются, как моллюск, как бы намекая на то, что бывают моменты, когда не следует знать время. Ремонтник забрал их с собой. Она больше не слышит их характерного тиканья, четыре щелчка в секунду, но она слышит, что ее зовут.

Она собирает чемодан и выходит из квартиры, прислушиваясь к звуку карманных часов. Она ищет тихие места, такие как часовни и свалки. Всякий раз, когда воробей невротически щебечет рядом с ней, она топает ногой, чтобы прогнать его. Она идет и идет, в конце концов оказываясь в ошеломляюще большом городе, но, поскольку ремонтника нигде не видно, она продолжает идти, и этот город медленно превращается в другой город, который становится еще одним городом. Т/И слишком устала, чтобы сделать еще хоть шаг. Она падает на спину на тротуар. Ее чемодан за компанию падает рядом с ней. Совершенно новые, еще не заселенные многоквартирные дома закрывают ей вид на голубое небо…

Я отложила ручку. Я не знала, что будет дальше.

Вполне возможно, что Т/И будет бесконечно переезжать из города в город. Она никогда не найдет мастера по ремонту, но никогда не потеряет уверенности в том, что он существует где-то в мире и что его можно найти.

И одно это убеждение значило бы все. Но существовал также шанс, пусть и незначительный, что, пока она будет лежать там, у подножия этих высоток, на одном из их бетонных фасадов внезапно загорится единственное окно. Т/И поднимется на лифте высоко в атмосферу и найдет того мастера по ремонту. Он будет ждать ее в квартире, в которой не будет ничего, кроме кровати, которую они будут делить. Остальная часть здания, все тридцать этажей, будет пуста.

Меня осенило: было крайне важно, чтобы Мун прочитал мой рассказ. Ибо здесь, в этой записной книжке, была наша утраченная история.

Здесь, в этих сценах, была символическая игра теней всего того, что уже произошло между нами. Но события, которые последуют за этим, не поддавались моему воображению. В действительности, я знала лишь то, что в этом невообразимом будущем мы, наконец, будем вместе, вдали от мира, освобожденные от его сокрушительной гравитации. Мы встретимся друг с другом в бесконечности. Мы сбросим свои тела, и наши души устремятся друг к другу. Вместе, отрекаясь от реальности, мы достигнем того, чего раньше не удавалось ни одному фанату и его звезде: взаимной идентичности, совершенной любви.

Я заглянула на кухню. К моему удивлению, Мун был там. Он стоял у стойки, повернувшись ко мне спиной, и разбивал яйцо в стеклянную миску. Сначала я хотела позвать его, но не смогла использовать его чистое имя таким функциональным способом. Из тех сотен раз, что я произносила его имя раньше, я ни разу не обращалась к нему напрямую, не говоря уже о том, чтобы грубо потребовать его внимания. Этот слог всегда подходил к моим губам как задумчивый вздох.

– Что ты готовишь? – спросила я.

– Ничего, – ответил он. – Просто хотел попробовать, каково это – готовить.

У кухонного стола были два стула, расположенные перпендикулярно друг другу, словно пара, которая предпочитала близости своих тел прямой взгляд на лица друг друга, только что закончила трапезу. Мы с Муном сели.

– Чем я могу помочь вам, мисс Осеол? – спросил он.

Я положила блокнот на стол, перевернула обложку и пододвинула к нему.

– Мне бы хотелось, чтобы ты прочитал кое-что, что я написала.

– Но это на английском. – Он вглядывался в первую страницу.

– Тебе необязательно понимать каждое слово. Самое главное – уловить общую идею. Не торопись, я могу подождать.

К моей большой радости, он взял блокнот и начал читать вслух. Мне нравилась игривость его акцента; казалось, его невозможно исправить. Он сделал паузу, когда наткнулся на слово «Т/И». Он попытался произнести его как «ти», но тут же передумал, остановившись вместо этого на «ТэИ». Каждый раз, когда он произносил аббревиатуру, я все сильнее осознавала себя в этом звуке – хрипловатую несущественность «Т», которая застревала в горле из-за плотности «И». Казалось, он спрашивал «зачем»[13] мое существование, «почему» я была той, кем я была.

Он перевернул страницу и продолжил чтение. Но, когда персонаж Мун появился на автобусной остановке, он оборвался на полуслове.

– Вы написали рассказ обо мне, – сказал он.

– Да, – ответила я. – Пожалуйста, продолжай читать.

Но он вернулся к первой странице и начал сначала. На этот раз он нетерпеливо читал себе под нос. Если раньше он читал вслух из инстинктивного желания понравиться, то теперь он читал, чтобы понять. Иногда он заговаривал, чтобы спросить, что означает то или иное слово. Он предположил, что Т/И означает «Да/нет»[14], полагая, что косая черта предполагает раздробленное самоощущение главного героя. Когда я пояснила, что это означает «Твое имя», он только еще больше запутался.

– Если я должен заменить Т/И своим собственным именем, то это история о том, как я взаимодействую сам с собой? – спросил он. – И чем же я, по-вашему, похож на философа? Я ничего не смыслю в философии.

Мун уже углубился в историю на несколько страниц. Всякий раз, когда появлялся его тезка, его глаза вспыхивали удовольствием и подозрением.

– Кто более реалистичен – я или он? – спрашивал Мун. – Кто ведет жизнь самозванца? – Он продолжал ждать, когда рассказ «поймет его правильно», как будто это докажет, что он верно преподнес себя публике.

Тогда он был бы уверен, что тот, кем он был снаружи, подтверждает то, кем он был внутри. Но каждый раз, когда в рассказе появлялось точное описание, он, казалось, возмущался тем фактом, что кто-то мог так хорошо его знать. В общем, персонаж все делал неправильно.

Он дочитал до сцены, где девушка голышом катается на велосипеде по берлинской улице, специально падает с него и скользит по асфальту. Она добавляет гной из своего истерзанного тела, когда готовит самые вкусные блюда в жизни Муна. Это было в начале их знакомства.

Мун застонал от отвращения.

– Не принимай это так близко к сердцу, – попросила я. Но я не была уверена, что именно его взволновало – то, что сделала Т/И, или то, что съел Мун.

После этого Мун перестал читать. Он постучал пальцами по блокноту, затем вернул его мне.

– Это, похоже, интересный рассказ.

Прозвучало так, как будто он слышал о нем от кого-то другого.

– Ты едва дочитал первую главу, – заметила я. – Пожалуйста, прочти до конца. Мне так много нужно тебе сказать. Но слова бесполезны, я слишком много и быстро говорю. Эта история – мой способ сказать все сразу. Поняв ее, ты увидишь, что я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, и что я люблю тебя чистым сердцем.

Мун внимательно разглядывал меня.

– Я все еще не могу понять, откуда ваш акцент, – медленно произнес он. – Он звучит беззаботно, как будто вы шутите. Но то, что вы говорите, никогда не бывает смешным. Эта странная официальность вашего тона… Да, я знаю, в чем дело: вы говорите по-корейски как диктор новостей из прошлого десятилетия. И все же вы коверкаете произношение самых простых слов. Вас кто-то послал? Компания, правительство? Нет, я не могу себе представить, чтобы кто-либо направил вас в качестве своего представителя. Я даже представить себе не могу, что вы чья-то дочь. Когда я впервые вас увидел, я подумал: какой странно невнятный человек… словно окно, покрытое пылью…

– Я не чужая. Ты меня знаешь. Все твои фото, видео, сообщения – они были для меня. Не делай такое лицо, это правда. Ты не мог знать этого в то время, так как не знал, кто я такая, но тебе и не нужно было этого знать. Наша связь была еще до нас. Я потратила всю свою жизнь, тренируя себя испытывать те чувства, которые испытываю к тебе. Мое восприятие было создано, чтобы идеально подходить под особенности твоей личности.

– Я уже слышал все это раньше, – сказал он.

– Это не может быть правдой, – раздраженно ответила я. – Никто не думает так, как я. Посмотри. Пять месяцев назад я была в Германии и смотрела твои видео. Теперь я здесь. Но я чувствую себя дальше от тебя, чем когда-либо. Я скучаю по тебе не потому, что люблю тебя. Я люблю тебя, потому что скучаю по тебе. Раньше я любила пустой экран своего компьютера только за то, что в нем можно было увидеть тебя.

Лицо Муна не выражало ни замешательства, ни понимания.

– Германия, – повторил он.

– Это не имеет значения. Не важно, откуда я. Я отдаю всю себя, чтобы познать тебя. Познать тебя – самая серьезная задача в моей жизни. Я люблю мир, который ненавижу, просто потому, что в нем есть ты. Когда я смотрю, как ты танцуешь, у меня на глаза наворачиваются слезы. Но я никогда не плачу по-настоящему. Это больше похоже на то, что слезы расширяют мои глаза, и я могу видеть по-другому. Кто-то сказал бы «плохо», но я с ними совершенно не согласна. Ты для меня не объект. Ты не игрушка. Все как раз наоборот. Ты слишком реален для меня. Я так часто на тебя смотрела. На самом деле, это пугает, потому что я никогда не забуду, как ты выглядишь. Обычно я ничего не чувствую, когда целую человека, но на следующий день я становлюсь одержима этим поцелуем. Я ощущаю его даже сильнее, чем в тот момент, когда этот поцелуй случился. Я люблю тебя, потому что ты и есть этот парадокс. Ты так близок и так далек одновременно. Я хочу жить так, как ты танцуешь. Ты двигаешься, двигаешься и двигаешься, – и при этом ты никуда не идешь. Я хочу…

От звука собственного голоса меня начинало тошнить. Почему я не была способна говорить серьезно и просто? Или, возможно, я сказала недостаточно. Возможно, этот разговор был спортом на выносливость. Но я пошла дальше:

– Мне нужно больше времени. Мне нужно провести с тобой хотя бы год. Давай сходим куда-нибудь вместе? Где у тебя меньше всего поклонников? Майорка? Проводи со мной больше времени. Ты поймешь, какая я на самом деле. Нам нужно правильное время и место. Так, чтобы мы могли просто быть. Не должно быть никакого давления, чтобы лучше узнать друг друга. Вот как сильно я верю в нашу связь. Все произошло бы органично… Жаль, что мы не познакомились через общих друзей. Жаль, что наши семьи не ходили в одну церковь. Разве ты не видишь, насколько безнадежно мое положение? Это не моя вина. Я могу узнать тебя только таким странным образом. Но ты можешь все изменить. Ты можешь дать мне надежду.

Лицо Муна стало суровым.

– И зачем мне это делать? – спросил он.

– Я знаю, что не сделала ничего, чтобы заслужить твое доверие. Но все равно доверься мне. Рискни. Поднеси спичку к пороховой бочке. Только представь, что могло бы произойти. Разве тебе не любопытно? Хотя бы чуть-чуть?

– Допустим, я соглашусь на все, что вы предлагаете, – начал он. – Тогда что? Я все думал о вас, мисс Осеол. Я спрашивал себя: неужели она до сих пор не поняла, что проделать весь этот путь сюда было ошибкой? Разве она не должна быть со своими друзьями, со своей семьей? Почему она не едет домой? Из всех мест в мире – почему вы захотели оказаться именно здесь? Вы ничего не найдете рядом со мной. Наше будущее никогда не совпадет.

– Но наше настоящее ведь совпало, – возразила я. – Так почему же наше будущее не может этого сделать? Особенно если я вложу всю свою энергию в то, чтобы это произошло. Ты же видишь, что я добралась сюда сама. Представь, что могло бы произойти, если бы ты сыграл свою роль. Скажи «да».

– Послушайте, – мягко сказал он. – Я не знаю, через что вам пришлось пройти. Я не знаю, как вам помочь. Пожалуйста, поймите, я всего лишь человек. Но вот что я могу сделать. Обратитесь ко мне с конкретной просьбой. Я могу подарить вам что-то, что у меня есть, я могу сфотографироваться с вами… Если это то, с чем я могу справиться, я обещаю, что сделаю это. Тогда вы не покинете Убежище с чувством, что все было напрасно.

С таким же успехом я могла бы разговаривать с имеющим добрые намерения родственником. Здесь был Мун, излагавший передо мной неоспоримо рациональные идеи, которые можно сравнить с расставленной по порядку посудой, отполированной и практичной, в то время как предполагалось, что он доведет мое воображение до самых глубоких извращений.

– Станцуй для меня, – попросила я.

– Нет, – отрезал он. – Еще не время.

– Разве ты еще недостаточно отдохнул? – Я была в отчаянии. – Разве ты не скучаешь по этому? Как ты можешь быть так далек от своего искусства?

– Я действительно скучаю по этому, – печально ответил он. – Но некоторые вещи находятся вне моего контроля. Я могу винить только себя. Я постоянно проверял себя на прочность. Всякий раз, когда Сан отбивал такт, хлопая в ладоши, я вставлял между двумя ударами столько танцевальных па, сколько должно было поместиться между четырьмя. Я видел так много невероятных видеороликов о себе. Иногда я проигрывал их с удвоенной скоростью. Если мое изображение могло двигаться так быстро, почему мое тело не могло этого сделать? Сан постоянно сердился, когда я ускорял свои движения. «Однажды твое сердце не выдержит», – говорил он. Именно это и произошло. Врачи вскрыли меня и воткнули крошечную металлическую штуковину в мое сердце. Она похожа на игрушку для кошек.

Мой разум оцепенел от растерянности.

– Ты больше не можешь танцевать, – произнесла я.

– Я этого не говорил, – сказал Мун. – Я все еще чувствую это внутри себя. Глубоко внутри я знаю, как танцевать. Момент перед тем, как сделать шаг, я могу пережить даже сейчас. Но этот момент длится лишь мгновение, и без силы моего тела, удерживающего его, он рассеивается. Однажды я буду достаточно силен, чтобы довести его до конца.

Мне было невыносимо слышать, как он успокаивает сам себя. Дни, когда он был священным в моих глазах, подошли к концу. Не уверена, что я бы приехала в Убежище, если бы знала, что он больше не может танцевать. Оказалось, что у моей любви все-таки были условия.

Ничто так не спускает любовь на землю, как условия, и ничто так не ранит мою гордость, как моя любовь, низведенная на землю. Тот факт, что я могла отобрать у Муна свою любовь, не делал меня сильнее. Он заставлял меня чувствовать себя очень слабой и опустошенной.

– Это иллюзия, – отрешенно сказала я. – Ты больше никогда не будешь танцевать.

Мун беззвучно открыл и закрыл рот, затем встал со стула и прошел в угол комнаты, где снял трубку черного дискового телефона.

– Кому ты звонишь? – спросила я, поднимаясь со своего места.

– Маэхве.

Я пересекла комнату, выхватила телефон у него из рук и прижала его к уху. Пластик приглушал шум окружающего мира. На другом конце провода была тишина, не было даже гудка «занято». Мун вырвал трубку у меня из рук и прижал ее к груди.

– Слишком поздно, – заметила я. – Маэхва не знает правды, в отличие от меня. Я знаю, что ты потерял, и поэтому я знаю, кем ты на самом деле являешься.

– Чего вы от меня хотите?! – закричал он.

На его лице отражалось страдание. Я уже видела это выражение раньше, в самых глубоких муках его танца. Но то, что когда-то было прекрасным, блестящий штрих возвышенности его черт, теперь только печалило меня. Вдруг я так сильно соскучилась по Муну, что, как мне показалось, моя грудь вот-вот разорвется от резкости этого чувства.

– Жаль, что ты не Мун, – сказала я.

Он отвернулся от меня, обнажив шею. Его мышца сильно дернулась, всего один раз. Я представила себе эту пульсацию в виде голубого потока, струящегося вниз к его пенису, который, будучи свободным, подпрыгнул бы на месте, ощутив проникновение. Эта линия, которая мне всегда нравилась, от шеи к пенису – была путем этого потока. Любовь к Муну снова охватила мое тело. Я схватила его за плечи и уткнулась в его шею. Я провела губами по его коже, мой голод рос с каждой попыткой насытить его. Я не знала, что делаю. Я не знала, как далеко можно было зайти. Его кожа была для меня мертвой точкой.

Мун оттолкнул меня. Его глаза сверкали подростковой жестокостью. Он тяжело дышал. Его голос звучал мягко, но он был совсем не нежным:

– Почему вы не сказали, что это то, что вам нужно? Вам было стыдно хотеть того же, что и все остальные?

– Это не то, что ты думаешь. – Я сделала еще один шаг вперед.

Какая-то тяжесть отбросила мою голову в сторону. Я моргнула от боли всех видов разом. Сквозь слезы я видела, как Мун поднимает телефон над головой, его шнур дрожит, как хвост испуганного животного.

Полная луна разливала повсюду свое радиоактивное молоко. Я перевернулась на бок и перекинула руку через простыню. Ее внутренний изгиб сегодня вечером казался необычайно нежным. Я дышала как можно тише, боясь, что могу пропустить звук шагов Муна над головой. Но в тишине слышалось что-то еще. Что-то гораздо более быстрое и резкое, чем глухой стук ног.

Мельчайшие щелчки металла, по четыре в секунду.

Я встала с кровати, вышла из комнаты и пошла на шум. Он провел меня вниз по лестнице и обратно на кухню. Теперь было по два щелчка в секунду. Чем ближе я подходила к карманным часам, тем больше они замедляли ход. Это был их способ указать мне, куда идти.

Я мерила шагами кухню, неуверенная, куда идти дальше. Потом я увидела, что дверь в кладовую открыта. Я вошла и обнаружила, что вдоль стен выстроились стеклянные банки с маринованными овощами, которые медленно готовились в собственном соку. Я удивлялась, что с каждым моим шагом помещение становилось больше. Я продвигалась все глубже и глубже внутрь, пока не свернула вправо. Передо мной открылась узкая винтовая лестница. Добравшись до вершины, испытывая головокружение от всех оборотов, которые сделала, я обнаружила, что стою перед приоткрытой раздвижной деревянной дверью. Я заглянула в щель.

Передо мной была небольшая комната, расположенная прямо под покатой крышей Убежища. Маэхва стояла в белом платье, ниспадавшем до колен. Ее волосы были распущены. Луна в большом откидном окне была похожа на срез вареной картофелины, висящей над озером, отбрасывая глянцевый блеск на воду и горы, возвышающиеся вдалеке. Маэхва протянула руку и осторожно закрыла окно. В комнате воцарилась тишина.

Маэхва опустилась на край циновки. Только тогда я заметила, что среди вороха белых одеял на спине спит Мун. На нем не было рубашки, только капельки пота подчеркивали контуры его мягко вздымающейся груди. Тиканье было неровным, едва уловимым, теперь оно почти затихало. Временами стук крови в моих ушах полностью заглушал этот шум.

Глаза Муна все еще были закрыты, он спал, когда начал судорожную борьбу, пытаясь освободиться от простыни, обернутой вокруг его талии. Выпутавшись, он закинул руки за голову, отчего его спина выгнулась дугой, а ребра поднялись. И тогда я увидела ту его часть, которая меня всегда интересовала. Тем не менее такое внезапное появление потрясло меня. Руки и ноги Муна были раскинуты в форме звезды, изнывающей от жары, но пенис был свернут. Его сезоном была зима. В нем было что-то неясное, но решительное, как будто он провел ночь, напиваясь, и теперь терял сознание в глубинах странных снов, не боясь того, с чем ему предстояло столкнуться в тайном мире самого себя.

Маэхва скользнула рукой по груди Муна, затем ее пальцы обхватили его бок. Она вцепилась в него так, словно он был краем обрыва. Она вскинула голову, насторожившись из-за чего-то в воздухе. Неужели она тоже слышала тиканье?

Пенис начал неуклонно расширяться, кончик обнажился, его контуры заострились. То, что когда-то было мягким, как веко, теперь стало твердым как камень. Когда пенис поднялся в воздух, он приобрел вид древнего наконечника стрелы. Он бросал зловещий взгляд на окружающее пространство, в то время как его хозяин оставался погруженным в бессознательное состояние. Но рука Муна внезапно поднялась с коврика. Маэхва не повернула головы, чтобы посмотреть на нее. Я наблюдала, как рука медленно опустилась на ее щеку. Она изогнула шею, чтобы глубже погрузиться в ласку.

– Это здесь, да? – спросила она.

– Почти.

Мун убрал руку от ее лица и опустил на ладонь. Он подержал ее недолго – просто подержал, – затем передвинул на несколько сантиметров ниже по своей груди.

– Там, – сказал он, словно его сердце было далеким берегом.

12. Чистое будущее

Вернувшись из Убежища, я собиралась купить билет на самолет, чтобы вылететь из Сеула тем же вечером. Но я не знала, куда должен был доставить меня этот рейс. Меня тошнило от путешествий. Мне хотелось последовать за кем-то или чем-то.

Срок действия моей туристической визы истекал в полночь. У меня была назначена встреча в иммиграционном бюро на четыре часа дня, чтобы подать заявление на получение наследственной визы. Но по дороге туда я приняла импульсивное решение выйти из метро, вместо того чтобы ехать по назначению. На переполненном эскалаторе, ведущем на улицу, у меня возникло ощущение, что всех нас, растерянно щурящихся от яркого солнца, благополучно выпускают из бомбоубежища, но мы чувствуем себя несчастными из-за ожидающих нас прямых обязанностей.

Когда О открыла дверь, я виновато улыбнулась. От этого у меня заболело лицо, потому что я уже давно не улыбалась. Ее щеки были впалыми и бледными, волосы оказались собраны в беспорядочный пучок. Но я заметила, что ее глаза сияли необычной силой. Она отвела взгляд, словно щадя меня, и отступила в сторону, чтобы впустить меня внутрь.

Гостиная была совсем не такой, какой я ее помнила. Плазменный экран был заменен на гораздо более крупную модель. Он не был включен, но от него исходило отвратительное нетерпеливое желание вернуться к жизни, вместо того чтобы тихо удалиться в комнату. Диван был отодвинут в сторону, его место заняла электрическая массажная кровать. Это наводило на мысль о том, что матери О теперь нравилось смотреть новости, лежа на этой штуковине, повернув голову в сторону. Рядом стоял динамик сабвуфера. Я представила себе, как женщина прижимает руку к его вздрагивающей сетке, чтобы ощутить на своей коже то, чего она не могла слышать.

Мать О, судя по всему, находилась в своей спальне за закрытой дверью. Тем временем дверь на балкон была открыта. За окном стрекотала армия цикад. Должно быть, в Убежище тоже стрекотали цикады, но, как ни странно, я не помнила, когда в последний раз обращала внимание на этот шум. Квартира О, казалось, была единственным местом, оставшимся на земле, где мои уши вновь могли обрести свое девственное изумление.

С тех пор как я вернулась в Сеул, я старалась не думать о Муне, но теперь я с сильной болью вспомнила, как я совершенно неправильно прожила эти два дня.

Внезапно по гостиной разнесся женский голос, одновременно резкий и кокетливый:

– Здравствуйте. Для вашей безопасности, для безопасности ваших детей, для безопасности пожилых людей, для безопасности ваших домашних животных и для сохранности ваших комнатных растений, пожалуйста, держите окна закрытыми с четырех до шести часов вечера. Здравствуйте. Ради вашей безопасности, ради безопасности ваших детей… – В голосе женщины звучало раздражение на своего адресата за то, что он связался со столькими вещами, которые могут погибнуть. Как только она повторила свою инструкцию полностью, раздался пронзительный звуковой сигнал, а затем снаружи снова зазвучал нарастающий хор.

– Что это было? – спросила я.

О указала на устройство на стене.

– Администрация здания весь день передает это сообщение, – сказала она. – В этом году численность цикад вышла из-под контроля. Мимо деревьев невозможно пройти. Повсюду цикады. Это опасно, почти как идти сквозь облако шрапнели. Ты, скорее всего, пришла с другой стороны здания. В любом случае приедет организация и опрыскает деревья специальным химикатом.

– А что в нем особенного? – спросила я.

– Сначала у цикады отваливаются ножки, – пояснила О. – Затем ее тело трескается. Внутренности выскальзывают целыми. Все жидкости быстро испаряются. Последствия этого истребления будет легко ликвидировать.

Я посмотрела на часы. Было без пяти четыре. Я подумала о своей встрече в иммиграционном бюро. Мне нравилось притворяться, что все еще есть шанс получить наследственную визу. Его не было. Но за те несколько минут, что отделяли меня от того места, где я была, и от того, где я должна была быть, казалось возможным все.

О встала на пороге балкона, задержавшись, чтобы понаблюдать за цикадой, прильнувшей к проволочной сетке. Насекомое яростно жужжало, будто бы высказывая личную угрозу в адрес О. Оно улетело, словно военный вертолет, и затем упало в воздухе из-за кажущейся неисправности. Позже на балконе побывало еще больше цикад, всегда ненадолго и по одной за раз. Это походило на то, как если бы среди цикад на деревьях внизу вспыхнул спор, и теперь они пытались действовать самостоятельно, поднимаясь высоко в воздух, где, оказавшись в ловушке между бесцветными фасадами двух многоквартирных домов, они теряли силу духа и снова резко падали в недовольный рой.

Было без одной минуты четыре. Снаружи было слышно, как жужжит машина, пробуждаясь к гигантской жизни. С видимой неохотой О, наконец, закрыла дверь на балкон.

Мы пошли в ее спальню. Я села на край кровати О и огляделась. Свет был выключен, но немного солнца проникало через единственное окно комнаты. Ее картин нигде не было видно.

– Странно возвращаться в Сеул, – сказала я.

– Где ты была? – спросила она.

– Где-то в другом месте.

О закрыла дверь и, дотянувшись до наличника сверху, развернула белую простыню. Она разгладила складки, но ничего не смогла поделать с дверной ручкой, выпиравшей через ткань. Она присела рядом со мной на край кровати и положила себе на колени проектор.

– Я тоже была где-то в другом месте.

– Да? – спросила я. – Странно, что я не видела тебя там.

– Где-то там еще очень много других мест, – сказала она.

В О появилась скрытность. Казалось, она больше не принадлежит своей комнате. У меня было ощущение, что она действительно была где-то в другом месте, возможно, в большей степени, чем я. Казалось даже возможным, что я вообще там не была. Прежде чем я успела спросить ее о чем-либо по этому поводу, она включила проектор.

Фильм начался. На простыне появилась О в роли художницы. Каждый миг своей жизни эта художница ни к чему не стремится и ни во что не верит. Она живет в погоне за визуальным шумом, наполняя свой холст чем угодно, только не белым. Она обладает виртуозной техникой, но иногда это кажется ей бессмысленным из-за отсутствия идеального объекта. Ее стиль без содержания, индивидуальность без миссии, личность без смысла.

У художницы есть подруга, писательница, которую играет кореянка, совсем не похожая на меня. Эта писательница без умолку болтает о своей одержимости мужчиной. Писательница – точная копия художницы: она не обладает ни техникой, ни стилем, ни индивидуальностью, слишком много себя отдав идеальному сюжету. Когда она не говорит об этом мужчине, она пишет о нем. Ее пространные тексты, написанные в трансе, ускользают от ее собственного понимания. Ее возлюбленный, который никогда не появляется в фильме, – это водоворот, в котором исчез ее художественный потенциал.

В какой-то момент писательница говорит: «Я представляю себе разум как рубашку. Каждая идея – это пуговица или петлица. Мы объединяем идеи в пары – пуговица к дырочке. Так, чтобы две части рубашки совпадали и хорошо сидели на теле. Но я хочу, чтобы моя рубашка сместилась так, чтобы она прижималась к телу в неподходящих местах. Я не хочу, чтобы мне что-то подходило. Пуговица, входящая не в то отверстие, – я преклоняюсь перед этой идеей. Этот вектор – будущее. Вот почему я люблю этого мужчину. Он – тот вектор, который вплетен, как нить, в человека. Он – чистое будущее. Я люблю не столько его, сколько историю о нем. Вот почему я не умею хорошо писать. Какой смысл хорошо писать, если история и так идеальна? Я транслирую его историю. Я ничего к этому не добавляю. Его история как бульон, и я делаю его нежирным и насыщенным».

Я никогда раньше не произносила этих слов. Писательница говорила по-английски с сильным корейским акцентом.

В другой сцене художница и писательница стоят перед фонтаном в детском Гранд-парке. Они смотрят водное шоу, организованное под зажигательные песни о любви, звучащие из динамиков парка. Писательница проходит вперед и становится среди детей, топчущихся в лужах вокруг фонтана. После энергичного вступления начинается припев. Она вскидывает руку в воздух, и толстая струя воды начинает бить прямо из центра фонтана. Она повторяет зачерпывающие движения рукой, заставляя небольшие струйки воды вдоль края фонтана проявиться по всему периметру. Вода – это ее танцевальная труппа, а она – ее дирижер.

Глядя на то, как она играет, дети взволнованно делают несколько шагов назад. Конечно, писательница не имеет никакого реального влияния на фонтан. Но она проявляет такую пророческую чувствительность к его динамике, что художница начинает верить в то, что пока длится песня, странный мир, в котором она живет, находится в руках ее подруги. Художница чувствует себя в безопасности, укрывшись в складках неуловимой внешней логики, которая любит ее.

В финальной сцене две девушки находятся в спальне художницы. Камера фиксирует их через дверной проем. На полу лежит холст. Художница встает на четвереньки, чтобы заглянуть за край холста, будто бы это пруд. Писательница заглядывает через плечо своей подруги. В тот момент крупным планом показывается картина, которая заполняет весь экран.

Далее за кадром звучит монолог художницы. Она рассказывает, что первые мазки ее картины на холсте были посвящены подколенной впадинке писательницы. И что никогда прежде она не начинала портрет с чего-то, кроме лица персоны. Как только она полностью написала оба колена, она уговорила их рассказать ей о человеке, которому они принадлежали. В звенящий унисон они сообщили, что никогда не видели лица своего владельца. Они знали только то, что она всегда разговаривала с кем-то по имени Мун. Они не были уверены, что это значило. Может быть, всех ее подруг звали одинаково – Мун. Может быть, она все еще была в постели со своим любовником Муном. Может быть, она поклонялась богу Муну. Кем бы он ни был, ее колени знали, что неустойчивое самоощущение писательницы рухнет без него. Поэтому им нравилось представлять, будто Мун существует на самом ее теле.

Услышав это, художница ощутила прилив вдохновения.

– Меня тошнит от лиц, – сообщила она. – Пришло время взглянуть на мир иначе. Почему бы нам не начать смотреть друг на друга с тыльной стороны наших коленей? Почему мы не можем видеть друг друга коленом к колену, а не лицом к лицу?

Я встала и подошла к простыне. Картина представляла собой портрет моего обнаженного тела сзади. На нем мои волосы были черными и коротко подстриженными. Я смотрела через левое плечо, но моя шея была вывернута до такой ненормальной степени, что было видно все мое лицо. Складки на шее были закручены по спирали, словно резьба на шурупе, а голова будто бы все сильнее вкручивалась в щель между плечами. Но это было не самое странное. Лицо Муна, казалось, выросло у меня на голове и сдвинуло мое лицо влево. Его левая щека плавно переходила в мою правую. Поскольку ракурс давал преимущество моему лицу, лицо Муна было видно только частично, но, вероятно, оно предстало в завершенном виде, как и мое. У нас была одна голова на двоих. Никто из нас не улыбался.

Никогда прежде не существовало такого образа: Мун и я, вместе, как одно целое. На картине мы слились воедино с совершенством, о котором другие пары могли только мечтать. Наши щеки слились в одну – это было сексуальнее, чем секс. Я слушала левым ухом, он – правым. Мы шпионили друг за другом. Мир нападал на нас как на единое целое; мы больше ничего не переживали в одиночку. Смех одного из нас становился заразительным для другого. И тогда становилось почти невозможно перестать смеяться, смех только усиливался, перенапрягая нашу общую пару легких.

Я повернулась к О.

– Покажи мне портрет, – попросила я.

О ничего не ответила. Ее глаза были прикованы к моей груди. Я посмотрела вниз. Фильм крутился над моей грудью, которая была слишком маленькой, чтобы нарушить целостность изображения. Только когда фильм закончился, О обратила на меня внимание:

– Я надеюсь, ты согласна, что кино подходит мне гораздо больше, чем живопись.

О расхаживала по комнате, скрестив руки на груди. Она проигнорировала мои неоднократные просьбы посмотреть картину. Тем временем на окно спальни периодически распылялось черное вещество, как будто кто-то пользовался садовым шлангом.

– О, – сказала я. – Ну же.

– Это больше не мое имя.

– Что, ты теперь снова будешь Осеол?

– Нет.

– Хорошо, тогда кем?

Она остановилась передо мной.

– Я встретила кое-кого, – начала она. – Я изменила свое имя на то, которым будет меня называть только он. Мне понадобилось несколько дней, чтобы выбрать имя. Я хотела взять два слога, которые раньше никогда не соединялись. Мне жаль, если ты пыталась до меня дозвониться. Но мне пришлось отключить свой номер. Мне пришлось отключить все, чтобы я могла сосредоточиться на том, что я чувствую. Как будто я сгораю заживо. Кстати, тебе придется продолжить называть меня О. Я хочу убедиться, что ты понимаешь, что это больше не мое имя, даже если ты продолжаешь его использовать. Мне нужно, чтобы все знали, что они неправы, чтобы ощущение своей правоты было только у него.

О продолжала взволнованно рассказывать свою историю. Оставив меня возле «Полигон Плаза», она впала в странное настроение. Она не чувствовала себя готовой вернуться домой. Поэтому она вышла из метро в Итэвоне и гуляла до поздней ночи, наблюдая, как корейцы бродят по людным улицам за ручку с иностранцами. Именно тогда она увидела его. Он шел впереди нее, полный решимости побыть один. Ее тронуло то, что она стала свидетельницей его одиночества среди стольких беспокойных людей. Его синие брюки обтрепались на концах, а черные оксфорды, судя по всему, были разного размера. Его густые черные волосы торчали во все стороны. Прическа была свежей, и это наводило на мысль, что он сам подстриг их в какой-то переломный момент. О последовала за ним в ночной клуб. Она сидела за столиком в темном пространстве возле танцпола и наблюдала, как он ввязывается в драку. Синие огни хаотично раскачивались над головой. Мужчина время от времени появлялся между головами других людей. Ей было невыносимо видеть, как его лицо резко заслоняют лица, которые для нее ничего не значат. О почувствовала, что совершенно теряет равновесие при виде его красоты. Она заказала столько напитков и еды, что их хватило бы на весь ее столик. Она хотела почувствовать отвращение к их сравнительной посредственности и оставить все нетронутым.

Угрожающе заурядный мужчина остановился, чтобы спросить, где ее можно найти в интернете, но она молчала. Ей нечего было ему сказать, потому что в тот момент каждая часть ее тела была абсолютно невиртуальной.

Вот так и начались их отношения. Сунг был сценаристом исторических драм, но у него были большие амбиции, желание погрузить свой зонд в отравленное миазмами настоящее. О рассказала о моей любви к Муну, и заинтригованный Сунг предложил ей снять совместный короткометражный фильм.

– Мы так много разговариваем, что иногда забываем поесть, – призналась она. – Однажды мы полностью потеряли счет времени и не понимали, был на улице рассвет или сумерки. В тот момент я чувствовала себя восхитительно одинокой с ним, как будто мы были где-то в мире, где больше никого не могло быть. Идеально посередине. Словно мы вместе погрузились в темноту.

Я не знала, что сказать. В комнате становилось все темнее. Когда я слегка сжала зубы, и они начали стучать, по всему зданию пробежала дрожь.

– Рада за тебя, – наконец произнесла я.

– Ну, а я нет, – отрезала О. – Меня все время тошнит. Ибо может ли существовать такая вещь, как счастливая душа? Душа, которая полностью погружена в ритм жизни?

О продолжала говорить, что сожалеет о том, что подтолкнула меня найти Муна. Она была одинока и зла. Она хотела помочь себе через меня. Она подозревала, что я буду упорно продолжать поиски только для того, чтобы доказать свою правоту. Но у нее больше не хватало терпения воспринимать идеи в их чистом виде.

– Я хотела, чтобы ты узнала, каково это, – сказала она. – Я хотела, чтобы тебе было так же плохо, как мне. Но ты направилась туда, где нет ответов. Так что возвращайся в мир, который все это время ждал тебя здесь.

– Я уезжаю из Сеула. – Решение было принято давно, я только сейчас осознала его. – Ты должна поехать со мной.

– Нет, – отказала О. – Я не могу этого сделать. Мысль о том, чтобы сесть с тобой в самолет и лететь по прямой, но знать, что ты на самом деле заставишь меня заблудиться, пугает.

Тонкая черная пленка теперь полностью покрыла окно. В комнате стало так темно, что я с трудом различала выражение лица О. Усталость застилала мне глаза, и я чувствовала, что опасно близка к тому, чтобы заснуть. Голос О был единственным, за что я могла ухватиться, чтобы сориентироваться. Но сейчас она использовала его как нож.

– Жаль, что я не сделана из стекла, – сказала я. – Тогда бы ты могла заглянуть прямо в меня. И не нужно было бы говорить ни слова, чтобы ты поняла, что я чувствую.

– Скорее всего, я бы видела сквозь тебя, – предположила О. – А это значит, что я бы вообще тебя не заметила. Я бы забыла о твоем присутствии и врезалась бы в тебя, как в стеклянную стену. Плоть – это компромисс: она позволяет понять, что перед тобой стоит человек, но ты понятия не имеешь, что он имеет в виду.

Она присела передо мной на корточки и заглянула мне в лицо.

– О, – выдохнула я. – Покажи мне картину.

– Ты уже ее видела, – ответила она. – В фильме.

– Я хочу увидеть ее вживую.

– Ты понятия не имеешь, о чем просишь.

О осторожно отодвинула мои ноги. Затем она полезла под кровать, все глубже и глубже, пока не исчезла там с головой. Она вылезла с картиной, смотря прямо над холстом. Я далеко не сразу поняла, что вижу. Моя левая подколенная ямка была изображена в ярких деталях, в то время как задняя часть моего правого колена оставалась завитком черных мазков.

– Однажды я закончу ее, – пообещала О. – Все, что мне нужно, – это время.

В гостиной мы обнаружили мать О, которая упала в обморок около балкона. Дверь снова была открыта. Черная субстанция была повсюду, отбрасывая обсидиановое мерцание на пол, стены, мебель. Плазменный экран выглядел так же, как и раньше. Как и черное платье матери О. Но химикат покрыл каждый дюйм ее белой кожи. Темный блеск на ее теле был безупречен, за исключением области вокруг рта, где она, казалось, размазала его рукой.

О упала на колени и потрясла мать за плечи. Глаза женщины были закрыты, но она рот широко открыт, словно она с трудом подбирала слова. Зубы у нее были белые, но язык черный.

Пока О баюкала голову матери у себя на коленях, я вышла на балкон. Темные клубы дыма заслоняли мне вид на здание напротив. В воздухе пахло так, словно он горел. Я ждала приближения сирен. Но все, что было слышно, – это крики детей, играющих вдалеке.

Примечания

1

Liver с английского – «печень», созвучно с lover – «любовник».

2

В оригинале используется слово moonish, отсылающее к имени героя Moon (Мун, Луна). Moonish с английского – похожий на луну, также – «переменчивый», «изменчивый».

3

Традиционное корейское блюдо из лапши, которая подается в бульоне с различными дополнительными ингредиентами. Название переводится как «лапша, нарезанная ножом», потому что в приготовлении используется лапша, приготовленная вручную, которую нарезают ножом из тонкого брусочка теста.

4

Юэбин, Лунный пряник – китайская выпечка, которую традиционно употребляют на Праздник середины осени.

5

В оригинале используется созвучное с «Мун» слово moan, с английского – «страдание», «горевание».

6

В оригинале используется созвучное с «Мун» слово mown, с английского – «уничтожать», «губить».

7

Moon с английского – отсылка к небесному телу и имени персонажа одновременно.

8

В оригинале используется созвучное с «Мун» слово mourn, с английского – «скорбь», «траур».

9

В оригинале используется созвучное с «Мун» слово moron, с английского – «идиот», «мудак».

10

Марка французских сигарет.

11

Традиционный корейский дом.

12

Жанр корейской народной музыки, который часто называют «корейской оперой».

13

В оригинале в аббревиатуре Y/N используется буква Y, что читается как «уай» и созвучно английскому why – «зачем», «почему».

14

В оригинале аббревиатура выглядит как Y/N, и Мун предположил, что это Yes/No – Да/Нет.

Content

И Эстер
Твое имя
Роман

1. «Банда Парней»

2. Все доступное человеку

3. @fleurfloor

4. Бесконечно невозможный

5. Реальная жизнь

6. В центре Вселенной

7. Дети Луны на Земле

8. «Полигон Плаза»

9. Убежище

10. Родство

11. Ремонтник

12. Чистое будущее

Примечания