Митч Элбом

Маленький лжец

Mitch Albom

The Little Liar

© 2021 by Asop, Inc. All rights reserved

© Юганова М. И., иллюстрации, 2024

© Селедцова А. А., иллюстрации, 2024

© Косарева Е. А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается Еве и Соломону Нессер и другим людям, жившим с номерами на руках, а также всем тем, кто оплакивает их по сей день.

Тебя преследует не память.

Не то, что ты когда-то написал.

А то, что ты забыл, что должен ты забыть.

Джеймс Фентон, «Немецкий реквием»[1]

Всё изменится, всё, кроме правды.

Люсинда Уильямс[2]

Роман «Маленький лжец» является художественным произведением. Реальные люди, места, события, учреждения и организации упоминаются исключительно для литературной иллюстрации романа. Все иные действующие лица и явления, встречающиеся в книге, являются плодом воображения автора и не должны восприниматься как подлинные.

Часть I

1943

– Ложь.

Голос крупного мужчины был низким и хриплым.

– Что ложь? – раздался чей-то шёпот.

– Про то, куда мы едем.

– Нас везут на север.

– Нас везут умирать.

– Неправда!

– Правда, – ответил он. – Сразу по приезде они нас убьют.

– Нет! Нас переселят! В новые дома! Так сказал мальчик на вокзале!

– В новые дома, – согласился другой голос.

– Никаких новых домов нет, – сказал утверждавший о лжи.

Под резкий скрип колёс разговор затих. Крупный мужчина принялся рассматривать металлическую решётку в единственном окне сумрачного вагона, предназначенного для перевозки коров, а не людей. Ни сидений. Ни еды, ни воды. Почти сотня попутчиков сидели друг у друга на головах, целая куча людей. Старики в костюмах. Дети в пижамах. Молодая мать, прижимающая к груди младенца. Лишь один человек сидел не на полу – девочка-подросток; подол её платья свисал с жестяного ведра, выданного пассажирам для справления нужды. Девочка прятала лицо в ладонях.

Крупный мужчина решил, что увидел достаточно. Он вытер пот со лба и стал пробираться через прижатые друг к другу тела к окну.

– Эй!

– Смотри, куда прёшь!

– Куда вы?!

Мужчина подбежал к решётке и пропихнул пальцы между прутьев. Громко закряхтел. Сморщившись, принялся тянуть решётку на себя.

Все, кто находился в скотном вагоне, притихли. Что он делает? А вдруг прибежит охрана? В углу, прислонившись к стене, стоял долговязый парень по имени Себастьян и наблюдал за всем происходящим. С ним ехала почти вся его семья: мать, отец, дедушка с бабушкой, две младшие сестры. Но когда мужчина принялся тянуть за решётку, взгляд Себастьяна устремился не на них, а на худую темноволосую девушку в паре метров от него.

Её звали Фанни. Прежде чем случилась вся эта беда, до танков, солдат, лающих собак, полуночного стука в дверь и облав на всех евреев в его родном городе Салоники, Себастьяну казалось, что он влюблён в эту девушку, если вообще можно говорить о любви, когда тебе четырнадцать.

Он никогда не признавался в этом чувстве ни ей, ни кому бы то ни было. Но сейчас по каким-то причинам оно бушевало внутри, и Себастьян смотрел только на неё, в то время как здоровяк раскачивал решётку, пока не выломал. Последним мощным рывком он вырвал её из проёма и бросил на пол. Через открывшийся прямоугольник весеннего неба в вагон ворвался поток воздуха.

Мужчина не терял ни секунды. Он подтянулся на руках и попытался вылезти, но отверстие оказалось слишком маленьким. Толстый живот никак не пролезал.

Здоровяк спрыгнул, рассыпаясь в проклятьях. По вагону пробежал шёпот.

– Кого-нибудь поменьше, – произнёс чей-то голос.

Родители прижали к себе своих детей. На секунду все замерли. Себастьян на мгновение крепко зажмурился, сделал глубокий вдох, а потом схватил Фанни за плечи и подтолкнул вперёд.

– Она пролезет.

– Себастьян, нет! – крикнула Фанни.

– Где её родители? – спросил кто-то.

– Умерли, – прозвучало в ответ.

– Давай, девочка.

– Поторопись, дитя!

Пассажиры принялись проталкивать Фанни через скученную толпу, касаясь её спины, словно передавая свои пожелания. Она подошла к крупному мужчине, и тот подсадил её.

– Сначала ноги, – скомандовал он. – Когда приземлишься, сгруппируйся и прокатись.

– Стойте…

– Ждать нельзя! Ты должна бежать прямо сейчас!

Фанни обернулась к Себастьяну. Её глаза наполнились слезами. «Мы ещё увидимся», – сказал он тихо. Какой-то бородач, до этого бормотавший молитвы, пробрался поближе к Фанни и шепнул ей на ухо.

– Будь хорошим человеком, расскажи миру о том, что здесь случилось.

Губы Фанни дрогнули, но, прежде чем она успела что-либо сказать, крупный мужчина вытолкнул её из окна, и она скрылась из вида.

В окно со свистом ворвался порыв ветра. На секунду пассажиры как будто окаменели, словно ждали, что Фанни сейчас заберётся обратно. Когда этого не произошло, все стали подбираться ближе. По толпе пробежала рябь надежды. Мы можем выбраться! Можем убежать! Люди теснились друг к другу.

А потом.

БАХ! Выстрел. Потом ещё и ещё. Поезд со скрипом затормозил, пассажиры ринулись вставлять решётку обратно в окно. Безуспешно. Решётка не держалась. Когда вагон остановился, двери рывком распахнулись, и из слепящего солнечного света показалась фигура низкорослого немецкого офицера, державшего в вытянутой руке пистолет.

– СТОЯТЬ! – заорал он.

На глазах у Себастьяна руки людей отцеплялись от окна и падали, как сухие листья со всколыхнувшейся ветки дерева. Он взглянул на офицера, на пассажиров, на девочку-подростка, плачущую на помойном ведре, и понял, что их последняя надежда растаяла. И в тот момент мысленно проклял единственного не присутствующего члена семьи, своего младшего брата Нико, и поклялся, что однажды отыщет его, заставит заплатить за всё это и никогда, никогда не простит.

Скажите мне, кто же я такая?

Вы можете доверять истории, которую сейчас услышите. Можете доверять ей, потому что её рассказываю я, а я единственное в мире, чему можно доверять.

Кто-то скажет, что можно доверять природе, но я с этим не соглашусь. Природа переменчива; виды благополучно развиваются, а потом исчезают с лица земли. Другие скажут, что можно доверять вере. Какой именно вере? – поинтересуюсь я.

Что же касается людей… Что ж. Людям можно доверить лишь заботу о себе любимых. Столкнувшись с угрозой, чтобы выжить, они уничтожат что угодно, особенно меня.

Но я тень, от которой не сбежать, зеркало, в котором запечатлено ваше истинное отражение. Вы можете уклоняться от моего взора с первого и до последнего дня вашей жизни, но, уверяю вас, последний ваш взгляд достанется мне.

Я Правда.

И эта история о мальчике, который попытался меня обыграть.

Много лет, во время холокоста и после, он прятался, меняя имена, меняя жизни. Но ему следовало знать, что рано или поздно я отыщу его.

Ведь кто способен распознать маленького лжеца лучше, чем я?

«Какой красивый мальчик!»

Прежде чем начнётся вереница лжи, позвольте познакомить вас с ним. Смотрите на эту страницу до тех пор, пока ваш взор не затуманит пелена подсознательного. А вот и он. Маленький Нико Криспис, играющий на улицах греческого города Салоники – его ещё зовут Фессалоники, – построенного в 300 году до нашей эры на побережье Эгейского моря. Здесь руины древних бань составляют единый пейзаж с трамваями и конными повозками, шумит рынок, куда приходят за оливковым маслом, а уличные торговцы предлагают фрукты, рыбу и специи, рано утром привезённые на лодках в порт.

Сейчас 1936 год. Летнее солнце греет брусчатку у знаменитой Белой башни – укрепления, построенного в 15 веке для защиты гавани Салоников. В соседнем парке весело визжат детишки, играющие в «абаризу», игру, где две команды рисуют мелом квадраты, а потом пытаются догнать друг друга, бегая между ними. Пойманный игрок должен встать в квадрат и ждать, пока его не «освободит» товарищ по команде.

Нико Криспис остался последним из своей команды. За ним гонится мальчик постарше по имени Гиоргос. Уже пойманные ребята кричат: «Быстрей, Нико!», когда Гиоргос подбегает слишком близко.

Нико ухмыляется. Он отлично бегает для своего возраста. Он бросается к фонарю, хватается и крутится вокруг него. Гиоргос прибавляет ходу. Разворачивается настоящая гонка. Пальцы ног Нико касаются меловой границы квадрата ровно в тот момент, когда старший мальчик хлопает его по плечу.

– Абариза! – кричит Нико, когда дети бросаются врассыпную. – Liberté! Свобода!

– Нет, нет! Я догнал тебя, Нико! – заявляет Гиоргос. – Я забашил тебя до того, как ты коснулся квадрата!

Ребята замирают. Поворачиваются к Нико. Чем всё закончится? Нико смотрит на свою сандалию. Переводит взгляд на Гиоргоса.

– Он прав, – подтверждает Нико. – Он меня догнал.

Товарищи по команде недовольно стонут и расходятся в разные стороны.

– Ну, Нико, – причитает один из них, – почему ты всегда говоришь только правду?

Я знаю почему.

Своих почитателей я вижу издалека.

* * *

Наверное, вы сейчас спросите: зачем уделять столько внимания какому-то маленькому мальчику? Что в нём может быть интересного? Разве не существуют миллиарды других людей, о которых может рассказать Правда, открыв сокровенные тайны их жизни на земле?

Ответ – существуют. Но в случае с Нико вам предстоит услышать удивительную историю, подобных которой ещё никто не рассказывал. Это история об обмане, великом обмане, но и о великой правде, о разбитом сердце, о войне, о семье, о мести, и о любви, такой любви, прочность которой проверяется бесчисленными испытаниями. В этой истории даже на мгновение появится волшебство на фоне бесконечно сотканных человеческих слабостей.

Когда мы закончим, возможно, вы скажете: «Такого не могло быть». Но вот вам забавный факт о правде: чем менее реальным что-либо кажется, тем больше людей желают в это верить.

Так что вникните в то, что я скажу о Нико Крисписе:

До одиннадцати лет он ни разу никому не солгал

Удивительное свойство, по крайней мере, для меня. Утащив булочку с кухни, сознавался, стоило только его спросить. Когда мать спрашивала: «Ты не устал, Нико?», честно говорил, что устал, хоть и понимал, что из-за этого его отправят спать пораньше.

В школе, если Нико не мог ответить на вопрос учителя, то открыто признавал, что не выполнил домашнее задание. Другие ученики смеялись над его честностью. Но дедушка Нико, Лазарь, которого внук просто обожал, с ранних лет привил ему понимание моей ценности. Как-то, когда Нико еще было всего пять лет, они сидели неподалёку от порта и глядели на залив и величественную гору Олимп.

– Мой друг сказал, что там на горе живут боги, – произнес Нико.

– Есть лишь один Бог, Нико, – ответил Лазарь. – И он не живёт на горе.

Мальчик нахмурился.

– Тогда зачем он так сказал?

– Люди много чего говорят. Что-то правда. Что-то ложь. Иногда, если расскажешь достаточно длинную, с подробностями, ложь, люди верят в то, что это правда.

Никогда не становись тем, кто лжёт, Нико.

– Не буду, деда.

– Бог всё видит.

Три вещи, которые нужно знать о Нико Крисписе

1. У него был выдающийся талант к изучению языков.

2. Он способен был нарисовать практически что угодно.

3. Он был красивым ребёнком.

В важности третьего пункта мы ещё убедимся позже. Нико посчастливилось унаследовать лучшие черты от высокого, мускулистого отца-табачника и белокурой матери, бесплатно работавшей в местном театре в надежде однажды подняться на сцену. Я не отвечаю за физический облик, но, будьте уверены, с каким бы лицом вы ни родились, Правда преобразит его.

У меня особые черты.

И эти черты читались в лице Нико, таком симпатичном, что незнакомцы даже останавливались, чтобы полюбоваться. «Какой красивый ребёнок», – говорили они, прикасаясь к его щекам или подбородку. И иногда добавляли: «Он не похож на еврея». Во времена войны это тоже окажется важным обстоятельством.

Но что больше всего привлекало в Нико помимо волнистых светлых волос, сияющих голубых глаз и пухлых губ, растягивающихся в улыбку поверх безупречно белых зубов, – это его чистое сердце. В нём не было ни грамма лукавства.

Он был мальчиком, которому верили.

Со временем соседи и знакомые стали звать его Хиони – от греческого слова «снег», – настолько он казался незапятнанным земной лживостью. Как я могла не обратить внимание на это создание? В мире, полном лжи, честность сверкает, как драгоценный камень, отражающий солнечный свет.

Остальные действующие лица

Для того, чтобы в подробностях рассказать вам историю Нико, мне нужно упомянуть ещё трёх людей, которые постоянно будут появляться в его необычной жизни.

Первый человек – его брат Себастьян, с которым вы уже познакомились в поезде. Темноволосый, серьёзный парень старше Нико на три года в семье старался быть хорошим сыном, скрывая свою зависть старшего брата к разнеженному младшему ребёнку.

– Почему мы идём спать сейчас? – жаловался Себастьян.

Перевод: Почему Нико позволено ложиться так же поздно, как и мне?

– Почему я должен доедать этот суп?

Перевод: Почему Нико не заставляют доедать его порцию?

Старший брат был костлявым, младший – статным, старший был стеснительным, младший – раскрепощённым. Часто, когда Нико развлекал домашних пародиями, Себастьян сидел, ссутулившись, у окна с книгой на коленях и хмурился.

Был ли Себастьян таким же честным, как Нико? К сожалению, нет. Он лгал о повседневных вещах: о том, почистил ли зубы, брал ли мелочь из папиного комода, не витал ли в облаках на богослужении в синагоге, а потом, по достижении подросткового возраста, и о причинах, по которым он стал так долго принимать душ.

И всё же старший мальчик был крепко привязан к своей семье – к матери Танне, к отцу Льву, к бабушке Еве и дедушке Лазарю, к маленьким сёстрам-близняшкам Элизабет и Анне и, да, пусть он и не хотел этого признавать, даже к младшему брату Нико, который становился его соперником в гонках по рынку оливкового масла или в плавании на пляжах в восточной части города.

Но самую большую преданность Себастьян испытывал к девочке по имени Фанни.

Фанни – третий человек в истории о маленьком лжеце. До той поездки на поезде, навсегда изменившей её жизнь, Фанни была стеснительной двенадцатилетней девочкой, стоявшей на пороге отрочества, женские черты уже начинали расцветать, у неё были сияющие глаза оливкового цвета, пышные губы, скромная улыбка, худая, едва обретшая первые изгибы фигура. Пышные кудрявые волосы цвета вороного крыла спускались на узкие плечи.

Отец Фанни, вдовец по имени Шимон Намиас, владел аптекой на улице Эгнатия, и Фанни, единственный ребёнок в семье, помогала отцу расставлять товары на полках. Себастьян частенько наведывался в аптеку под предлогом покупки чего-нибудь для своей матери, но втайне надеялся улучить момент наедине с Фанни. Хотя они были знакомы всю жизнь и вместе играли в детстве, в последние месяцы всё изменилось. У Себастьяна урчало в животе каждый раз, когда он ловил её взгляд. И начинали потеть ладони.

К несчастью, Фанни не разделяла его чувств. Когда она была помладше, то училась в одном классе с Нико и сидела прямо за ним. На следующий день после своего двенадцатилетия Фанни надела подаренное отцом новое платье, и Нико, из своей обыденной честности, улыбнулся ей и сказал: «Хорошо выглядишь сегодня, Фанни».

С того момента её сердце принадлежало лишь ему.

Как я говорила, у меня особые черты.

Но продолжу свой рассказ. Чтобы познакомиться с последним из действующих лиц, давайте вернёмся в тот поезд, который нёсся из Салоников на север через Центральную Европу летом 1943 года. Сегодня многие не знают, что, намереваясь завоевать весь континент, нацисты вторглись в Грецию и захватили эту жаркую страну. Или что до войны Салоники были единственным европейским городом, где бо́льшую часть населения составляли евреи, из-за чего город моментально стал мишенью для нацистов и их Schutzstaffel, «отрядов охраны», – СС. Там они сделали то же, что делали в Польше, Венгрии, Франции и других странах: собрали еврейских граждан и отправили их на убой.

Пунктом назначения, куда направлялся тот поезд из Салоников, был лагерь смерти под названием Аушвиц-Биркенау. Крупный мужчина был прав. Но чем это могло помочь?

– СТОЯТЬ! – повторял немецкий офицер, проталкиваясь через пассажиров к окну. Он был приземистым, с толстыми губами и острыми чертами лица, словно кожи едва хватило на то, чтобы обтянуть его выступающие подбородок и скулы. Офицер указал пистолетом на лежащую на полу решётку.

– Чьих рук дело? – спросил он.

Головы опустились. Все молчали. Немец поднял решётку и осмотрел острые края, потом перевёл взгляд и вгляделся в лицо бородатого мужчины, того, что сказал Фанни «быть хорошим человеком» и «рассказать миру о том, что здесь случилось».

– Это были вы, сэр? – прошипел немец.

Прежде чем тот успел ответить, офицер с размаху ударил его решёткой по лицу, ободрав нос и щёки. Бородатый мужчина вскрикнул от боли.

– Спрашиваю ещё раз. Это ты сделал?

– Это не он! – закричала женщина.

Немец проследил за её взглядом, направленным на здоровяка, который тихо стоял рядом с дырой в стене вагона.

– Благодарю, – произнес немецкий офицер, направил пистолет и выстрелил мужчине в голову.

Кровь брызнула на стену вагона, здоровяк рухнул на пол. Эхо от выстрела заставило пассажиров замереть на месте. Правда заключалась в том (и я точно знаю, о чём говорю), что в вагоне было достаточно людей, чтобы наброситься на убийцу и повалить его. Но в тот момент они не видели меня. Они видели лишь то, в чём хотел их убедить немец. Что не они, а он распоряжается их судьбами.

– Хотите вылезти через окно? – громко сказал он. – Отлично. Я отпущу одного из вас. Кого бы выбрать?

Повертел головой, разглядывая измождённые лица толпы. Его взгляд остановился на молодой женщине, прижимающей к груди ребёнка.

– Ты. Иди.

Взгляд женщины метнулся к решётке и обратно. Она подступила к отверстию в стене.

– Стой. Сначала отдай мне ребёнка.

Молодая мать замерла. Крепче прижала к себе младенца.

– Ты слышала, что я сказал?

Он направил пистолет прямо ей в лицо и другой рукой схватил ребёнка.

– Теперь ты свободна. Быстро. Лезь в окно.

– Нет, нет, пожалуйста, пожалуйста, – забормотала мать. – Я не хочу лезть, я не хочу…

– Я даю тебе шанс убежать. Разве вы не для этого выломали решётку?

– Пожалуйста, нет, пожалуйста, прошу, мой малыш, мой малыш.

Женщина рухнула на пол, к ногам заключённых.

Офицер покачал головой.

– И что не так с вами, евреями? То хотите чего-то, то уже не хотите.

Он вздохнул.

– Что ж. Я сказал, что отпущу одного из вас. Я сдержу слово.

Он подошёл к окну и быстрым движением руки бросил младенца в дыру. Мать взвыла, пленники затряслись, и только Себастьян посмотрел в глаза офицеру, смотрел достаточно долго, чтобы тот улыбнулся.

Его звали Удо Граф.

И он четвёртое действующее лицо в этой истории.

Притча

Когда Бог захотел создать человека, он собрал всех высших ангелов, чтобы обсудить с ними разумность этой идеи. Стоит ли это делать? Да или нет?

Ангел милосердия молвил: «Да, пусть будет создан человек, ведь будет он совершать милосердные поступки».

Ангел справедливости молвил: «Да, пусть будет создан человек, ведь будет он поступать справедливо».

Лишь ангел правды воспротивился: «Нет, пусть не будет создан человек, ведь будет он притворствовать и лгать».

Как же поступил Господь? Он обдумал всё, что было сказано. А потом изгнал Правду из рая и низверг её в глубины земли.

* * *

Как иногда говорят ваши молодые люди: обидно.

Эта история правдива. А иначе была бы я сейчас здесь и говорила бы с вами?

Но ошиблась ли я, когда предупредила Господа о том, что человек будет лжив? Очевидно, нет. Люди постоянно лгут, особенно своему Создателю.

И всё же вокруг причин моего изгнания из рая не угасают споры. Одни полагают, что я была погребена в земле для того, чтобы восстать, когда человечество взрастит в себе лучшие свои качества. Другие говорят, что я была спрятана нарочно, поскольку вам никогда не дотянуться до моей добродетели.

У меня тоже есть одно предположение. Я верю, что была брошена на землю, чтобы разбиться на миллиарды частиц, каждая из которых найдёт свой путь к человеческому сердцу.

И в нём я расцветаю.

Или умираю.

Три события

Но хватит об этом. Вернёмся к нашей истории. Жизнь наших четырёх главных героев быстро менялась в беспокойные 1930-е и 1940-е годы, когда война закипала, бурлила и в конце концов разливалась повсюду.

Позвольте рассказать вам о трёх значимых событиях того времени.

Вы сами всё поймёте.

Мы в 1938 году

Праздничный вечер на улице Венизелу в Салониках. В набитом людьми кафе проходит «коронация». В иудейской вере эта традиция знаменует день, когда родители празднуют свадьбу своего самого младшего ребёнка. По двум длинным столам передают еду: рыбу, мясо, тарелки с сырами и перцами. В воздухе висят облака сигаретного дыма. Небольшая группа музыкантов играют на гитарах и на греческих бузуки.

Танцы энергичны и жарки. Невесту зовут Биби, а её счастливых отца и мать – Лазарь и Ева Криспис, это дедушка и бабушка Нико, прожившие столько лет вместе, что их волосы одновременно окрашиваются проседью. Родителей невесты подняли на деревянных стульях и в танце кружат по помещению. Ева цепляется за спинку стула в страхе упасть. Но Лазарь наслаждается моментом. Он показывает жестами «вверх, вверх, вверх».

Маленькому Нико семь лет. Он притопывает в такт музыке.

– Выше, деда! – кричит он. – Давай выше!

Позже семья усаживается за стол и нарезает пахлаву и политый сиропом торт с грецкими орехами. Пьют чёрный кофе, курят сигареты и беседуют на разных языках: греческом, иврите или сефардском – еврейско-испанском языке, распространённом в местной общине. Дети уже доели десерт, и теперь несколько ребятишек играют в центре зала.

– Ох, как я устала, – говорит Биби, садясь за стол.

Биби пошла к алтарю последней из трёх детей в семье Лазаря и Евы. Разгорячённая от бесконечных танцев, она вытирает пот со лба.

– Почему ты была с той штукой на лице? – спрашивает Нико.

– Это называется фата, – встревает дедушка, – а надела она её, потому что её мама надевала такую, и мама её мамы надевала, и все остальные женщины в роду издавна делали так же. Если мы сегодня делаем то, что делали до нас тысячи лет назад, что это о нас говорит, Нико?

– Что мы старые? – говорит мальчик.

Все смеются.

– Что мы поддерживаем связь с предками, – отвечает Лазарь. – Благодаря традициям человек узнаёт, кто он.

– Я знаю, кто я! – заявляет мальчик, тыкая большими пальцами себе в грудь. – Я Нико!

– Ты еврей, – говорит дедушка.

– И грек.

– В первую очередь ты еврей.

Биби накрывает ладонью руку своего новоиспечённого мужа Тедроса.

– Ты счастлив? – спрашивает она.

– Счастлив.

Лазарь хлопает по столу, растягивая губы в улыбке.

– Следующая цель – внуки!

– О, папуль, – восклицает Биби, – дай я хоть вылезу из свадебного платья.

– Так это обычно и происходит, – подмигивает Лазарь.

Биби заливается краской. Лазарь берёт Нико и сажает к себе на колени. Он кладёт руки внуку на щёки.

– Вот, скажем, ещё одного такого, – говорит Лазарь. – Какой славный мальчик.

По ту сторону стола Себастьян наблюдает за происходящим, ковыряя вилкой, и тихо переваривая то обстоятельство, что дедушка мечтает, чтобы будущие внуки были похожи на его брата, а не на него, Себастьяна.

Позже вечером семья гуляет по эспланаде. Ночной воздух тёплый, от воды доносится приятный ветерок. Фанни и её отец тоже здесь, Фанни плетётся рядом с Нико и Себастьяном, дети по очереди пинают камушек по мостовой. Мать Нико, Танна, катит коляску со спящими дочерьми-близняшками. Впереди она видит величественную Белую башню, смотрящую окнами на залив Термаикос.

– Какая чудесная ночь, – говорит она.

Они проходят закрытый киоск с выставленными на витрине газетами. Лев просматривает заголовки. Пихает отца локтем в бок.

– Папа, – говорит он, понизив голос, – ты читал, что происходит в Германии?

– Этот человек безумен, – отвечает Лазарь. – Скоро они от него избавятся.

– Или всё может распространиться дальше.

– Дойти сюда, ты имеешь в виду? Мы далеко от Германии. К тому же Салоники – еврейский город.

– Уже не в той степени, что раньше.

– Лев, ты слишком много переживаешь. – Лазарь указывает на витрину. – Погляди, сколько еврейских газет. Вспомни, сколько у нас синагог. Никто не сможет уничтожить всё это.

Лев оглядывается на своих детей, пинающих камушек. Он надеется, что отец прав. Семья продолжает прогулку под лунным светом, и их разговоры эхом разносятся над водой.

Мы в 1941 году

Распахивается дверь. В комнату в испачканной грязью солдатской форме вваливается Лев. Дети подбегают обнять его за ноги и талию, пока Лев, не обращая на них внимания, тяжело шагает к дивану. С той ночной прогулки по эспланаде прошло три года, но Лев выглядит постаревшим на десять лет. Его лицо исхудало и обветрилось, тёмные волосы испещрены седыми прожилками. Некогда сильные руки теперь худы и покрыты рубцами. Левая рука замотана потрёпанными тряпками, затвердевшими от запёкшейся крови.

– Дайте отцу сесть, – говорит Танна, целуя его в плечо. – О, Господь, милостивый Господь, спасибо, что привёл его домой.

Лев выдыхает так, будто только что взобрался на гору. Устало падает на диван. Усиленно трёт лицо. Лазарь садится рядом с ним. В его глазах встают слёзы. Он кладёт руку на бедро сына. Лев вздрагивает.

Шесть месяцев назад Лев оставил свой табачный бизнес и отправился воевать с итальянцами, вторгшимися в Грецию вскоре после потопления Италией греческого крейсера. Хотя итальянский диктатор Муссолини и стремился показать немцам, что он той же масти, греки сумели дать отпор и противостояли вторжению. Греческие газеты выходили с заголовками в одно слово:

Οχι! (НЕТ!)

Нет, эту нацию не подавили бы итальянцы – или кто-либо ещё! Греция бы до последнего сражалась за свою честь! Мужчины из разных уголков страны вызывались добровольцами, в том числе и евреи из Салоников, несмотря на сомнения, высказываемые пожилыми членами общины.

– Это не твоя битва, – сказал Лазарь сыну.

– Это моя страна, – возразил Лев.

– Твоя страна, но не твой народ.

– Если я не буду сражаться за свою страну, что будет с моим народом?

На следующий день Лев записался на фронт и сел в трамвай, полный еврейских мужчин, торопящихся взять в руки оружие. В ходе истории я бесчисленное количество раз наблюдала подобное – мужчин, накаченных адреналином войны. Это редко заканчивается хорошо.

Поначалу греческое наступление было крайне успешным. Их решительные попытки позволили сдвинуть линию фронта. Но с наступлением зимы и суровых погодных условий ресурсы греков иссякли. Не хватало людей. Припасов. Итальянцы в конце концов обратились за помощью к мощной немецкой армии, и для греческих войск это означало конец. Всё равно что лошади, галопом выбежавшие в открытое поле и обнаружившие, что оно кишит львами.

– Что произошло? – спрашивает Лазарь сына.

– Наше оружие, танки, всё было очень старое, – хрипло говорит Лев. – Чего мы только не испытали! Мы голодали. Замерзали.

Он поднимает голову, в глазах читается мольба.

– Папа, в последние дни у нас даже не было патронов.

Лазарь спрашивает о знакомых евреях, ушедших добровольцами на фронт, как и Лев. После каждого названного имени Лев отрицательно мотает головой. Танна зажимает рот ладонью.

Себастьян смотрит на отца с другого конца комнаты. Что-то в видимой немощности отца не позволяет мальчику заговорить. Зато Нико ничего не смущает. Он подходит к отцу и протягивает рисунки, которые нарисовал к его приезду домой. Лев берёт их и выдавливает из себя улыбку.

– Ты был послушным мальчиком, пока меня не было, Нико?

– Не всегда, – отвечает Нико. – Иногда я не слушал маму. Не доедал свою порцию. Ещё учитель сказал, что я слишком много болтаю.

Лев устало кивает.

– Ты по-прежнему придерживаешься своей честности. Правда – важная вещь.

– Бог всё видит, – говорит Нико.

– Верно.

– Мы выиграли войну, папа?

Вопреки собственному совету, Лев лжёт.

– Конечно, Нико.

– Я же говорил, Себастьян, – говорит Нико, улыбаясь брату.

Танна отводит сына в сторону.

– Идём, Нико, пора ложиться. – Она смотрит на мужа, пытаясь сдержать слёзы.

Лазарь встаёт, подходит к окну и задёргивает шторы.

– Папа, – говорит Лев едва слышно, – это случится. Немцы. Они идут сюда.

Лазарь плотнее зашторивает окно.

– Не идут, – говорит он. – Они уже здесь.

Мы в 1942 году

Жаркое субботнее утро на площади Свободы – главном месте встречи в Салониках. Прошло больше года с возвращения Льва с войны. Вскоре после этого немецкие войска вошли в город на танках, мотоциклах, с пехотой и оркестром. С тех пор еды стало остро не хватать. Государственные службы закрылись. По улицам шатаются нацистские солдаты, жизнь еврейских семей сильно ухудшилась. На магазинах и ресторанах висят таблички: ЕВРЕЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН. Все живут в страхе.

Припекает июльское солнце. На небе ни облака. На площади происходит странная, почти невероятная сцена. Площадь забита рядами еврейских мужчин – девять тысяч человек, стоящих плечо к плечу всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Им приказало здесь собраться нацистское командование, контролирующее город.

– ВВЕРХ, ВНИЗ! ВВЕРХ, ВНИЗ! – кричат офицеры. Еврейские мужчины держат руки перед собой и приседают, потом встают, потом опять приседают и встают. Похоже на зарядку, только вот ей нет конца; если кто-то останавливается, берёт передышку или падает без сил, его бьют, пинают и натравливают на него собак.

Один из этих мужчин – Лев. Он не намерен сдаваться. Пот стекает по коже, а он садится и встаёт, садится и встаёт. Он бросает взгляд на балкон, выходящий на площадь. Молодые немки фотографируют их и смеются. Как они могут смеяться? Лев отворачивается. Он думает о войне. Думает о том, сколько всего пережил на зимнем морозе. «Ты выдержишь», – говорит он сам себе. Как сильно он сейчас мечтает о холоде.

– ВВЕРХ, ВНИЗ! ВВЕРХ, ВНИЗ!

Лев видит, как мужчина постарше падает на колени. Немецкий офицер хватает его за бороду, достаёт нож и срезает её. Мужчина кричит. Лев отворачивается. Другого упавшего мужчину пинают в живот и тащат по улице. На него выливают ведро воды и оставляют его лежать там, стонущего от боли. Зеваки не двигаются с места.

– ВВЕРХ, ВНИЗ! ВВЕРХ, ВНИЗ!

Этот день станет известен как «Чёрный Шаббат», он был выбран немцами намеренно, чтобы нарушить святую еврейскую традицию и заставить мужчин, в ином случае отправившихся бы молиться в синагогу, унизиться на глазах у всех вроде бы без какой-либо на то причины.

Но для жестокости всегда есть причина. Немцы хотели изменить меня. Они хотели, чтобы евреи из Салоников приняли новую версию Правды, ту, в которой не было места свободе, вере и надежде. Единственное правило нацистов.

Лев повторяет про себя, что не отступит. Его мышцы так истощены, что дрожат. Его тошнит, но он бросает себе вызов – удержаться от рвоты. Он думает о своих детях, дочках Элизабет и Анне, сыновьях Себастьяне и Нико. Они помогают ему не сдаваться.

– ВВЕРХ, ВНИЗ! ВВЕРХ, ВНИЗ!

Лев не знает, что в этот момент к месту действия приближается Нико. Он привык бродить по району, хоть его мать и предупреждала, чтобы он так не делал. Но каким-то образом он выскальзывает из дома и идёт на шум в нескольких кварталах отсюда.

Подойдя к площади Свободы, он встаёт на цыпочки и сквозь толпу пытается увидеть, что происходит. Его замечает немецкий охранник.

– Иди сюда, парень. Хочешь увидеть поближе?

Нико улыбается, и охранник поднимает его.

– Видишь, что случается с грязными евреями?

Нико растерян. Он знает, что он сам еврей. Охранник, сбитый с толку светлыми волосами и бесстрашием Нико, этого не понял.

– Что они делают? – спрашивает Нико.

– То, что мы им скажем. – Охранник улыбается. – Не волнуйся. Скоро их всех здесь не будет.

Нико хочет спросить, куда они денутся, но охранник внезапно выпрямляется. Подъезжает грузовик, на пассажирском сиденье сидит низкорослый офицер. Это Удо Граф. Он ответственный за эту операцию.

Охранник выбрасывает вперёд руку в знак приветствия. Удо кивает. А потом, в эту их первую, но далеко не последнюю встречу, Удо видит Нико. Подмигивает ему. Нико пытается подмигнуть в ответ.

Автомобиль едет дальше мимо рядов измученных мужчин, встающих и садящихся под лучами палящего солнца.

Как разрастается ложь

Иногда я наблюдаю за тем, как люди едят. Нахожу это любопытным. Еда – то, что поддерживает в нас жизнь, так что разумно было бы выбирать ту еду, которая приносит больше всего пользы. Однако вы выбираете то, что больше придётся по вкусу. Я вижу, как вы приходите в рестораны самообслуживания и набираете того-сего, игнорируя другую еду, хотя знаете, что она более полезна.

Я замечаю, как вы делаете это, потому что так же вы поступаете со мной. Вы добавляете ложечку Правды здесь, ложечку там. Опускаете то, что вам не нравится, и вскоре ваша тарелка оказывается наполнена до краёв. Но так же, как выбор вредной еды впоследствии приведёт к разрушению вашего тела, так и порционное принятие правды в конечном итоге закончится гниением вашей души.

Возьмём, к примеру, мальчика, родившегося в 1889 году в большой австрийской семье. Отец всё время бьёт его, учителя бранят, а мать, похоже, единственный человек, которому он был дорог, умирает, когда ему исполняется восемнадцать. Он становится угрюмым, замкнутым. Плывёт по течению, считая себя художником, но не находит признания в мире искусства. Со временем он превращается в одиночку. Зовёт себя Волком. Всё чаще винит во всём других. Это они виноваты, а не я. Запускается механизм самообмана.

Когда начинается война, Волк становится добровольцем. Ему по душе понятность и чёткость боя и свойственная ему избирательная правда – ведь в любой войне истина у каждого своя. Единственная непоколебимая правда о войне – это что никто не должен в неё вступать.

Война заканчивается поражением. Страна Волка сдаётся, сам он раненый лежит в госпитале, сгорая от горчичного газа и унижения. Он не может смириться с провалом. Для него это признак слабости, презираемой им всей душой, по большей части потому, что внутри него самого слабости предостаточно. Когда лидеры его страны соглашаются подписать мирный договор, он даёт себе клятву, что однажды свергнет их всех.

И довольно скоро этот день настаёт.

Он вступает в политическую партию. Быстро становится её лидером. Стреляет в потолок и объявляет: «Началась революция!».

Он взбирается на вершину власти по лестнице лжи. Сперва он винит во всех горестях своей страны евреев, и, чем больше тыкает в них пальцем, тем выше поднимается. «В них вся проблема! Из-за них наши унижения!». Он обвиняет евреев в обладании секретной политической силой, скрытым влиянием, в выдумывании такой наглой лжи, что никто не решит в ней усомниться, – забавно, насколько это обвинение становится отражением его самого. Евреи – «болезнь», заявляет он, которую нужно искоренить, чтобы излечить Германию.

Эта ложь помогает Волку обрести силу, огромную силу, толпы людей рукоплещут его речам. Он становится канцлером, а после президентом и вождём. Он казнит своих врагов. Чувствует, как его неполноценность угасает с каждой следующей каплей успеха. Он до верхов наполняет тарелку ложью, шкворчащей в подливе ненависти, а потом скармливает её своим войскам. Армия растёт. Под его предводительством они пересекают границу и идут на соседей под соблазнительным лозунгом «Германия превыше всего».

Почему они подчиняются приказам Волка? В глубине души каждый человек знает, что жестоко поступать с другими – пытать, убивать – нехорошо и неправильно. Почему они не противятся этому?

Потому что они рассказывают себе сказки. Они создают альтернативную версию того, чем я являюсь, и размахивают ей, как топором. Думаете, почему я не согласилась с теми ангелами? С ангелом справедливости? И ангелом милосердия? Я пыталась их предупредить. Те, кто извращает меня, преступят и все остальные добродетели – попутно убеждая себя в собственной высокоморальности.

Ложь Волка обретает всё большую силу. Он создаёт новые слова, чтобы прикрывать ими это зло. Старая уловка. Хочешь избежать ответственности за свой обман – первым делом поменяй язык.

Поэтому он использует формулировку «закон о преодолении бедственного положения народа», чтобы придать своим решениям юридическую силу. Пользуется словосочетанием «жизненное пространство», чтобы оправдать захват территорий. Вместо «убить» он предпочитает более размытые «устранить» или «ликвидировать». И использует словосочетание «окончательное решение» как эвфемизм для своего глобального плана: истребить всех евреев на континенте.

Он находит себе последователей среди обиженных, одиноких, злых и амбициозных, обретает их в лице взрослых людей, без зазрения совести пишущих доносы на соседей, и молодых, которым приносит удовольствие безнаказанно валить других на землю.

Он обретает их в обозлившихся, заблудших душах вроде Удо Графа, чья мать бросила его отца ради еврея, после чего отец пошёл в ванную и лезвием лишил себя жизни.

Удо, изучающий точные науки в немецком университете, как и Волк, становится одиночкой, не имеющим друзей подлецом. В двадцать четыре года он попадает на публичное выступление Волка на городской площади. Слушает его речь о новом рейхе, об империи под господством немцев, которая просуществует тысячу лет. Он словно получает персональное приглашение: следуй за этим человеком и облегчи боль от собственного жалкого существования.

Так Удо присоединяется к армии Волка. Посвящает этому делу всего себя. Поднимается по служебной лестнице, получает звание гауптштурмфюрера, командира среднего звена в нацистских войсках СС.

После, летом 1942 года, Волк повышает Удо и отправляет его в Салоники для осуществления своего ужасающего плана – избавиться от всех граждан-евреев. Что приводит к событиям того жаркого июльского утра на площади Свободы. В тот день Удо впервые встречает Нико Крисписа и подмигивает ему, словно обещая, что всё будет хорошо.

Конечно, хорошо ничего не будет. Тех, кто выбирает путь лжи, в конце всегда ожидает тьма. Однако до конца этой истории нам ещё далеко.

Истинное милосердие

Воскресенье, осень 1942 года. Лазарь ведёт Нико, Фанни и Себастьяна туда, где похоронены его родители, прямо за городскими воротами на востоке Салоников. На тот момент это самое крупное еврейское кладбище в мире, некоторым могилам несколько сотен лет.

– Деда, – спрашивает Нико, когда они взбираются на холм, – кто самый старый человек, которого здесь похоронили?

– Я такого не знаю, – отвечает Лазарь.

– Здесь есть могилы 1600-х годов, – говорит Себастьян.

– Правда? – удивляется Фанни.

– Да, я видел, – отвечает Себастьян.

– Я не хочу, чтобы меня где-то хоронили, – говорит Нико.

– Можем сбросить тебя в океан, – предлагает Себастьян.

– Нехорошо так говорить, – возражает Фанни.

Нико улыбается ей.

– Я просто пошутил, – говорит Себастьян. Он чувствует, как лицо начинает гореть от румянца.

Они пробираются через кирпичные и каменные надгробия, широкие и расположенные плотно друг к другу, простирающиеся настолько далеко, насколько хватает глаз. Наконец, они находят могилы родителей Лазаря. Лазарь глубоко вздыхает и закрывает глаза. Он слегка наклоняется и начинает молиться, поглаживая бороду и бормоча под нос слова на иврите.

Нико наблюдает за дедушкой. Потом тоже закрывает глаза и раскачивается вперёд-назад.

– Он даже слов не знает, – шепчет Себастьян Фанни.

– Тогда зачем он это делает?

– Не знаю. Такой вот он.

Закончив молиться, Лазарь опускается на колени и достаёт из кармана обрезок ткани. У него с собой небольшая фляга с водой, он смачивает тряпку и принимается протирать могильный камень.

– Деда, зачем ты это делаешь? – спрашивает Нико.

– Из уважения к твоим прадедушке и прабабушке.

– Можно тебе помочь?

Лазарь отрывает лоскут ткани. Нико берёт его и садится на корточки перед надгробием. Фанни садится рядом с ним, Себастьян тоже. Вскоре уже все четверо стирают грязь с могильной плиты.

– Вот, – мягко говорит Лазарь, – что мы называем хэсед шель эмет. Истинное милосердие. Знаете, что такое истинное милосердие? А? Дети? Посмотрите на меня.

Дети перестают вытирать плиту.

– Это когда делаешь что-то для кого-то, зная, что ничего не получишь взамен. Например, протираешь могилы умерших. Это и есть истинное милосердие.

Он понижает голос.

– Легко быть добрым, когда знаешь, что тебе за это чем-то отплатят. Другое дело, когда никто, кроме тебя самого, не узнает о совершённом тобой хорошем деле.

Дети возвращаются к вытиранию плиты. Когда они заканчивают со вторым надгробием, Нико встаёт и подходит к следующему.

– Идите сюда, – говорит он, обернувшись.

– Куда? – спрашивает Себастьян.

– Надо протереть и их плиты тоже.

Себастьян встаёт. Фанни встаёт тоже. Вскоре все трое уже смачивают тряпки водой и вытирают ими надгробия незнакомцев, одно за другим. Лазарь закрывает глаза и тихо читает благодарственную молитву.

Позже они идут домой, купаемые в лучах осеннего солнца. Нико держит дедушку за руку. Фанни напевает какую-то песенку. Себастьян мычит в такт. Это был последний раз, когда они смогли побывать на этом кладбище. Три месяца спустя оно будет полностью разрушено.

Сначала они забирают твоё дело…

Нико нравилось, как пахнет в папиной табачной лавке, располагавшейся на первом этаже под офисами семейной экспортной табачной компании. Нико любил прибегать туда после школы, открывать входную дверь и погружаться в сладкий древесный аромат. До конца жизни этот запах будет у него ассоциироваться с отцом.

Однажды в январе 1943 года, когда Лев пристраивал на полке новую коробку с сигарами, в лавку вошли двое мужчин. Нико сидел в углу и рисовал в блокноте. Себастьян подметал за прилавком.

– Добрый день, – поздоровался хозяин.

Вошедшие были греками, один высокий, другой низкий и толстый. Лев узнал в высоком мужчине покупателя, который однажды приобрёл дорогой табак для своей трубки. Мужчины смущённо переглядывались между собой.

– Что-то не так? – спросил Лев.

– Извините, – сказал высокий мужчина, – мы просто… не ожидали вас здесь увидеть.

– Почему же? Это мой магазин.

Низкий мужчина протянул ему лист бумаги.

– Дело в том, что нет, – сказал он, – не ваш.

Лев подошёл ближе и принялся изучать написанное. Вчитавшись, он ощутил, как по спине пробежал неприятный холодок.

Служба по распоряжению еврейской собственностью

Уведомляем вас о том, что магазин, расположенный по адресу улица Воци, 10, принадлежавший еврею Льву Криспису, передаётся вам. Вам необходимо в течение дня явиться в указанный орган для признания права собственности на вышеуказанный магазин.

Лев перечитал текст. Он не знал, что задело его больше, – что у него отбирают магазин или что иностранные силы обозначили его в документах как «еврея Льва Крисписа».

– Мы думали, вы уехали, – сказал мужчина.

Лев нахмурился.

– С чего бы мне оставлять собственный магазин?

– Пап? – сказал Нико.

Лев приблизился к мужчинам.

– Послушайте, я открыл эту лавку. Я построил бизнес на верхних этажах. Всё, что вы здесь видите: табак, сигары, трубки – за всё заплатил я.

– Возможно, нам лучше зайти завтра, – пробормотал низкий мужчина.

Его партнёр откашлялся.

– Но, видите ли, мистер Криспис, ваш магазин был передан нам. Здесь ясно написано, что…

– Плевать мне, что там написано! – крикнул Лев, выхватывая листок. – У вас совсем нет ни капли совести? Это мой магазин!

Нико открыл рот от изумления. Себастьян крепче сжал в руках метлу. В этот самый момент подъехала машина, и из неё вышли два нацистских офицера.

Лев глянул на лист в руках и быстро сунул его обратно незнакомцам.

Десять минут спустя Льва, Нико и Себастьяна проводили до двери и вытолкали. Это был последний раз, когда они ступили на порог табачной лавки. Им даже не разрешили забрать свои пальто.

…Потом они отнимают твою веру

В субботу на той же неделе Лазарь, Нико и Себастьян шли в синагогу на утреннюю службу. Лазарь всегда настаивал на том, чтобы брать мальчиков с собой по субботним дням и учить их всем ритуалам и чтению текстов на иврите.

Нико надел жилетку поверх рубашки с коротким рукавом. Себастьян был в пиджаке с галстуком, подтяжках и, поскольку он уже достиг возраста бар-мицва, нёс собственную сумку с талитом, как дедушка. Стоял солнечный день, мальчики быстро шли наперегонки, перепрыгивая с одной тротуарной плитки на другую и пытаясь не наступать на трещинки между ними.

– Ты проиграл, – сказал Себастьян.

– Ты тоже, – ответил Нико.

– А вот и нет.

Нико поднял голову.

– Смотри, вон Фанни!

Себастьян глянул на другую сторону улицы и увидел Фанни с отцом, тоже идущих в направлении синагоги. Когда Фанни помахала им, Нико помахал в ответ, а Себастьян опустил взгляд.

– Ты хочешь её поцеловать, – прошептал Нико.

– Не хочу.

– Хочешь-хочешь.

– НЕТ!

– Кто кого целует? – спросил Лазарь.

– Нико врёт, – сказал Себастьян.

– Он никогда не врёт, – заметил Лазарь.

– Я не вру. Ты хочешь с ней поцеловаться. Ты сам мне сказал.

– Ты не должен ничего говорить! – воскликнул Себастьян. Его лицо покраснело. Нико взглянул на Лазаря, и тот погрозил ему пальцем.

– Если он поделился с тобой секретом, нужно хранить этот секрет.

– Прости, деда.

– Извинись перед братом.

– Прости, Себастьян.

Себастьян сжал губы.

– Кто первый? – предложил Нико.

На лице Себастьяна промелькнула улыбка. Он знал, что бегает быстрее младшего брата. Знал, что Фанни увидит, как они бегут.

– Давай! – крикнул он, переходя на бег.

Нико бросился за ним, крича: «Эй!», но Себастьян уже удрал далеко вперёд и хохотал, и Нико тоже рассмеялся. Себастьян добежал до угла, надеясь поймать на себе восхищённый взгляд Фанни. Заворачивая за угол, он слышал топот Нико.

Внезапно Себастьян затормозил, и Нико влетел в него сзади, чуть не повалив брата на землю. В дверях синагоги с винтовками на плечах стояли три нацистских солдата. Они курили сигареты. Один из них заметил у Себастьяна сумку с талитом.

– Сегодня службы не будет, еврей, – сказал он.

Себастьян нервно сглотнул. Сделал шаг назад. Он увидел, как из синагоги выходят немцы с коробками.

Нико подался вперёд.

– Но мы всегда ходим по субботам.

Солдат посмотрел на светлые волосы мальчика.

– Ты-то что тут забыл, парень? Ты ж не еврейская свинья, как они?

Нико глянул на Себастьяна, тот помотал головой, уговаривая брата ответить нет.

– Я грек и еврей, – сказал Нико. – Но я не свинья.

– Откуда тогда такие светлые волосы? – солдат ухмыльнулся. – Может, твоей мамочке нравились немцы?

– Да, – добавил другой. – Она случайно не ездила в Берлин лет десять назад?

Оба засмеялись, но Нико не понял почему. Прежде чем он успел ответить, Нико почувствовал, как на его плечи опустились чьи-то руки. Задрав голову, он увидел дедушку.

– Идёмте, мальчики, – прошептал тот.

Он завёл их за угол, где они пересеклись с Фанни и её отцом, и Лазарь шёпотом сообщил ему, что с этого дня синагога, как и многие другие вещи в Салониках, больше им не принадлежит.

– Деда, мы идём домой? – спросил Нико.

– Нет, пока не помолимся.

– Но κελιά закрыта.

– Нам не нужно здание.

Все впятером дошли до порта. Найдя безлюдный участок тротуара на набережной, Лазарь достал свой молитвенник и начал читать, остальные, следуя его примеру, тоже принялись раскачиваться. Фанни стояла с мальчиками, а её папа настороженно оглядывался на случай, если появятся немецкие солдаты. Так они провели полчаса, над их головами пролетали птицы, любопытные зеваки глазели со стороны. Когда Нико прошептал: «За что нам помолиться?», Лазарь, не открывая глаз, ответил:

– Поблагодари Бога за всё хорошее, что есть в мире.

На секунду он замолчал.

– И помолись, чтобы эта война закончилась.

…Потом они забирают дом…

До одиннадцати лет у Нико был лишь один дом. Двухэтажное здание на улице Клейсурас с белыми оштукатуренными стенами, деревянной дверью и коричневыми ставнями на каждом окне. У входа росла старая акация; весной её крона окрашивалась в белый цвет.

В доме располагались кухня, столовая и две спальни на первом этаже и ещё две комнаты в квартире наверху, где жили дедушка и бабушка Нико. Большие окна выходили на улицу. Табачный бизнес процветал, и Лев, который много работал и откладывал деньги, смог уютно обставить дом: удобный диван, старые дедушкины часы. За пару лет до того он купил жене новенький фарфоровый сервиз, и она гордо выставила его в деревянном буфете.

Дом стоял в хорошем месте недалеко от центра города, рядом с рынком оливкового масла в Лададике[3] и в нескольких кварталах от церкви, мечети и синагоги, отражающих всю суть Салоников, где многие десятилетия евреи, христиане и мусульмане уживались в такой гармонии, что у городских банков было сразу три выходных в неделю: пятница, суббота и воскресенье.

Но если гармония и человечество и идут рука об руку, то недолго. Рано или поздно с их союзом что-нибудь происходит.

Что напоминает мне о дождливом воскресенье 28 февраля 1943 года

В то утро в дом Нико пришла группа молодых людей с объёмистыми мешками. По указаниям Волка, евреям в Салониках стало запрещено посещать школу или ездить на общественном транспорте. Всё их имущество, включая домашних животных, должно было быть задекларировано. У них конфисковали все радиоприёмники. Было приказано сдать даже еду: пшеницу, сливочное и растительное масло, сыр, оливки, фрукты, рыба, выловленная в заливе, – всё это немцы изымали для нужд фронта. Мужчин-евреев забирали из семей и увозили далеко от дома на принудительные работы, где они вынуждены были трудиться много часов в день под палящим солнцем. Те, кто выжил, вернулись в Салоники лишь тогда, когда еврейская община заплатила немцам выкуп в размере двух миллиардов греческих драхм за свою временную свободу.

Противиться происходящему было опасно. Немцы контролировали почти все аспекты повседневной жизни в Салониках. Они запретили выпуск еврейских газет. Разграбили их библиотеки. Заставили каждого еврея носить жёлтую звезду на одежде. С разрешения местных властей – что повергло людей в ужас – немцы перевернули вверх дном старое еврейское кладбище, куда несколько месяцев назад ходили Лазарь с детьми, разрушили триста тысяч могил, копались в костях в поисках золотых зубов, пока еврейские семьи рыдали среди останков их близких. Если бы существовало слово, описывающее подобное презрение к другим людям, я бы назвала его. Но его нет. Нацисты даже продавали еврейские надгробные плиты в качестве строительного материала, и некоторые из них пошли на мощение улиц и строительство стен церквей.

И всё же, наверное, самым большим ударом для еврейской общины был запрет их детям ходить в школу. «У нас нет будущего без образования», – сокрушались старшие. Поэтому они начали проводить секретные уроки друг у друга дома. Чтобы не вызвать подозрений у нацистов, места проведения постоянно меняли.

В то самое утро была очередь семьи Криспис принимать у себя учеников. Мешки, которые дети принесли с собой, были заполнены книгами, и теперь эти книги были разложены на кухонном столе. Лев рассадил учеников по местам. И позвал своих сыновей:

– Нико! Себастьян!

В тот момент Нико прятался в любимом месте в доме: в чулане под лестницей, ведущей в комнаты дедушки с бабушкой. Ручки на двери не было; приходилось подцеплять дверь пальцами, чтобы открыть её. Нико частенько забивался туда, обхватывал колени руками и слушал бурление жизни снаружи: как мать режет овощи на кухне, как сплетничают тётушки, как дедушка с папой спорят о том, сколько платить работникам их табачного бизнеса. Свернувшись калачиком в темноте, Нико чувствовал себя в безопасности. Обычно он ждал, пока мама или папа не крикнут: «Нико! Ужинать!». Иногда даже засиживался подольше, просто чтобы ещё разок услышать своё имя.

Тем временем Себастьян стоял перед зеркалом в спальне родителей и вглядывался в своё отражение. Он знал, что среди детей будет и Фанни, а потому дольше обычного поправлял подтяжки и приглаживал тёмные волосы так и сяк, чтобы привести себя в приличный вид.

Внезапно от прихорашивания его отвлекли громкие звуки: захлопали двери, раздались тяжёлые шаги. Себастьян услышал незнакомые мужские голоса. Услышал, как вскрикнула мать. Он открыл дверь и сразу узнал чёрно-коричневые цвета немецкой униформы – солдаты передвигали мебель и рявкали что-то на своём языке, которого Себастьян не понимал. Пришедший с ними усатый мужчина, в котором Себастьян узнал сотрудника еврейской полиции мистера Пинто, перевёл крики солдат на сефардский.

– Собирайте вещи! У вас пять минут! Через пять минут вас не должно здесь быть!

За его словами последовала какофония смятения и ужаса, разыгранная обрывками звучащих невпопад фраз.

– Куда мы едем?

– Пять минут!

– Танна, хватай всё, что можешь!

– Дети, быстро по домам!

– Пять минут!

– Где Нико?

– Себастьян!

– Куда мы едем?

– Четыре минуты!

– Нико!

– Хлеб. Возьми хлеб!

– У тебя есть деньги?

– Обувь девочкам!

– Себастьян, найди брата!

– Его нигде нет, пап!

– Три минуты!

– Лев, я не утащу!

– Куда мы едем?

– Возьми какую-нибудь сковородку!

– Две минуты!

– Куда мы едем?

Они не успели опомниться, как оказались на улице, мелкие капли дождя падали им на головы. Лев стоял с чемоданом и сумкой. Себастьян держал в руках свои вещи. Танна держала дочерей за руки и упрашивала офицеров:

– Наш сын! – кричала она. – У нас есть ещё сын! Нам нужно найти его!

Немцам было всё равно. Вверх и вниз по улице другие еврейские семьи выселяли из их домов. Они стояли кучками на улице с вещами в руках, словно выгнанные пожаром. Только вот никакого пожара не было – только нацисты, дымящие сигаретами; некоторые из них посмеивались, наслаждаясь непониманием на лицах. Они подняли дубинки и винтовки и стали подгонять евреев в сторону улицы Эгнатия.

– Шагайте! – рявкнул немецкий солдат на семью Криспис. Танна обливалась слезами.

– Нико!

Солдат снова крикнул: «Шагайте!» – и Лев воскликнул:

– Прошу! Дайте нам отыскать сына!

Другой солдат сильно ударил винтовкой Льва в плечо, и тот повалился на тротуар.

Себастьян ринулся помочь отцу, но Танна оттащила его в сторону. Пока Лев поднимался на ноги, Себастьян обернулся на их теперь уже опустевший дом. В окне второго этажа он заметил шевеление. Занавески раздвинулись. Между ними появились два лица: Нико и Фанни.

По телу Себастьяна пробежали мурашки. Он должен был обрадоваться, что брат жив. Должен был крикнуть маме: «Он жив! Вон он!» Часть его действительно хотела этого. Но другая часть – считающая, что если кто и должен защищать Фанни, то это он, – тряслась от тихой ярости.

Поэтому он не сказал ни слова. И этим молчанием навсегда изменил жизнь брата.

Порой именно та правда, которой мы не высказываем, отзывается громче всего.

* * *

Еврейские семьи, несущие свои пожитки, подобно скитальцам, вели по улицам мимо кинотеатра «Алькасар», отеля «Вена» и многочисленных магазинов и квартир на улице Эгнатия. Жители стояли на балконах и смотрели. Лев поднял голову и увидел, что некоторые из них хлопают в ладоши и саркастично машут им на прощание. Он отвёл взгляд.

Когда дошли до площади Вардарис, семьи повели в сторону моря, в захудалый привокзальный район, известный как квартал барона Хирша, отстроенный для бездомных после большого пожара в 1917 году. В основном он состоял из ветхих одноэтажных построек и бараков.

Немцы грубо выкрикивали имена. Откуда-то у них были списки всех салоникских евреев: сколько людей в семье, кто какого пола, возраст, размер одежды – ошеломившие жертв подробности. Семьям приказывали заходить в тот или иной дом.

– В следующие дни вам дадут последующие указания! – орал офицер СС. – Не пытайтесь сбежать, иначе столкнётесь с последствиями!

В ту ночь семья Криспис спала в новом «доме», в грязной одноэтажной квартире без ванной, кроватей и раковины. Эту квартиру они делили с двумя другими семьями – всего четырнадцать человек, – а их наспех собранные вещи теперь грудой лежали у стены. Это всё, что осталось от привычной жизни, которая была у них ещё утром.

Танне не было дела до оставленной кухни, спальни или буфета с любимым сервизом. Она всё плакала по своему сыну. «Ты должен найти его, Лев! Мы не можем бросить его там!»

Так что Лев пошёл обыскивать улицы, но обнаружил лишь, что квартал барона Хирша обнесли деревянными стенами с колючей проволокой. Он заметил мужчину, знакомого ему по табачному делу, коренастого, бородатого торговца по имени Иосиф, тот неотрывно глядел на баррикады, словно пытался решить какую-то математическую задачу.

– Как нам выбраться? – спросил Лев.

Иосиф повернулся к нему.

– Ты не слышал? Немцы сказали, что любой еврей, который попытается выйти отсюда, будет застрелен на месте.

Удо находит, где остановиться

На улицу Клейсурас опустился вечер, температура понизилась, и дождь превратился в мелкий снег. К теперь уже пустому дому семьи Криспис подъехал автомобиль, из которого вышел Удо Граф. Он приказал солдату принести чемодан. Остановился у акации и провёл пальцем по почкам с распускающимися белыми листьями. Потом поднялся по лестнице и прошёл мимо Пинто, своего переводчика, который придерживал ему дверь.

Удо огляделся. Он хотел жить недалеко от центра и в то же время неподалёку от штаба нацистов. Это место подходило отлично.

– Выбери самую большую спальню и отнеси туда мои вещи, – сказал он Пинто. Он забрал себе дом Крисписов, так же как и другие немецкие офицеры забрали себе приглянувшиеся еврейские дома – а с ними и всё, что было внутри. Нацисты даже носили костюмы, найденные в гардеробах, и отправляли красивые платья домой своим жёнам.

Удо не видел в этом ничего плохого. Скорее наоборот. Ему казалось нелепым то, как покорно евреи оставили всё своё имущество, как мыши, которых прогнали через дыру в стене. По его мнению, это доказывало, что они изначально не заслуживали всех этих вещей.

Он плюхнулся на диван и несколько раз подпрыгнул. Раз уж он застрял в этой стране, меньшее, на что он может рассчитывать, – это опускаться на удобный диван в конце дня. Он был рад, что получил такое масштабное задание от Волка, руководить депортацией всего еврейского населения Салоников – всех пятидесяти тысяч человек! – но втайне жалел, что находится так далеко от дома и более прохладной погоды на родине. Ему ничего не нравилось в Греции, ни летняя жара, ни шумные местные. Он не понимал языки, на которых здесь говорили. А еда была странная и масляная.

Устроившись поудобнее, он бросил взгляд на вещи, оставшиеся от семьи, жившей здесь до сегодняшнего утра. Какие-то игрушки в углу. Старая зелёная скатерть. Фарфоровые тарелки в буфете. Рамка с фотографией семьи на свадьбе.

– Который час, Пинто? – спросил Удо.

– Девятый час, сэр.

– Поищи, есть ли у них бренди. Или виски. Что угодно.

– Есть, сэр.

Удо откинулся на спинку дивана и достал из кармана маленький блокнот. В конце каждого дня он вёл записи: свои достижения, мысли, имена коллаборационистов. Прочитав книгу Волка, Удо посчитал, что и его биография должна быть записана. Ему хотелось сохранить всё в подробностях.

Двигая ручкой, ощутил тяжесть пистолета в кармане. Он вдруг понял, что не стрелял из него со вчерашнего дня. «Хороший солдат должен стрелять из пистолета минимум раз в день, – сказал ему однажды старший офицер. – Это всё равно что опорожнять кишечник».

Поэтому Удо потянулся за люгером и медленно вытянул его перед собой в поисках цели. Остановился на рамке с фотографией. Спустил курок и выстрелил, стекло разбилось, рамка полетела со стола и несколько раз перевернулась в воздухе, прежде чем упасть на пол.

И в этот самый момент Удо услышал глухой удар. Это его заинтересовало, он встал и подошёл к лестнице. Подцепил ногтем дверцу в чулан. Когда она открылась, заглянул внутрь и лицом к лицу столкнулся со светловолосым мальчиком с выпученными голубыми глазами.

– Так-так, – сказал он Нико, – что тут у нас?

Принятие

Из всей лжи, что человек говорит себе, наверное, самой распространенной является то, что, если изменишь в себе что-нибудь, общество тебя примет. Это влияет на то, как вы ведёте себя с одноклассниками, соседями, коллегами, возлюбленными. Люди усердно стараются понравиться. Они нуждаются в этом больше, чем я способна понять.

Вот что я вам скажу: часто ваши усилия совершенно напрасны. Правда в том (смотрите-ка, ссылаюсь на саму себя), что, несмотря на все твои попытки произвести впечатление, люди рано или поздно разглядят тебя настоящего. Может, раньше, может, позднее, но разглядят.

Человеком, который пытался впечатлить Удо Графа, был портовый рабочий еврейского происхождения по имени Якки Пинто, большую часть своей жизни жаждущий принятия от окружающих. Усатый, тонкий как тростинка Пинто в свои пятьдесят три года ни разу не был женат, он жил в восточной части города и каждое утро час добирался до порта пешком. Пинто был малообразован и почти не имел друзей. Он заикался. До войны он в основном интересовался кораблём, на котором работал, и сигаретами с фильтром.

Но бабушка Пинто родилась в Гамбурге. Когда Пинто был ребёнком, они жили все вместе, и от неё он научился говорить по-немецки.

Когда нацисты вошли в Салоники, они создали нечто под названием юденрат. Само слово переводится как «еврейский совет», но я уже обращала ваше внимание на переворачивание слов. Никто и не намеревался собирать «совет», это была ширма для создания видимости того, что евреи имеют хоть какую-то власть над своей судьбой. Те, кто вступил в юденрат, должны были исполнять приказы немцев, то же касалось и «еврейской полиции», созданной под их началом. И хотя некоторые участники этих органов действительно пытались не допустить самых жестоких несправедливостей со стороны нацистов, большую их часть евреи воспринимали как коллаборационистов, которым нельзя доверять.

Пинто почти сразу вызвался вступить в юденрат, и Удо Граф решил, что его знание немецкого может оказаться полезным. Он сможет переводить тарабарщину, которая вылетала из уст этих греческих евреев.

– Твоя задача проста, – сказал ему Удо. – Переводить то, что говорю я, и в точности сообщать, что говорят они. Никакой лжи. Никаких отступлений.

Пинто согласился. Он даже улыбнулся, получив свои официальные документы с нацистской печатью внизу страницы. Ему казалось, что работа бок о бок с врагами защитит его от их гнева.

Глупая мысль. Станет ли волк защищать ягнёнка лишь потому, что он идёт с ним рядом?

* * *

– Его имя Нико, но они зовут его Хиони, – сказал Пинто. Мальчик стоял у стены в гостиной и нервно одергивал свою одежду.

– Что такое «хиони»? – спросил Удо.

– Снег.

– Почему именно снег?

– Потому что… – Пинто замешкал, пытаясь отыскать в памяти немецкий аналог слова «чистый». – Потому что он никогда не лжёт.

– Никогда? – Удо был заинтригован. Он повернулся к Нико: – Скажи-ка мне, мальчик, который никогда не лжёт, мы виделись с тобой раньше?

Пинто перевёл. Нико ответил:

– Я один раз видел вас на площади. Вы ехали в грузовике.

Удо вспомнил. Это тот мальчик, который пытался ему подмигнуть.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать. Почти двенадцать.

– Почему ты никогда не лжёшь?

– Дедушка говорит, это грех.

– Понятно. – Удо на секунду замолкает. – Скажи, Нико, ты еврей?

– Да.

– Ты веришь в Бога?

– Да.

– Ты молишься в синагоге?

– Теперь нет. Её кто-то захватил.

Удо ухмыльнулся.

– Ну а до этого, Нико? Ты туда ходил?

– Я ходил каждую субботу. – Он потирает нос. – А ещё я всегда задаю вопросы на пасхальном седере, хотя мои сёстры младше меня. Вопросы должны задавать самые младшие, но они ещё не умеют говорить, поэтому спрашиваю я.

Удо вгляделся в лицо мальчика. Голубые глаза посажены на идеальном расстоянии друг от друга. У него хорошие зубы, мягкие щёки, аккуратный подбородок, светлые волосы и нос, совершенно не похожий на еврейский. Если бы ребёнок сам не признался в своём происхождении, Удо бы, наверное, посчитал его внешность хорошим примером того, как выглядят арийские дети.

Он решил задать ещё несколько вопросов.

– Почему ты прятался под лестницей?

– Было очень шумно. Все были напуганы. Поэтому я остался тут.

– Ты прятался один?

– Нет.

Глаза Удо расширились.

– Кто ещё был с тобой?

– Фанни.

– Кто такая Фанни?

– Моя одноклассница. Она нравится моему брату. Он хочет её поцеловать.

Удо рассмеялся. Пинто рассмеялся вместе с ним.

– А где Фанни сейчас?

– Пошла домой.

Удо встал.

– Ты знаешь, кто я такой, Нико?

– Нет. Но у вас чёрное пальто. Мама говорит, не надо подходить к мужчинам в чёрных пальто.

– Почему?

– Не знаю. Просто так говорит.

Удо почесал подбородок. В голосе мальчика слышался страх его матери.

– Можно мне пойти к моей семье? – спросил Нико.

Удо подошёл к окну. Отодвинул штору. В свете фонаря он увидел снежинки, покрывающие белым полотном улицу Клейсурас.

«Снег, – подумал он. – И этого мальчика зовут Снегом». Может, это какой-то знак? Удо верил в знаки. Возможно, ему суждено было въехать в этот дом, найти этого мальчика и использовать его для чего-то.

– У меня появилась идея, Нико. Ты можешь стать героем в глазах твоей семьи. Что скажешь?

Нико заплакал. Тяжесть этой встречи сказывалась на его состоянии. Он скучал по папе. Скучал по маме. На улице уже стемнело.

– Можно им вернуться домой? – спросил он.

– Вот что я тебе скажу, Нико, – сказал Удо, причмокнув. – Если сделаешь то, что я тебя попрошу, вы снова будете вместе.

Он подался вперёд, его подбородок оказался всего в паре сантиметров от глаз Нико.

– Ну что, поможешь мне?

Нико почувствовал, как сглатывает слюну. Он подумал о Фанни: вернулась ли она домой? Жаль, он не остался с ней.

Погодите. А что произошло с Фанни?

В последний раз мы видели её, когда они с Нико выглядывали в окно из-за шторы. Но как она там оказалась?

Что ж. Помните, что все дети остаются детьми. Даже в самых неутешительных обстоятельствах они попадают в ситуации, свойственные их возрасту.

В свои двенадцать лет Фанни находилась в том возрасте, когда её мысли часто занимали мальчики: как они выглядят, как смотрят на неё – а в особенности один конкретный мальчик, Нико, который, как мы уже знаем, сидел впереди неё в классе. Он выглядел не так строго, как мальчики постарше: у него были ямочки на щеках и едва пробивающиеся волосы над губой. Нико даже можно было назвать… красивым. На уроках Фанни любовалась им со спины: как его густые белокурые волосы спускались ровно до воротника белой рубашки, какими влажными они были порой по утрам, когда он только приходил в класс. Она представляла, как протягивает руку и проводит по ним пальцами.

В день, когда Фанни и другие ученики пришли в дом Крисписов, она искала взглядом Нико, но нигде его не находила. Тогда она подошла к лестнице и заметила, что дверь в чулан была приоткрыта. Увидела, как оттуда глядит на неё Нико. Он улыбнулся, но потянул дверцу на себя и закрыл её. Фанни постучалась.

– Что ты там делаешь?

Нико приоткрыл дверь.

– Я иногда здесь сижу.

– Можно посмотреть?

– Тут вообще-то темно.

– Ну и что. Всё равно хочется посмотреть.

– Ладно.

Он позволил ей заползти внутрь. Она захлопнула за собой дверцу. Нико был прав. Было темно и довольно мало места. Она странно ощущала себя, находясь так близко от него, но не имея возможности видеть его лицо, – это было головокружительное, тёплое, счастливое чувство.

– И долго ты здесь обычно сидишь? – прошептала она.

– Когда как, – прошептал он в ответ. – Иногда я подслушиваю разговоры.

– Получается, ты шпионишь?

– Не знаю. Возможно. Думаешь, не стоит так делать?

Фанни улыбнулась в темноту, радуясь, что он спросил её мнения.

– Думаю, что ничего страшного. Если у тебя не было цели шпионить, то не считается.

Фанни слышала, как другие дети болтали и отодвигали стулья. Она знала, что в любой момент их позовут заниматься. Но надеялась, что этого не произойдёт до того, как она задаст Нико свой вопрос, – вопрос, который уже какое-то время прокручивала у себя в голове. А вопрос был такой: «Нико, я тебе нравлюсь?».

Ей не удалось задать его. Раздался громкий шум, потом тяжёлые шаги, голоса немцев, выкрикивающих приказы, звуки переставляемой мебели. В испуге Фанни отыскала руку Нико и скользнула ладонью вниз к его пальцам и запястью.

Снаружи по полу таскали тяжёлые предметы. Открывались двери. Закрывались двери. Они слышали, как мама Нико кричит его имя, но оба были слишком напуганы, чтобы пошевелиться.

– Что нам делать? – прошептала Фанни.

– Папа говорил прятаться, если придут немцы, – сказал Нико.

– Значит, останемся здесь?

– Думаю, да.

Фанни почувствовала, как трясутся её коленки. Она сжала руку Нико. Так они сидели ещё сколько-то минут. Наконец, когда все звуки прекратились, Нико приоткрыл дверцу чулана. Они на цыпочках подобрались к окну, приоткрыли штору и увидели внизу семью Нико в окружении солдат. Нико задёрнул шторы, и они поспешили обратно в чулан.

Фанни плакала. Она вытирала слёзы ладонями.

– Мне очень страшно, – прошептала она.

– Не бойся, – сказал Нико. – Мой папа сильный. Он выиграл войну. Он вернётся за нами.

– Можно ещё раз взять тебя за руку?

– Да.

Они копошились в темноте, пока не сцепились руками.

– Извини, у меня мокрые пальцы, – сказала Фанни.

– Ничего.

– Как думаешь, куда они идут?

– Не знаю. Может, в то место, где нужно отвечать на вопросы, а потом тебя отпускают домой.

– Ненавижу немцев. А ты ненавидишь немцев?

– Нельзя ненавидеть других людей.

– Их можно. Это другое.

– Людей нужно любить.

Фанни выдохнула. Неподходящий момент, чтобы задать тот самый вопрос, но так ей не будет так страшно.

– Нико.

– Что?

– Я тебе нравлюсь?

Ему понадобилась пара секунд, чтобы ответить. Фанни почувствовала, как у неё сводит желудок.

– Да, ты мне нравишься, Фанни, – прошептал он.

* * *

Спустя час они приоткрыли дверь. В доме по-прежнему никого не было, но теперь и на улицах было пусто. Нико подошёл к шкафу и протянул Фанни дождевик брата.

– Надень капюшон, чтобы они не видели, кто ты, – сказал он.

– Ладно.

– Куда ты пойдёшь?

– К папе на работу. Наверняка он там. Он всегда там.

– Хорошо.

– Если его там не будет, можно мне вернуться сюда?

– Да.

– Спасибо, Нико?

Вдруг, без раздумий, Фанни подалась вперёд и обхватила руками шею Нико, приблизившись к его лицу. Она скользнула губами по его щеке и очень быстро коснулась его губ.

– Пока, – пробормотала она.

Нико моргнул.

– Пока, – ответил он хрипло.

Она шмыгнула за дверь и вышла на улицу.

* * *

Аптека отца находилась в западной части, меньше чем в миле от улицы Эгнатия. Фанни надела дождевик, который дал ей Нико, он оказался слишком большим для её худенького тела. Она подтянула воротник до ушей.

Шагая по скользкой мостовой, она думала о поцелуе. Это ведь был поцелуй? Она никогда прежде не целовала мальчика. И, хоть ей и хотелось бы, чтобы первый шаг сделал он, этот поцелуй всё равно считался, и то, что он вроде бы не был против, а возможно, ему даже и понравилось, кружило ей голову. Ей уже хотелось увидеть его снова.

Это придало лёгкости походке Фанни, и она несла эту лёгкость на протяжении всего своего пути до момента, когда завернула за угол и встала, как вкопанная.

Улица была забита толпой евреев, медленно идущих под дождём с опущенными головами. Они несли коробки и чемоданы. Кто-то катил тележки. Этих людей тоже выгнали из их домов и теперь, как скот, вели в квартал барона Хирша.

Фанни услышала вдалеке голос отца.

– Пожалуйста! Это займёт всего минуту!

Она заметила его на пороге аптеки, он упрашивал о чём-то немецкого солдата, сжимающего в руках винтовку.

– Это лекарства, вы же понимаете, – сказал отец Фанни. Людям нужны лекарства. Что, если они заболеют, получат травму, порежутся? Вы же понимаете, о чём я? Позвольте мне заскочить и набрать медикаментов в сумку. Я сразу же выйду и присоединюсь к остальным.

Фанни позволила себе сделать вдох. Её отец умел убеждать людей. Благодаря важным лекарствам его аптека всё ещё работала, тогда как другие еврейские лавки закрылись. Фанни не сомневалась, что отец сумеет попасть внутрь. Как только это произойдёт, она проберётся к заднему входу и присоединится к нему. Она увидела, как мотающий головой солдат поднял глаза к небу, явно уставший от спора. Наконец, он отошёл от двери.

– Спасибо, – сказал отец. – Всего минутку.

Он прошёл мимо солдата в сторону входа.

То, что произошло дальше, растянулось в помутневшем сознании Фанни на несколько долгих секунд. Когда её отец подошёл к двери, другой нацист оттолкнул первого в сторону, поднял пистолет и дважды выстрелил мужчине в спину. Он умер, держась за дверную ручку.

Фанни закричала, но не услышала собственного голоса. В голове были лишь пульсирующие глухие удары, словно в нескольких сантиметрах от неё взорвалась бомба и поглотила все звуки из атмосферы. Фанни не могла пошевелиться. Не могла дышать. Последним, что она запомнила, прежде чем провалиться в темноту, стали две руки, подхватившие её под мышками, и то, как её тело упало в колонну с другими, присоединяясь к длинному, растянувшемуся шествию в направлении гетто.

Себастьян никак не мог заснуть

Бедного мальчика переполняла вина за то, что он не сказал родителям о Нико. Первую ночь в новом жилище он провёл в собственных мыслях, лёжа на полу с головной болью. Чем больше он смотрел в лицо матери, тем хуже ему становилось. Чем больше думал о Фанни, тем хуже себя чувствовал. Ему приснился кошмар, в котором Нико горел в пожаре и кричал, и когда Себастьян проснулся в поту, то решил во всём сознаться.

Волею судьбы ему не пришлось этого делать. За несколько минут до 8:00 кто-то тихо постучал в окно с улицы. Себастьян, одетый в те же вещи со вчерашнего дня, первым услышал стук. Он потащился к двери, а когда открыл её, сердце пропустило удар. На пороге стояла старушка, в которой он узнал жену пекаря миссис Палити. Рядом с ней в его дождевике стояла Фанни.

– Где твои мама и папа? – спросила миссис Палити.

Не успев ответить, Себастьян услышал, как в коридор спешат родители. Он попытался поймать взгляд Фанни, но она безучастно смотрела куда-то перед собой, словно спала с открытыми глазами.

Когда Лев с Танной возникли в проёме, женщина сказала:

– У Фанни есть новости о вашем сыне.

Она пихнула Фанни в бок.

– Мы были в вашем доме, – пробормотала девочка. – Под лестницей. Мы прятались.

– Ох, слава богу, – сказала Танна, сжав руки. – С ним всё хорошо? Где он сейчас? В безопасности?

– Всё было нормально, когда я уходила.

– Почему ты ушла? Почему оставила его там?

– Я пошла искать отца.

– Твой отец забрал его?

Жена пекаря поймала взгляд Танны и едва заметно покачала головой.

– Он теперь на небесах, – сказала она.

– О нет, – пробормотал Лев.

– Ах, Фанни, – простонала Танна. – Фанни, иди ко мне.

По лицу Фанни лились слёзы. Она наклонилась вперёд к Танне, словно её ноги были связаны.

Себастьян не знал, что делать. Ему так хотелось обнять Фанни, почувствовать, как её волосы касаются его плеча, прошептать ей на ухо слова утешения.

Но всё, что он сказал:

– Можешь оставить мой дождевик себе.

Нико снится Белая башня

Салоники – это город большой красоты и великого прошлого, во многих историях это соединено воедино. Нико лежал в кровати, борясь со слезами, и вспоминал одну такую историю. Ему стало уютнее, и, погрузившись в неё, мальчик уснул.

Это была история о величественной Белой башне – укреплении, построенном в XV веке для того, чтобы защищать Салоники от вторжений. Каждый горожанин гордился этой достопримечательностью, и на восьмой день рождения Нико дедушка Лазарь повёл именинника, Себастьяна и Фанни к башне. После праздничного обеда из тушёной говядины, риса с кедровыми орешками и турецкого пудинга на десерт, Лазарь с детьми отправились на прогулку вдоль залива. Они шли мимо старых отелей и уличных кафе с маленькими столиками и цветными навесами, укрывающими посетителей от солнца. Вскоре подошли к башне и увидели расположенные вокруг неё павильон, ресторан и густой зелёный парк.

– У меня для вас сюрприз, – сказал Лазарь. – Ждите здесь.

На глазах Нико, Фанни и Себастьяна Лазарь подошёл к стоящему под сосной охраннику и о чём-то с ним заговорил. Незаметно протянул мужчине деньги. А потом кивнул детям, чтобы подбежали к нему.

– Куда мы идём, деда? – спросил Нико.

Лазарь широко улыбнулся.

– Наверх.

Нико шлёпнул брата по руке, и Себастьян улыбнулся ему в ответ. Фанни прямо-таки подпрыгнула от радости. Вскоре все трое уже были внутри и поднимались по бесчисленным ступеням винтовой лестницы, выглядывая в изредка попадающиеся окошечки с металлическими решётками. Детям казалось, что подъём длится уже несколько часов. Наконец, они вышли через арочный проём и оказались на крыше, где синева неба ударила в глаза, а потом перед ними, как на ладони, развернулся весь город.

Этот пейзаж отличался от всего, что они видели раньше. На западе городские крыши и порт, на севере холмы и старая крепость, на востоке богатые усадьбы с ухоженными садами, а на юге – залив, Эгейское море и словно сошедшие с картины заснеженные вершины Олимпа.

– Хочу рассказать вам одну историю, – сказал Лазарь. – Знаете, почему это сооружение называют Белой башней?

Дети пожали плечами.

– Когда-то здесь была тюрьма. Грязная, тёмная, а снаружи на стенах были кровавые пятна, оставшиеся от убитых заключённых. Здесь совершалось так много казней, что башню называли Кровавой.

Однажды люди, владеющие башней, решили её очистить. Но это было дорого и тяжело. Никто не хотел браться за такую работу.

В конце концов вызвался один заключённый. Он согласился самостоятельно покрасить всю башню в белый цвет, но с одним условием: что ему простят его преступление и выпустят на свободу.

– Всю башню? – спросил Нико.

– Всю, – ответил Лазарь.

– И у него получилось?

– Да. Это заняло много времени, больше года, но он закончил свою работу. И, как и было обещано, его отпустили. С тех пор мы зовём эту башню Белой.

– Ты знаешь, кто был тот мужчина? – спросил Себастьян.

– Немногие помнят его имя, – сказал Лазарь, – но я – да. Его звали Натан Гуидили. – Он замолк. – Он тоже был еврей, как мы.

Ребята переглянулись. Близился закат, и горизонт окрашивался в оранжевый. Лазарь взял внуков за руки.

– Эта история кое-чему нас учит, – сказал он. – Знаете, чему?

Мальчики выжидали, Лазарь глядел на море.

– Человек сделает что угодно ради прощения, – сказал он.

Ещё одна притча

Когда-то в давние времена ангел правды решил пойти к людям и поделиться с ними положительной силой истины. Увы, люди отворачивались, когда к ним приближалась Правда. Они закрывали глаза. Бежали в противоположную сторону.

Отчаявшись, Правда укрылась в тени аллеи. В этот момент к ней подошла Притча, наблюдающая за происходящим издалека.

– Что случилось? – спросила Притча.

– Все меня ненавидят. Лишь только увидят, что я иду, отворачиваются.

– Так посмотри же на себя, – сказала Притча. – Ты совершенно нагая. Неудивительно, что они бегут. Они тебя боятся.

Притча, одетая в красочные одежды, сняла с себя одно платье и протянула его Правде.

– Вот. Надень его и попробуй ещё раз.

Правда поступила так, как ей было сказано. И в самом деле, теперь, облачённая в новые привлекательные цвета, она была встречена с теплотой – теми же людьми, что когда-то бежали прочь.

Чему нас учит эта история?

Некоторые говорят, что именно поэтому притчи учат людей тому, чему не может научить голая правда. Лично я не понимаю, чего вы все так боитесь.

С другой стороны…

Возможно, это объясняет то, что произошло дальше.

Ложь о переселении

В своём рассказе я уже говорила о наглой лжи. Как Волк переворачивал смысл слов, чтобы скрыть свои злые помыслы и деяния. Как приспешники-нацисты следовали его примеру и составляли бесконечные списки, бланки и другие «документы», существовавшие лишь для того, чтобы обелить их зверства.

В Салониках ложь была повсюду: такая незначительная, как фальшивые розовые уведомления, выдаваемые евреям после сдачи радиоприёмников, и такая большая, как обещание не трогать оставленные евреями дома, тогда как всего через несколько часов в них въезжали немецкие офицеры и вскрывали деревянные полы в поисках спрятанных сбережений.

И всё же самой большой ложью стала та, которую нацисты оставили напоследок.

Ложь о перемещении, о мифической родине», где евреи бы поселились и свободно жили, работали и растили детей. Волк знал: есть предел, до которого нельзя доводить людей. Если они поймут, что обречены, то будут до последнего бороться за свою жизнь. Он уже извёл и ослабил врага, заморил его голодом, отобрал дом, поставил на колени. Но даже в захудалых трущобах вроде квартала барона Хирша они оставались на виду у общественности. А на глазах общественности Волк не мог осуществить свой самый тёмный замысел, тот, что он поручил воплотить в жизнь своим генералам во время Ванзейской конференции на вилле у озера летом 1942 года.

Именно там было принято окончательное решение, касающееся не только Нико, Себастьяна, Фанни и других героев нашей истории, но каждого из одиннадцати миллионов евреев – от берегов Британских островов до горных районов Советского Союза. Это решение, принятое менее чем за два часа за закусками, коньяком и курением сигарет, можно было озвучить в одно предложение:

Всех их убить.

Конечно, для осуществления такого плана требовалось прикрытие. Зло ищет темноты. Не потому, что стыдно. Просто в темноте проще воплотить задуманное. Меньше препятствий. Меньше возмущений. На тот момент Волк уже построил места для запланированного им ужаса – лагеря смерти вроде Аушвица, Треблинки, Дахау. Но оставалась логистическая проблема: как доставить туда жертв? Какой легендой одурачить такое количество людей, чтобы они добровольно поехали навстречу собственной смерти?

Ему требовалось наваждение. Отвлекающие одежды, в которые можно было бы закутать меня с головой.

Так зародилась Ложь о переселении.

* * *

Лев впервые услышал эту ложь во вторую ночь, проведённую в трущобах барона Хирша. Он и еще несколько мужчин грелись у разведённого в бочке костра. Молодой рыбак по имени Батрус подошёл к нему и сказал, что подслушал разговор нацистского офицера с подчинёнными. Офицер сказал, что евреев из Салоников переселят куда-то на север, где они смогут жить и работать. Возможно, в Польшу.

– В Польшу? – спросил Лев. – Почему в Польшу?

– Кто знает? – ответил Батрус. – По крайней мере, нас не будут трогать.

– Но это далеко отсюда. И ближе к Германии. Если они нас так ненавидят, зачем перевозят ближе к себе?

– Может, чтобы мы были под их присмотром? – предположил один мужчина.

– Звучит логично, – добавил другой.

– Вообще-то не очень, – сказал Лев.

– Уж лучше, чем оставаться здесь.

– Как ты можешь так говорить? Ведь здесь твой дом.

– Уже нет.

– Я никуда не поеду!

– А если останемся, что это нам даст? У нас больше нет наших лавок. Нет домов. Хочешь и дальше жить в этой грязной дыре?

– Лучше здесь, чем в Польше.

– С чего ты взял?

Мужчины ещё какое-то время поспорили, а потом разошлись, так и не придя к общему мнению. Но Ложь о переселении последовала за ними в их дома и распространилась по гетто, словно ветер, бегущий по пшеничному полю.

Удо пришлось пойти на хитрость

Он сделал затяжку и уставился на свой письменный стол. Бесчисленные бумаги. Списки. Объявления. И расписания поездов до лагерей смерти. Как же их много! Каждая остановка расписана с точностью до минуты. Волк дал чёткие указания. Ничто не должно прервать движение этих поездов.

Про себя Удо размышлял: почему лидер так одержим поездами? Может, дело в их внушительных размерах? В угрожающем рёве? Какой бы ни была причина, Удо осознавал возможные последствия любой заминки. Он слышал про инцидент во Франции, где евреи на вокзале взбунтовались и сбежали. В неразберихе были убиты два немецких офицера. Волк был вне себя от бешенства.

Удо ничего подобного допустить не хотел. Ему нужно было сделать всё, чтобы подконтрольные ему евреи без возражений сели в эти поезда. В его распоряжении уже была Ложь о переселении. Но того, что его офицер рявкнул об этом на немецком, едва ли было достаточно. Удо нужно было, чтобы кто-нибудь продал евреям эту идею. На их собственном языке.

Вот где в игру должен был вступить Нико Криспис.

Мальчик по-прежнему жил с Удо в доме на улице Клейсурас. Как и сказал Пинто, он действительно оказался честным до невозможности и без колебаний отвечал на каждый вопрос Удо. Жаль, у него не было больше полезной информации – например, о том, где прячутся укрывшиеся в горах евреи, или о том, где в соседних домах могут быть спрятаны золото и украшения.

И всё же Удо со временем утвердился во мнении, что мальчик может ему пригодиться. Похоже, Нико знал многих людей из еврейской коммуны, ведь его родители активно участвовали в её жизни. Если он поможет обеспечить спокойствие и порядок на перроне, это стоило того, чтобы сохранить ему жизнь.

Нико никогда не был в здании вокзала

Он впервые побывал там спустя две недели после того, как увели его семью. Внешне здание напоминало большой жилой дом с покатой крышей и большими окнами на первом этаже. Вход обрамляли пять стеклянных панелей – две длинные и три короткие. На бледной фасадной стене нацисты повесили гигантские V – символы их победы[4].

Нико вошёл в здание и поднял глаза на потолок. С одной стороны от него стоял Удо. С другой стороны – Пинто.

– Ты уверен, что можно доверять этому мальчику? – спросил Удо на немецком.

– Посмотрите на него, – ответил Пинто. – Он думает, что это какое-то приключение.

Нико, может, и казался погружённым в свои мысли, но на деле он усиленно вслушивался в немецкую речь мужчин. Его способность различать языки и умение говорить на греческом, сефардском, французском, иврите и немного на английском ускоряли процесс.

– Сегодня покажу тебе твою работу, – сказал Удо, кивнув Пинто, чтобы тот переводил. – У тебя когда-нибудь была работа?

– Как у взрослых, не было, – ответил Нико.

– Значит, эта будет первой. А знаешь, что ты получишь, если хорошо справишься?

– Жёлтую звезду?

Удо подавил смешок.

– Да. Дам тебе жёлтую звезду.

– И моя семья сможет вернуться домой?

– Если хорошо справишься с работой.

– Папа говорит, я хороший работник. Но мой брат трудится больше меня. Он всегда подметает в магазине. А у меня это плохо получается.

Удо покачал головой. Этот мальчик продолжал делиться всё новой и новой информацией.

Они остановились в центре зала. По приказу Удо из здания убрали всех сотрудников, так что внутри находились лишь они трое.

– В общем, так, Нико. Послушай меня. – Он через двери указал на платформу. – Завтра, когда ты придёшь, здесь будет много людей. И будет стоять поезд. Люди не будут точно знать, куда он едет. Некоторых это может смутить. Возможно, даже напугать.

– Почему напугать?

– Ну, а разве ты сам не боишься, когда не знаешь, куда идёшь или едешь?

– Иногда.

– Твоя задача – помочь им. Ты скажешь им, куда идёт поезд, чтобы они не боялись. Справишься?

– Думаю, да.

– Хорошо. Вот ещё что: если увидишь кого-то из знакомых, они могут спросить, где ты был. Говори им, что ты прятался. И что услышал, как один очень важный немец сказал, что поезда отправятся на север в Польшу. И что там у всех будет работа.

– Но я же не прячусь.

– Ты прятался, когда я тебя нашёл, так ведь?

– Да.

– Значит, это правда.

Нико нахмурился.

– Ну, наверное.

– Отлично. А теперь проверим, что ты запомнил. – Удо скрестил руки на груди. – Что ты будешь говорить людям?

– Что поезда едут на север.

– А ещё?

– Что там можно будет работать.

– И как ты об этом узнал?

– Услышал, что вы так сказали.

– Правильно. Ещё можешь сказать, что все еврейские семьи воссоединятся.

– Все еврейские семьи воссоединятся.

– Умница. – Он махнул в сторону выхода на перрон. – Теперь пойдём потренируемся.

Глаза Нико широко распахнулись. Даже в ситуации давления в детях может просыпаться любопытство, и мальчик, никогда прежде не ездивший на поездах, был искренне рад тому, что своими глазами увидит железнодорожные пути. Он выскочил в дверь.

– Давай, скажи громко, Нико! – проорал Удо. – Поезда едут в Польшу!

– Поезда едут в Польшу! – крикнул Нико.

– Там будет наш новый дом!

– Там будет наш новый дом!

– И еврейские семьи воссоединятся!

– Семьи воссоединятся!

Нико замолк и вскинул голову, словно наблюдая за тем, как его голос эхом уносится к виднеющимся вдалеке горам Пиерия.

Я тоже наблюдала. Я была свидетельницей того, как этот мальчик, который всю свою жизнь был верен мне, сошёл с пути истины, искушённый бессердечным обманщиком. В притче говорится, что Правда была огорчена, когда Господь низверг её на землю. Возможно. Но когда Нико Криспис, стоя на платформе, прокричал свою первую в жизни ложь, я заплакала. Я плакала, как брошенный в лесу младенец.

Одна пышная свадьба

В ночь перед отправлением первого поезда рядом с одной из хибар в квартале барона Хирша собрались десятки евреев. Было холодно и сыро, и собравшиеся стояли кучно, растирая друг другу плечи, чтобы не замёрзнуть. Каждые несколько минут из дверей хибары выходила небольшая группа людей.

Ранее в тот день немцы объявили, что все евреи должны подготовиться к завтрашнему раннему отъезду и иметь с собой одну сумку вещей, подходящую под определённые габариты. Помимо этого людям больше ничего не было известно. Лишь слухи, и в том числе один любопытный – о правилах, которые будут действовать по прибытии:

Женатым парам квартиры предоставят в первую очередь.

Никто не мог точно сказать, откуда пришла эта информация. Но что, если это была правда? Понимая, что позже у них не будет возможности изменить семейный статус, семьи быстро договорились о проведении бракосочетаний. Совместимость характеров не имела значения. Возраст тоже. Браки, заключаемые в любви, означают планирование будущего. Браки же, заключаемые в страхе, нужны для того, чтобы до этого будущего дожить.

В ту ночь раввин собрал в хижине сразу пять пар. При свете свечей он провёл короткие ритуалы, необходимые для того, чтобы связать пришедших брачными узами. Среди пришедших были взрослые мужчины, женящиеся на вдовах, чьи мужья погибли на войне с Италией. Были и подростки. Они повторяли за раввином определённые слова на иврите, быстро и безэмоционально бормоча их себе под нос. Никаких похлопываний по спине. Ни танцев. Ни торта. Пары обменивались кольцами – некоторые были сделаны из скрепок, – а потом выходили, освобождая помещение для других молодожёнов.

Когда пригласили последнюю группу, Себастьян волочился позади всех. Он сжимал челюсти, стараясь удержаться от слёз. Ему только что исполнилось пятнадцать – семья отметила это событие дополнительной порцией хлеба и обломком леденца. А теперь он стоял рядом с пухлой шестнадцатилетней девочкой по имени Ривка, о которой не знал почти ничего, кроме того, что её брат задирал Себастьяна в школе. В руке держал кольцо, которое дала ему бабушка. Он сжал его так крепко, что на ладони остался след.

Себастьян был категорически против этой затеи. Он сказал родителям, что ещё слишком юн для женитьбы и что эта девочка ему даже не нравится. Родители настаивали на том, что это делается ради безопасности и что, когда весь этот ужас закончится, он сможет каким-то образом выйти из этого брака, но для этого нужно делать, что велено. Разгорячённый и разъярённый Себастьян убежал, крича, что ему не нужна эта «вонючая квартира». Он бросился к баррикаде и долго смотрел на колючую проволоку, пока глаза жгло от слёз.

Мне было жаль бедного мальчика. Однако он не был честен. Настоящая причина, по которой он не хотел жениться на девочке по имени Ривка, заключалась в том, что его сердце принадлежало Фанни. Себастьян переживал, что брак с кем-то ещё запятнает его, что он будет считаться несвободным, и навсегда лишится Фанни. В течение нескольких недель с момента заселения в гетто Себастьян с Фанни провели некоторое время вместе, играя в карты с другими детьми или читая книги, которые получалось отыскать. По-прежнему переживающая утрату отца Фанни была немногословна. И всё равно для Себастьяна эти моменты ощущались как единственные лучики света в непрекращающемся пасмурном дне.

Теперь, стоя среди будущих новобрачных, Себастьян снова думал о лице Фанни и молился, чтобы она никогда не узнала о том, что он сейчас сделает. Отведя глаза, он надел на палец Ривки кольцо. В свои пятнадцать Себастьян Криспис стал мужем, даже не глядя на свою новую жену, как будто, если чего-то не видеть, оно может исчезнуть само собой.

Три предательства

Когда Господь распределял качества, Правду раздали всем. И людям, и животным – каждому существу досталось понемногу. А вот предательство…

Им наделили лишь человека.

И это переносит нас в следующий день:

10 августа 1943 года

В нашей истории этот день стал днём сразу трёх предательств. Все они произошли поздним утром на вокзале барона Хирша, откуда отправлялся последний поезд из Салоников до лагерей смерти в Аушвице.

В предыдущие месяцы было восемнадцать рейсов. По мнению Удо Графа, всё прошло достаточно хорошо. По расписанию. Без происшествий. Удо пошёл на некоторые уловки, чтобы всё двигалось гладко, например говорил евреям перевести деньги в польские злотые и раздавал кредитные билеты, которые так никогда и не будут обналичены. Удо с наслаждением наблюдал за голодающими балбесами, добровольно отдающими свои последние гроши и по-прежнему верящими в то, что нацисты в конце концов отнесутся к ним справедливо. Он даже привлёк солдат, чтобы те, как носильщики, грузили в поезда чемоданы.

Однако лучшей его затеей стал Нико Криспис. Удо считал этот ход гениальным. Мальчик в точности выполнял все указания: лавировал между толпами людей, нашёптывал обещания будущих рабочих мест, домов и «Переселения!». Это позволило посадить в тревожных умах пассажиров то самое зерно правды, необходимое для того, чтобы заставить их подняться в вагоны.

Нико, носящий выданную ему Удо жёлтую звезду, так убедительно «пересказывал» всем подслушанные слова немецкого офицера о воссоединении еврейских семей, что некоторые пассажиры даже благодарно обнимали его в ответ. Многие проживали по соседству с Нико или ходили с ним в синагогу – они звали его Хиони, – и то, что он жив и здоров, радовало их ровно настолько, чтобы поверить в его историю. Удо гордился тем, что разработал эту тактику с евреем-лгуном, и решил, что при следующем разговоре с Волком упомянет его и, возможно, они вместе обсудят военную стратегию.

* * *

В течение этого времени Удо позволял мальчику спать в его прежней комнате. Судя по всему, мальчика это успокаивало. За ужинами Удо наблюдал за тем, как ребёнок жадно поглощал хлеб и мясо.

– Не торопись, – сказал Удо. – Сначала жуй, а потом глотай.

– Aber ich bin hungrig sehr, – ответил Нико, практикуясь в немецком.

– Sehr hungrig, – поправил Удо. – «Очень голодный». «Очень» стоит перед словом, а не после.

– Sehr hungrig, – повторил Нико.

Удо иногда ловил себя на том, что с интересом наблюдает за мальчиком: как тот проводил свободное время за чтением словарей, играл с чем-нибудь или подолгу смотрел в окно. У Удо не было своих детей. Он никогда не был женат. Он решил, что после победы в войне найдёт себе настоящую немку с достойным характером и великолепной внешностью. Высокое служебное положение обеспечит ему широкий выбор потенциальных невест, в этом он был уверен. А потом уж, конечно, появятся и дети.

Пока же его озадачивала невинность Нико. В конце концов, мальчику было двенадцать лет. В его возрасте Удо уже выкурил свою первую сигарету, выпил свою первую банку пива и частенько получал тумаков в драках со старшими мальчишками в своём районе Берлина.

Но этот ребёнок был совершенно другим. Однажды вечером, когда Удо пожаловался на головную боль, Нико постучался в его спальню и предложил ему смоченное горячей водой полотенце. В другой вечер, когда Удо попивал бренди, Нико подошёл и протянул ему немецкую книгу.

– Хочешь, чтобы я почитал?

Нико кивнул.

– Тебе?

– Ja.

Удо растерялся. Он понимал, что есть дела и поважнее, чем читать маленькому еврею. Но вскоре поймал себя на том, что листает одну страницу за другой и даже меняет интонацию.

Пока Удо читал, Нико прильнул к нему и прижался к плечу. Такой жест удивил Удо, никогда прежде так близко не контактировавшего с ребёнком. Хотела бы я сказать, что это в какой-то мере растопило сердце Удо и смягчило его дальнейшие действия. Но я не могу отступить от того, как всё было в действительности.

Это не изменило его ни на йоту.

* * *

Наступил день отправления последнего поезда – жаркое, влажное, дождливое утро. В начале войны в Салониках было больше пятидесяти тысяч евреев; к моменту, когда этот поезд отъехал от станции, было депортировано сорок шесть тысяч человек. Нацисты намеревались вымести из города весь еврейский сор.

В начале одиннадцатого Лев, Танна, Ева, Лазарь, Себастьян, близняшки, Биби и Тедрос, Фанни и жена пекаря вышли на улицу и присоединились к медленному шествию до вокзала. По необъяснимым причинам их месяцами держали в трущобах барона Хирша, в то время как другие семьи приезжали и уезжали.

Близняшки держались за руки. Каждый взрослый нёс по сумке. Лев приобнимал Танну, всхлипывающую от одной мысли о том, что им приходится уезжать из города, не зная, где находится их младший сын. Себастьян тащился сзади, но держался на шаг впереди Ривки и её семьи, которые должны были ехать на том же поезде. Ривка улыбнулась. Себастьян отвёл глаза.

На вокзале Пинто осмотрел багажный вагон

Он в радостном волнении ожидал отправки последнего поезда. Удо Граф говорил что-то о планах вернуться в Германию после решения «еврейского вопроса» в Салониках. Пинто втайне надеялся, что сможет сбежать в Афины и отсидеться там, пока не станет относительно безопасно.

Его совершенно не мучила совесть в отношении десятков тысяч людей, которых он помогал депортировать. Нужно было как-то выживать; так он себе говорил. Но я знала правду, сокрытую глубоко внутри. Пинто с нетерпением ждал последнего отправления, потому что больше не мог видеть полные отчаяния лица, глядящие на него из накрепко запертых скотных вагонов. Эти впалые глаза. Эти опущенные уголки ртов. Какое ничтожное расстояние между живыми и мёртвыми, подумал он. Несколько сантиметров, не более. Ширина одной двери.

В пяти метрах от него с ноги на ногу переминался Нико

Ему не было ничего известно о расписании, о планах Удо и Пинто или о том, что это последний поезд до Аушвица. Он знал лишь, что наступила очередная пятница. До войны в такое утро мама бы хлопотала на кухне, готовясь к Шаббату, доставала праздничный сервиз и подсвечники, помешивала еду, делала pan azeite y asucar – сбрызнутый оливковым маслом хлеб с сахаром, любимое блюдо Нико.

Больше всего Нико скучал по семье по вечерам пятницы, скучал по шуму, пению, по тому, как дедушка прокашливался перед началом молитвы, или по тому, как брат пинал его под столом, когда они оба смеялись во время благословения. Иногда, когда Удо Графа не было дома, Нико бродил по своей прежней кухне, открывал шкафчики и произносил благословения на хлеб, вино и свечи, просто чтобы не забыть слова.

В 10:30 утра Нико увидел толпу людей, заходящих в здание вокзала. Как и в предыдущие дни, они мельтешили, наводняя перрон, а немецкие офицеры гнали их по платформам к вагонам. Нико погрузился в это столпотворение. Глубоко вздохнул. Ему не нравилось протискиваться между людьми, видеть их грустные лица, наблюдать за тем, как они отдают свои чемоданы или глядят вдаль на горы, словно прощаясь с чем-то навсегда. Он не понимал, почему они выглядели такими встревоженными, ведь их ждали новая работа и новые дома, может, даже получше, чем здесь.

Но он выполнял свою работу, как и научил его господин Граф. Он делал это ради того, чтобы вернуть домой свою семью. Он представлял себе день встречи с ними, как мама поблагодарит его за то, что он хорошо себя вёл, как дедушка почешет голову и согласно кивнёт. Нико с нетерпением ждал этого момента. Каждую ночь, видя, как Удо Граф спит в кровати его родителей, он чувствовал, словно его выдернули из одной жизни и бросили в другую. Нико хотелось вернуть ту, прежнюю жизнь.

Удо наблюдал из-за двери, ведущей на перрон

Ещё меньше часа, и всё закончится. Он сможет сдать последние отчёты и поскорее уехать из этого города с его грязным портом и вонючим рыбным рынком. Ему хотелось домой в Германию. Туда, где прохладнее и чище. Встретиться с Волком. Обсудить новые, более стратегически важные задачи.

«Ещё меньше часа, – сказал он себе, – если всё пройдёт по плану».

А потом кое-что пошло не по плану. Удо поднял глаза и увидел двух спешащих к нему немцев-связных, их тяжёлые сапоги гулко топали по вокзальному полу. Связные отдали честь и протянули ему конверт.

Достав содержимое конверта, Удо увидел знакомую эмблему. Письмо было от Oberführer, его старшего офицера. Распоряжения были краткими и чёткими.

Вы поедете на поезде до Аушвица.

Следующие указания получите там.

Письмо поразило Удо. Он перевернул листок, чтобы посмотреть, нет ли там ещё чего-нибудь. Вот так просто? Они отправляют его в лагерь? На поезде? Это нечестно. Он заслуживает совсем другого. Снова торчать среди этих омерзительных евреев? Зачем?

Подозрение волной прокатилось по его телу. Дыхание участилось. Жар разгорелся в затылке.

Он кому-то не угодил.

Первое предательство.

* * *

Ноги понесли разгневанного Удо через двери на перрон, офицер проталкивался через худощавых измождённых пассажиров-евреев, сгорбленную седую старуху, дышащего с присвистом толстого бородача, двух усатых мужчин, очевидно, братьев, утешающих плачущую женщину в платке.

– Прочь от меня! – в омерзении рявкал Удо. Он схватил двоих солдат и приказал им тут же отправляться по адресу улица Клейсурас, дом 3, и привезти все его вещи. Солдаты убежали. Проходя мимо толпы, Удо расстроенно выкрикивал приказы. «Быстрее! Что так долго! Хватит копаться, вы, грязные свиньи!». Пассажиры жались ближе друг к другу, избегая его взгляда.

Пинто заметил приближающегося Удо издалека. Он выдавил из себя улыбку и пошёл навстречу. Не зная, что только что выяснилось, он решил спросить немца о его планах после отправления поезда.

Хуже момента для этого быть не могло.

– Мои планы? – огрызнулся Удо. – Мои планы изменились! И твои тоже!

Удо заметил одного из своих офицеров. Он указал на Пинто и проорал:

– Этот тоже едет!

Пинто застыл на месте. Что он только что услышал? Вдруг в него влетел высокий пассажир, и он чуть не повалился на землю. Мужчина в шляпе ударил его по руке. К моменту, когда Пинто восстановил равновесие, Удо уже повернулся к нему спиной и шагал вдоль по перрону.

– Подождите! Герр Граф!

Не успел Пинто опомниться, как немецкий охранник упёр дуло винтовки ему в лопатки и повёл его к платформе.

– Нет! Нет! – закричал Пинто. – Я с гауптштурмфюрером! Я с господином Графом!

Это были последние слова, произнесённые им как представителем защищённой группы. Пинто загнали в скотный вагон, и его поглотила толпа, он стал одним из отчаявшихся лиц, которые он так не хотел видеть.

Дверь захлопнули и заперли снаружи.

Второе предательство.

* * *

– Поезд едет на север, – шептал Нико, пробираясь между людьми. – Всё хорошо. Не бойтесь.

В его сторону повернулось несколько лиц. Тревога в глазах. Дрожащие губы.

– Что ты сказал?

– Я услышал от немецкого офицера. Нас отправляют в Польшу. У нас будут новые дома. И работа.

– Работа?

– Да. И наши семьи воссоединятся.

Куда бы ни шёл Нико, ему вслед раздавался шёпот. «Вы слышали? У нас будет работа. Не так уж плохо». Возможно, вам кажется странным, что невольные путешественники ему верили. Но в моменты отчаяния люди слышат то, что хотят слышать, даже если перед глазами у них происходит совсем другое.

Нико двигался дальше, проталкиваясь через толпу. Некоторые лица выглядели знакомо. Он заметил жену пекаря, и, завидев его, та заплакала.

– Хиони! Ты жив!

– Да, миссис Палити! Нас переселяют! Не бойтесь.

– Нико, не…

Не успела она закончить предложение, как охранник толкнул её вперёд. Нико пошёл дальше. Шум на перроне оглушал его, столько людей плакали, громко задавали вопросы, охранники выкрикивали приказы.

– Семьи воссоединятся, – шептал Нико. Он приставил ладонь к одной стороне рта, будто бы делился секретом. – Там будет работа. Я услышал от немецкого офицера!

Он чувствовал, как подмышками скатываются капли пота. Судя по всему, сегодня людей было больше, чем во все предыдущие разы. Нико хотелось поскорее закончить и вернуться домой.

А потом Нико увидел Фанни

Она держалась за руку шедшей перед ней женщины. Голова Фанни была опущена. Волосы цвета вороного крыла были прибраны под чепцом. Нико протискивался вперёд, пока не оказался достаточно близко, чтобы позвать её по имени.

– Фанни!

Она подняла взгляд и помедлила, словно не могла пошевелить губами, пока с её рта не снимут дополнительный покров.

– Фанни! Всё хорошо! Мы все будем вместе! Нас везут в безопасное место!

Фанни вскинула голову. Улыбнулась. А потом её выражение лица изменилось, а взгляд устремился куда-то за спину Нико – и в тот же момент мальчик почувствовал, как две толстые руки подхватили его под мышками и подняли над землёй.

– Хватит так говорить! – прорычал низкий голос. – Это ложь. Нас везут умирать.

Нико резко поставили на место. Его ботинки столкнулись с землёй, и он споткнулся. Поднявшись, Нико увидел, как крупный мужчина, впившийся в него взглядом, поднялся в вагон и скрылся из виду. Выпрямившись и отряхнув ладони, Нико попытался отыскать Фанни, но её тоже поглотила толпа.

Нико почувствовал жжение в желудке. До этого момента он просто делал то, что ему велели, уверенный в том, что поступает правильно. Почему мужчина так сказал? Это ложь. Нико вспомнил дедушку. Никогда не становись тем, кто лжёт, Нико. Бог всё видит. Нет, не может такого быть. Нас везут умирать. Неправда! Господин Граф пообещал, что у всех будет работа. Что семьи будут вместе. Крупный мужчина соврал! По-другому и быть не может!

Нико покрутился в поисках гауптштурмфюрера, отчаянно желая задать ему этот вопрос, но вокруг было слишком много людей. Слова крупного мужчины эхом отдавались у него в ушах. Несколько секунд он слышал лишь их.

А потом Нико услышал кое-что ещё

То, по чему он тосковал с того самого утра, когда он спрятался в чулане под лестницей.

Голос матери.

– Нико!

Его невозможно было ни с чем спутать, даже в гудении тысяч других голосов. Мальчик обернулся, и его глаза широко распахнулись. Примерно в десяти метрах впереди себя он увидел маму. Рядом с ней стоял папа. С ними были дедушка, бабушка, тётя, дядя, старший брат Нико и младшие сестрёнки – все поражённо смотрели на него.

– Мама! – взвизгнул он.

Вот уже вся семья кричала его имя так, словно весь их словарный запас сузился до одного слова: Нико! Слёзы выступили у мальчика на глазах. Сам того не осознавая, Нико бросился бежать. И увидел, как мама тоже бежит к нему.

А потом, секунду спустя, он потерял её из виду. Три фигуры в серой форме преградили маме путь и заговорили с ней.

– НЕТ! – услышал он голос матери. Нико почувствовал, как его хватают сзади, чья-то рука упёрлась ему в горло.

Удо Граф.

– Моя семья! – крикнул Нико.

– Я же говорил, что ты их увидишь.

– Я хочу с ними! Пустите меня с ними!

Удо стиснул челюсть. «Нужно отпустить его, – сказал он себе. – Покончи с ним». Того требует инструкция. Но он точно знал, что там, куда едет этот поезд, Нико ждала смерть. И в тот самый момент, чувствуя себя преданным собственным начальством, Удо пошёл наперекор правилам.

– Нет, – сказал он. – Ты остаёшься здесь.

К этому времени всю семью Нико затолкали в деревянный вагон. Нико больше их не видел. Он заплакал и забился в истерике, извиваясь под хваткой немца.

– Отпустите!

– Тихо, Нико.

– Вы обещали! Обещали!

– Нико…

– Я хочу поехать в Польшу! Хочу туда, где наши новые дома…

– Нет никаких новых домов, безмозглый еврей!

Нико замер. Открыл рот от удивления. Выпучил глаза.

– Но… Я всем сказал…

Удо фыркнул. Что-то в потрясённом, сокрушённом лице ребёнка заставило его отвернуться.

– Ты был славным маленьким лгунишкой, – сказал он. – Скажи спасибо, что ты жив.

Зашипел пар. Заревели двигатели. Удо дал знак нацистскому солдату, и тот быстро оттащил Нико в сторону. После чего, больше не глядя на ребёнка, чьё сердце он только что разорвал на части, Удо зашагал в сторону переднего вагона, злясь, что ему придётся сесть на этот поезд, злясь, что его вклад не был оценён по достоинству, злясь, что этот капризный мальчишка не был благодарен за то, что Удо только что спас ему жизнь.

Несколько минут спустя поезд тронулся. Держащий Нико солдат, не желая ни с кем нянчиться, отпустил мальчика и потянулся за сигаретой. Нико побежал по перрону и спрыгнул на пути. Потерял равновесие и смягчил падение, выставив вперёд руки. Встал и опять побежал, не обращая внимания на ссадины на ладонях и коленях. Три взвода немецких солдат, наблюдающих за ним с перрона, расхохотались.

– Поезд уехал без тебя, парень! – крикнул один из них.

– Теперь опоздаешь на работу! – крикнул другой.

Нико бежал. Он выбежал за пределы перрона на открытое пространство, где железнодорожные пути с двух сторон были присыпаны гравием. Он бешено двигал руками и мчался со всех ног мимо рамных рельсов и стрелок, тяжело топая по горизонтальным деревянным шпалам. Под жарким утренним солнцем он гнался за исчезающим вдали поездом до тех пор, пока не понял, что больше не может дышать, не может бежать и не видит поезд на горизонте. Тогда он рухнул на землю и превратился в рыдающую груду. В груди всё горело. Подошвы ступней в ботинках кровоточили.

Мальчик выжил. Но Нико Криспис умер в тот день, и это имя больше никогда не звучало из этих уст. Это была смерть от предательства, в день, когда было много предательств – трёх произошедших на перроне и ещё бесчисленное множество в душных скотных вагонах, направляющихся в ад.

Часть II

Переломные моменты

Правда – это прямая линия, но человеческая жизнь гибка. Вы выходите из утробы и попадаете в новый мир, и с этого момента вам предстоит прогибаться и подстраиваться.

Я обещала вам историю с многочисленными сюжетными поворотами. Так что позвольте рассказать о произошедших всего за одну неделю переломных моментах в судьбах трёх из четырёх наших основных персонажей. Каждый из этих поворотов навсегда изменил их жизни.

А начнём мы с Фанни, выпавшей из поезда

Теперь она прячется в густом кустарнике у реки. Опускает руки в прохладную воду и поливает ею левую ногу и локоть, ободранные как будто граблями. Раны намокают, и Фанни морщится.

Она в дороге со вчерашнего утра. Голодная и измождённая. Даже не уверенная, в Греции ли находится. Она разглядывает деревья у реки и тёмную почву под ними. Греческие ли это деревья? Какое дерево можно считать греческим? И как ей отличить?

В голове вспышками проносятся воспоминания о побеге из поезда: быстрое падение из окна вагона, столкновение с землёй, выбившее весь воздух из лёгких, резкий переворот, жёсткие, бешеные ощущения, небо-грязь-небо-грязь, и так до полной остановки – лёжа на спине, хватая ртом воздух. Фанни лежит, и боль пронизывает всё тело, а шум поезда становится всё дальше. А потом она слышит впереди скрип, и это ничто иное как скрип тормозов.

Кто-то видел её побег.

Она поднимается на ноги, тело ноет так, словно кто-то поднял мешок стекла и все его содержимое переместилось. Она слышит выстрел. Потом ещё один.

Она бежит.

Бежит, пока лёгкие не начинают гореть. Потом спотыкается. Потом снова бросается бежать. Фанни продолжает свой путь часами по бескрайней траве, где вокруг ни души, пока не начинает садиться солнце и не обнаруживаются эти заросли вдоль изгибающейся ленты реки. Она набирает воду ладонями и жадно пьёт, потом сворачивается калачиком под большим деревом и прячется, в любой момент ожидающая услышать шаги приближающихся нацистов.

Когда бороться с усталостью больше не получается, Фанни погружается в беспокойный сон. В её сновидениях Нико на вокзале кричит её имя, но она не может ответить. Потом он исчезает, и на его месте возникает Себастьян, он хватает её в вагоне и толкает вперёд. Она пролезет.

Фанни резко просыпается, тяжело дыша. Сквозь ветки льётся солнечный свет, щебечут птицы. В голове по-прежнему стоит образ Себастьяна, и Фанни чувствует прилив гнева. Зачем он это сделал? Зачем разлучил с другими? Она не хотела лезть в то окно. Не хотела, чтобы на неё охотились, как на загнанного зверя, не хотела спать на берегу реки, с грязью на лбу и липнущей к шее галькой. Куда бы ни ехал тот поезд, там наверняка лучше, чем здесь.

Она щурится от солнечного света. Слышит собственное дыхание. Испытывает удушающее одиночество, оно растёт по мере того, как Фанни становится всё меньше и незначительнее, пока каждое стрекочущее насекомое, каждое бульканье воды не начинает вопить: «Одна, Фанни! Ты совсем одна!».

Она жмурится, сдерживая снова подступившие слёзы. В следующую секунду Фанни вздрагивает от незнакомого женского голоса.

– Жидо?

Фанни оборачивается и видит взрослую женщину с корзиной белья. Женщина одета в длинную тёмно-рыжую юбку и коричневую жилетку поверх белой хлопковой рубашки с закатанными рукавами.

– Жидо? – повторяет женщина.

У Фанни бешено стучит сердце. Ей непонятен язык, на котором говорит женщина, а значит, она больше не в Греции.

– Жидо? – ещё раз произносит женщина, на этот раз показывая на грудь Фанни. Фанни опускает взгляд. Женщина указывает на жёлтую звезду на свитере. Это венгерский язык.

А слово переводится как «еврей».

А теперь о переломном моменте в судьбе Себастьяна, произошедшем по прибытии поезда в истинный пункт назначения

Дверь открывается, и пассажиры прикрывают глаза от слепящего солнечного света. На секунду воцаряется тишина. А потом немецкие солдаты в длинных тёмных шинелях начинают орать им:

– Идите! Живо! Выходите! ДАВАЙТЕ!

Себастьян, Лев и другие члены семьи ютятся в глубине вагона. Их словно выдернули из крепкого сна. После восьми дней, проведённых в вагоне, конечности слушаются плохо, в голове туман. Они питались лишь крохами хлеба и маленькими кусочками колбасы. Воды почти не было. Горло дерёт. Железное ведро для справления нужды наполнилось ещё в первый день; после этого люди испражнялись в углах, и теперь каждая частица воздуха в вагоне наполнена смрадом.

Разгрузка пассажиров занимает определённое время, поскольку многие из них погибли. Выжившим приходится перешагивать через мёртвых, робко пробираться между бездыханными телами, словно боясь разбудить. Двигаясь навстречу солнечному свету, Лев опустил глаза и увидел бородатого мужчину, шёпотом пожелавшего Фанни «быть хорошим человеком», чьё лицо рассёк решёткой немецкий офицер. Он лежит на боку без дыхания, нос и щёки превратились в месиво из запёкшейся крови и гноя.

– Себастьян, – говорит Лев, – мы не можем его здесь оставить. Он раввин. Бери за ноги.

Вместе они поднимают его и, шатаясь, спускаются по рампе, за ними Танна с девочками, потом Лазарь с Евой и Биби с Тедросом. Их ноги ступают на влажную землю. Повсюду нацисты.

– Что бы ни случилось, держимся вместе! – кричит Лев. – Поняли? Держимся вместе!

В следующий момент случается атака зрелищами и звуками, впитываемыми пятнадцатилетним Себастьяном как мощный шторм, как будто молнии, ветер, дождь и гром обрушились одновременно. Сначала раздаются крики. Офицеры громко раздают приказы на немецком, пассажиры выкрикивают еврейские имена своих близких. Арон! Луна! Ида! Собаки лают и скалят зубы, рвутся с поводков. Умершего раввина из рук Себастьяна вырывают два солдата, складывающие тела в кучи недалеко от путей. Ещё крики. Роза! Исак! Один из нацистов кричит: «Женщины сюда!», и Себастьян видит, как жён оттаскивают от мужей, матерей оттаскивают от детей, и они хватаются руками за воздух. «Нет! Мои малыши!» Он поворачивается и видит, как уводят в сторону его собственных маму, тётю и бабушку, а они зовут на помощь своих мужей. Себастьян бежит к ним, делает три шага, но его внезапно оглушает удар по затылку – охранник стукнул его палкой. Никогда раньше его не били по голове. В глазах темнеет, Себастьян тянется рукой к затылку. К пальцам липнет тёплая вязкая кровь. Отец дёргает его к себе, крича: «Держись меня, Себби! Никуда не отходи!». Он пытается найти глазами свою мать, но она исчезает среди сотен других лиц, гонимых то туда, то сюда. Почему все бегут?

Стоп. Сёстры! Где его младшие сёстры? Он упустил их из виду. Бешено воют псы. Вокруг столько солдат, столько винтовок, все эти худые люди в полосатой форме, носящиеся по двору как обезумевшие муравьи. Себастьян бросает взгляд на поезд; оттуда в кучу скидывают чемоданы.

Крики продолжаются. Яфа! Эли! Иосиф! Звучат приказы. Шевелитесь! Всех касается! Мужчин строят в ряды по пять человек и ведут мимо нацистских офицеров в различных видах формы – у некоторых с плотно застёгнутыми чёрными глухими воротниками. Когда эти офицеры показывают пальцем, отдельных пленников выдёргивают из шеренги и уводят. Кажется, что отбирают тех, кто повзрослее и послабее других, но с уверенностью сказать нельзя. Когда Себастьян проходит мимо, офицер обводит его взглядом с ног до головы, как будто выбирает мебель в магазине. Он отворачивается, и Себастьян бредёт дальше, держась за спинку папиного пиджака, едва осознавая происходящее, позволяя тащить себя вперёд, по-прежнему не понимая, в какой он сейчас стране, каким воздухом дышит, не имея возможности хоть на секунду остановиться и задать себе очевидный вопрос: что происходит? С ним. С его родителями. С остальными родственниками и со всеми пассажирами того поезда?

У него нет времени, чтобы подумать о брате.

Жизнь Нико переворачивается на железной дороге

С отправления последнего поезда прошло несколько часов, но он по-прежнему бредёт вдоль путей, надеясь снова его увидеть. Он идёт на запад и в конце концов доходит до реки Галликос и перекинутого через неё металлического моста. С наступлением ночи мальчик плюхается на землю под мостом и, вымотанный, погружается в сон.

Просыпается Нико от того, что ему в грудь уперлось дуло винтовки. Он щурится под палящим солнцем и видит лицо нацистского солдата, кричащего на немецком:

– Что ты здесь делаешь, мальчик? Встань!

Нико потирает грязное лицо. Когда он пытается встать, ноги начинают ныть. Этим утром он чувствует себя как-то иначе. Как будто лишившимся всяких чувств. Он говорит с солдатом на его языке.

– Поезд, – говорит Нико. – Куда он поехал?

– Ты говоришь по-немецки? – это застаёт солдата врасплох. – Кто тебя научил?

– Я работаю на гауптштурмфюрера Графа, – отвечает Нико.

Солдат меняется в лице.

– Граф?.. Удо Граф?… – бормочет он. – Если это так, то почему ты не с ним?

Солдат выглядит ненамного старше Себастьяна. Нико переминается с ноги на ногу и привстаёт на цыпочках, стараясь показаться выше.

– Куда поехал поезд? – повторяет Нико тоном, который часто слышал от господина Графа, когда тот говорил с подчинёнными. – Тот, вчерашний. Поезд с евреями. Говори.

Солдат склоняет голову набок, не понимая, умён этот парень или глуп до наивности. Может, это какая-то проверка?

– В лагеря, – отвечает солдат.

– Лагеря? – Нико не знает этого слова на немецком. – Какие лагеря?

– Вроде их называют Аушвиц-Биркенау. В Польше.

– А что делают в этих лагерях?

Мужчина проводит двумя пальцами по горлу, как бы перерезая.

По телу Нико пробегает дрожь. В памяти возникает образ матери, кричащей его имя, бегущей ему навстречу на перроне. Лица зовущих его папы, дедушки с бабушкой и сестрёнок. По щекам начинают бежать слёзы. Крупный мужчина был прав.

Нико оказался лжецом.

Тяжесть всего произошедшего опускается на мальчишеские плечи. Его голова повисает тяжёлым камнем. Ему всё равно, как поступит с ним солдат. Его семьи больше нет.

Что я наделал?

Солдат, сбитый с толку манерами мальчика и его неожиданным знанием немецкого, решает обойтись без лишнего риска. Если застрелит, а потом окажется, что тот действительно работает на гауптштурмфюрера, это может стоить ему должности. А если отпустит мальчика, кто об этом узнает?

Он обводит взглядом берег реки. Оглядывается на дорогу.

– Слушай, парень, – говорит он. – У тебя есть деньги?

Нико отрицательно качает головой. Солдат суёт руку в карман и достаёт несколько мятых купюр.

– Скажи господину Графу, что штурмманн Эрих Альман помог тебе. Понял? Скажи, чтоб он меня запомнил. Эрих Альман.

Нико берёт деньги и смотрит вслед уходящему солдату. Он остаётся у путей до наступления ночи. Наконец, в темноте отправляется в дорогу обратно до Салоников. Шагает вдоль рельсов, пока не доходит до станции барона Хирша. А оттуда идёт до улицы Клейсурас. Когда Нико взбирается по ступенькам семейного дома, уже далеко за полночь. Он идёт в спальню родителей. Оглядывается. В комоде находит несколько старых папиных сигар из лавки. Он вдыхает их запах и начинает плакать. Забирается в кровать, где раньше спали мама с папой. Сворачивается под одеялом, мечтая проснуться и обнаружить, что всё ровно так, как было год назад.

Но когда наступает утро, дом кажется ещё более пустым, чем обычно. Даже вещей господина Графа больше нет.

Нико спускается по лестнице. Он видит свой любимый чулан. Открывает дверцу. Внутри он находит оставленную кем-то коричневую кожаную сумку. Нико открывает её.

Сумка принадлежит Удо Графу, спрятавшему её в безопасном месте. В спешке солдаты не заглянули в чулан. Нико расстёгивает свою находку и, среди прочего, обнаруживает внутри приличное количество греческих и немецких купюр, рассортированных бумаг и документов и коробочку с нацистскими значками.

Нико долгое время разглядывает их. Думает о том, что сделал. Когда часы бьют десять утра, он принимает решение. Как и со многими решениями, переворачивающими жизнь, всё происходит тихо и без фанфар.

Нико находит чистую рубашку и прикалывает один из значков к груди. Прячет какое-то количество денег в ботинки. Собирает столько еды, сколько помещается в кожаную сумку, выходит из дома и отправляется на вокзал, где покупает билет на следующий поезд, идущий на север в направлении Польши.

Когда любопытная кассирша спрашивает его имя, Нико отвечает не раздумывая. Он лжёт на безупречном немецком:

– Моё имя, – говорит он, – Эрих Альман.

Мир света и тьмы

Иногда я думаю об ангелах в раю – что они говорят обо мне и каким видят этот суровый мир. Если вам интересно, бывают ли моменты здесь на земле, когда я жалею о том, что не осталась на небесах, то мой ответ – да.

Одним из таких периодов были месяцы, последовавшие за описанными мной событиями. Это было время безумцев, нацистов, упивающихся властью и купающихся в собственной жестокости. Большая часть мира смотрела в другую сторону. А я не могла. Правда была вынуждена признавать каждый акт пытки и унижения, смотреть за каждым пленником, ползающим в грязи, как животное, за каждым прибывающим в лагеря вагоном, полным новых жертв, хватающихся за доски, молящих о пощаде, которой никому так и не удалось получить.

Это был момент человеческой истории, когда мир раскололся на две части: на тех, кто ничего не делал с происходящим ужасом, и на тех, кто пытался его остановить. Мир света и тьмы.

Так что да, были моменты, когда я мечтала о рае. Но были и другие – моменты нежности и неожиданной теплоты.

Случилось так, что женщина у реки не сдала Фанни, а отвела к себе домой и налила тарелку супа с мясом ягнёнка и морковью.

Себастьян не погиб в первую ночь в Аушвице; он прижался к отцу на грязной койке, и в темноте Лев крепко обнял сына, чтобы тот не дрожал.

Нико несколько дней ездил поездами, учился самостоятельно платить за еду и показывать билет контролёру, не вызывая подозрений. Проводник однажды заметил внушительный нацистский знак у Нико на груди и спросил, куда тот направляется.

– К семье, – ответил Нико.

Мир света и тьмы. Величайшая жестокость, величайшая храбрость. Это было странное время на поприще правды. И всё же вот она я, не способная отвести взгляда.

Двенадцать месяцев спустя

– Ударь его! – проорал охранник.

Себастьян стегнул небольшой плетью по спине мужчины.

– Сильнее!

Себастьян подчинился. Мужчина не двигался. За несколько минут до этого он упал от изнеможения во время рабочей смены и лежал, пока его не заметил охранник. Лицо мужчины было покрыто тёмно-красными пятнами, рот разинут в грязи так, будто он ел землю.

– Ты такой хилый, что не можешь его разбудить? – спросил охранник, закуривая.

Себастьян выдохнул. Он ненавидел причинять боль. Но если мужчина не отреагирует, его посчитают мёртвым и его тело сожгут в здании из красного кирпича – крематории. И тогда уже не будет иметь значения, жив он или нет.

– Хватит витать в облаках, – прорычал охранник.

Эта задача – хлестать пленников, дабы посмотреть, не вышел ли их срок годности, – недавно была поручена Себастьяну в лагере, известном под немецким названием Koncentrationsläger Auschwitz[5]. В год после прибытия Себастьян выполнял много тяжёлых заданий, перебегая от одного места работы к другому (ходить пешком было запрещено), снимая шапочку и тупя взгляд каждый раз, когда к нему приближался офицер СС. Он работал весь день и получал всего одну порцию хлеба и тарелку дурно пахнущего супа, которые съедал ночью. Иногда охранники бросали в толпу заключённых кусок мяса и наблюдали за тем, как они дрались за него, словно стая собак, победитель жадно поглощал добычу, а проигравшие отползали прочь.

Молодость и сила, какими обладал Себастьян, оборачивались в Аушвице сладко-горькими последствиями; тебя не умерщвляли в газовой камере в первый же день. Вместо этого твоё тело чахло неделю за неделей, страдало от голода, холода, побоев, болезням не уделялось никакого внимания до тех пор, пока, как этот мужчина в снегу, ты не падал в изнеможении.

– Ударь сильнее, – рявкнул охранник, – или я ударю тебя.

Себастьян ударил плетью. Он не знал этого пленника, которому на вид было слегка за пятьдесят. Быть может, он только сегодня приехал на поезде, и, как и всех других, его выгрузили здесь, раздели, сбрили каждый волосок с его тела, оставили на всю ночь в душевой – мёрзнуть босиком под капающей холодной водой, – а утром втёрли в кожу агрессивное дезинфицирующее средство и погнали голым через двор получать полосатую форму заключённого. Возможно, это был его первый день принудительного труда и он уже валился с ног.

А может, он провёл здесь не один год.

– Ещё!

Себастьян сделал, что было велено. Почему-то работа, которую давали ему, отличалась особой жестокостью. Пока остальные изготавливали кирпичи или копали рвы, Себастьяну приходилось возить на тележке трупы или переносить тела тех, кто не пережил поездку на поезде.

– Ещё разок, и закончим, – сказал охранник.

Себастьян с силой ударил плетью. Мужчина приоткрыл глаза.

– Он жив, – сказал Себастьян.

– Чёрт его побери. Вставай, еврей. Давай!

Себастьян посмотрел на лицо мужчины. Его глаза были похожи на рыбьи – такие же стеклянные и безжизненные. Себастьян сомневался, что этот человек вообще может слышать приказы, не говоря уже о том, чтобы понимать их смысл. Осознаёт ли он, что этот момент решит, останется ли он в этом мире или через огонь отправится в мир иной?

– Я сказал, вставай, еврей!

Себастьян, хоть и приучил себя не сочувствовать, почувствовал, как внутри всё закипает. Давайте, мистер. Кто бы вы ни были, помните. Нельзя дать им победить. Вставайте же.

– Даю тебе пять секунд! – крикнул охранник.

Мужчина приподнял голову ровно настолько, чтобы встретиться глазами с Себастьяном. Он просипел, высоко, как будто скрипнула ржавая калитка. Это был звук, какого Себастьян никогда не слышал от человека. Одно мгновение они смотрели друг на друга. А потом веки мужчины сомкнулись.

– Нет, нет, – пробормотал Себастьян. Он хлестнул плетью, потом ещё и ещё, будто бы пытаясь через боль снова привести мужчину в сознание.

– Хватит, – сказал охранник. – Мы теряем время.

Он махнул двум другим заключённым, те подбежали, подняли мужчину и понесли в крематорий, не утруждая себя проверить, не дышит ли он. Унося тело, они даже не взглянули на высокого исхудалого темноволосого парня, сидевшего, ссутулившись, на коленях, уставившегося на свою плеть, невольно выступившего ангелом смерти.

Ему было шестнадцать.

* * *

В ту ночь в блоке, где спали Себастьян, его отец и дедушка, мальчик отказался участвовать в чтении молитв. Этот ритуал они завели по настоянию Лазаря – чтобы не забывать своё прошлое, свою веру, своего Бога. Лёжа на грязных койках в темноте, они тихо бормотали слова, а кто-нибудь из заключённых нарочно кашлял, чтобы охрана их не услышала. Закончив молиться, Лазарь, который теперь представлял собой тощую, костлявую версию некогда толстого мужчины, просил всех назвать одну вещь, за которую они были благодарны сегодня.

– Мне дали на одну ложку супа больше, – сказал один заключённый.

– Мой гниющий зуб наконец выпал, – сказал другой.

– Меня не били.

– Нога перестала кровоточить.

– Я проспал всю ночь.

– Охранника, который меня мучил, отправили в другой блок.

– Я видел птицу.

Себастьяну нечего было сказать. Он молча слушал, как отец с дедушкой тихо читали поминальный Кадиш по бабушке Еве, которая в первый же день показалась нацистам слишком старой, чтобы приносить какую-то пользу, и была убита в газовой камере. Они читали Кадиш по двойняшкам Анне и Элизабет, которых нацистские врачи забрали для экспериментов, подробности которых, к счастью, им были неизвестны. Они читали Кадиш по Биби и Тедросу, не пережившим эту первую зиму. И, наконец, читали Кадиш по Танне, умершей от тифа в пятый месяц пребывания здесь. Женщины в блоке пытались скрыть её быстро развивающийся недуг, присыпая её сеном, прежде чем отправиться работать. Но нацистский охранник обнаружил Танну, бьющуюся в ознобе на своей койке, и в тот же день её убили, не оставив от неё ничего, кроме сажи и чёрного дыма, валящих из трубы крематория.

Когда молитвы были прочитаны, Лазарь и Лев плотнее прижались к Себастьяну. Взрослые приняли защитную позу, как бы оберегая мальчика, – наверное, потому что он был одним из немногих оставшихся детей.

– Что такое, Себби?

– Не хочется молиться.

– Мы молимся, даже когда нам не хочется.

– Зачем?

– Чтобы всё это закончилось.

Себастьян помотал головой.

– Всё закончится, только когда мы умрём.

– Не говори так.

– Это правда.

Себастьян отвернулся.

– Мужчина сегодня. На минуту он очнулся. Я пытался его поднять. Но его всё равно сожгли.

Лазарь глянул на Льва. Что тут скажешь?

– Прочитай молитву за душу этого мужчины, – прошептал Лазарь.

Себастьян молчал.

– И помолись за брата, – добавил Лев.

– Зачем мне это делать?

– Потому что мы хотим, чтобы Господь за ним присмотрел.

– Так же, как он присмотрел за нами?

– Себ…

– Нико работал на нацистов, папа.

– Мы не знаем, что он делал.

– Он обманывал нас. Лгал!

– Он никогда не лжёт, – сказал Лазарь. – Наверняка с ним что-то сделали.

– Почему ты вечно его защищаешь?

– Себ, говори тише, – прошептал отец. Он коснулся плеча сына. – Ты должен простить брата. Ты же понимаешь.

– Нет. Если хочешь, я помолюсь. Но не за него. Я помолюсь за что-нибудь другое.

Лев вздохнул.

– Хорошо. Помолись о чём-нибудь хорошем.

Себастьян думал обо всех хороших вещах, о которых можно было бы помолиться, обо всём, чего он желал, но больше не мог иметь. Горячая еда. День сна. Возможность спокойно выйти за ворота этого гадюшника и шагать, не оглядываясь.

В конце концов, как это часто бывает с юношами, он молился о том, чего страстно желало его сердце.

Он в очередной раз помолился за Фанни.

Ночи в курятнике

Женщиной, обнаружившей Фанни у реки, оказалась венгерская швея по имени Гизелла, чей муж Сандор погиб в бою два года назад.

Венгрия условно принадлежала к коалиции Волка, так что можно было сказать, что Сандор сражался за нацистов. Однако Гизелла усвоила горькую правду войны: скорбь не принимает ничьей стороны. Сандор умер. Его тело отправили домой. В тридцать лет она осталась вдовой, спящей в пустой постели. Причина сражений не имела никакого значения.

Заметив прячущуюся у реки Фанни, женщина сразу поняла, что та еврейка, а значит, бежит от трагедии. Между ними было что-то общее.

Поэтому они вместе дождались ночи. Потом Гизелла тайком провела Фанни в свою деревушку на склоне холма. Она накормила девочку супом, который та съела в считанные секунды, и постелила ей в небольшом курятнике за домом. Женщина дала девочке несколько старых вещей, забрала у неё платье с жёлтой звездой и сожгла его в камине. Ей хотелось объяснить, что так будет лучше, поскольку многие её соседи-венгры в той же мере считают евреев угрозой, что и нацисты, и что если они узнают, что она прячет еврейскую девочку, их обеих убьют. Но ни женщина, ни девочка не понимали язык друг друга. Они обращались друг к другу жестикулируя, пытаясь донести мысль.

Гизелла похлопала по земле и на венгерском сказала: «Здесь. Сиди здесь. Вот здесь. В этом месте».

Фанни на греческом ответила: «Спасибо за еду».

Гизелла: «Снаружи небезопасно».

Фанни: «Я ехала на поезде. Я сбежала».

Гизелла: «Местные не любят евреев. Мне лично всё равно. Все мы дети Божьи».

Фанни: «Вы знаете, куда ехал поезд?»

Гизелла: «Здесь. Ты должна сидеть здесь. Поняла?»

Фанни: «Они убили моего отца».

Гизелла: «Суп? Тебе нравится суп?»

Фанни: «Я вас не понимаю. Простите».

Гизелла: «Я тебя не понимаю. Прости».

Гизелла вздохнула, а потом потянулась и взяла Фанни за руку. Поднесла её к своей груди.

– Гизелла, – тихо сказала она.

Фанни повторила жест.

– Фанни, – сказала она.

Для первой ночи этого было достаточно. Гизелла закрыла за собой деревянную дверь, и лежащая на большом стоге сена Фанни уснула без всяких сновидений.

* * *

В следующие месяцы Гизелла с Фанни наладили определённое расписание дня. Фанни вставала ещё до рассвета и заходила в дом, где они с Гизеллой завтракали овсяными лепёшками с джемом и обменивались парой новых слов на венгерском. Потом, пока Гизелла ходила по деревне и собирала вещи на стирку или перешивание, Фанни пряталась в курятнике. На закате она приходила к Гизелле, чтобы поужинать из того, что они могли наскрести: картошка, лук-порей или хлебный суп. Изредка Гизелла готовила клёцки из дрожжевой муки с совсем небольшим количеством творога. Фанни помогала ей раскатывать тесто.

По воскресеньям Гизелла ходила в католическую церковь и тихо произносила молитвы за жизнь девочки. Она брала с собой мешочек с красными чётками и сжимала их, обращаясь к Богу.

Постепенно отношения между ними развивались. Словарный запас увеличивался. Фанни и Гизелла смогли рассказать друг другу о своих семьях и обнаружили, что их связывают пережитые потери. Гизелла объяснила, что курятник когда-то был конюшней для лошади, которую пришлось продать после смерти мужа. Фанни рассказала, как её выбросили из поезда на ходу, как она катилась по колючей траве и как побежала, когда услышала выстрелы.

Гизелла покачала головой:

– Когда закончится война, тебе не придётся больше бегать. Но до тех пор нельзя никому верить, поняла? Ни соседям. Ни полиции. Никому.

– А когда закончится война? – спросила Фанни.

– Скоро.

– Гизелла…

– Да?

– Когда она закончится…

– Да?

– Как я всех отыщу?

Наступила зима, принёсшая с собой 1944 год

По мере того как война продолжалась, припасов становилось все меньше. Стало меньше еды. Даже хлеб был дорогим. Гизелла стала брать больше работы. Почти всю ночь она шила, по утрам стирала в реке, а днём развозила одежду. Иногда по вечерам, когда Фанни пробиралась в дом, она заставала Гизеллу спящей за швейным столом. Теперь она выглядела старше, чем в тот день, когда они встретились в лесу.

– Позвольте помочь, – предложила Фанни. – Я чинила одежду матери.

– Хорошо, – ответила Гизелла.

После ужина они несколько часов провели за шитьём – Гизелла учила Фанни тонкостям пришивания пуговиц и подшивания платьев. Так продолжалось много недель. Однажды вечером Гизелла отложила изделие и положила ладонь на руку Фанни.

– Можно кое-что тебе сказать?

– Да.

– Я думаю, мне послал тебя Господь. Перед тем как Сандор ушёл на войну, мы надеялись завести ребёнка. Он сказал, что хочет дочку. Я спросила: «А почему не сына?». Он ответил, что сын станет солдатом, а солдат пойдёт и погибнет. Сказал, не хочет, чтобы я переживала о том, что могу потерять своего ребёнка.

Она прикусила губу.

– Вместо этого я потеряла мужа.

Фанни сжала её ладонь.

– Я говорю это к тому, – прошептала Гизелла, – что, когда закончится война, ты можешь остаться со мной, если захочешь.

Фанни почувствовала, как внутри растекается тёплое чувство – подобного она не испытывала уже очень давно. Её словарного запаса в тринадцать лет не хватало для того, чтобы дать этому чувству название. Но я скажу вам, что это было.

Чувство единения с близким человеком.

* * *

На следующий день, после ухода Гизеллы, Фанни решила помочь ей. Оставалось ещё много одежды к починке, и Фанни не хотелось чувствовать себя бесполезной, прячась в курятнике всё с той же парой-тройкой книжек, которые дала ей Гизелла. Она осторожно прокралась из курятника в дом, ползя по земле, чтобы не попасться на глаза соседям. Попав внутрь, она принялась за работу. Она чувствовала себя бодрой и полезной, впервые за долгое время видя в окно солнечный свет. Это было первое ощущение нормальности после всего того безумия, начало которому было положено в Салониках.

К полудню, выпив три стакана воды, Фанни захотела воспользоваться туалетом. Выходя на улицу, она была осторожна. Но всего несколько минут спустя, вернувшись в дом, она вошла в швейную комнату и столкнулась лицом к лицу с седовласой женщиной в зелёном пальто и шляпе в тон, держащей в руках стопку одежды.

На лице женщины отобразилось удивление. Она приподняла густые брови.

– Кто ты такая? – спросила она.

Фанни была настолько не готова к появлению этой женщины – да и вообще кого угодно, – что никак не могла придумать, что ответить.

– Я спросила твоё имя, – напомнила женщина.

Фанни сглотнула. Все мысли смешались в голове.

– Гизелла… – прошептала она.

– Ты не Гизелла. Я знаю Гизеллу. Гизелла должна была пришить пуговицы на этих рубашках.

– Я имела в виду… Что помогаю Гизелле, – сказала она, а потом добавила: – Чоколом. – Вежливое приветствие по отношению ко взрослой женщине на венгерском.

Женщина вскинула голову, как будто бы нюхая воздух вокруг Фанни.

– Что это за акцент? Ты болгарка?

– Нет.

– Твои волосы. Ты из Греции? Откуда ты?

– Не знаю…

– Ты не знаешь, откуда ты?

– Я отсюда. Отсюда!

– Врёшь. Где Гизелла? Она знает, что ты в её доме? Хочу видеть Гизеллу!

Сердце Фанни билось так быстро, что казалось, она прямо сейчас рухнет на пол. Всё, что пришло ей в голову, – бежать. И она побежала. Выскочила через задний ход и бросилась в лес, оставляя позади стихающие крики женщины: «Ты куда собралась, девчонка?».

* * *

Фанни пряталась среди деревьев, пока не село солнце. Она ожидала услышать сирену или тяжёлые сапоги солдат. Но ничего не происходило. Наконец она увидела, как на кухне Гизеллы зажёгся свет. Обычно это означало, что дома безопасно и Фанни может выйти из курятника. Она проползла на четвереньках до самого дома и тихонько постучала в дверь. На пороге возникла Гизелла.

– Что такое? – спросила Гизелла. – Почему ты на земле?

Фанни оглянулась по сторонам. Похоже, всё было спокойно.

– Фанни? Что случилось?

В тот момент Фанни могла сказать всю правду. Она могла рассказать Гизелле о встрече с седой женщиной. Возможно, всё бы тогда сложилось по-другому.

Но у лжи много личин; иногда она скрывается за маской безопасности. Фанни не хотела, чтобы Гизелла напугалась или решила, что слишком опасно оставлять девочку у себя. И Фанни промолчала о произошедшем.

– Всё нормально, – сказала Фанни, поднимаясь. – Простите, что напугала.

– Я видела, что ты шила за меня. Спасибо.

– Пожалуйста.

– Но, Фанни, пожалуйста, больше так не делай. Это опасно. Тебя могли увидеть.

Фанни кивнула.

– Да. Вы правы.

Гизелла ненадолго умолкла, а потом пошла к себе в спальню и принесла оттуда мешочек с чётками. На ней были белые перчатки, в которых она обычно ходила в церковь.

– Видишь эти бусины?

– Да.

– Знаешь, что это?

– Вы с ними молитесь.

– Да. Но это не просто чётки. Это бобы. Чёточник молитвенный.

– Красивые.

Гизелла понизила голос.

– Они ядовитые. Если съешь всего одну, можешь умереть.

Фанни внимательно смотрела на маленькие красные шарики. Они казались такими безобидными. Гизелла убрала их обратно в мешочек.

– Муж подарил мне их перед отъездом. Он заплатил кучу денег тому, кто их ввозит. У меня два комплекта. Мои и его.

Она выдохнула.

– Я хочу отдать тебе один.

– Зачем?

– Потому что я знаю врагов. Знаю, на что они способны.

Гизелла посмотрела Фанни в глаза.

– Если нас когда-нибудь поймают, если не будет никакой надежды и они соберутся с тобой что-нибудь сделать… Иногда…

– Что? – спросила Фанни.

– Иногда лучше уйти из этого мира самому, чем от их рук.

Она сунула мешочек в руку Фанни, встала и вышла из комнаты.

В следующие пять месяцев лето то наступало, то угасало, а Фанни и Гизелла продолжали вести свою обычную жизнь: шили, стирали, ели и спали. Фанни сидела в курятнике и даже привыкла к аммиачному запаху куриного помёта. Она почти забыла о кричащей ей вслед седоволосой женщине.

Но даже если ты забываешь ложь, это вовсе не значит, что она забывает о тебе.

* * *

Я уже говорила, что это история о великой правде и великом обмане. Скоро вы поймёте, что большие и маленькие поступки тесно связаны между собой.

Когда венгерский лидер Миклош Хорти заключил союз с Волком, он солгал Волку о своих переговорах с его врагами. А когда Волк узнал об этом, он солгал тоже, пригласив Хорти на фиктивную встречу, чтобы выманить его из страны, пока туда вторгаются нацистские войска.

Узнав, что его одурачили, Хорти пришёл в ярость. Перед встречей с Волком он спрятал под одеждой пистолет, планируя хладнокровно казнить нацистского лидера. Но сунул пистолет обратно прямо перед выходом из комнаты, позже заявив, что он не считает себя вправе отнимать чужую жизнь. Возможно, если бы он осуществил свой план, война закончилась бы гораздо раньше и всё, что произошло дальше с Нико, Фанни, Себастьяном и Удо, никогда бы не случилось.

Но это лишь фантазия. А я фантазиями не занимаюсь.

На самом деле всё обернулось так: Хорти вскоре сместили с поста, в стране было сформировано марионеточное правительство, и нацистские войска, чувствуя, что военная ситуация оборачивается не в лучшую для них сторону, пронеслись по Венгрии со свирепостью раненого зверя. Волк поручил своим высокопоставленным приспешникам отправить всех венгерских евреев в лагеря смерти. В этом им с большой охотой помогали «Скрещённые стрелы» – пропагандирующая ненависть венгерская партия, члены которой, разделяя извращённые взгляды Волка, считали, что венгерцы также обладали расовой чистотой, которую требовалось защищать.

Партия «скрещённых стрел» была такой же жестокой, как и все нацистские движения, её солдаты ходили по деревням и хватали всех, кого считали неугодными. Они проводили облавы в школах, синагогах, пекарнях, на складах лесоматериалов, в магазинах, квартирах, домах.

А одним октябрьским утром, до восхода солнца, они роем налетели на деревушку на холме, следуя наводке седой женщины в зелёном пальто, сообщившей, что «женщина вон в том доме прячет у себя еврейку». Они высадили дверь и застали там швею и девочку, завтракающих овсяными лепёшками.

– Кто эта девчонка? – крикнул один из них.

– Моя дочь! – ответила Гизелла. – Убирайтесь отсюда!

Солдат ударил её дубинкой и сказал, хорошо, что ей так нравятся евреи, ведь теперь она удостоится чести умереть вместе с ними. Фанни кричала, когда «Скрещённые стрелы» её уводили – тащили мимо одобрительно кивающей седой женщины, стоявшей, скрестив руки на груди. Фанни не верила своим глазам.

Та маленькая ложь её настигла.

Нет предела количеству ужасов, творящихся на войне

Спустя четырнадцать месяцев с того дня, когда её запихнули в тот тесный скотный вагон, Фанни Намиас втолкнули в другой, на этот раз направляющийся в Будапешт, где с неба падали бомбы, а от зданий оставались лишь руины. Позже её и других загнали во второе в её жизни гетто, где Фанни вынуждена была спать в комнате без освещения с девятью людьми, чьих имён она так и не узнала.

А потом, в ноябре 1944 года, Фанни и десятки других евреев под дулами винтовок повели по улицам города. Было темно, почти полночь. Летел снег. Пленников провели по длинному мосту, потом вниз по лестнице на берег реки Дунай. Там трясущихся от холода евреев заставили снять обувь. Их тела были связаны верёвкой по три-четыре человека в группе. Фанни поймала на себе взгляд офицера «Скрещённых стрел», разглядывающего её симпатичное лицо. «Больно не будет», – пробормотал он и отвернулся.

Пленников повернули лицом к тёмной воде, журчащей быстрым течением. Фанни попыталась рассмотреть, как далеко тянется шеренга. На берегу стояло семьдесят или восемьдесят человек, многие из них дети, снежинки опускались им на головы и обнажённые ступни. Несколько минут солдаты совещались и указывали то в одно, то в другое место. Наконец на другом конце шеренги охранник «Стрел» сделал шаг вперёд, поднял оружие и выстрелил в голову одного мужчины, наблюдая за тем, как он и другие привязанные к нему люди падают в ледяную воду и их вмиг уносит быстрый поток.

Он подошёл к следующей группе и снова выстрелил.

Фанни крепко зажмурилась. Сердце стучало, как кулаком по двери. Она подумала о Гизелле: жива ли она? Подумала об отце, зная, что он мёртв, и о соседях из Салоников, которых, наверное, тоже уже не было в живых. Подумала о бородатом мужчине в поезде, который шепнул ей: «Будь хорошим человеком. Расскажи миру о том, что здесь случилось». И осознала, что уже не сможет этого сделать. Тело билось в неодолимой дрожи – колени, руки, челюсть. Стоя среди всхлипывающих пленников, она сказала себе, что уже через минуту всё кончится, она умрёт и отправится в рай к своим близким. В этом мире больше не за что держаться.

Вдруг она услышала крик, вокруг началось волнение. По лица хлестнул холодный ветер, и она почему-то подумала о Нико. В своих мыслях она видела его так ясно, что ей даже показалось, что он зовёт её по имени.

– Фанни?

Она перестала дышать.

– Фанни? Это ты?

Она открыла глаза и увидела юношу – он вырос, но это был тот единственный мальчик, которого она поцеловала, теперь он стоял перед ней в шинели нацистского офицера. При виде его она тут же потеряла сознание, потянула двух связанных с ней по запястьям людей на землю и чудом не упала в окрасившуюся кровью реку.

Нико – от одной лжи к другой

Теперь я должна рассказать вам о судьбе Нико. Мне больно говорить об этом, как больно матери говорить о сыне, сидящем в тюрьме.

Мальчик, который никогда не лгал, скинул свою кожу честности на той железной дороге Салоников в 1943 году. К моменту, когда он появился на берегу Дуная, ему было уже почти четырнадцать, и его очень сложно было узнать – и мне, и другим людям вроде Фанни, которая помнила его прежним.

Подростковый возраст не настал, а скорее обрушился на Нико. Нежное лицо стало острее. Голос опустился до приятного баритона. Нико вырос на пятнадцать сантиметров и прибавил десять килограммов. Это если не считать тяжести его лжи, такой огромной, что она не поддаётся подсчёту.

Но эта ложь помогала ему выживать. Нико стал тем, кем нарёк его Удо: «славным маленьким лгунишкой», почти за одну ночь перечеркнув всю свою честную жизнь. Впрочем, это не первый такой случай. Разве Адам не лишился Рая за один укус яблока? Разве Люцифер не был хорошим ангелом до своего вечного изгнания? Все мы находимся на расстоянии одного рокового поступка от того, чтобы навсегда изменить свою судьбу, и заплаченная за это цена может быть непомерной.

Нико заплатил такую цену.

Он потерял меня.

Он больше не мог говорить правду. Сторонился её, как дыхания дьявола. Каждый раз, говоря правду, он вспоминал о том, что своей честностью, возможно, приговорил семью к смерти. Кто из нас был бы способен смотреть в упор на большое палящее солнце ответственности и не ослепнуть?

Так что ложь стала для Нико родным языком. Он прибегал к бесчисленным выдумкам, чтобы перемещаться с места на место. В этом ему помогали определённые люди, которых он встретил на пути.

Но сначала ему помог паспорт

Этот паспорт когда-то принадлежал широкоплечему немецкому солдату Гансу Деглеру, занимавшемуся охотой на евреев в Салониках, однажды ночью он напился до беспамятства в греческой таверне и упал с крыши, куда залез, чтобы развлечься с женщиной. Следующим утром его безжизненное тело нашли распластанным в переулке рядом с пустым автомобилем.

Удо сохранил паспорт молодого человека, чтобы сдать его по возвращении в Германию. Это случилось накануне дня предательств и удачной находки Нико в виде кожаной сумки, в которой помимо денег и значков, также лежал паспорт покойного Ганса Деглера. Вы можете посчитать удивительным совпадением то, сколько пользы может принести одна сумка, оставленная бывшим мучителем. Однако те, кто причиняет нам больше всего вреда, могут неосознанно оказать нам большую услугу, если мы не сломимся под их ударами.

Нико направился на север и сошёл с поезда греческом городке Эдесса, недалеко от югославской границы, в поисках кого-нибудь с фотоаппаратом. Он намеревался вклеить в паспорт свою фотографию вместо фотографии Ганса Деглера, что дало бы возможность утверждать, что ему восемнадцать. Нико знал, что это было бы большой натяжкой, но разве у него был выбор? Нацисты в любой момент могли потребовать предъявить документы. А с немецким паспортом, возможно, его никто не тронет.

Идущий по городу Нико с приколотым к рубашке значком притягивал взгляды, но никто не решался подойти к нему с расспросами. Население Эдессы, как и население Салоников, уже ощутило на себе гнев нацистских солдат. Никому не хотелось нажить ещё большие неприятности.

Нико часами искал фотографа, но не мог никого найти. Позже в тот день, уставший и потный, он проходил мимо парикмахерской и обратил внимание на фотографии клиентов на витрине. Нико зашёл внутрь, его встретил звон колокольчиков. Перед ним возник высокий человек в рубашке с коротким рукавом и с рябым лицом, на котором красовались такие густые усы, каких Нико никогда не видел.

– Чем могу помочь? – спросил мужчина, разглядывая значок Нико. Нико мысленно напомнил себе, что играет роль немца. Он постарался принять суровый вид.

– Ich brauche ein Foto, – сказал он.

Мужчина уставился на него в удивлении.

– Фото? Вам нужны фото?

– Ja, – ответил Нико, указывая на портреты на витрине, – ein Foto.

– Хорошо. Но сначала стрижка. Да?

Мужчина направился к парикмахерскому креслу. Нико вовсе не собирался стричься, однако не хотел вызвать лишние подозрения. Он сел в кресло, и двадцать минут спустя его светлые волосы были коротко подстрижены, из-за чего он казался старше своих лет. Усатый парикмахер ушёл в подсобку, вернулся оттуда со стареньким фотоаппаратом и сделал несколько снимков.

– Возвращайтесь через два дня, – сказал мужчина, прокашлялся и потёр ладонь, прося платы. Нико открыл сумку и вытащил несколько греческих монет. Заметил, что мужчина пялится, и быстро застегнул сумку.

– Ein kleines Foto, – сказал Нико.

– А? – переспросил мужчина.

Нико повторил несколько раз, пока мужчина не понял. Маленькая фотография. На паспорт. Вот что ему было нужно.

– Ich werde zurückkommen, – сказал Нико. Я вернусь.

Следующие две ночи Нико спал на вокзале. Ел хлеб с колбасой, которые заранее сложил в сумку, и пил воду из раковины в туалете. Он отыскал поблизости книжный магазин и приобрёл немецкий разговорник, изучал его часами напролёт, отрабатывая фразы и ведя выдуманные диалоги с самим собой.

На третий день, когда Нико вернулся в парикмахерскую, усатый мужчина уже ждал его и повёл за собой в подсобку.

– У меня тут ваш снимок, – сказал он.

Нико пересёк порог комнаты и тут же оказался схвачен двумя подростками, те удерживали его, пока парикмахер рылся в сумке. Он осмотрел еду, вещи и деньги, а потом отпрянул, увидев значки.

– На кого ты работаешь? Почему у тебя нацистские значки?

Нико извивался, пытаясь освободиться из-под хватки подростков.

– Я работаю на гауптштурмфюрера, господина Удо Графа! И он вас казнит!

Только секунду спустя он осознал, что кричал на греческом.

Парикмахер глянул на подростков и кивнул, чтобы те отпустили Нико.

– Ты из Салоников, – сказал мужчина. – По акценту слышу. Может, ты и выглядишь как немец и говоришь на их языке, но ты один из нас. Грек. Зачем ты притворяешься?

Нико глянул на него сердито.

– Отдай мою сумку.

– Можешь забрать свою сумку, но всё её содержимое я оставлю себе. Если только ты не расскажешь мне, в чём дело.

– Мне нужна фотография. На паспорт.

– Куда ты направляешься?

Нико замешкал.

– В лагеря.

– Лагеря? Немецкие лагеря?

Парикмахер обернулся на мальчиков и рассмеялся.

– Никто не едет туда по своей воле. Людей везут туда, как отловленных животных. И оттуда никто не возвращается.

Нико стиснул челюсти.

– Скажи мне, мальчик, – сказал мужчина. – Кого ты там так отчаянно рвёшься увидеть?

– Не твоё дело.

– Ты еврей? – спросил парикмахер.

– Нет.

– Мы можем спустить твои штаны и очень быстро выяснить это.

Нико сжал кулаки. Подростки переглянулись. Парикмахер махнул им, чтобы ничего не предпринимали.

– Ладно, неважно. Может, еврей, может, нет, но юноша, говорящий на немецком и делающий паспорт, чтобы отправиться в лагеря? Вот это действительно интересно.

Он отошёл от Нико и порылся в сумке. Помимо одежды и колбасы он обнаружил на дне сложенные бумаги. Достал один из листов и усмехнулся себе под нос. Повернулся обратно к подросткам.

– Ведите его к вашему деду, – сказал он.

Кто были эти люди?

Парикмахера звали Зафи Мантис, а мальчишками-подростками были его сыновья, Христос и Костас. Их семья были рома, сейчас этот народ часто называют «цыганами». Они тоже прятались от нацистов, а парикмахерская была лишь прикрытием для их реальных намерений.

Зафи с сыновьями отвели Нико на окраину города, в заброшенный квартал всего с двумя сохранившимися зданиями. Нико заметил за одним из них небольшой палаточный лагерь, где несколько женщин купали детей в большой металлической ванне. Нико провели вверх по лестнице. На втором этаже Мантис четыре раза постучал в дверь, выждал, потом постучал ещё три раза, а потом ещё один.

Дверь открылась, и невысокий бородатый мужчина в рабочем халате впустил их внутрь.

– Кто это? – спросил он.

– Наша золотая жила, – ответил Мантис.

Нико оглянулся. Везде стояли банки с краской, холсты и различные произведения искусства на подставках и мольбертах. В глубине помещения от пола до потолка был растянут большой брезент, а перед ним стояло несколько табуретов, как будто предназначенных для моделей.

– Погляди, – сказал Мантис, открыв сумку Нико и достав бумаги. – Паспорта. Немецкие документы!

На лице бородатого мужчины мелькнул испуг.

– Спокойно, – сказал Мантис. – Они не его. Он еврей в бегах. Или не еврей в бегах. Смотри.

Бородатый мужчина поднёс документы к лампочке. Обернулся на Нико. Его синий халат был испачкан в пятнах краски.

– Где ты их достал?

– Я ничего не скажу, пока вы не вернёте мне мою сумку, – ответил Нико. – И фотографию, за которую я заплатил. – Он старался держаться уверенно, но его голос дрожал.

– Он говорит по-немецки, – сказал Мантис.

– Правда? – Бородатый мужчина вздёрнул бровь. – И читать на нём тоже умеешь?

Нико хмыкнул и кивнул. Мужчина достал из кармана сложенный листок.

– Быстро. О чём здесь говорится?

Нико прочитал. Это был официальный список имён, начинающийся параграфом с инструкциями. Нико видел подобные списки на письменном столе Удо Графа.

– Здесь сказано, что двадцать восьмого августа этих людей арестуют и отведут на вокзал. Что их сумки не должны весить больше шести килограммов. И что перед посадкой женщин и детей необходимо отделить от мужчин.

Мантис нахмурился.

– Двадцать восьмого? Это послезавтра.

Нико вернул мужчине листок.

– Вы все евреи? – спросил он.

Бородатый мужчина покачал головой.

– Хуже, – пробормотал он.

Что может быть ещё хуже?

Позвольте мне сделать небольшое отступление. Цыгане жили кочевыми общинами по всей Европе и имели богатую историю, строгую веру, любили музыку и танцы и глубоко чтили семью. Но Волк считал их такими же погаными, как и евреев. Он называл их Zigeuner и считал «врагами государства». Везде, где нацистские войска обнаруживали цыган, они депортировали их в лагеря смерти или убивали на месте. Солдаты Волка люто ненавидели «цыганских свиней» и были необычайно жестоки к ним: насиловали женщин, вешали мужчин, из спортивного интереса устраивали «игры», заставляя цыган выбирать между выстрелом в голову и необходимостью натыкаться на забор, находящийся под напряжением.

Больше половины европейских цыган были убиты ещё до окончания войны. По некоторым меркам жизни лишились трое из четырёх человек. Говоря об этом историческом периоде, потомки используют слово «Пора́ймос», что означает «пожирание», или «Параи́мос» – «искоренение», или «Самударипен» – «массовое убийство». Нельзя винить их в создании сразу нескольких названий. Едва ли такой ужас можно в полной мере описать одним словом.

Но вернёмся на чердак

Нико вспомнил, как его родных, как скот, гнали к поездам. Он подумал о крупном мужчине, приподнявшем его над асфальтом. Нас везут умирать.

– Вам нужно прямо сейчас бежать из города, – предостерёг Нико.

Мужчины обменялись кивками. Мантис застегнул кожаную сумку и протянул Нико.

– Удачно добраться до лагерей.

Он повернулся к сыновьям.

– Отведите его обратно в парикмахерскую.

– Стой, – прервал бородатый мужчина. – Мальчику нужен снимок.

Мантис хмыкнул.

– Зачем нам ему помогать?

– Потому что он помог нам.

Бородатый мужчина обратился к Нико:

– Бумагу, которую ты перевёл, украла служанка, работающая на нацистского офицера. Мы не могли её прочесть. Но теперь, благодаря тебе, мы знаем, что нужно уходить.

Нико кивнул. Ему было жаль этих людей. Они всего лишь пытались выжить, так же, как и он.

– Это мой сын Мантис, – сказал бородатый мужчина. – А это мои внуки, Христос и Костас. Можешь, как и они, звать меня Папо. «Дедушка» то есть.

– Папо, – повторил Нико.

– А как нам называть тебя?

Нико сглотнул.

– Эрих Альман.

– Хорошо, Эрих Альман, где паспорт, с которым тебе нужна была помощь?

Нико засомневался. Часть его чувствовала, что он и так уже слишком многое рассказал этим людям. Но что-то в глазах бородатого мужчины напомнило ему о дедушке. Это наполнило Нико тоской и пробудило в нём желание довериться. Он снял ботинок, достал оттуда паспорт Ганса Деглера и протянул ему. Папо увидел коричневую обложку с чёрным орлом и свастикой, расположенной над словами Deutches Reich (Германская империя – ред.). Его губы растянулись в широкой улыбке.

– Немецкий паспорт? Ты преподнёс нам ещё один подарок, Эрих Альман.

– Вы не можете забрать его себе! – крикнул Нико.

– О, я и не собирался.

Он стянул тент, под которым обнаружились чертёжный стол, бутыльки с чернилами, банки с химическими препаратами и швейная машинка.

– Я хочу его скопировать, – сказал он.

Хоть Папо и носил халат в пятнах краски, он не был художником

Он занимался подделкой документов.

Его семья больше года делала фальшивые документы для общины. Паспорта. Свидетельства о браке. И всегда меняли написание имён, чтобы не выдать в себе цыган. Небольшая мастерская, замаскированная под художественную студию, действительно впечатляла. Нико увидел стопки бумаг, резиновые штампы, стаканы с подкрашенной водой, различные красители и даже стопку с паспортами разных цветов.

– Немецкого у меня ещё не было, – сказал Папо.

– Можете вставить туда мою фотографию? – спросил Нико.

Папо изучил страницы паспорта.

– Нужно будет стереть эту синюю печать и сделать новую. Но я могу взять молочную кислоту. Отлично подойдёт.

Нико не понимал, о чём говорит мужчина. Но был очарован. Здесь, в этом заброшенном здании, было место переосмысления, где прежние личности могли быть разрушены и созданы новые. Для хамелеона, каким стал Нико, это было именно то, что нужно.

– Научите меня вашему делу, – сказал Нико.

– Научить тебя? – переспросил Папо.

– Да.

– Нет.

– Я вам заплачу.

– Послушай, мальчик, – сказал Мантис. – Мы пакуем вещи и через пару часов отправимся в путь. Завтра вечером нас уже здесь не будет.

Нико сжал челюсти.

– Тогда я поеду с вами.

Удо получает новую работу

Простите. Я вдруг поняла, что в своих подробных описаниях судеб Нико, Фанни и Себастьяна совсем упустила путь нашего четвёртого персонажа – их мучителя Удо Графа.

Удо прибыл в лагерь, известный под названием Аушвиц, в тот же день, что и семья Нико. Он вышел из своего вагона и наблюдал за суматохой, развернувшейся среди пассажиров и охранников. Происходящее вызывало в нём отвращение. Ужасная вонь, кучи тел, все эти ходячие скелеты, бегающие по грязи в своих полосатых пижамах. И что он здесь делает?

Ответ стал известен уже через час. Пока прибывающих пленников толкали, били дубинками, брили, дезинфицировали или отводили в газовые камеры, Удо проводили до коттеджа в дальней части лагеря – величественного кирпичного строения с большим ухоженным садом. Работники – садовник и несколько горничных – не поднимали глаз, когда Удо проходил мимо. Зайдя в дом, он выглянул в окна. Высокие стены и ветвистые деревья почти полностью закрывали вид на лагерь и особенно на большую трубу крематория. В этом месте царила атмосфера уютного загородного дома с почти идиллическим пейзажем.

Удо провели в кабинет с письменным столом из красного дерева. На нём стоял графин с водкой. В ожидании Удо слышал снаружи не стихающий шум двигателя. Позже он узнает, что, когда заключённых убивают в газовых камерах, охранник заводит двигатель мотоцикла, чтобы заглушить крики тех, кто делает свои последние вздохи.

Внезапно в комнату, стуча ботинками по отполированному деревянному полу, вошёл высокопоставленный эсэсовец. Он налил водку в два стакана, протянул один Удо и сообщил, что его вызвали для содействия в работе лагеря, и он должен незамедлительно приступить к своим обязанностям. Этот человек был новым комендантом. Когда растерянный Удо спросил, что случилось с предыдущим комендантом, мужчина понизил голос.

– У него была нежелательная связь с заключённой. Интимная связь. В результате этой связи родился ребёнок. Его отправили обратно в Германию до выяснения всех обстоятельств.

Комендант замолчал.

– Надеюсь, вы не доставите нам таким проблем, герр шуцхафтлагерфюрер?

Слово переводилось как «директор лагеря». Так вот что за новая работа. Вот зачем сюда вызвали Удо. Это не было предательство. Это было повышение.

– Никаких проблем, комендант, – ответил Удо.

– Хорошо. Продолжим. В этом месте есть одно важнейшее правило. Оставляй то, что полезно, и избавляйся от остального.

– Не могли бы вы уточнить, что это значит?

Мужчина опустил стакан.

– Давайте перефразирую. Привезённых грязных евреев сортируйте, как мусор, коим они и являются. Старухи, матери с младенцами, слабые старики и вообще все, кто оказывает малейшее сопротивление… сразу должны быть убиты.

Всех остальных: сильных мужчин, полезных женщин – отправляйте работать. Видели надпись на воротах? Arbeit macht frei? («Труд освобождает»?) – комендант ухмыльнулся. – Конечно, мы не подразумеваем под этим реальную свободу.

Удо попытался улыбнуться в ответ. В животе заурчало. Он сделал ещё глоток водки и представил, скольких людей он должен будет истребить.

* * *

До прибытия в Аушвиц Удо в основном занимался логистической стороной убийств. Окружить врага, поставить его на колени, а потом отправить туда, где с ним расправятся. Здесь же ситуация была иной. Сразу убивать? Это заставило Удо призадуматься. Человек с более здравой совестью отступил бы. Ушёл. Попросил другое задание.

Но мы служим либо Богу, либо человеку, и если выбираем человека, то выполняемым нами приказам и проявляемой нами жестокости может не быть предела.

Так что Удо стал истребителем и обнаружил, что довольно эффективен в этом деле. Под его началом прибывающие поезда разгружались в спешке, новых заключённых уже через несколько часов отводили в газовые камеры. Хотя каждый из них был чьей-то до смерти напуганной матерью, или отцом, или рыдающим ребёнком, всех их с одинаковым безразличием вели на смерть – как рисовые зёрнышки сметали со стола. Удо в мельчайших подробностях заносил всё в дневник: цифры, подсчёты и свои гордые чувства, когда все истребления за день проходили гладко.

Более того, он не брезговал запачкать руки. До Аушвица Удо не особо много убивал сам. Он застрелил одного старого раввина, который умолял солдат не сжигать салоникскую синагогу. А ещё двух мужчин, сбежавших из квартала барона Хирша. У солдата СС заклинило оружие, и Удо показалось унизительным то, как солдат возится с винтовкой, пока евреи стоят на коленях. Их причитания вывели Удо из себя, так что он достал свой люгер и быстро довёл дело до конца.

Здесь в лагере, посчитав, что охранников вдохновит его пример, Удо стрелял по меньшей мере в одного еврея в обычный день и в двух по субботам. Убив их, Удо узнавал номера, вытатуированные синими чернилами у них на запястьях. Он заносил эти номера в список у себя в дневнике.

За всё время, проведённое в Аушвице, Удо не узнал имени ни одного заключённого

Кроме одного.

Себастьяна Крисписа.

Брата его маленького лжеца.

Удо вспомнил его по той сцене на вокзале. Вспомнил, как все родственники Нико кричали, рыдали и бежали ему навстречу, и только старший брат не сдвинулся с места.

А потом в вагоне, когда Удо выкинул младенца из окна, все пассажиры отвернулись, и только он, брат Нико, поедал Удо взглядом. Удо мог бы застрелить его за это. И подумывал так и сделать.

Но вместо этого сразу по прибытии в Аушвиц Удо распорядился давать мальчишке только самые жестокие задания.

– Если вы так его ненавидите, почему просто не убьёте? – спросил однажды другой офицер.

– Убить плоть легко, – ответил Удо. – Гораздо сложнее убить дух.

Себастьян слабеет и становится сильнее

Убить в этом мальчике дух оказалось не так просто, как представлял себе Удо. Себастьян, лишённый матери, брата и сестёр, вместо прежней пустячной ревности ныне испытывающий голод и изнеможение, быстро повзрослел. Он стал сильнее. Смелее. Выполняя разнообразные поручения, он получил неплохое представление о лагере и о том, как здесь выживать. Он таскал картофельные очистки из мусорных баков. Брал собачью еду из мисок. Познакомился с другими пленниками из Греции, и те сообщали ему, в каких блоках реже проходят инспекции или каких охранников и как можно отвлечь. Для каждого охранника придумали своё прозвище.

– Не зли лопоухого, он сегодня не в духе.

– Я видел, что Вампир спит за нужником.

– Хорёк вчера застрелил двух заключённых, держись от него подальше.

Себастьян даже наладил контакт с поляками, которых приводили работать в дневную смену бок о бок с пленными евреями. Этим двум группам запрещалось разговаривать друг с другом. Но однажды утром, когда Себастьян разгребал лопатой гравий, рядом с ним трудился толстошеий рабочий с повязкой на глазу.

– Одна кожа да кости, – прошептал мужчина. – Что здесь с вами делают?

Себастьян сглотнул. Он не думал о том, как выглядит в глазах других людей. Заключённые не обсуждали внешность друг друга. Все выглядели одинаково убого: полностью обриты, в синяках, шрамах, с кровоточащими ранами, в пятнах жира, кости торчат от худобы. Но поражал сам вопрос поляка: «Что здесь с вами делают?». Как мог человек, явно проживающий неподалёку, не иметь никакого представления о том, что происходит в округе?

Часть Себастьяна хотела рассказать всё с самого начала: о скотных вагонах, разделении, дезинфицировании, побоях, утренних наказаниях, вечерних плошках безвкусного супа, кашле, рвоте, тифе, скарлатине, о соседях, которых находят мёртвыми в их койках.

С другой стороны, если это дойдёт до охраны, Себастьяна повесят на глазах у всего лагеря, а вместе с ним и отца с дедом. Эдакий нацистский способ мотивации – за каждого пленника, укравшего еду, пытали пятерых. За одну попытку побега убивали десятерых. Как мог Себастьян рассказать всю Правду, когда нацисты крепко душили меня в его горле?

– Можете достать еды? – наконец пробормотал он.

Мужчина с повязкой помотал головой и продолжил грести, как бы говоря: «И зачем я это начал?». Однако на следующий день, когда охранники куда-то отошли, он незаметно передал Себастьяну одну картофелину и банку сардин, которые Себастьян прятал в нижнем белье, пока не вернулся в свой блок. Он поделился едой с отцом и дедом.

– Сегодня я благодарен нашему умнице Себастьяну, – сказал Лазарь, причмокивая. – Никогда ещё я не ел такой вкусной картошки.

Лев улыбнулся и погладил сына по голове. Его взгляд упал на изогнутый шрам на ключице Себастьяна – напоминание о том дне, когда шуцхафтлагерфюрер спустил псов на группу заключённых.

– Заживает? – спросил Лев.

Себастьян опустил глаза.

– Ещё болит.

– Вот наденешь рубашку с воротником, и будет совсем не видно.

Себастьян усмехнулся.

– Когда это мне доведётся надеть рубашку с воротником?

– Однажды, – ответил Лев.

Лазарь склонился к ним.

– Не стыдись шрамов. В конце концов, шрамы рассказывают историю нашей жизни, напоминают обо всём, что причинило нам боль, и обо всём, что нас исцелило.

Себастьян легонько дотронулся до раны.

– Я горжусь тобой, Себ, – прошептал Лев. – Он сморгнул, стараясь не пустить слезу. – Раньше я не понимал, насколько ты сильный. Прости меня. Наверное, я уделял тебе недостаточно внимания.

– Всё нормально, пап, – ответил Себастьян.

– Люблю тебя, сынок.

По телу Себастьяна прошла дрожь. Он размышлял об услышанных словах, о том, как часто мечтал услышать их от отца. Однако теперь слова не имели такого большого значения. Еда имела. И вода. И случайно не посмотреть в глаза охраннику. Это печальное явление, которое я отмечаю в людях: к моменту, когда вы наконец говорите любимому человеку то, что он жаждал услышать, он в этом зачастую уже не нуждается.

* * *

Однажды ночью в конце лета 1944 года заключённых напугали отдалённые звуки взрывов. На следующий день вместо обычной работы им было приказано как можно скорее строить убежища от нападения с воздуха.

– Нас бомбят, – прошептал один человек.

– Они идут нас освободить! – прошептал другой.

– Но что, если по нам ударят?

– Война заканчивается! Неужели вы не понимаете?

К сожалению, это был не конец. Да, союзники сбрасывали бомбы, но не на сам лагерь, а на окружающие его заводы. День за днём в небе гудели самолёты. Немцы прятались в убежищах, куда не пускали заключённых, и те могли лишь ложиться друг на друга в грязи свалки.

Во время этих налётов Лазарь подцепил вирус – вероятно, после того как провёл много часов, лёжа под телами других заключённых. Каждый день он всё больше слабел, ему становилось всё труднее выполнять свою работу. Каждый шаг был для него испытанием. Он сгорбился, согнулся, как ёршик для чистки курительной трубки, обтянутый кожей позвоночник выпирал.

Кашель становился всё хуже, и Лев с Себастьяном стали бояться, что Лазарь не пройдёт следующий «отбор» – процедуру отсева, проводимую нацистами для того, чтобы избавляться от слабых и освобождать место для новоприбывших. В последнее время лагерь наводнили евреи из Венгрии, и блоки были набиты битком. Нужно было избавляться от части заключённых.

– Отдай ему свою порцию, – сказал Лев Себастьяну, когда разливали вечерний суп. Себастьян послушался. Лев сделал то же. Они надеялись откормить деда, чтобы у него были силы выздороветь. Но ко дню отбора его состояние почти не улучшилось.

В тот день пленников раздели догола и завели в большую комнату. Им было приказано по очереди пробежать через площадку и отдать карточку со своим номером инспектору. Тот наскоро, за две секунды окидывал их взглядом и решал, кого казнить, а кого нет.

– Отведи дедушку в конец, – прошептал Лев. Они с Себастьяном спрятали Лазаря за группой других заключённых. Надеялись, что как только наберётся необходимое количество человек, инспектор уже не будет так придирчив.

– Запомни, деда, – сказал Себастьян, – голову поднять, грудь вперёд, двигайся как можно быстрее, крепись.

Лазарь кивнул, но он едва держался на ногах. Перед ним оставалось всего четверо голых мужчин. Внезапно Лазарь начал кашлять – тяжело, громко, судорожно. Он согнулся от боли.

Лев закусил губу. На его глазах выступили слёзы. Он глянул на Себастьяна, и мальчик увидел в лице отца что-то такое, чего никогда не видел прежде. А потом Лев украдкой забрал у отца его карточку, сунул ему в ладонь свою и бросился через площадку, помчался мимо инспектора голый, грудь вперёд, глаза на небо, спасая отца и обрекая себя на смерть.

Будапешт

Фанни размазала джем по булочке и быстро откусила. Даже здесь, в подвале многоквартирного здания в Будапеште, она ела в спешке, словно боялась, что в любой момент еду могут отнять.

Вокруг неё сидели ещё двадцать два ребёнка от пяти до шестнадцати лет. Они ели в тишине, стараясь не звенеть ложками и вилками. Всех их спасли с берега Дуная, и уже почти три недели они прятались в этом подвале.

Насколько успела выяснить Фанни, её жизнь была спасена благодаря невообразимой череде событий. Известная венгерская актриса прибыла на берег реки ровно в тот момент, когда «Скрещённые стрелы» приступили к казни. Актриса привезла с собой золото и меха и ходила между охранников, давая им взятки, чтобы освободить пленников. Фанни не видела той женщины – она потеряла сознание раньше, – но старшие мальчики сказали, что она была очень привлекательной, знойной женщиной с вечерним макияжем и ярко-красной помадой. По их словам, в некоторые моменты казалось, что она флиртует с солдатами.

Однако её попытки оказались успешными лишь отчасти. «Скрещённые стрелы» позволили забрать детей, но не взрослых. Детей посадили в автомобили и в сумраке ночи отвезли в этот пустой дом, который явно не был местом жительства актрисы, а находился на другом конце города. Их быстро отвели вниз и выдали им одеяла для сна.

В подвале их дважды в день кормил повар, который, как предполагала Фанни, работал на актрису. У детей были книги и даже одна настольная игра. Каждый день, когда повар приносил им еду, Фанни спрашивала одно и тоже. Вы видели мальчика по имени Нико? Был ли он в ту ночь на берегу реки?

Ответ всегда был один и тот же. Никто не слышал такого имени. Когда наступил декабрь и повар принёс детям угощение в виде сахарного печенья с зелёной посыпкой, Фанни начала считать, что всё себе придумала.

Могу вас уверить, это было не так.

Так что Нико делал на берегу Дуная?

Всё началось с подделки документов – мастерства, которое Нико довёл до совершенства, пока путешествовал с беженцами цыганами. В горных лесах на границе Греции и Югославии, где они прятались, Папо рассказывал Нико о чернилах и красителях, объяснял, как делать деревянные штампы, как перфорировать бумагу и как убирать отметки молочной кислотой, которую можно достать в химчистке. Талант Нико к рисованию очень ему пригодился, у него отлично получалось, и к зиме 1943 года он уже изготовил десятки паспортов и множество талонов на еду – и то, и другое помогало цыганам выжить. Ещё у Нико теперь было три личных паспорта: венгерский, польский и, главное, немецкий на имя Ганса Деглера.

По ночам Нико сидел с цыганскими семьями у костров, небольших, чтобы их не могли увидеть нацисты. Ел кроличье рагу с луком из общего котелка и слушал песни под аккомпанемент деревянных гитар. Под заунывное пение старейшин Нико вспоминал субботние вечера в Салониках, как его дед громко и нараспев произносил молитвы на иврите и как они с братом подавляли смех, когда его голос искажался на высоких нотах. Эти воспоминания вызывали в Нико тоску. Он отчаянно хотел снова увидеть родных.

Однажды утром Мантис проснулся и увидел полностью одетого Нико, застёгивающего свою кожаную сумку.

– Что делаешь, парень?

– Мне пора.

– На поиски семьи?

– Моя семья в Германии, с ними всё в порядке.

Мантис приподнял бровь.

– Правда?

– Да. Правда. Как бы то ни было, мне пора в путь.

– Подожди секунду.

Мантис пошёл к своей палатке. Вскоре он вернулся вместе с Папо, несущим в руках две буханки хлеба, банку варенья и сумку с ручками, чернилами, штампами и тремя украденными венгерскими паспортами. Он тепло улыбнулся и протянул сумку Нико.

– Я знал, что этот день настанет.

– Простите, Папо.

– Будь осторожен. Никому не доверяй.

Нико ощутил ком в горле. Часть его желала остаться здесь, у ночных костров, под приятные песни цыган, без лишних вопросов принявших его к себе. Он ощущал себя в кругу семьи. Но настоящая семья нуждалась в нём. Обучившись искусству фальсификации, он планировал подделать достаточно документов, чтобы спасти своих родных.

– Спасибо вам за всё, – сказал он Папо.

– Это мы должны тебя благодарить. Ты спас нам жизнь.

Мантис сделал глубокий вдох.

– Ты же понимаешь, что, если поедешь в лагеря, тебя убьют в первую же секунду.

Нико ничего не ответил.

– Вот что я тебе скажу, Эрих Альман, или как там тебя, твоей смелости можно позавидовать.

Ветер прокатил листья по подмёрзшей грязи. Папо проводил Нико до границы лагеря.

– Всегда помни, – сказал он. – Si khohaimo may pachivalo sar o chachimo.

– Что это значит? – спросил Нико.

– Есть ложь, поверить в которую проще, чем в правду.

* * *

Следуя этой философии, Нико шёл пешком, ехал поездами, попутным транспортом – на повозках и автомобилях – и проделал путь до Польши через Югославию и Венгрию, присваивая личности, которые ему больше подходили. В Белграде он изображал студента и неделю питался в школьной столовой. В Осиеке устроился подмастерьем печатника и пробыл там некоторое время, чтобы украсть достаточно бумаги и материалов для новых подделок. У Нико всегда была заготовлена легенда на случай, если его вдруг остановят представители закона. Он был и венгерским музыкантом, гостящим у бабушки и дедушки. И польским атлетом на отдыхе со своим дядей. Есть ложь, поверить в которую проще, чем в правду. Правда Нико – что он еврейский мальчик из Греции, работавший под наставничеством нациста-гауптштурмфюрера, обманувший собственный народ на вокзале, обучавшийся подделке документов у цыган, а теперь направляющийся в лагерь смерти, от которого был избавлен, – была гораздо менее правдоподобной, чем его выдумки.

Однажды ночью в венгерском городе Капошваре Нико шагал по людной улице, когда группа нацистов на автомобилях подъехала к обочине и вбежала в магазин. Владельцев, трёх еврейских братьев, вывели под дулами автоматов и выстроили у витрины. Молодой немецкий солдат, худощавый и подтянутый, снял шинель и шапку и положил их на скамейку. Пока братьев удерживали, солдат избивал каждого из них до полусмерти.

Вокруг собралась толпа зевак, при каждом ударе раздавались радостные возгласы. «Ударь ещё!». «Наконец-то!». Немца это раззадоривало, и когда братья потеряли сознание, потребовал держать их, чтобы можно было наносить новые удары. Когда нацист наконец закончил, костяшки его пальцев кровоточили, рукава рубашки тоже были заляпаны кровью. Сослуживцы поздравили его хлопками по спине, и солдат удовлетворённо выдохнул.

Но когда он пошёл забрать свои шинель и шапку, их не было.

Нико находился уже в нескольких кварталах оттуда.

* * *

Проходили недели, Нико учился венгерскому от людей, которых встречал под своими выдуманными личностями. Он устроился посудомойщиком в кафе в Сегеде. Повар привязался к нему и учил новым фразам, пока они играли в карты после работы. Частично изучив уже восемь разных языков, Нико разработал свою систему. Учить основные глаголы («делать», «хотеть», «видеть», «идти», «приходить», «есть», «спать»), основные существительные («еда», «вода», «комната», «друг», «семья», «страна»), запоминать все местоимения, а потом уже добирать всё остальное.

Однажды ночью Нико надел шинель и шапку немецкого солдата и отправился в центр города. Хотя он, разумеется, выглядел слишком молодо в нацистской форме, никто не смотрел на него косо. Совсем наоборот. Ему фальшиво улыбались и уступали дорогу.

Близ центра города Нико заметил толпу людей перед входом в кинотеатр. Он подошёл поближе, чтобы узнать, что происходит. Там, в центре толпы, стояла красивая кудрявая женщина, которая, судя по тому, что Нико успел услышать, была актрисой из нового фильма. Она приехала в Сегед, чтобы прорекламировать его. На актрисе было блестящее платье и белые перчатки, и люди обступили её, выпрашивая автографы.

– Каталин! – кричали они. – Сюда, Каталин!

Нико за свою жизнь не видел ни одного фильма. Пока у входа шумела толпа, он незаметно пробрался к заднему входу и нашёл незапертую дверь. Скользнул внутрь и занял место в заднем ряду. Когда зрители заняли остальные места и в зале стемнело, он на секунду ощутил мандраж. А потом экран зажёгся.

Фильм был о венгерском графе, который при помощи волшебной машины времени отправляется на два века назад, чтобы завоевать сердце женщины, которую играла актриса, увиденная Нико на улице. Нико был заворожён – не только самим фильмом, но и съёмкой, игрой актёров, глубокими персонажами и идеей путешествий во времени. Всё было волшебно. На какое-то время Нико забыл о войне, поездах, о своей лжи. Он лишь смотрел на экран, разинув рот. Ему не хотелось, чтобы это заканчивалось.

Но закончилось. Резко. Спокойствие прервал громкий шум, напомнивший Нико о том дне, когда в его дом ворвались солдаты и он прятался в чулане. Включился свет, и мужские голоса закричали на немецком. Эсэсовцы. Они приказали всем выйти на улицу.

– Schneller! – Быстрее!

Нико дождался момента, когда кинотеатр почти опустел, а потом медленно, держа руки за спиной, вышел на улицу, как будто помогал всех выводить. От вида других нацистов у него бешено забилось сердце, он осторожно отошёл в сторону. Одно дело показывать фальшивые документы и ходить по улице в немецкой форме. Другое – находиться среди нацистов и делать вид, что ты один из них. К счастью для Нико, война истощила личный состав немецких сил, и на посты всё чаще стали направлять молодых людей. Привлечение к выполнению задач подростков стало обычным делом.

Солдат – их было всего пять – больше интересовали директор театра и актриса, которых обвиняли в распространении пропаганды. Солдаты вопили, что фильм «запрещён» и что это «нарушение» протокола. Актрису посадили на заднее сиденье автомобиля, по-видимому, чтобы взять под арест.

Нико понимал, что нужно уходить, пока не поздно. Но глядя на женщину, которую он всего несколько минут назад лицезрел на огромном экране, Нико не мог сдвинуться с места. Казалось, она из другого мира. Такая роскошная. Даже сидя в автомобиле, она не подавал никаких признаков страха. Скрестив руки на коленях, она смотрела прямо перед собой.

Нацисты тем временем переключились на группу зрителей, требовавших от директора театра вернуть им деньги. Разгоралась ссора, и солдаты вмешались, чтобы пресечь её. Один из них пробежал мимо Нико и, увидев его форму, махнул в сторону автомобиля и на немецком прокричал: «Охраняй женщину!».

Нико кивнул и поспешил к машине. Актриса по-прежнему смотрела прямо перед собой и выглядела скорее разгневанной, чем напуганной.

– Вы сможете отсюда сбежать? – прошептал Нико на венгерском.

Она повернулась к нему, и по коже Нико пошли мурашки. Женщина обладала красотой, позволяющей ей сбивать с ног одним лишь взглядом. Пару секунд она изучающе смотрела на Нико, а потом свела два пальца в ямочке под накрашенными помадой губами.

– Вон там мой водитель, – ответила она.

На другом конце площади стоял чёрный автомобиль с мужчиной за рулём. Не раздумывая ни секунды, Нико открыл ей дверь.

– Идите.

Актриса оглянулась по сторонам, очевидно, ища подвоха. А потом, пока ругань у театра становилась всё громче, выскользнула наружу и побежала к ожидающему её автомобилю.

Нико закрыл дверь машины и с опущенной головой зашёл за угол. Оказавшись в одиночестве, он моментально сорвал с себя нацистскую форму и быстро дошёл до кафе, в котором работал, чтобы забрать сумку. Нико прерывисто дышал и постоянно моргал, не веря в то, что только что совершил. Что, если нацисты его отыщут? Насколько плохо его положение теперь? Зачем вообще он пошёл на такой риск, да ещё и ради незнакомки?

Забрав сумку, Нико сразу же побежал на вокзал. Согнувшись, завернул в переулок и помчался по нему. Выйдя с другой стороны, он услышал визг шин и отпрыгнул ровно за секунду до того, как его чуть не переехал подлетевший автомобиль.

Задняя дверь открылась.

– Садись, – сказала актриса.

* * *

Её звали Каталин Каради, и когда-то она была величайшей звездой венгерского кино. Из дочери бедного сапожника выросла в певицу и кинолегенду, достигнув великой славы. Необычный голос Каталин притягивал поклонников, а её знойная внешность и стиль стали примером для подражания для тысяч венгерок, которые одевались, стриглись и красились, как она.

Личная жизнь Каталин часто становилась предметом обсуждений, отчего её популярность лишь росла. Но с приходом войны актриса резко выступила против Германии, и, поскольку всё, что она говорила и делала, быстро становилось достоянием общественности, Каталин заплатила большую цену за своё мнение. По мере того как Венгрия всё больше и больше поддавалась влиянию Германии, песни, а потом и фильмы Каталин оказывались под запретом.

В ночь, когда актриса подобрала Нико, они отправились в Будапешт и она позволила ему остановиться в её квартире. Такого пышного убранства Нико нигде прежде не видел. С потолка просторной гостиной свисала люстра, каждое окно было украшено кружевными занавесками.

– Итак, – сказала она, наливая себе бокал вина. – Ты не сказал мне, как тебя зовут.

– Ганс Деглер, – ответил Нико.

– Ты немец?

– Ja.

Каталин улыбнулась.

– Юноша, я актриса. Думаешь, я не могу распознать, когда человек выдаёт себя за кого-то другого?

Нико показал свой немецкий паспорт, и это позабавило актрису.

– Ещё лучше, – сказала она. – Актёр с документом.

Каталин пожала плечами.

– В общем-то, неважно. Я уже много лет не пользуюсь своей настоящей фамилией. Мой менеджер создал «Каради». Ему показалось, что эта фамилия больше похожа на венгерскую. – Она отпила вино из бокала. – Сегодня каждый становится тем, кем ему нужно.

Нико разглядывал актрису. Цвет её щёк. То, как накрашены её веки.

– Вы не боитесь, что они снова за вами придут? – спросил он.

– О, я уверена, что придут. Когда выступаешь за что-то во время войны, приходится платить за это цену.

Она посмотрела Нико прямо в глаза.

– А ты за что выступаешь… Ганс Деглер?

Нико замешкался. Ему никогда не задавали этот вопрос. За что он выступает? На ум сразу пришёл дедушка, самый принципиальный человек в жизни Нико. Ему вспомнилась история о Белой башне, которую дед рассказывал Нико и Себастьяну, – о пленнике и его предложении заплатить покраской за собственную свободу.

– Человек сделает всё для того, чтобы получить прощение, – ответил Нико.

Каталин усмехнулась.

– Лицо школьника, одежда нацистов, а слова философа.

Твоё место на киноэкранах.

Каталин казалась Нико потрясающей. Нико казался Каталин забавным

В ту ночь они не спали до рассвета – Нико задавал актрисе бесчисленные вопросы о фильмах. Откуда берут одежду? Кто пишет сценарий? Как создавалось ощущение того, что герои фильма вернулись в прошлое? Каталин была очарована простодушием Нико, к тому же беседа помогала ей отвлечься от переживаний о том, что произошедшее в Сегеде её настигнет.

Долго ждать не пришлось. Два дня спустя к дому Каталин подъехали немецкие автомобили, её арестовали и увезли в тюрьму. Это был не первый случай. И не последний. Власти Венгрии обвинили её в шпионаже, женщину били и пытали в камере. Так продолжалось несколько месяцев.

Наконец при содействии одного чиновника актрису выпустили на свободу. Но пока она была в заключении, нацисты разграбили её квартиру. Каталин вернулась в пустые комнаты. Пропали даже занавески.

Она бросилась на пол в углу комнаты и притянула колени к груди. Её руки и ноги были изрезаны. Некогда прекрасное лицо обезображено багровыми синяками.

Вытирая слёзы, она вдруг услышала шум за окном гостиной. Каталин затаила дыхание. На её глазах в оконном проёме возникла рука, потом ещё одна, а за ними копна светлых волос и улыбающееся лицо Нико. Он поднял стеклянную створку и ввалился в комнату.

– Снова ты? – сказала она.

– С вами всё хорошо?

– А выглядит так, будто у меня всё хорошо?

– Нет.

– Ублюдки. – Она обвела рукой пустое помещение. – Обобрали до нитки. Они забрали всё.

Нико улыбнулся.

– Не всё, – ответил он.

Слова благословения

Есть молитва, которую читают евреи, когда узнают о смерти. Она на иврите, но слова переводятся приблизительно так:

Благословен ты, Господь наш Бог, Правды Судья.

Столько всего можно сказать, когда кто-то умирает, так почему упоминать именно меня? Зачем вообще отсылать к правде? Почему бы не просить прощения? Милосердия? Мягкого прибытия в блаженство рая?

Возможно, потому, что после смерти Господь первым делом раскрывает всю вашу ложь – то, что говорили вы, и то, что говорили о вас.

А может, потому что я важнее, чем вам кажется.

* * *

После того как в очереди на отбор Лев поменялся карточкой со своим отцом, то, когда за ним придут немцы, было лишь вопросом времени. Ночью, когда они лежали на своих койках, Лазарь умолял сына признаться в содеянном, сказать эсэсовцам, что он всего лишь хотел помочь старику-отцу. Но Лев качал головой.

– Тогда они просто убьют нас обоих.

Конечно, он был прав. Поэтому Лев молчал, его отец всхлипывал, а Себастьян ждал и чувствовал себя настолько бессильным, что у него немели конечности. На третье утро, в холодный дождливый день, охранники СС зачитали номера тех, кого «отобрали», и приказали названным людям выйти вперёд. Одним из них был Лев. Он глубоко втянул грудью воздух, и Себастьян увидел, что у отца трясутся руки. Прежде чем его увели, Лев прижал к себе сына.

– Я люблю тебя, Себби, – прошептал Лев. – Никогда не сдавайся. Выживай ради меня, договорились? Присматривай за Нано. И когда-нибудь разыщи своего брата. Сколько бы времени это ни заняло. Скажи ему, что он прощён.

– Нет, папа, – умолял Себастьян. – Пожалуйста, пожалуйста, не уходи…

Охранник ударил Себастьяна по лицу, и Льва увели. Себастьян чувствовал, как по лицу катятся горячие слёзы. Ему хотелось выть. Хотелось убить этих солдат, забрать отца и бежать. Но куда ему было деваться? Куда им всем было деваться?

Внезапно он услышал слова:

«Благословен ты, Господь наш Бог, Правды Судья».

Дедушка, сгорбившись, бормотал слова благословения на иврите. Внутри Себастьяна жгло от гнева, опаляющего его душу. В тот момент он поклялся, что больше никогда не будет молиться. Нет здесь никакого Бога. Его вообще нигде нет.

– Возвращайтесь к работе! – крикнул нацистский офицер.

Протрубил горн. Заключённые поспешили вернуться к своим обязанностям. Густые тучи поглотили утреннее небо.

Двенадцать минут спустя Лев Криспис исчез с лица земли, единственная пуля в голову отделила его душу от тела, а тело бросили в грязный ров, вырытый за день до этого десятком изнурённых пленников, среди которых был и Себастьян.

Сын не должен рыть могилу собственному отцу. Хотелось бы верить, что эта истина была среди тех, по которым судил Господь, когда Лев оказался перед вратами рая.

Но, с другой стороны, я здесь, внизу, с вами. Так что откуда мне знать?

Четыре снежных дня

Лишь мёртвые видят конец войны. Но отдельные войны приходят к своему завершению, и Вторая мировая закончилась поражением нацистов. Тем не менее, поражение не наступило везде и сразу. Вместо этого занавес опускался месяцами, и, пока одни праздновали освобождение, другие страдали от чудовищных последствий.

Позвольте представить вам один день – субботу, 27 января 1945 года – с четырех точек зрения, чтобы показать, насколько по-разному война закончилась для Фанни, Себастьяна, Удо и Нико.

Во всех четырёх историях был снег.

Фанни шагала в длинной колонне пленников

Она не знала, какой был день. Не знала, какой был месяц. Знала лишь, что на улице ужасно холодно и что ей и другим каждую ночь приходится спать на замёрзшей земле, не имея возможности укрыться.

В последнем жесте отчаяния нацисты пешком вели заключённых евреев на родину, чтобы не позволить им рассказать освободителям всю правду о пережитых ужасах, а ещё чтобы воспользоваться остатками их рабочей силы, прежде чем убить.

Тяжело осмыслить это, но даже после того, как концлагеря были сожжены и заброшены, те, кто выжил в них, не избавились от пыток. Вместо этого их, истощённых и похожих на призраки, согнали в кучу и вынудили идти сотни миль без еды и воды. Тех, кто падал, останавливался отдохнуть или даже приседал на корточки, чтобы испражниться, сразу же убивали. Тела никто не хоронил, их бросали прямо на обочине дороги.

Наверное, вы спросите, почему в свои последние безнадёжные дни стремления к мировому господству Волк уделял столько времени убийству беспомощных евреев, хотя мог бы бросить эти силы на реальные сражения. Но пытаться понять действия безумца – всё равно что допрашивать паука. Оба продолжают плести свою паутину до тех пор, пока кто-нибудь их не раздавит.

Фанни и других детей, прячущихся у Каталин Каради, обнаружили однажды ночью после того, как сосед сообщил «Скрещённым стрелам» о необычайно крупных поставках еды в здание. Солдаты ворвались в подвал и начали выкрикивать приказы и размахивать оружием. Самых маленьких детей забрали. Подростков вроде Фанни согнали в бараки для провинившихся на площади Телеки, где они томились в ожидании вместе с толпой голодающих взрослых, не имея понятия о том, что их ждёт дальше.

А потом, однажды утром, их выгнали на зимний мороз и соединили с тысячей других евреев, плотными рядами заполнивших улицу. Вдоль этой процессии шли нацистские охранники, выкрикивающие единственную команду.

– Marsch!

Они шли к австрийской границе

Позже это шествие получит название «Марш смерти» – из-за расстрелов и мучительных смертей. Фанни поняла, что единственный способ выжить – это наступать в грязь там, где были следы от ботинок впереди идущих, и смотреть прямо перед собой, не останавливаться, не оборачиваться, даже если старушка рядом упала в снег, даже если задыхающийся тощий мужчина остановился помочиться, а эсэсовец повалил его на землю. Фанни зажмурилась, зная, что вот-вот прилетит пуля. Бах! Она вздрогнула и продолжила шагать.

Бесконечная тяжесть войны высасывала адреналин из крови бедной девочки. Её тело стало тощим как жердь, щёки впали. У неё осталось так мало эмоций, что, когда она перебирала пальцами маленький мешочек с красными чётками, подаренный ей Гизеллой, голос внутри прошептал: «Хватит. Мы – ничто. Проглоти бусину. Покончи с этим».

Она могла бы поддаться этому голосу, если бы не воспоминания, которые непрерывно проносились в её голове: переполненный вагон поезда из Салоников и последние слова бородатого незнакомца: «Будь хорошим человеком. Расскажи миру о том, что здесь случилось».

Единственный способ сделать это – выжить. Это была её последняя цель. Поэтому она поднимала одну ногу, потом другую и, чтобы не заснуть, умывалась снегом и ела его, чтобы попить, когда охранники отворачивались.

На пятый день марша она оказалась рядом с мальчиком лет семи, которого тянул к земле рюкзак за спиной.

– Сними рюкзак, – прошептала Фанни. – Оставь его.

– Не могу, – сказал мальчик. – У меня там сыр. Нужно будет поесть, когда мы доберёмся.

Фанни недоумевала, как мальчику удалось раздобыть сыр и вообще унести с собой рюкзак, ведь многим запретили взять даже самую маленькую сумку. Но проку от рюкзака было мало. Мальчик всё время спотыкался, плакал и несколько раз падал в снег. Фанни поднимала его, пока не видели охранники.

– Дай мне рюкзак, я подержу.

– Нет. Он мой.

Он упал снова, и Фанни подняла его. Следующие три часа она крепко держала мальчика за руку, пока не стало казаться, что он вот-вот потеряет сознание.

– Давай я тебе помогу, – сказала Фанни. – Обещаю, что верну его.

Мальчик больше не сопротивлялся. Фанни взгромоздила рюкзак на плечо. Он был тяжёлым и мешал ей идти. Фанни засомневалась, действительно ли внутри лежал сыр.

– Где ты живешь? – спросила она мальчика.

– Нигде.

– А как же твоя семья?

– У меня её нет. Он поправился: – Больше нет.

Мальчик снова заплакал, и Фанни попросила его перестать, ведь так он быстрее устанет. У неё болели плечи. Ноги гудели. Когда стемнело, марширующие остановились, и Фанни посоветовала мальчику поспать, а на следующий день их, быть может, уже освободят.

– Куда же я тогда пойду? – прошептал он.

– Можешь жить со мной.

– Где?

– Мы что-нибудь найдём.

Они уснули, лёжа рядом друг с другом. Фанни проснулась на рассвете от громких команд нацистов. Заключённые вокруг медленно вставали, но маленький мальчик продолжал лежать. Фанни толкнула его.

– Проснись.

Он не шевелился.

– Просыпайся. Пойдём.

– Оставь его!

Над ней навис эсэсовец с пистолетом наготове.

– Нет, пожалуйста, не стреляйте! Он просто спит.

– Marsch!

Фанни шла впереди с рюкзаком, толпа подталкивала её. Она оглянулась на маленькое тело мальчика. Попыталась вспомнить слова из Кадиша, но в голову пришли только первые две строчки, которые она прошептала себе под нос. Стоявший рядом мужчина услышал это и зашептал вместе с ней.

Пять часов спустя, с тяжелеющими веками, Фанни скинула с плеч рюкзак и бросила его в грязь. И даже не открыла.

* * *

Я предупреждала, что эта запутанная история может заставить вас усомниться в случайности некоторых событий. А я лишь могу ручаться за то, что произошло дальше.

В тот день, в субботу 27 января 1945 года, небо было мрачным, по толпе прошёл слух, что марширующие приближаются к Хедьешхалому, городку у австрийской границы. Фанни вздрогнула, услышав это слово. Австрия? Нет! Как только они ступят на родину Волка, никто не поможет, даже если она сбежит. Нужно было что-то предпринять. Но что?

В тот самый момент, когда Фанни погрузилась в эти раздумья, начался снегопад. А когда ветер превратился в шквал, внезапно появилась большая группа венгерских беженцев, бредущих по дороге перпендикулярно нацистскому маршу. Эсэсовцы свистели в свистки и кричали, пытаясь пропустить беженцев. Но те набросились на них, в отчаянии протягивая руки.

– Дайте нам еды… Дайте воды! Пожалуйста! Воды!

В возникшем переполохе Фанни увидела свой шанс. Охранникам было не до неё. Она глубоко вздохнула и, опустив голову, выскользнула из строя. Быстрым шагом направилась к группе беженцев и, оказавшись там, начала вместе с ними выкрикивать слова на венгерском.

Раздражённые немцы продолжали размахивать руками.

– Прочь с дороги! У нас для вас ничего нет! Убирайтесь!

Фанни подошла к мужчине в жёлтом плаще и схватила его за плечи. Из последних сил она натянула очаровательную улыбку, и мужчина улыбнулся в ответ. Он снял свой плащ, накинул его на Фанни и приобнял её за шею. Так они и прошли через перекрёсток под нетерпеливыми взглядами эсэсовцев. Сердце Фанни колотилось так сильно, что, казалось, солдаты могли слышать его стук.

Голову вниз. Шаг. Ещё шаг.

Мгновение спустя эсэсовцы выстрелили в воздух и продолжили вести пленных на север, к границе. Беженцы, двигавшиеся на запад, скрылись в слепящей снежной буре. Фанни почувствовала, как у неё подкашиваются колени. Мужчина, державший плащ, взял её за подбородок и повернул к себе, повторяя одно и то же венгерское слово.

– Lelegzik.

Дыши.

И на этом война для Фанни закончилась.

Удо снял свои ботинки

Он бросил их в камин, где уже пылали его униформа, шапка и шинель. Впервые за много лет в его образе не было ни единой детали, хоть как-то намекающей на его высокое положение. Обычная фланелевая рубашка, чёрные брюки, рабочие ботинки и шерстяное пальто, которое он взял у местного фермера, доставлявшего продукты в лагерь.

Это было 27 января 1945 года. В предыдущие дни в окрестностях Аушвица были слышны взрывы. Красная Армия приближалась, поступил приказ вывезти оставшихся в живых заключённых обратно в Германию, но только тех, кто был достаточно силён, чтобы выдержать этот путь. Остальных – старых, слабых и больных – бросали на произвол судьбы. Времени не было даже на то, чтобы их убить.

Удо смотрел, как пламя поглощает его форму. Будь он из тех людей, которые встречались со мной лицом к лицу, он бы понял, что это конец. С Волком было покончено. Рейх рухнул. Но, будучи убеждённым в превосходстве своей расы, Удо думал лишь о следующих шагах в этой войне, а именно: уничтожить все свидетельства его злодеяний.

Он уже снёс газовые камеры и крематории и убил всех работающих там заключённых, чтобы они никогда не смогли дать показания. Склады, полные краденых вещей, были сожжены. Документы уничтожены. Шаг за шагом Удо заметал следы.

Но на всё это требовалось время, а Удо не знал, сколько его ещё оставалось. Комендант уже сбежал. Трус. Удо остался, чтобы закончить работу. Теперь, когда пленные были вывезены, а охранники либо маршировали с ними, либо сражались с советскими войсками, пришло время позаботиться и о себе. Вернуться к Волку. Есть ещё порох в пороховницах.

План побега был прост. Удо уже купил у польского рабочего его документы и, таким образом, получил новое имя – Йозеф Вальказ. Он должен был выйти из лагеря в гражданской одежде, скрыться в ближайшем городе и на заранее подготовленной машине добраться до немецкой границы. А там уже знакомые приветствовали бы его на родине.

Удо не знал, что в этот самый момент Красная Армия, одетая в белые шинели, почти сливающиеся со снегом, стремительно приближалась к воротам Аушвица. Конная армия и автомобили вот-вот должны были прорваться внутрь. Удо мог бы избежать этой встречи, если бы ушёл на двадцать минут раньше. Но он потратил эти двадцать минут на поиск патронов для своего люгера и размышления о том, стоит ли брать его с собой. Если враг обнаружит у него пистолет, Удо тем самым подпишет себе смертный приговор. С другой стороны, как отважиться на побег без защиты?

Удо держал в руках пистолет, его мысли метались из стороны в сторону. Почему-то ему вспомнилась ночь в Салониках, когда он выстрелил, услышал стук в чулане и обнаружил маленького спрятавшегося грека по имени Нико, который помог Удо организовать успешную депортацию почти пятидесяти тысяч евреев.

Какое было время. Какая власть. Какая сила в его руках. Удо почувствовал прилив гордости за то, чего он добился для Deutschland über alles (Германия превыше всего – ред.), и воспринял это как знак того, что оружие должно быть при нём. Он зарядил свой люгер, засунул его за пояс, а затем надел фермерское пальто и натянул на голову фуражку. Когда Удо вышел из комнаты, офицерская форма ещё догорала в камине.

* * *

Чтобы наглядно изобразить то, что произошло дальше, давайте представим три вершины треугольника.

Первая вершина – советские войска, поднимающиеся на холм, чтобы освободить лагерь.

Вторая вершина – Удо Граф, идущий им навстречу в гражданской форме.

Третья вершина – забор из колючей проволоки, за которым шеренгой стояли немощные узники Аушвица, они опирались на костыли, кутались в ветхие одеяла и по-прежнему были одеты в грязную полосатую форму, свисающую с их тощих тел. Советские войска приближались, и пленники, не способные говорить от изнеможения, лишь глядели на них с растерянностью и любопытством, с каким олень на другом берегу реки смотрит на приближающегося человека.

Удо увидел солдат и сделал глубокий вдох. Посмотрел себе под ноги. О бегстве теперь не могло быть и речи. Теперь только идти, засунув руки в карманы, как будто произошедшее его не касается. Ты – фермер. Ты всего лишь проходил мимо. Ты доставлял продукты. Люди часто упражняются во лжи, когда встречают сопротивление. Удо продолжал убеждать себя. Фермер. Капуста и картофель. Не останавливайся.

Первые конники пронеслись мимо него. Удо сдержал ухмылку.

Потом мимо проехал автомобиль.

Эти дураки тебя и не заметят. Придерживайся плана.

Ещё один автомобиль. Третий. Хитрый план работал.

И тут раздался голос.

– Держите его! Кто-нибудь, держите!

Голос был хриплым, с надрывом, и доносился из-за колючей проволоки. Было похоже на вопль раненого животного.

– Остановите его! Он убийца! Держите его!

Удо бросил взгляд в сторону и увидел, как один заключённый протискивается между остальных, прыгает, машет руками, показывает через забор и кричит. Удо сразу понял, кто это.

Старший брат.

Себастьян Криспис.

Почему он до сих пор жив?

* * *

Теперь я должна рассказать вам, как шестнадцатилетний Себастьян остался в тот день среди больных и старых пленников.

Когда распространилась новость о том, что эсэсовцы собираются вывести выживших из Аушвица, Себастьян принял решение. Он не никуда не пойдёт. Его дед, Лазарь, был ещё жив, он был слаб и не мог ходить, но всё же был жив. Он подхватил вшей, а вши заразили его тифом. От последствий этой болезни его глаза покрылись плёнкой гноя, и он почти ослеп. Его отвезли в лазарет, куда Себастьян таскал вещи, украденные с лагерных складов, чтобы охранники не казнили старика.

– Я не оставлю тебя, дед, – сказал Себастьян в последний их разговор. – Что бы ни случилось. Я останусь.

– Не глупи… – прохрипел Лазарь. – Я скоро умру… Если у тебя будет шанс сбежать, беги.

– Но…

– Не думай обо мне, Себастьян!

– Но, дед…

Лазар потянулся к руке внука и легонько сжал её, не дав мальчику договорить. Если бы он позволил это сделать, Себастьян закончил бы:

– Ты – всё, что у меня осталось.

* * *

В конце концов именно поступок Удо Графа изменил судьбу Себастьяна. К январю 1945 года Аушвиц уже не был тем же эффективным центром убийств, что и раньше. Порядок в лагере развалился. Охранники, боясь быть схваченными, оставляли свои посты. Большая часть территории была погружена в хаос и разруху, поэтому следить за тем, куда направляются заключённые, было непросто.

Когда пришёл приказ об эвакуации заключённых, Себастьян улизнул сразу после утренней переклички, нашёл лопату и кусок трубы и начал кидать снег на деревянный ящик рядом с последним оставшимся крематорием. Поскольку здание больше не использовалось, он решил, что охранники не будут его там искать. И поскольку со стороны казалось, что Себастьян занят делом, в происходящей суматохе ему никто не мешал. План Себастьяна состоял в том, чтобы прятаться в закопанном ящике до тех пор, пока всех не выведут.

Как только ящик оказался спрятан под снегом, Себастьян принялся бить трубой по центру стенки до тех пор, пока не почувствовал, что дерево треснуло. Прихватив лопату, он залез внутрь.

Себастьян даже не подозревал, что этот план спасёт ему жизнь.

Несколько минут спустя в дальней части крематория несколько эсэсовцев по приказу Удо заложили динамит в проделанные в стенах отверстия и взорвали здание. Во все стороны полетели камни и обломки, некоторые из них приземлились рядом с засыпанным снегом ящиком, и больше его уже никто не трогал.

В тот же день десятки тысяч заключённых были выведены из Аушвица и отправлены маршем к немецкой границе.

Себастьян два дня сидел в ящике, дыша через трубу.

Когда он выбрался наружу, приложив все оставшиеся силы, чтобы пробить лопатой стенку ящика, то зажмурился от солнечного света. Лагерь был безлюден. Ветер выл во дворе. Он попытался встать и рухнул в снег – ноги так ослабли, что не выдерживали даже такое тощее тело. Себастьян долго лежал, жадно вдыхая воздух и размышляя о том, что ему делать дальше.

Наконец поднявшись, он, спотыкаясь, поплёлся к заднему входу в лагерь. Там, у ограждения из колючей проволоки, стояла группа заключённых. Ни охранников. Ни собак. Ни объявлений. Ни сирен. Заключённые толпились, словно в ожидании автобуса.

Он протиснулся через толпу и, как и остальные, устремил взгляд вдаль: приближалась Красная Армия. По телу Себастьяна разлилось облегчение, за которым последовали дрожь и тревога.

Дедушка. Где дедушка?

Нико похромал в сторону лазарета, но вдруг его внимание привлёк чей-то силуэт. Из лагеря выходил человек в пальто и шляпе. Даже в таком обличии Себастьян узнал эту походку. Фигуру. Опущенное лицо.

Шуцхафтлагерфюрер.

Казалось, человек просто идёт домой после работы, так что никто не преграждал ему путь. Нет! Нет! Так не должно быть! Горло Себастьяна пересохло и саднило, он не разговаривал несколько дней.

Но всё равно громко закричал.

* * *

– Остановите его! Держите этого человека! Он убийца! Он виновен!

Слова мальчика обличали Удо, только вот Себастьян кричал на сефардском – языке, которого советские солдаты не знали. Удо шёл дальше, чувствуя, как под шляпой катятся капли пота. Не обращай внимания. Они не говорят на языке мальчишки. Ты фермер. У тебя нет причин оборачиваться.

– Остановите его! – Себастьян кричал до хрипа. – Кто-нибудь, ловите!

Мимо проехал пятый по счёту автомобиль. «Осталось немного», – подумал Удо. На перекрёстке он свернёт в город и растворится в нём.

А потом по ту сторону колючей проволоки прозвучало одно-единственное слово, которое на всех языках значило одно и то же.

– НАЦИСТ!

Удо вздрогнул. Шагай, не останавливайся. Не реагируй.

– НАЦИСТ! НАЦИСТ! НАЦИСТ!

Внезапно Удо услышал другой голос – кто-то крикнул в его сторону:

– Ты! Стой!

Удо сжал челюсти.

– Эй, ты! А ну, стоять!

Вслед ему из машины кричал советский солдат.

Будь проклят этот еврейский мальчишка. Надо было убить его ещё тогда в поезде.

Если бы Удо остановился и поговорил с солдатом, показал ему свой польский паспорт, непонимающе пожал плечами на вопли подростка, ему бы удалось ускользнуть. Но непрекращающиеся крики Себастьяна прочно засели у Удо в голове. НАЦИСТЫ! НАЦИСТЫ! Грязный Иуда, вопит с таким презрением… Да как он смеет? Да, Удо нацист, и он чрезвычайно гордится этим. А эта еврейская шваль произносит слово так, словно это ругательство!

Удо этого не потерпит. За долю секунды, изменившую всё, он обернулся на забор с колючей проволокой, выхватил свой люгер и выстрелил в Себастьяна, неестественно изогнувшегося от выстрела и упавшего на землю, как тряпичная кукла.

Это было последнее, что увидел Удо, перед тем как получить собственную пулю – прямо над коленом, – повалившую его на землю, после чего два русских набросились на него, прижимая к замёрзшей земле.

У забора остальные выжившие бросились врассыпную, оставив тело подростка, подстреленного ровно в момент своего освобождения. Теперь его кровь окрашивала снег в алый цвет.

Так закончилась война для Удо и для Себастьяна.

В полукилометре от Нико раздались два выстрела

Рядом стоящие солдаты пригнули головы. Автомобиль продолжал свой путь в ряду советской техники, идущей вдоль железнодорожных путей в сторону лагеря. На въезде Нико увидел над воротами железные буквы. Три слова на немецком:

ТРУД ДЕЛАЕТ СВОБОДНЫМ

Вот и Аушвиц.

По коже Нико пробежали мурашки. Спустя семнадцать месяцев погони за поездом, увёзшим его семью, семнадцать месяцев, в которые он менял личности и документы, говорил на разных языках, делал всё ради того, чтобы добраться сюда, Нико, наконец, достиг своей цели. Он по-прежнему был подростком, но от юности в Нико почти не осталось следа – ни во внешности, ни в душе. Война показала ему, что такое жестокость, бесчеловечность и безразличие. Но прежде всего она научила его лгать ради того, чтобы выжить. Ничего – и уж тем более Правда – не могло встать у него на пути.

Новым именем Нико, в соответствии с его «официальными» документами, было Филип Горка – сотрудник польского отделения Красного Креста. Перед этим он был подмастерьем чешского плотника по имени Ярослав Свобода. А до этого – студентом венгерского художественного училища Кристофом Пускасом.

То, каким образом он очутился в советском автомобиле непосредственно в день освобождения Аушвица, – невероятная история, изобилующая обманом и хитростями.

Кратко расскажу вам, какой путь привёл Нико к такому исходу.

* * *

Как вы помните, в Венгрии Нико сказал актрисе Каталин Каради, что нацисты отобрали у неё «не всё». За день до их налёта Нико влез в квартиру и спрятал драгоценности и шубы в два мусорных бака в соседнем переулке. Спустя несколько недель эти предметы роскоши позволят Каталин выторговать жизни еврейских детей, обречённых на казнь на берегу Дуная, и в том числе жизнь Фанни – Нико узнал её и уговорил Каталин спасти её вместе с другими.

Поговорил ли Нико с Фанни?

Ему не представилось такой возможности. Спасённых детей прятали в подвале здания в нескольких километрах от дома, где находилась квартира Каталин. В то же время новость о её смелом поступке разлетелась быстро. Её снова арестовали, на этот раз «Скрещённые стрелы». Нико избежал той же участи, прячась на крыше, пока солдаты не ушли, быстро собрал сумку и инструменты для изготовления документов и побежал на вокзал.

Оттуда Нико отправился в Словакию, две недели снимал комнату у плотника, который за определённую цену согласился довезти Нико на повозке до польской границы, где Нико встретил в кафе польского работника Красного Креста. Мужчина сообщил ему, что Красный Крест набирает людей для присоединения к союзникам, которые отправляются освобождать нацистские лагеря.

– Есть тут один недалеко от Освенцима, – сказал он.

– Называется «Аушвиц»? – спросил Нико.

– Кажется, да.

Нико глубоко вдохнул. К концу вечера ему удалось выпросить у мужчины нагрудный знак Красного Креста в обмен на стопку поддельных талонов на питание. Оттуда Нико отправился на север через Татры и нашёл пристанище в польской церкви в горнолыжном городке Закопане. Местный священник отвёл его в ближайшее отделение Красного Креста, где остро не хватало людей и трудились в основном женщины.

Одной из работниц, молодой медсестре по имени Петра, приглянулся симпатичный новоприбывший, а когда Нико рассказал, что хочет помочь еврейским военнопленным, она привела его в дом на тускло освещённой улице и, поднеся палец к губам, повела вниз по лестнице. Внизу она отыскала прислонённый к стене фонарь. Взяла его, вошла в помещение и включила.

На них испуганными глазами глядели десятки детей.

– Все евреи, – прошептала медсестра.

Нико взял фонарь и осветил им юные лица, не выражающие никаких чувств и устало хлопающие глазами. Нико и не заикался о том, что надеется увидеть своих младших сестёр Элизабет и Анну. Узнал бы он их сейчас?

Луч фонаря упал на надпись на стене, и, подойдя ближе, Нико увидел, что надписи были везде. Прячущиеся здесь дети на разных языках писали свои имена, а над ними послания: «Я жива», «Я выжил» или «Скажите родителям, что я уехал в…» – с указанием городов или стран, где родные смогут их отыскать.

У Нико сдавило в груди. Он повернулся к медсестре.

– Как мне добраться до Аушвица?

* * *

Шанс представился три дня спустя, после поспешного отъезда нацистов, оккупировавших Закопане. На следующий день Нико понял почему. По городу ехали советские солдаты в коричневых кожаных шинелях с воротниками из овчины. Польские семьи радостно встречали их с крылец домов. Когда солдаты остановились, чтобы запастись едой и пополнить запасы, Нико воспользовался этой возможностью.

Нико, одетый в форму Красного Креста, помогал грузить в автомобили медицинское оборудование и сообщал всем, кто мог его понять, что говорит на немецком и может оказаться полезным, если они задержат нацистских офицеров.

Один советский капитан согласился. То, что Нико вручил ему украденную из мини-отеля бутылку дорогой водки, только поспособствовало делу.

– Можешь поехать с медиками, – сказал капитан, разглядывая бутылку. – Отправляемся на рассвете.

* * *

Так всё и случилось: в субботу, 27 января 1945 года, этот батальон, направлявшийся в Освенцим, в полутора километрах от города обнаружил комплекс лагерей, и автомобиль Нико подъехал как раз в тот момент, когда советские солдаты винтовками снесли замки на воротах в Аушвиц. Это была противоположная часть лагеря от того места, где Себастьян только что получил пулю от Удо Графа. Но Нико никак не мог этого знать. В свою очередь он наблюдал за тем, как изумлённые выжившие в полосатой форме выходят за ворота, радостно встречая своих освободителей или топчась на замёрзшей земле, не понимая, что им делать с внезапно свалившейся на них свободой.

Зайдя так далеко, Нико уже не мог себя сдерживать. Он выпрыгнул из машины и забежал за ворота, вглядываясь в истощённые лица в поисках родных. Не он. Не она. Не он. Где же они? Солдаты продвигались вперёд с оружием наготове, ожидая сопротивления. Но в потрясении быстро опустили свои винтовки.

В то, что увидели они, что увидел Нико, невозможно было поверить. Посреди дымящихся руин лагеря в снегу, не шевелясь, сидели оголодавшие заключённые и глядели на солдат так, будто их только что подняли из могил. Сотни тел, разбросанные по замёрзшей земле, незахороненные и гниющие. За разрушенным крематорием виднелась гора пепла, который некогда был людьми. Повсюду стоял зловонный запах смерти.

Нико почувствовал, как дрожат ноги. Воздуха не хватало. До этого момента он, как и стоящие рядом солдаты, считал места вроде Аушвица трудовыми лагерями. Безусловно, речь шла о тяжёлом труде. Но не о таком. Не о месте убийств. Нико искренне надеялся, что родные живы и ждут освобождения. Но ложь Волка сбила с толку даже маленького лжеца. Правда открыла ему глаза.

Я – самая суровая из добродетелей.

Извините. Кто-нибудь здесь говорит по-гречески?

Нико шёл по тому, что осталось от лазарета, протискиваясь через толпу дрожащих людей, боящихся выйти на улицу. Здесь не было ни лекарств. Ни таблеток. Ни сывороток. Перед отъездом нацисты вынесли из лазарета всё до последней таблетки аспирина. Повсюду – на дряхлых койках и на грязном полу – стонали тощие до костей пациенты.

– Кто-нибудь здесь говорит по-гречески? – повторил Нико.

В углу он услышал кряхтенье. Вытянул шею и увидел тянущего руку пожилого мужчину. Нико поспешил к нему. И, лишь оказавшись в нескольких сантиметрах, разглядел знакомые брыли, нос и рот.

– Деда? – прошептал Нико.

– Кто это? Кто там?

У Нико пересохло горло. Неужели это действительно был его энергичный, весёлый дед с грудью колесом? Его тело уменьшилось в несколько раз. Шею можно было обхватить одной ладонью Нико. Волосы обриты под седую щетину, ресницы тоже тронула седина.

– Поможете мне? – прохрипел старик. – Я ослеп. Но у меня есть внук…

– Да, это…

– Его зовут Себастьян. Он всё, что у меня осталось.

Нико нервно сглотнул. Всё, что у меня осталось? Что это значит? В кармане пальто у Нико лежали новые документы, подделанные им для отца, матери, дедушки с бабушкой, сестёр, брата, дяди и тёти. Он сделал их, чтобы они всей семьёй смогли сбежать из этого места и вернуться домой. Вся ложь, произносимая Нико, служила одной только цели: вернуться в Салоники. В семейный дом. К солнечным субботним утрам, когда они ходили в синагогу, и вечерним прогулкам под звёздами по набережной до Белой башни. Всё, что у меня осталось? Почему он спросил лишь о Себастьяне?

– Сэр, – сказал Нико поставленным взрослым тоном, – где остальные ваши родственники?

Лазарь шумно втянул носом воздух. И отвернулся.

– Мертвы.

Нико прокручивал это слово у себя в голове, не до конца осознавая его значения.

– Мертвы? – прошептал он.

– Их всех убили. Эти ироды. Они всех их убили.

Старик начал плакать без слёз, его лицо скорчилось от боли, словно он хотел сказать что-то ещё, но за молчанием ничего не последовало. Женщина в углу завыла, когда до неё дотронулась медсестра. В другом конце помещения советские солдаты укладывали кричащих пациентов на носилки.

Хотела бы я вам сказать, что в тот момент Нико сбросил маску и рассказал всё любимому дедушке. Что после стольких страданий они наконец воссоединились. Но ничего не закрепляет ложь больше, чем вина. Поэтому тогда, в лазарете, уверившись в том, что отправил любимых людей на смерть – они всех их убили, – Нико Криспис утратил меня навсегда, как космонавт, у которого оборвался страховочный трос.

– Вам надо ехать в больницу, сэр, – сказал Нико, вставая.

– Не знаю, получится ли.

– Получится. Поверьте, и получится.

Старик попытался сморгнуть гной.

– Как вас зовут? – прошептал он.

Нико прокашлялся.

– Меня зовут Филип Горка. Я врач из Красного Креста. Оставайтесь здесь. Я приведу помощь.

Он отвернулся, вытер с глаз слёзы и пошёл прочь.

Так закончилась война для Нико.

Часть III

1946

Правда абсолютна. Мы часто слышим это выражение.

Какая ерунда.

Если бы я действительно была абсолютной, то не было бы разногласий относительно добра и зла, того, кто чего заслуживает или что же такое счастье.

Но есть такие истины, которые проживает каждый, и одна из них – утрата. Пустота в сердце, когда стоишь рядом с могилой. Ком в горле, когда смотришь на свой разрушенный дом. Утрата. Да уж. Утрата абсолютна. Каждый человек в своей жизни сталкивается с ней.

К 1946 году Салоники стали символом бесконечных утрат. Городом призраков. В нём осталось менее двух тысяч евреев. «Везунчиков», которые, как загнанные звери, прятались в близлежащих горах, и тех, кому повезло чуть меньше – те возвращались домой из лагерей, мёртвые, но почему-то живые, в поисках чего-то, но не знающие, чего именно, потерявшие всех, кого любили, и всё, что у них было.

Одним холодным февральским утром Себастьян Криспис, теперь уже совсем высокий, но тощий, стоял перед домом № 3 на улице Клейсурас и стучал в дверь. Он был в пальто, выданном Красным Крестом, брюках и рубашке от службы гуманитарной помощи, и ботинках, которые ему подарил сочувствующий польский торговец обувью. Плечо всё ещё болело из-за пулевого ранения, полученного год назад.

На пороге появился небритый мужчина средних лет в домашней майке. Себастьян выпрямился.

– Добрый день, – сказал он на сефардском. – Меня зовут Себастьян Криспис, я сын Льва и Танны Криспис. Это мой дом.

– Ti? – ответил незнакомец.

– Это мой дом, – повторил Себастьян, в этот раз на греческом.

– Что ты такое говоришь? – спросил мужчина. – Он мой. Я купил его.

– У кого?

– У немца.

– Дом никогда не принадлежал этому немцу. Он его отнял.

– Ну, как бы он ни заполучил этот дом, он продал его мне. Я отдал деньги. Так что теперь дом мой.

Он склонил голову, изучая одежду Себастьяна.

– Сколько тебе лет? Выглядишь как подросток. Возвращайся к своей семье.

Себастьян почувствовал, как сжимаются его челюсти. Вернуться к семье? Он мучился от головной боли почти целый год, с тех пор как очнулся в краковской больнице с пулей чуть ниже плеча. Врачи не могли её вытащить, потому что пуля застряла слишком близко к аорте. Над раной образовалась киста – постоянное напоминание об ужасах, которые вытворял Удо Граф.

Вернуться к семье? Себастьян неделями лежал на больничной койке, а затем несколько месяцев провёл в лагере для переселенцев, где выжившие передавали друг другу газеты в надежде отыскать своих пропавших родственников. Он постоянно пытался разузнать что-нибудь о дедушке, но, когда прибывший из Аушвица грек сообщил, что Лазарь умер в лазарете, Себастьяну отказали в просьбе отправиться на поиски его тела. Даже здесь с евреями обращались как с заключёнными. Иногда их заставляли жить в одном помещении с пленными нацистами.

Вернуться к семье? Шли месяцы, неравнодушные евреи пытались наладить культурную часть жизни беженцев, приглашая школьных учителей и устраивая спортивные мероприятия. Себастьяна спросили, не хочет ли он принять участие в мюзикле. Мюзикле? Его окружали истощённые жертвы Волка, которых так тяготило пережитое, что каждый день становился для них испытанием. Некоторые из них, пережившие самые страшные голодные времена под гнётом нацистов, умирали от того, что сразу начинали есть слишком много. Этому было дано название «синдром возобновлённого питания» – отдельная форма уничтожения евреев.

Вернуться к семье? Набравшись сил, Себастьян ездил из одного лагеря в другой, вглядываясь в измождённые лица в поисках двух единственных людей, оставшихся в его жизни: Фанни и Нико. Он просил показать списки, но имён было слишком много, а информации – мало. После нескольких месяцев безуспешных поисков Себастьян сдался и обратился за помощью, чтобы вернуться в Грецию. В конце концов его отправили туда поездом через Польшу, Чехословакию, Венгрию и Югославию. Он видел за окном разрушенные города, разбомблённые здания, крестьян, ходящих по разорённым полям, детей, играющих в церквях, от которых остались одни развалины.

Вернуться к семье? Когда Себастьян прибыл в Афины, его отправили в гимнастический зал и дали печенье, сигареты и узо. У него сняли отпечатки пальцев. В конце концов, грузовик отвёз его в Салоники. Когда он добрался туда, уже была ночь и ему некуда было идти. Себастьян задремал, дрожа от холода, на скамейке возле порта, его разбудил шум рыбацких лодок, на которых привозили утренний улов. Он потирал глаза и размышлял о том, была ли жизнь в его родном городе такой каждое утро, пока его отца и деда, как животных, гоняли по двору Аушвица. Как могут рыбаки продолжать как ни в чём не бывало заплывать в порт? Как люди по всему миру могут спокойно есть, когда столько заключённых умерли от голода? Как может всё выглядеть так устрашающе обыденно, когда для Себастьяна не осталось ничего обыденного?

Вернуться к семье?

– Все в моей семье мертвы, – сказал Себастьян.

Мужчина осмотрел его с ног до головы.

– Ты еврей.

– Да.

Мужчина потёр подбородок.

– Они увезли твоих? На тех поездах?

Себастьян кивнул.

– Я слышал всякое. Говорят, там происходили ужасные вещи. Это правда?

– Пожалуйста… – сказал Себастьян. – Ещё раз говорю. Это мой родной дом.

Мужчина отвёл взгляд, как будто задумался. Затем повернулся обратно.

– Послушай. Что бы ни произошло с твоей семьёй, это всё ужасно. Может, правительство сможет помочь тебе. Но теперь это мой дом. – Он почесал грудь через майку. – Тебе лучше уйти.

У Себастьяна выступили слёзы.

– Куда? – проскрипел он.

Мужчина пожал плечами. Себастьян вытер глаза. А потом бросился к мужчине и схватил его за горло.

На следующий день на улицу Эгнатия пришла Фанни

Она не отрывала глаз от здания, в котором прежде располагалась аптека её отца. Теперь это был обувной магазин. Еврейская пекарня стала прачечной. Еврейская пошивочная мастерская – адвокатской конторой. Хотя очертания местности были знакомы Фанни, всё изменилось, и все, кто ходил мимо по улице, тоже казались ей другими. Фанни не видела ни еврейских мужчин с седеющими бородами, ни еврейских женщин в платках. И не слышала, чтобы кто-нибудь говорил на сефардском.

Фанни многое пережила, пока добиралась до дома. Она пряталась в горах на севере Венгрии и лишь спустя месяцы осмелилась признать своё истинное происхождение. В конце концов её, как и Себастьяна, отправили в лагерь для переселенцев – в Австрию, страну, из которой она сбежала в тот самый снежный день. Фанни спала на койке и довольно скудно питалась. Днями ждала приёма у врача. Она постоянно отбивалась от непрошенных ухаживаний мужчин – работников лагеря, которые считали, что она должна быть благодарна за помощь, и пытались обнять её за талию или поцеловать в шею.

После долгих месяцев бумажной волокиты Фанни наконец посадили на поезд до Афин, где она провела свой шестнадцатый день рождения, ночуя на раскладушке на складе. В феврале 1946 года, более чем через год после побега из Будапешта, она вернулась в Салоники с молодой женщиной по имени Ребекка, которая смогла выжить в лагерях, занимаясь шитьём формы для нацистов. У Ребекки был шрам под левым ухом, она носила шерстяную юбку, сшитую из лагерного одеяла. Её взгляд почти всегда был устремлён прямо перед собой.

Когда они прибыли в Салоники, их разместили в одной из двух оставшихся в городе синагог вместе с несколькими десятками евреев, прятавшихся в горах. Была пятница. В тот вечер Фанни впервые за много лет присутствовала на субботней службе. Несколько выживших тихо молились при тусклом свете. Фанни молчала. После службы все ели суп и небольшие порции курицы.

Ночью, когда многие уже спали на полу, мужчины, состоящие в греческом сопротивлении, собрались вокруг двух новоприбывших.

– Что это у тебя на запястье? – спросил один из них у Ребекки.

– Мой номер.

– Зачем?

– У каждого заключённого была татуировка с номером.

– Почему вас так мало?

– Многие умерли, как только попали туда.

– Умерли?

– Их убили.

– Как?

– Газом, – ответила Ребекка.

– А что случилось с телами?

– Их сожгли немцы.

Повисла тишина.

– Правда?

– Разумеется, правда.

Мужчины переглянулись. Один из них, усатый и широкоплечий, подался вперёд и ткнул в неё пальцем.

– Тогда почему ты здесь?

Ребекка моргнула.

– В смысле?

– Они не сожгли тебя. Почему?

– Я… Смогла выжить.

– Как?

– У меня была работа…

– Что ещё за работа? С кем ты сотрудничала? И с кем работаешь сейчас?

Фанни не могла поверить своим ушам. Однако большинство людей были неспособны принять правду о лагерях смерти. Ложь о сотрудничестве с нацистами воспринималась легче.

– А ты? – спросил мужчина, повернувшись к Фанни.

Второй мужчина попытался его остановить.

– Она ведь просто подросток…

– Где номер на твоём запястье?

– Я не была в лагере, – ответила Фанни.

– Почему? С кем сотрудничала?

– Ни с кем. Я…

– Кого ты сдала, чтобы выжить?

– Хватит!

– КОГО?

– Оставь её в покое! – закричала Ребекка. – Тебе мало того, что мы жили в этом кошмаре? Хочешь, чтобы мы этого ещё и стыдились?

Мужчина бросил гневный взгляд на остальных. Он откашлялся и сплюнул в носовой платок.

– Держитесь от меня подальше, – сказал он.

В ту ночь Фанни не сомкнула глаз, опасаясь мужчин, громко храпевших на своих кроватях. На следующее утро, когда взошло солнце, она вышла из синагоги и направилась к морю.

Гавань была завалена корпусами кораблей, уничтоженных во время войны. Многие кафе были закрыты. В Салониках не хватало не только еврейской общины, но и радости жизни по утрам, шумных рынков, слияния культур. После войны в городе царили голод и разруха, а его жители ополчились друг на друга.

Фанни шла по старой набережной вдоль трамвайных рельсов. Девочка направлялась на восток к Белой башне, но, когда увидела её вдалеке, сердце сжалось. Немцы раскрасили башню в камуфляжные цвета, чтобы в неё не попали бомбардировщики. Вместо белого цвета появились беспорядочные блекло-зелёные и коричневые разводы. Отчего-то это зрелище разрывало сердце Фанни на части.

Приближаясь к постройке, девочка вспомнила, как они вместе с мальчиками Криспис поднялись на самую её вершину стараниями их дедушки. В тот день небо казалось бескрайним, а на вершинах гор на другом берегу лежал только выпавший снег. Мир тогда казался таким волнующим, таким многообещающим.

А сейчас Фанни не хотела иметь с ним ничего общего. Хотелось лишь сесть и не двигаться. Хозяин одного из магазинов выплеснул грязную воду из ведра на брусчатку и с резким скрипящим звуком разогнал её метлой. Куда теперь идти? Что делать? Она так долго пряталась, что свобода стала казаться её личной тюрьмой.

Хоть Фанни и пообещала себе, что никогда не будет плакать, если однажды вернётся домой, на её глазах выступили слёзы. И в тот самый момент, когда девочка почувствовала себя такой одинокой, какой не чувствовала за всю свою жизнь, она услышала позади себя шаги, и мужской голос произнёс:

– Фанни, выходи за меня.

Она повернулась и увидела Себастьяна: лицо его было взрослым, с бакенбардами, лоб – в царапинах от ран и засохшей крови, как будто он только что с кем-то подрался.

– Боже, – воскликнула Фанни. – Себастьян? Неужели это правда ты?

Она бросилась в его объятия, не в силах поверить, что перед ней стоит человек из прошлого – живой. Фанни жалась к его сильным узким плечам и чувствовала, как его коротко стриженные волосы касаются её висков.

– Я повсюду искал тебя, – прошептал Себастьян.

Эти слова и то, какие чувства они вызвали в Фанни, – что кто-то по-прежнему считает, что её жизнь стоит поисков, – пробудили в ней чувство, которое дремало с того самого поцелуя с Нико. Они с Себастьяном сидели в тени Белой башни и разговаривали, задавали друг другу вопросы, качали головами, задавали новые вопросы, плакали. Себастьян выпалил то, что надеялся сказать целых три года. «Прости, что подтолкнул тебя к окну поезда». Фанни ответила, что всё понимает и что, учитывая всё, что происходило в лагерях, это, наверное, было даже к лучшему. Они избегали кошмарных подробностей, никто не хотел об этом вспоминать. В какие-то моменты просто молчали и держались за руки. Когда полуденное солнце окрасило залив в сапфирово-синий цвет, Себастьян предложил пройтись.

Они шли через весь город, потрясённые тем, как всё изменилось. Отправились на север вдоль береговой линии, смотрели на особняки на проспекте Эксохон, которые когда-то принадлежали богатым еврейским семьям, но были украдены немцами и переоборудованы греками. Они шли на запад, пока не добрались до старого квартала барона Хирша, где их держали до депортации, и увидели, что весь район разрушен до основания.

К тому времени, когда на город опустились сумерки и фонари осветили перекрёстки, Фанни с Себастьяном пришли к выводу: Салоники больше им не принадлежали. Слово «дом» было уничтожено буква за буквой.

Город призраков не место для молодой пары. Поэтому, когда под лунным светом у залива Себастьян взял Фанни за руки и повторил: «Выходи за меня», Фанни кивнула и ответила: «Выйду».

В то же время в одном итальянском монастыре…

Мужчина вошёл в исповедальню. Он обратился к человеку, чьё лицо было скрыто темнотой.

– Документы готовы?

– Да.

– Долго же пришлось ждать.

– Для таких дел нужно время.

– Они дали мне разрешение на выезд?

– Да.

Глубокий вдох.

– Ну наконец-то.

– У вас хватает денег?

– Потихоньку копил. Сейчас, думаю, уже достаточно.

– Слава Господу.

– Господь не отправлял мне денег, отец.

– Всё происходит волей Господа.

– Как скажете.

– Лишь через Бога можно заработать отпущение грехов.

– Воля ваша.

– Могу я спросить, куда вы теперь направитесь?

Удо Граф прислонился спиной к стене. Куда он направится? За прошедший год он побывал во многих местах. Сначала сбежал из Польши – лишь благодаря советским солдатам, которые оказались достаточно глупы, чтобы вместо тюрьмы отправить его в больницу. Один из санитаров связался со знакомыми Удо в Кракове, после чего среди ночи пришли двое мужчин и вызволили немца. Он получил серьёзное ранение в ногу от выстрела того солдата, поэтому до машины его несли на руках, что жутко задевало его гордость.

Ехали до утра. По приезде в Австрию Удо стал прятаться у одной состоятельной семьи, по-прежнему придерживающейся нацистской идеологии. Спал в гостевом доме на заднем дворе и иногда приходил с ними ужинать, однако от любых обсуждений своих действий в Аушвице воздерживался, называя себя офицером среднего ранга и уверяя, что просто следовал приказам. По ночам он курил в своей комнате и слушал немецкую музыку на виктроле[6].

Как только Удо встал на ноги, его провели через горы в Италию, в один из монастырей, где ему дали приют. Подобные пути отхода немцы называли rattenlinien, то есть «крысиными тропами», предназначенными для побега. В этих рискованных переходах им в значительной мере помогали католические священники в Италии и Испании. Наверное, вы спросите, почему люди в церковных облачениях, которые, казалось бы, должны служить Господу, добровольно помогали виновным в смертях стольких невинных людей. Однако священнослужители при желании способны искажать меня так же просто, как и все остальные.

«Это была несправедливая война».

«Его преступления преувеличены».

«Лучше раскаиваться на свободе, чем гнить в тюремной камере».

Удо прятался в задней комнате кафедрального собора в Мерано, Италии, неподалёку от альпийской коммуны Сарентино, и по утрам часто вглядывался в заснеженные горные вершины, размышляя о том, как развалился гениальный план Волка. Через несколько месяцев он переехал в Рим, где ему сделали паспорт на другое имя. После этого, вооружившись своей новой личностью, Удо пришёл в церковь рядом с портовым городом Генуей, где его ожидала приличная сумма денег и необходимые для выезда за границу документы. В глубине души ему казалось унизительным доверять своё спасение католикам, в то время как сам никак не относился к их вере и не уважал их помпезные ритуалы. Но зато у них было много вина. Этим Удо пользовался.

Куда он направится? Очевидным вариантом была Южная Америка. Несколько государств на этом континенте ясно намекнули, что готовы закрыть глаза на въезжающих нацистских офицеров в случае, если те решат искать у них пристанища.

– В Аргентину, – ответил он священнику. – Поеду в Аргентину.

– Да присмотрит за вами Господь.

– Как пожелаете.

Но Удо лгал. Слишком многих его знакомых офицеров СС уже перегнали в Южную Америку. Будучи стратегом, он рассудил, что, если кого-то из них выследят, не составит труда выйти и на остальных.

Нет, Удо был намерен продолжать борьбу, закончить начатое Волком, а для этого необходимо было узнать врага изнутри. Священнику он сказал об Аргентине, но это был лишь временный вариант. Про себя он уже определился с убежищем получше.

Он поедет в Штаты.

Часть IV

Что происходило дальше

Если бы наша история была декоративным снежным шаром, то текущие события можно было бы представить как момент, когда шар хорошенько встряхивают и хлопья снега плавно кружатся, танцуя, прежде чем опуститься на новое место.

Прошли десятилетия. Места действия сменились. Кто-то нашёл работу. У кого-то родились дети. Но, даже разделяемые океанами, Нико, Себастьян, Фанни и Удо по-прежнему влияли на жизни друг друга, сплетённые правдой и ложью каждого.

Шар встряхнули, и вот где, спустя двадцать два года после нашей последней встречи с ними, приземлился каждый из героев.

Нико стал богат.

Себастьян стал одержим.

Фанни стала матерью.

А Удо стал шпионом.

А теперь, с вашего позволения, поподробнее.

Начнём с истории Нико

Моё драгоценное дитя, всегда говорящее только правду, после Аушвица навсегда ускользнуло из моих рук. Увидев собственными глазами, как Волк убивает его народ и превращает тела в пепел, – и осознав, что непреднамеренно этому поспособствовал, – честный мальчик стал жить в мире, где меня не существует.

Психологи называют это «патологической ложью». Это ложь, которая не служит никакой цели и ничем не полезна лгущему. Просто череда выборов, спровоцированных каким-либо нарушением, психическим заболеванием или, в случае Нико, травмой от правды настолько ослепительной, что она навсегда обожгла его глаза.

Нико, которому ложь помогла достичь практически невозможного – пробраться в Аушвиц, – начал лгать о простейших вещах. О том, какие книги любит. Что ест на завтрак. Где покупает одежду. Он ничего не мог с этим поделать. Каждая прямая линия становилась кривой.

* * *

Я упомянула, что Нико разбогател. Этому поспособствовала ложь.

К 1946 году он вернулся в Венгрию, надеясь снова встретиться с Каталин Каради. По-прежнему носил с собой инструменты для подделки документов, а вот деньги из сумки Удо почти закончились. Нико нужны были средства к существованию.

В поезде по пути в Будапешт спящего Нико растолкала проводница и попросила показать билет и документы. Спросонья Нико потянулся к сумке и начал доставать оттуда немецкий паспорт, но, осознав свою ошибку, быстро заменил его венгерским. Проводница не заметила этого. А вот сидящий рядом пассажир заметил. На вид ему было около тридцати, на левой руке виднелся шрам. Он сверлил Нико взглядом до тех пор, пока проводница не ушла. А потом наклонился и заговорил на немецком.

– Можешь достать мне такой?

– Кого? – спросил Нико.

– Венгерский паспорт.

– Не понял.

– Всё ты понял. Я видел у тебя немецкий паспорт. Не пытайся меня надуть. В наши дни человек с двумя паспортами может достать и третий.

– Я не понимаю, о чём вы говорите.

– Да брось. Не просто так ты говоришь по-немецки. Достань мне венгерский паспорт, а я тебя не обижу. – Он протянул руку. – Гюнтер. Из Гамбурга.

Нико на секунду задумался.

– Ларс, – сказал он.

– Откуда будешь?

– Из Штутгарта.

– У тебя акцент.

– Семья переехала в Венгрию, когда я был маленьким.

– А сейчас тебе сколько – шестнадцать, семнадцать?

– Восемнадцать.

– Послушай, Ларс. Мне нужен этот паспорт.

– А почему не поедете домой в Германию?

Мужчина отвел взгляд.

– Не могу. Нужно кое-что сделать, а когда закончу, начну жизнь с чистого листа.

– Что ж, я не могу вам помочь, – сказал Нико. – Простите.

Гюнтер фыркнул и посмотрел в окно, словно обдумывая свой следующий шаг.

– Слушай, – прошептал он. – Я могу сделать нас богатыми.

Нико окинул взглядом попутчика. Свитер с воротником, серые брюки-слаксы, грязное пальто, меховая шапка. Он не выглядел человеком, способным помочь кому-то разбогатеть.

– Каким образом?

– Недавно прошёл поезд, больше двадцати вагонов. Золото, украшения, деньги – всё, что мы забрали у евреев. Ехал в Германию для нужд рейха.

– И что?

– Он делал остановки.

Нико выжидающе молчал.

– Он делал остановки, – повторил Гюнтер. – И во время одной из остановок несколько ящиков… были сняты с поезда.

Гюнтер откинулся на спинку сиденья.

– Я ехал там охранником. Много нас было. Но только несколько человек знают, где спрятаны те ящики.

– Где?

Мужчина ухмыльнулся.

– Конечно, тебе хочется знать. А я не скажу. Скажу только, что есть в Венгрии одна церквушка, и содержимого её подвала хватит, чтобы обеспечить тебя на всю жизнь.

Он смерил Нико взглядом.

– Сделаешь паспорт, и я тебя туда отведу.

* * *

Три месяца спустя, сырой безлунной ночью, в грязной траве рядом с заброшенной церковью в романском стиле в городке Жамбек стоял большой грузовик. В XVII веке эту древнюю церковь разрушили турки, после чего она так и не была восстановлена. До войны церквушка являлась достопримечательностью и притягивала туристов. Теперь же люди бывали здесь нечасто.

Как понял Нико, Гюнтер и ещё один охранник поезда, с которым они должны были проводить ночную инвентаризацию, тайно выгрузили несколько ящиков золота, наличных и украшений и среди ночи привезли их сюда. По словам Гюнтера, они заплатили ночному сторожу, чтобы тот позволил спрятать всё в подвале. Дверь заперли на висячий замок.

– Что случилось с вашим напарником? – спросил Нико.

– Умер, – ответил Гюнтер. – Русские схватили его.

– А ночной сторож? Разве он не знал, что вы делаете?

– Понятия не имею.

– Как вы можете быть уверены, что он не проболтался?

– Не проболтался. Об этом мы позаботились.

Каменный пол церкви был влажным и пах плесенью. Нико и Гюнтер нашли массивную дверь с навесным замком, который Гюнтер сбил топором. Они открыли дверь и осветили помещение фонарями. Перед ними стояли четыре ящика.

– Ну вот, что я тебе говорил? – сказал Гюнтер с широкой ухмылкой на лице.

Нико и Гюнтер выносили по одному ящику, с трудом таская их по старой лестнице. Гюнтер еле сдерживался.

– Ларс, здесь столько всего, за всю жизнь не истратишь! – По тяжести ящиков Нико понимал, что Ларс прав.

Больше часа ушло на то, чтобы загрузить всё в грузовик. Нико весь вымок от пота. Он постоянно оглядывался, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает, но в округе не было ни горящих окон, ни шума, только ночной стрекот сверчков. Когда последний ящик запихнули в грузовик, Гюнтер откинулся на спинку сиденья и громко выдохнул куда-то в темноту.

– Вот чего я ждал! Всю эту проклятую войну! Наконец-то. Хоть какая-то польза!

– Поехали отсюда, – прошептал Нико.

– Погоди, погоди, покажу тебе наш улов.

– Потом.

– Не будь таким lusche, – сказал он. – Неужели не хочешь увидеть, каким богатым ты стал?

Он направлял фонарик снизу вверх, чтобы осветить своё лицо.

– Посмотри на меня, Ларс. Погляди! Это лицо богатого новоиспечённого венгр…

Пуля прилетела раньше, чем Нико услышал выстрел. Голова Гюнтера запрокинулась, а воротник окрасился алой кровью. Вторая пуля пробила ему грудь, и он упал, как мешок с мукой, а фонарик разбился о землю.

Нико застыл. Он услышал приближающиеся шаги. В следующий миг на него уже была направлена винтовка в руках рыжеволосого мальчика, который тем временем разглядывал мёртвое тело Гюнтера, скорченное под задним колесом грузовика.

Нико поднял руки, но мальчик, посмотрев на него, опустил оружие. На вид ему было около десяти лет.

– Почему? – выдохнул Нико.

– Он убил моего отца, – невозмутимо ответил мальчик. – Я каждую ночь ждал его возвращения. Его и другого солдата.

Он выдержал паузу.

– Но ты не он.

– Не он, – выпалил Нико. – Это был не я, клянусь.

Мальчик сжал губы. Казалось, он пытается сдержать слёзы.

– Твой отец, – сказал Нико. – Он работал ночным сторожем?

– Да.

– Мне очень жаль. Я не знал.

– А где второй солдат?

– Мёртв.

– Хорошо.

Он пнул тело Гюнтера. Оно плюхнулось в грязь.

– Пойду домой, расскажу матери.

Он развернулся, чтобы уйти.

– Стой. – Нико указал на грузовик. – А ящики тебе не нужны?

– А что в них?

– Золото, наверное. Деньги. Драгоценности.

– Они не мои, – ответил мальчик.

Он склонил голову набок.

– Может, твои?

– Нет, – сказал Нико, – это всё не моё.

– Ну. Может, тогда вернёшь ящики тому, у кого они их забрали?

Мальчик перебросил ремень винтовки через плечо, шагнул через луч фонаря и исчез в сумраке.

* * *

С той ночи произошло так много событий, что всего не перескажешь. Скажу лишь, что Нико потратил часть богатств на обучение, осознавая, что последний урок у него был в одиннадцать лет, в тот день, когда немцы ввалились в дом. Сначала выдавая себя за венгерского подростка в Будапеште, затем за французского студента в Париже, а потом, отточив свой английский, за учащегося Лондонской школы экономики в 1954 году, Нико под именем Томаса Гергеля получил хорошее образование, в первую очередь в сфере бизнеса. Он хотел научиться зарабатывать деньги, понимая, что это позволит ему пережить военные годы. На занятиях демонстрировал свою зрелость, и профессора им восхищались. Ящики из церкви позволили Нико завести личный банковский счёт, размер которого поразил бы его сокурсников, однако Нико жил вместе со всеми в общежитиях и часто жаловался, что едва хватает денег на еду. Симпатичный парень привлекал внимание многих девушек, и он никогда не был одинок, только если сам этого не хотел. Нико рассказывал своим спутницам, что всех его родных из Венгрии убили во время войны, поэтому о матери, отце или доме, куда можно было бы приехать на каникулы, речь не заходила. Его романтические отношения были яркими, но непродолжительными. Нико не хотел слишком сближаться.

Он окончил университет с отличием, а когда получил диплом, отнёс его в номер отеля рядом с аэродромом в Саутгемптоне. Как это часто бывает у патологических лжецов, ему захотелось начать всё сначала. При помощи своих инструментов удалил с пергамента имя «Томас Гергель».

Нико вспомнил детство, своего деда, поездку к Белой башне и историю о еврее-заключённом, который вызвался покрасить всё сооружение ради своей свободы. Выпускник университета взял ручку и идеальным почерком написал на дипломе имя того заключённого: «Натан Гуидили».

Утром он сел на свой первый самолёт – это был первый этап путешествия, которое вело его всё дальше и дальше на запад, пока не привело под лучи ослепительного солнца штата Калифорния и Голливуда, где лицедейство было не только стилем жизни многих людей, но и профессией.

Каталин Каради как-то сказала Нико: «Твоё место на киноэкранах».

И совсем скоро, благодаря состоянию юного богача, так и случилось.

Вернёмся к Себастьяну и Фанни, которые теперь носили одну фамилию

Они поженились в еврейском центре соцобеспечения через три недели после воссоединения в Салониках. Фанни была в белом льняном платье, которое ей одолжил социальный работник. Оно было слишком велико, и Фанни приходилось следить за тем, чтобы не споткнуться о подол. На Себастьяне было тёмное пальто и галстук, подаренные ему раввином.

Церемония была короткой, в качестве свидетелей пригласили двух портовых рабочих. У Себастьяна и Фанни не было ни родственников, ни друзей, лишь призраки, которых они представляли рядом с собой, пока их клятвы отражались от стен пустой комнаты. Обменявшись кольцами, они неловко поцеловались, и Фанни стало стыдно, что на долю секунды она вспомнила, как целовалась с братом своего теперь уже мужа.

В тот момент, случившийся в столь юном возрасте, можно было смело сказать, что Себастьян исполнял юношескую мечту, в то время как Фанни цеплялась за единственный оставшийся кусочек прежней жизни. Их брак не был обдуманным поступком. Тем не менее в свои восемнадцать и шестнадцать лет они стали мужем и женой, и, хотя любовь в их отношениях не была равнозначной, их объединяла общая цель: ни на минуту не задерживаться в Салониках.

Получив социальную помощь, Себастьян и Фанни сели на корабль, который держал курс на юг (Фанни отказалась добираться на поезде), и после нескольких остановок высадились на гористом острове Крит. Лазурное небо было расчерчено белыми линиями, солнце приятно припекало шею.

– Где мы будем жить? – спросил Себастьян во время прогулки по портовому городу Ираклион.

– Не здесь, – ответила Фанни. – Там, где тихо. Подальше от людей.

– Хорошо.

– Может, построишь нам дом?

Себастьян улыбнулся.

– Я-то?

Фанни кивнула, и когда Себастьян понял, что она не шутит, то решил не признаваться в том, что понятия не имеет, как это делается, и ответил лишь:

– Если ты этого хочешь, я построю нам дом.

На это у него ушло больше года, из-за плохих советов он делал много ошибок. Но в конце концов на кусочке земли рядом с оливковой рощей в восточной части острова Себастьян построил трёхкомнатный дом из кирпича и цемента и с деревянной крышей, покрытой глиняной черепицей. В первую ночь, проведённую в этом аккуратном домике, Фанни зажгла субботние свечи и прочитала благословение, которого не произносила с тех пор, как умер её отец.

– Почему именно сейчас? – спросил Себастьян.

– Потому что, – сказала она, – мы обрели свой дом.

В ту ночь они занимались любовью нежно и страстно, чего не происходило ранее. А вскоре у юной пары родился первенец – девочка, которую назвали Тией в честь ушедшей матери Себастьяна Танны. Фанни одарила ребёнка всей той любовью, которую хранила под замком во время войны. Когда молодая мать держала малышку на руках и целовала её тонкие локоны, она чувствовала, как грудь наполняется чем-то новым и трепетным, и сердце обволакивало тёплое дивное ощущение, зовущееся «умиротворением».

Себастьян пытался отпустить войну. Но она не отпускала его

Умиротворение, которое обрела Фанни, оказалось недостижимым для него. Как и многих других узников лагерей, по ночам его преследовали мертвецы. Эти лица. Эти костлявые тела. Как он бросал их в грязь или в снег. Кошмарные детали возвращались к нему во снах, Себастьян просыпался с трясущимися руками, весь вымокший в поту. Он задыхался, слёзы текли по щекам. Это происходило так часто, что ему приходилось держать у кровати деревянную ложку и сжимать её зубами, чтобы Фанни не слышала рыданий.

Себастьян, как и его брат Нико, так и не окончил школу. А поскольку денег на учёбу не было, широкого выбора профессий перед ним не стояло. Благодаря отцу он смыслил в табачном бизнесе и со временем нашёл работу в компании, поставлявшей сигареты на Крит. Денег хватало на еду и одежду, и Фанни, счастливая, что теперь у неё есть дочка, не требовала большего.

Однажды вечером, на четвёртый день рождения Тии, они отплыли от берега на гребной лодке из соседней рыбацкой деревни, чтобы поглядеть на гавань.

– Думаю, Тии нужна сестра, – сказала Фанни.

– Или брат, – сказал Себастьян.

Фанни коснулась руки мужа.

– Ты вспоминаешь своего брата?

Себастьян нахмурился.

– Нет.

– Вдруг он жив?

– Скорее всего, жив, да. Он всегда находил способы добиться желаемого.

– Всё ещё злишься на него?

– Он работал с нацистами, Фанни. Распространял их враньё.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел его! И ты его видела!

– Всего несколько секунд.

– И он сказал тебе, что всё будет хорошо. Будет работа. Семьи воссоединятся. Так?

Она опустила глаза.

– Да.

– И я так думал.

– Но почему он солгал? Зачем ему было это делать?

– Чтобы они оставили его в живых.

– Может, они и ему солгали? Ты никогда об этом не думал?

Себастьян стиснул зубы. Гнев на брата начал проявляться в нём физически.

– Чем вы с ним занимались в тот день?

– О чём ты?

– Сама знаешь. Тогда в доме.

– Опять ты об этом?

Они столько раз обсуждали то утро. Фанни снова и снова рассказывала о том, как пряталась в чулане, как боялась выйти, как держала Нико за руку, как через час ушла. Она ненавидела эту тему, потому что в конце концов всегда приводила её к мыслям о смерти отца на крыльце аптеки.

– Забудь, – сказал Себастьян. – Неважно.

Но это было важно. Ревность редко позволяет забыть. Та часть Себастьяна, которая чувствовала, что Фанни когда-то предпочла ему Нико, – была дьяволом, зародившимся ещё в его отрочестве. И хотя Фанни вышла за него замуж и родила от него дочь, в такие моменты этот дьявол продолжал нашёптывать ему на ухо.

* * *

Однажды Себастьян прочитал в журнале статью о человеке из Вены, который создал организацию, занимающуюся поиском бывших нацистов. По всей видимости, многие из них скрывались под новыми именами. У этого человека было финансирование, офис и даже небольшой штат сотрудников. Некоторые называли его «Охотником за нацистами». Он уже арестовал несколько бывших офицеров СС.

Несколько дней, разгружая на работе ящики с сигаретами, Себастьян думал об этом человеке. Однажды ночью, когда Фанни и Тиа уже спали, он сел писать длинное письмо, в котором подробно изложил всё, что помнил о своём заключении в Аушвице: поручения, которые давали, имена офицеров, контролирующих работу крематория и газовых камер, количество людей, убитых охранниками, и бесконечные преступления, совершённые шутцхафтлагерфюрером Удо Графом. Список растянулся на девять страниц.

Закончив, Себастьян отправил письмо тому самому человеку в Вену. Себастьян знал только его имя и название организации, у него не было ни адреса, ни номера дома, поэтому он сомневался, что письмо найдёт своего адресата.

Но через четыре месяца после отправки письма Себастьян получил ответное – от самого́ Охотника за нацистами. Он благодарил Себастьяна за предоставленную информацию и восхищался количеством подробностей. Охотник писал, что если Себастьян когда-нибудь будет в Вене, то он хотел бы встретиться с ним лично, чтобы проверить данные и получить от него официальное заявление об обвинении. Это может помочь в преследовании скрывающихся преступников, в частности Удо Графа, который, согласно собранной управлением информации, сбежал из польской больницы и исчез.

Себастьян перечитал письмо по меньшей мере десять раз. Сперва его охватила ярость, ему было почти физически плохо от осознания того, что Граф до сих пор жив. Но с каждым прочтением Себастьян чувствовал, как к нему возвращаются силы, как согреваются онемевшие от холода пальцы. Теперь он мог что-то сделать. Мог действовать. Долгое время заключение в лагере было для него верёвкой, которая связывала по рукам и ногам. Человек из Вены стал ножом, освободившим его от пут.

Себастьян не рассказал Фанни об этой переписке

Он спрятал письмо от Охотника за нацистами. И таким образом обманул жену. Ничего удивительного: недомолвки – это самая частая ложь, какая бывает между супругами. Люди опускают некоторые подробности. Не делятся определёнными фантазиями. О некоторых историях и вовсе умалчивают.

Вы оправдываете всё это, связывая меня, Правду, с лишними беспокойствами. Зачем баламутить воду? Вызывать волны? Например, Себастьян в разговорах с Фанни никогда не упоминал свой прошлый брак с девочкой по имени Ривка. Несчастный ребёнок умер от тифа в Аушвице, к тому же Себастьян почти с ней не разговаривал. В его понимании, эти отношения – поспешная свадьба, невнятные клятвы, бабушкино кольцо – были ошибкой, ответственность за которую несли другие люди, и он не желал, чтобы ему напоминали об этой ошибке. А ещё не хотел расстраивать Фанни.

Значит, обманывал её с добрыми помыслами, по крайней мере, так он себе говорил. Фанни, в свою очередь, поступала так же. Зная, как Себастьян завидовал брату, она ни разу за всё время в браке не обмолвилась о том, что виделась с Нико на берегу Дуная, или о том, что он, по её мнению, спас ей жизнь.

* * *

Когда Себастьян наконец показал письмо жене, она была ошеломлена.

– Зачем ты с ним общаешься? – спросила она.

– Он делает очень важное дело.

– Ну и пусть делает. У нас своя жизнь здесь, в Греции.

– Но ты же прочитала письмо. Моя информация может помочь ему.

– В чём?

– Найти этих ублюдков.

– Чтобы что?

– Чтобы их повесить. Пусть болтаются, пока не сгниют!

Фанни отвернулась.

– Ещё больше убийств, – пробормотала она.

– Это не убийство. Это правосудие. Так будет справедливо по отношению к моим родителям, бабушке с дедушкой, сёстрам. К твоему отцу, Фанни! Разве ты этого не хочешь?

Фанни смахнула слезу.

– А это его вернёт?

– Что?

– Если ты найдёшь этих нацистов, это вернёт моего отца?

Себастьян нахмурился.

– Не в этом дело.

– А для меня в этом, – прошептала она.

– Я хочу поехать в Вену.

Фанни растерянно моргнула.

– И оставить нас с Тией?

– Конечно, нет. Я никогда вас не брошу. Он взял её за руку. – Я хочу, чтобы мы поехали все вместе. Можем переехать в Вену. Я могу работать на этого человека. Я уверен, что пригожусь.

Фанни помотала головой, сперва медленно, а потом быстро, яростно, словно осознав, что на неё движется нечто ужасное.

– В Австрию? Нет, Себастьян, нет! Когда-то я бежала из Австрии! Прошу, не надо!

– Теперь всё иначе.

– Нет! Они все там живут! Они родом из этой страны!

– Фанни. Я правда в этом нуждаюсь.

– Почему? – теперь Фанни всхлипывала. – Почему ты не оставишь всё в прошлом?

– Потому что не могу! – закричал он. – Потому что мне это каждую ночь снится! Потому что они должны платить за то, что сделали!

Фанни зажмурилась. Из другой комнаты донёсся плач дочери. Плечи Фанни обмякли. Когда она заговорила снова, голос дрожал.

– Это всё из-за брата?

– Что?

– Это из-за Нико? Ты хочешь отомстить мне?

– Не говори глупостей. Я хочу помочь этому человеку найти нацистов, чтобы они получили по заслугам, вот и всё! И я это сделаю!

Он гневно уставился на неё, чувствуя, как сжимаются челюсти. Но вынужден был отвести взгляд, ведь – уж я-то знаю – Фанни была права. Да, большая его часть хотела, чтобы Удо Графа схватили, осудили и казнили тысячу раз, снова и снова.

Однако другая часть его души желала, чтобы этот человек в Вене разыскал кое-кого другого, некоего молодого помощника нацистов по имени Нико Криспис.

И привлёк его к ответственности.

Удо идёт в парк развлечений

Враг моего врага – мой друг. Это выражение уходит корнями в глубь веков. Но после окончания Второй мировой войны его стали повторять с такой невообразимой частотой, что мало кто вообще понимал происходящее.

Высокопоставленные нацисты уже давно были целью американских военных. Но когда рейх стал рушиться, США обратили свой взор на нового врага. Ещё до того, как Волк проглотил капсулу с цианидом и пустил пулю себе в голову – и через восемь дней после этого его страна капитулировала, – агенты американской разведки незаметно изменили стратегию. С Германией было покончено. Следующей серьёзной угрозой стал Советский Союз. А никто не знал о русских так много, как нацисты, никто не ненавидел их так сильно, и никто не сражался против них с таким же упорством.

Поэтому, когда война закончилась и тысячам эсэсовцев удалось бежать по крысиным тропам, многим из них тайно предложили работать на правительство Соединённых Штатов, где им обещали новые имена, работу, дом и защиту при условии, что они помогут обезвредить своего старого заклятого врага в лице русских.

Американской общественности не было известно об этой вербовке, и так продолжалось многие десятилетия. Не удивляйтесь. В искусстве лжи правительства могут переплюнуть кого угодно.

Удо Граф, пересёкший Атлантический океан на тихоходном судне, уже год жил в квартире в Буэнос-Айресе. У него было фальшивое имя и работа в мясной лавке. Он выучил несколько фраз на испанском, чтобы как-то обходиться. Удо успокаивал себя тем, что это «лишь временно», – один из этапов долгого, продуманного плана по возвращению к власти. Он не высовывался и держал ухо востро.

К началу 1947 года Удо познакомился ещё как минимум с тремя депортированными немцами, живущими в радиусе пяти миль от него; все были офицерами СС. Они тайно встречались по выходным. Делились слухами о нацистах, завербованных Соединёнными Штатами. Удо заявил, что был бы рад такой возможности.

Однажды в субботу он готовил отбивную из телятины, когда вдруг услышал стук в дверь. С лестничной площадки донёсся ровный, низкий голос, произнёсший на безупречном немецком языке:

– Герр Граф. Пожалуйста, впустите меня. Вам ничего не угрожает. У меня к вам предложение о работе. Думаю, вам будет интересно узнать подробности.

Удо снял сковороду с огня. Направился к двери. В кармане висевшего в коридоре пальто он держал пистолет. Удо положил руку на этот пистолет.

– Откуда предложение? – спросил он.

– Разве вам неинтересно сначала узнать суть?

– Откуда? – повторил Удо.

– Вашингтон, округ Колумбия, – сказал мужчина. – Это…

Удо открыл дверь. Схватил своё пальто.

– Я знаю, где это, – сказал он незнакомцу. – Пойдёмте.

* * *

Через полгода Удо Граф стал работать в лаборатории в пригороде Мэриленда под новым именем Джордж Меклен; в документах значилось, что он бельгийский иммигрант. Завербовавшие Удо американцы узнали, что он учился точным наукам, и предположили, что он пользовался своими знаниями при работе в СС. Им не терпелось узнать, какие сведения у него есть о Красной Армии. Удо, так умело закрывающий на меня глаза при каждом удобном случае, нагло врал, что действительно обладает такой информацией, и даже хвастался, что бо́льшую часть войны занимался шпионажем и разработкой оружия. Чем чаще он произносил слово «коммунисты», тем больше американцы были расположены верить всему, что он говорил.

– По нашим сведениям, вы были в Аушвице, это правда? – поинтересовался американский агент во время беседы в обшитом деревянными панелями кабинете. Агент, коренастый мужчина с короткой стрижкой, свободно говорил по-немецки. Удо отвечал на его вопросы осторожно.

– Аушвиц? Я был там, да.

– Вы там не работали?

– Конечно, нет.

– Какова была цель ваших поездок?

Удо выдержал паузу.

– Как, вы сказали, вас зовут, офицер?

– Я не офицер. Просто агент.

– Прошу прощения. У вас идеальный немецкий. Вот я и предположил, что вы начальство.

Агент откинулся в кресле и с напускной скромностью улыбнулся. Удо принял это к сведению. Из человека, который любит комплименты, можно вылепить всё, что душе угодно, сказал он себе.

– Бен Картер, – сказал агент. – Так меня зовут. Немецкий я выучил благодаря матери. Она выросла в Дюссельдорфе.

– Что ж, агент Картер, вы должны понимать, что Аушвиц был не просто лагерем. Там находилось много заводов, жизненно необходимых нашей армии. Я приезжал на эти заводы, чтобы разъяснить план действий на случай воздушной атаки.

Он добавил:

– Со стороны русских.

Глаза мужчины округлились.

– А что вам известно о зверствах, которые творились в Аушвице?

– Зверствах?

– О газовых камерах. Казнях. Множестве евреев, которых, говорят, там убили?

Удо попытался изобразить ужас.

– О подобных подозрениях мне стало известно только после войны. Сам я занимался обороной. И, конечно, был потрясён, когда прочитал о том, что там могло такое происходить.

Внимательно глядя Удо в глаза, Картер взял ручку.

– Как немец я, естественно, желал победы своей стране, – продолжал Удо. – Но как человек я не вижу оправданий такой жестокости по отношению к еврейским пленным. Да и вообще к кому бы то ни было.

Агент начал что-то записывать, а Удо продолжал говорить. Его слова полностью расходились с его мыслями.

– Какие ужасные вещи могли там происходить.

Мы были королями. И станем ими снова.

– Если всё, что говорят, правда, то такая бесчеловечность непозволительна.

Разве что жертвы – нелюди.

– Я сожалею о том, что могли сделать те люди во имя нашей нации.

Ни о чём я не сожалею.

Агент Картер закончил писать и закрыл папку. И когда он подался вперёд и сказал: «Давайте поговорим о русских ракетах», Удо понял, что ему отпустили все грехи. Священник ошибался. Не нужен Удо никакой Бог.

* * *

За короткое время Удо Граф, он же Джордж Меклен, стал неофициальным шпионом правительства США. У него появился свой особняк, телефон, машина в гараже и барбекю на заднем дворе. Шли годы, холодная война набирала обороты, Удо занимался разработкой ракет в лаборатории. Но ещё ценнее он был за её пределами, когда собирал информацию о коммунистах. Бывшую страну Удо, Германию разделили на две части, одна из которых опиралась на западные страны, а вторая – на СССР. В управлении хотели, чтобы Удо собирал информацию от бывших знакомых. Ему поручили прослушивать телефонные разговоры немцев и читать перехваченные сообщения. Недоверие между сторонами росло так быстро, что Удо спокойно выдумывал бо́льшую часть поставляемой информации и никто не мог уличить его во лжи. Иногда он просто изобретал мифических врагов, полагаясь исключительно на своё богатое воображение.

В 1950-е годы этого было достаточно, чтобы оправдывать размер его заработка. Удо значительно повысил свой уровень английского и отлично вписался в американскую жизнь. Подстригал лужайку перед домом. Ходил на рождественские вечеринки. В один из корпоративных выездов он побывал в парке аттракционов и вместе с коллегами прокатился на американских горках.

Он познакомился с женщиной по имени Памела, которая отвечала на телефонные звонки в лаборатории. Она была небольшого роста, симпатичной, со светлыми волнистыми волосами, любила всё украшать и курила сигареты с фильтром. В первый же вечер Памела приготовила для Удо гамбургеры, и тогда он решил, что эта женщина может стать отличным американским прикрытием. На тот момент Удо уже отказался от мечты найти идеальную немецкую жену и создать с ней семью. Теперь ему нужна была партнёрша для обмана. Памела была стереотипной американкой: смотрела мыльные оперы, жевала жвачку, ей явно нравилось высокое положение Удо на работе, а особенно его зарплата. Когда Удо сделал предложение, прежде чем ответить, Памела спросила, будет ли у неё собственный автомобиль. Когда он ответил «да», она тоже сказала «да».

Поженились в церкви. Играли в теннис с друзьями. Регулярно занимались любовью. Но для Удо женщина была лишь спутницей, не больше. Он считал американцев недисциплинированным народом. Едят слишком много десертов. Слишком много смотрят телевизор. Когда Штаты вступили в войну во Вьетнаме, люди вышли с протестами. Даже жгли флаг родной страны!

Такая неверность была противна Удо. Но это наводило на мысль, что так называемую великую нацию мог бы победить достойный враг.

И это вселяло в него надежду.

А вот что его обеспокоило, так это заметка в газете

Один человек в Вене, еврей, переживший ужасы лагерей, основал целую организацию, занимающуюся разоблачением бывших нацистов. Этот полоумный Иуда передавал иностранным правительствам списки имён. Несколько человек уже даже предстали перед судом!

Удо задумался о том, как много людей знают, что он в США. Вряд ли кто-нибудь переплывёт целый океан, чтобы найти его. Но в 1960 году одного из главных «архитекторов» решения еврейского вопроса, человека по имени Адольф Эйхман, схватили в Аргентине, накачали наркотиками, привезли в Израиль, осудили и повесили. Удо понял, что он в опасности. Как и все остальные. Нужно было остановить этого венского еврея.

А для этого ему требовалось нечто большее, чем подделанная личность.

Ему требовалась власть.

* * *

Возможность подвернулась довольно быстро.

Агент Бен Картер, который много лет работал с Удо, в 1956 году ушёл из управления и занялся политикой – выиграл выборы в штате Мэриленд, потом ещё одни и ещё одни и в итоге в 1964 году баллотировался в сенат.

Удо с Картером оставались на связи. Удо посчитал, что никогда не помешает быть на короткой ноге с избранным чиновником, и мужчины регулярно встречались в баре выпить по стаканчику бренди и отдохнуть от своих жён. Со временем Картер признался, что восхищается нацистской партией, их организацией, приверженностью чистым идеалам и безупречной родословной.

– Поймите меня правильно, – сказал он Удо однажды ночью, – нельзя просто брать и загонять людей в газовые камеры. С другой стороны, страна имеет право разбираться с неугодными, ведь так?

Удо подлизывался к Картеру. Засыпал его комплиментами. Он знал, что однажды сможет воспользоваться этой связью.

Такой шанс представился в ходе кампании Картера перед выборами в сенат. Однажды вечером они с Удо встретились в баре. Картер был подавлен, много пил. После недолгих расспросов он признался Удо, что его кампания находится под угрозой, «всё вот-вот рухнет», а виной тому женщина, с которой, как выразился Картер, «ему не следовало связываться». В течение многих лет она занималась контрабандой алмазов, ввозила их в Штаты и продавала со значительной выгодой. Картер использовал своё положение в правительстве, чтобы получить поддельные документы для её махинаций в обмен на половину всей прибыли. Но теперь он баллотировался в парламент и сказал ей, что пора прекращать с этими делами, – слишком рискованно. Женщину это возмутило. Она грозилась сдать Картера.

– Стоит моим оппонентам узнать об этом, – простонал он, – и всё, мне конец.

Он схватился за голову. Удо отхлебнул из своего стакана и с грохотом поставил его на стол. Его раздражала слабость Картера. Весь сыр-бор из-за женщины?

– Назови её имя, – сказал Удо.

– Что?

– Имя и место жительства.

– Это тебе не твои шпионские штучки.

– Конечно, нет, – ответил Удо. – Всё гораздо проще.

Удо стал следить за женщиной и выяснил, что по ночам она гуляет на мосту возле дома, а через неделю остановил автомобиль на том самом мосту, достал домкрат и сделал вид, что ремонтирует шину.

Когда на мосту появилась женщина, присевший перед машиной Удо кивнул ей.

– Простите, что преградил путь, – сказал он.

– Неприятности? – поинтересовалась она.

– Колесо спустило.

Он огляделся, чтобы убедиться, что поблизости никого.

– Окажете мне услугу? Можете подержать?

– Конечно.

Удо встал и протянул женщине гаечный ключ, а когда она взяла его, достал из куртки револьвер и выстрелил ей в лоб, глушитель скрыл звук, только гильза звякнула по мостовой. Через пару секунд Удо сбросил тело с моста, и оно с плеском упало в бурлящую реку. Он убрал гаечный ключ и домкрат в багажник, поехал и оставил машину на заранее выбранной свалке, где её уничтожили ещё до полудня следующего дня.

Картер с большим отрывом одержал победу на выборах. А человек по имени Джордж Меклен получил постоянную должность в его команде. Удо был доволен тем, как легко к нему вернулось умение убивать. Он налил себе выпить. Теперь ещё ближе была реальная власть, которая поможет избавиться от того еврея в Вене и возродить нацистскую мечту.

Успешный чудик

Должна признаться, этот мир приводит меня в замешательство. Почему, если люди так высоко ценят Правду, они так восхищаются лжецами?

В вашей литературе много пишут о лжецах. Тартюф Мольера с самого начала пьесы предстаёт мошенником. Как и главный герой «Великого Гэтсби».

Ваши современные фильмы тоже прославляют лжецов и обманщиков. «Всё о Еве». «Крёстный отец». Возможно, именно поэтому Нико привлекала киноиндустрия. Ничего настоящего. Сплошное притворство.

Однажды, проводя время с Каталин Каради, Нико спросил, почему она решила стать актрисой.

– Потому что я могу испариться, – ответила Каталин. – Могу спрятаться внутри кого-то другого. Могу плакать слезами других, проклинать от их лица, любить их сердцами, но, когда рабочий день заканчивается, всё это перестаёт меня касаться.

Я безболезненно приобретаю жизненный опыт.

Безболезненный жизненный опыт. Идея показалась Нико заманчивой. Приехав в Калифорнию, он сразу поинтересовался, как ему попасть в киноиндустрию. И получил ответ, что самый быстрый путь – работать статистом. Это был простой способ попасть на съёмочную площадку и понаблюдать за процессом создания фильмов.

Тогда снимали много фильмов о войне. В одном из таких кинопроектов Нико предложили однодневную работу – роль второго плана, сыграть солдата в сцене сражения. Уже когда Нико одели и подготовили к съёмкам, один из актёров споткнулся о кусок листового металла, поранил ногу, и его увезли со съёмочной площадки в больницу.

– Эй, ты! – окрикнул кто-то Нико. – Блондин! Произнесёшь одну реплику?

Нико никогда прежде не получал реплик, но, несмотря на это, незамедлительно ответил:

– Да, конечно.

Нико велели подбежать к упавшему, перевернуть его, вскинуть голову и закричать: «Он мёртв!». А потом ждать, пока режиссёр не крикнет: «Снято!».

Они один раз прогнали сцену, Нико приподнял тело актёра, лежащего с закрытыми глазами. Когда режиссёр крикнул: «Готовимся!», актёр открыл глаза и спросил:

– О, а где тот парень?

– Повредил ногу, – ответил Нико.

– Ой. Жалко. Славный малый.

– Ага.

– Я Чарли Николл.

– А я… Ричи.

– А фамилия?

– Ричи Джеймс.

Имя и фамилию он выдумал на ходу.

– Во многих фильмах снялся, Ричи?

– О да.

– В каких?

– Много где. Эй! Нам, наверное, надо готовиться к съёмке?

– Чего тут готовиться? Я лежу. Ты подбегаешь. У тебя хоть слова есть?

– Да. – Он оттянул штанину. – Эта форма такая тесная.

– Настоящая похуже будет.

– Да, наверное.

– Ричи?

Мужчина прищурился.

– Служил?

– Что?

– На войне.

– А. Да. Да, я был на войне.

– Я тоже. В южной части Тихого океана. Остров Гуаданканал. То ещё месилово, да?

– Да.

– А ты где был?

– В Европе.

– Где именно?

– Много где.

– Да?

– Ага.

– Ричи.

– Что?

Мужчина втянул носом воздух.

– Ты убивал?

Нико моргнул. На секунду ему вспомнился вокзал. День за днём мельтешащие люди, а он ходит в толпе и лжёт им.

– Только нацистов, – ответил он.

– Нацистов?

Нико отвернулся.

– Да. Нацистов. Много их убил.

– Ого, Ричи. – Мужчина повернулся к остальным актёрам, сидящим в грязи. – Эй, парни! У нас тут настоящий герой войны! Кучу нацистов убил.

Актеры пожали плечами. Кое-кто похлопал.

– Все готовы? – проревел режиссёр.

Отыграли сцену. Нико крикнул: «Он мёртв!», и довольный режиссёр перешёл к следующей локации. К Нико подошёл человек и объяснил, куда подойти за гонораром в конце дня.

– Спасибо, – пробормотал Нико. Но, когда все ушли, он сразу направился на парковку, сел на автобус и больше никогда не возвращался на ту съёмочную площадку.

Зато Нико обрёл успех в кино по-другому – спонсируя фильмы

В бассейне он познакомился с молодым режиссёром по имени Роберт Моррис. Роберт хотел снять фильм о царе Соломоне. И когда он пожаловался Нико на отсутствие бюджета, тот ответил: «С этим я могу вам помочь».

Вместе они отправились в студию, которая, узнав о ещё одном партнёре, который возьмёт на себя часть риска, вложилась в проект. Фильм получил большую популярность, и инвестиция Нико окупилась многократно. Вскоре у него появился собственный офис в студии, куда приходили желающие предложить идею фильма, а он решал, в какие из них вложиться. Чем больше фильмов обретали популярность, тем богаче становилась студия. Его умение разглядеть хорошие идеи впечатляло коллег по индустрии, однако меня это не удивляет. Хороший обманщик знает, что хотят услышать люди; так почему бы ему не знать, что им захочется смотреть?

Влияние Нико резко возросло. Все шептались о его успешности. Отчаянно хотели с ним встретиться. Он прикрывался личностью Натана Гуидили и повесил диплом на это имя у себя в офисе. Людей просил называть себя Нейт.

Шли 1950-е, кино становилось всё более популярным, более сложным и дорогостоящим. Авторитет Нико в студии возрос ещё больше. Ему хорошо платили и позволяли придерживаться собственного расписания, в связи с чем он иногда пропадал на несколько дней.

Со стороны казалось, такой жизни можно только позавидовать. Высокооплачиваемая работа. Гламурный бизнес. Личный офис на кинофабрике, где самые смелые мечты превращаются в киноплёночную реальность.

Но ложь, произносимая в дневном свете, обрекает на одинокую тоску в темноте. Нико мучили кошмары. Редко выпадала такая ночь, чтобы он не проснулся, задыхаясь, от очередного воспоминания о войне. Ему снились нацисты, расстреливающие людей на берегу Дуная. Снились ворота Аушвица. Снились тела, сваленные в кучу в грязи. Но чаще всего он видел во снах тысячи евреев, которым лгал на вокзале, – их землистые лица, доверие в глазах, то, как покорно они заходили в вагоны, направляющиеся в ад, после того как Нико убеждал их, что всё будет хорошо.

Иногда к нему во сне приходили призраки родителей и всегда задавали один и тот же вопрос: «Почему?». В такие ночи Нико подолгу не мог успокоиться, ему приходилось часами гулять по району, пока не выровняется дыхание и напряжение немного не спадёт.

По этим причинам он редко приходил на работу по утрам. У него постепенно развилась зависимость от снотворного, и иногда Нико появлялся в офисе только во второй половине дня. У него всегда было готово объяснение. Проблемы с машиной. Приём у врача. А поскольку талант Нико был очень ценным, в студии снисходительно относились к его опозданиям.

В итоге Нико проводил все встречи по вечерам. Зажигал только нижний свет, чтобы посетители случайно не заметили тревогу на его лице – побочное действие от принимаемых лекарств. В студии Нико прослыл чудиком, однако в киноиндустрии чем более эксцентрично вёл себя успешный человек, тем больше коллеги воспевали его странности. Вскоре в других студиях тоже стали назначать встречи на вечер.

Летом 1960 года киностудия продюсировала очень дорогую картину – одобренный Нико вестерн. Для продвижения фильма владелец студии Роберт Янг дал интервью известной газете. Он поделился тем, что знал об эксцентричном Натане Гуидили, который, как выяснилось позже, и был истинной целью репортёра. Тот принялся наводить справки о прошлом мистера Гуидили. Позвонил в Лондонскую школу экономики и узнал, что у них никогда не было студента с таким именем. Журналист поделился этой информацией с владельцем студии, и в тот же вечер тот остановил Нико на выходе с работы, чтобы вывести сотрудника на чистую воду.

– Нейт, я должен тебя спросить, – сказал он. – У тебя на стене висит диплом. А учился ли ты на самом деле в той школе?

Нико почувствовал, как по коже побежали мурашки. За всё его пребывание в США это был первый случай, когда его уличили во лжи. В голове метались мысли. Как они узнали? Что ещё им известно? Он вспомнил учёбу в Англии и свои успехи на парах, которые он посещал под именем Томаса Гергеля. Учился ли он на самом деле в той школе? Учился, конечно.

– Нет, – ответил он. – Простите. Я подумал, это впечатлит людей.

Владелец пожал плечами и медленно выдохнул.

– Что ж. Лично мне всё равно. Не стоило говорить с тем репортёром. Мы с этим разберёмся.

– Что вы имеете в виду?

Он хлопнул Нико по плечу.

– Не переживай. Продолжай отбирать таланты. Но больше никакой лжи, договорились?

Нико смотрел ему вслед. День за днём он ждал, когда правда выйдет наружу. Но ничего не произошло. Вестерн вышел в прокат и возымел большой успех. Нико дали премию. Спустя три месяца он ушёл из студии и основал собственную компанию, где из офиса был прямой выход на парковку и никто из сотрудников не видел, когда владелец приезжает и уезжает.

Сердце и чего оно жаждет

Позвольте мне порассуждать о любви. Возможно, вы спросите, что о ней может знать Правда. Но вспомните, каким словом люди описывают любовь в её самой чистой форме?

«Истинная».

Так что мне есть что сказать.

На протяжении многих веков вы спорили о том, что такое истинная любовь. Кто-то считает, что это когда счастье другого человека для тебя важнее собственного. Другие говорят, что это когда не можешь представить мир без своего партнёра.

По моему мнению, истинная любовь проста. Это любовь, в которой не лжёшь самому себе.

В глубине души Фанни знала правду – она никогда по-настоящему не любила Себастьяна. Он подарил ей домашний очаг. Стал для неё успокоением. Когда они встретились в Салониках у Белой башни, оба были живы, но сами толком не знали почему. Благодаря свадьбе их выживание обрело смысл.

Но этот брак был порождён трагедией, а на церемонии присутствовала смерть. Их любовь была не столько друг к другу, сколько к призракам, которые нашёптывали Фанни и Себастьяну совершенно разные вещи. Со стороны Фанни был один отец, и он говорил ей: «Живи своей жизнью». Со стороны Себастьяна же стояли три поколения, убитые в лагерях, и их голоса в голове вопили: «Отомсти за нас!».

Поэтому, несмотря на возражения жены, Себастьян всё-таки перевёз семью в Вену, чтобы работать с Охотником за нацистами.

Фанни так и не простила его за это.

Она ненавидела Австрию. Ненавидела свои воспоминания. Ненавидела холод. Она отказывалась учить немецкий, ходить в горы или учиться кататься на лыжах. Фанни посвящала всё своё время воспитанию Тии, вертелась вокруг дочери после школы и постоянно напоминала ей о еврейских корнях. Тиа выросла в застенчивого, умного, начитанного подростка и, прямо как собственная мать, почему-то совсем не осознавала, насколько она красива. Тиа часто спрашивала, когда они вернутся в тёплую Грецию, где можно купаться в море.

Себастьян устроился работать ночным сторожем, поэтому днём у него оставалось время на то, чтобы помогать Охотнику за нацистами просматривать списки, звонить, писать письма и искать информацию. В управлении работала небольшая группа таких же преданных своему делу сотрудников, большинство из них были бывшими заключёнными лагерей. Они курили и пили кофе. На стене висели фотографии сбежавших нацистов, сотрудники управления праздновали каждый арест или депортацию. Себастьян часто пропускал обеды и ужины с семьёй, чтобы подольше поработать с этими людьми, а когда возвращался домой, пытался рассказывать о достигнутых результатах, но Фанни запрещала это делать.

– Только не при Тиа, – сказала она.

– Наша дочь должна знать, что случилось с её родными, Фанни. Она должна знать, почему у неё нет ни бабушек, ни дедушек, ни кузенов!

– Зачем? Чтобы это преследовало и её тоже? Почему ты не можешь жить дальше? Почему ты продолжаешь говорить о нацистах, только о них? Почему ты постоянно возвращаешься к прошлому?

– Я делаю это ради всех, кого потерял.

– А как же те, кто ещё рядом?

Этот спор в той или иной форме происходил не реже раза в месяц. Себастьян считал, что его дело дарит ему смысл жизни. Фанни же была убеждена, что оно разрушает семью. Оба не хотели ссориться, но со временем этот конфликт стал единственным, что их объединяло.

По мере продвижения по службе в управлении Себастьян начал разъезжать по зарубежным городам, надеясь оказать давление на правительства и добиться от них преследования живущих там бывших эсэсовцев. Он постоянно думал об Удо Графе, о чём рассказывал Фанни, и о Нико, о чём Себастьян молчал. Хотя грехи Удо и Нико едва ли можно было назвать равнозначными, каждого из них Себастьян считал военным преступником. И надеялся наказать обоих.

Чем чаще Себастьян уезжал, тем меньше тосковало по нему сердце Фанни, и однажды, когда его поезд задержали и он пропустил церемонию вручения диплома своей дочери, Себастьян и вовсе оказался в стороне.

Тиа плакала в школьном актовом зале, а Фанни крепко сжимала её руку. Она говорила ей, что это было неизбежно, что не стоит переживать и злиться. Фанни повела дочь лакомиться мороженым, а потом поцеловала её перед сном. Когда Себастьян, уже за полночь, наконец-то вернулся домой, Фанни даже не кричала. Не суетилась. Она почти не проронила ни слова. Правда любви в том, что, когда она угасает, тебе уже всё равно. Абсолютно безразлично.

Несколько лет спустя, когда Тиа уехала учиться в университет в Израиле, Фанни достала чемодан, собрала свои вещи и сказала Себастьяну, что отправляется в путешествие. Это была суббота, Шаббат, день, в который соблюдающие религиозные ритуалы евреи не путешествуют.

Фанни было плевать. Муж стоял в дверях, скрестив руки и нахмурив брови. Фанни застегнула пальто и взяла сумку.

– Когда вернёшься? – спросил он.

– Позвоню и сообщу, – ответила она.

Но Фанни уже знала: она не вернётся. И, поскольку истинная любовь не умеет лгать, в глубине души он тоже это знал.

Венгрия. Первая остановка Фанни

Почти двадцать пять лет она мечтала узнать, что же стало с Гизеллой, которая так великодушно помогла ей во время войны. В последний раз с этой несчастной женщиной они виделись в тот день, когда «Скрещённые стрелы» схватили Фанни. Солдаты сказали, что Гизеллу казнят за государственную измену. Но Фанни хотела знать наверняка. Она вспоминала ядовитые чётки. И молилась о том, чтобы Гизелле никогда не пришлось их использовать.

Из Вены Фанни отправилась в Будапешт. Оттуда она тремя поездами добралась до деревни на холме, где жила Гизелла. Фанни почти целый день ходила по деревне, пока не узнала старую дорогу. Сколько же всего изменилось. Архитектура. Уличные фонари. Там, где прежде находился домик Гизеллы, теперь стоял большой, более современный дом, и, скорее всего, Фанни вообще прошла бы мимо, если бы на возвышенности за домом не увидела тот самый курятник.

Фанни шла по дорожке, таща свой чемодан. Она чувствовала, как учащается пульс. И думала об одном дне, когда в дом вошла седоволосая женщина, и о другом, когда её, совсем ребенка, схватили солдаты.

Фанни постучала в дверь. Открыла сиделка – коренастая женщина средних лет.

– Здравствуйте, – сказала Фанни, изо всех сил пытаясь вспомнить венгерский. – Я ищу… Когда-то я была знакома с… Раньше здесь жила одна женщина. Её звали Гизелла.

Сиделка кивнула.

– Может, вы знаете… Эм… Она ещё жива?

– Конечно, – ответила сиделка.

Фанни наклонилась вперёд, облегчённо выдохнув.

– О, слава Богу. Слава Богу. Не знаете, где я могу её найти?

Сиделка выглядела растерянной. Она распахнула дверь пошире, и Фанни увидела у камина женщину в инвалидном кресле. Правый глаз был закрыт повязкой, кожа на этой стороне лица обвисла. Когда женщина увидела Фанни, то пронзительно вскрикнула, а Фанни бросилась к ней в ноги, зарыдала на её коленях и смогла вымолвить только: «Простите, простите, простите».

* * *

«Скрещённые стрелы» приволокли Гизеллу в комнату для допросов и били за то, что она отрицала, что укрываемая ей девочка была еврейкой. Целых три недели они не позволяли ей есть, пить, отказывали в медицинской помощи, пытаясь заставить говорить. Только когда пожилой священник из церкви Гизеллы пришёл и заплатил некую сумму денег, её освободили.

Из-за побоев Гизелла ослепла на один глаз и больше не могла ходить без трости. С годами у нее начали болеть ноги, и для передвижения понадобилась инвалидная коляска. Фанни столько раз извинялась, что Гизелла запретила ей произносить слово «простите», заявив, что война принесла столько жертв, что просто остаться в живых – это уже повод для радости.

В тот первый вечер Фанни помогала сиделке с готовкой. Когда Фанни принесла тарелку с супом, Гизелла улыбнулась и сказала:

– Помнишь, как я то же самое делала для тебя?

– Никогда не забуду об этом.

– Как же ты выросла. Какое лицо. Какие волосы. А твоя фигура! Фанни, ты прекрасна.

Фанни смутилась. Она уже давно не чувствовала себя красивой.

– Я ни секунды не переставала думать о вас, Гизелла.

– А я каждый день молилась за тебя.

– Столько всего произошло… – сказала Фанни. – Так много ужасных вещей.

– Расскажешь?

– Даже не знаю, с чего начать. Я чуть не погибла на Дунае.

А потом нас заставляли несколько дней идти пешком по снегу. Ещё там был маленький мальчик…

Фанни начала задыхаться. Было стыдно даже упоминать о своих тяготах, ведь сидящая в инвалидном кресле Гизелла и сама слишком много перенесла.

– Что бы ты тогда ни пережила, – сказала Гизелла, – есть причина тому, что ты всё ещё жива.

– Какая же?

– Когда придёт время, Бог даст тебе знать.

Фанни прикусила губу.

– Почему вы были так добры ко мне?

– Милая, ещё тогда, много лет назад, я уже говорила тебе об этом. Ты была ниспослана, чтобы заполнить пустоту в моём сердце. И сегодня ты сделала это ещё раз.

Фанни улыбнулась, слёзы катились по её щекам.

– Ешьте, – прошептала она.

Гизелла отхлебнула суп из ложки.

– Прекрасно.

– Вы про суп?

Гизелла взяла Фанни за руку.

– Я про это, – ответила она.

* * *

Чтобы не затягивать нашу историю, не буду подробно описывать все счастливые моменты, которые Фанни и Гизелла разделили в следующие две недели, для каждой из них воссоединение было самым приятным событием за последние годы. Упомяну лишь один разговор, совершенно невинный, но бесповоротно изменивший ход нашей истории.

Фанни лепила на кухне клёцки, вспоминая, как они с Гизеллой делали то же самое много лет назад. Делала тесто из дрожжевой муки и творога и раскатывала его.

– Когда вы построили новый дом? – поинтересовалась Фанни.

– Ой, очень давно, – ответила Гизелла.

– У вас так уютно.

– Спасибо.

– А почему вы оставили курятник?

Гизелла улыбнулась.

– На случай, если ты вернёшься и будешь искать меня.

– Что ж, ваш план сработал, – сказала Фанни, смеясь. – Честно говоря, если бы не курятник, я бы просто прошла мимо.

Фанни отнесла пельмени к столу, села на стул. Понизила голос.

– Если позволите поинтересоваться… Как вы купили такой хороший дом? Ну, после того, что…

– Они со мной сделали?

Фанни нахмурилась.

– Да.

– Милая, я думала, что ты знаешь…

– Что именно?

– Про мальчика.

– Какого мальчика?

– С рыжими волосами.

– Про какого мальчика вы говорите? Кто он?

– Он никогда не называет своего имени. Но он начал приходить через несколько лет после войны. Принёс сумку с деньгами. Сказал, что деньги для меня и чтобы я не спрашивала зачем.

На следующий год он пришёл опять. На следующий – снова. Сейчас он уже взрослый мужчина, но каждый год приходит в один и тот же день, 10 августа. Даёт мне сумку, а потом уходит.

– Подождите, – сказала Фанни. – Не понимаю. Кто отправляет вам эти деньги?

Глаза Гизеллы округлились.

– Я думала, что они от тебя.

Дата, которую озвучила Гизелла, не была случайной

Может, вы помните тот день. Фанни-то точно его не забыла. И несколько недель спустя, выходя из здания железнодорожного вокзала в Будапеште, она продолжала думать о произошедшем.

10 августа.

День, когда её поезд отправился из Салоников.

Фанни никогда не забудет то утро. Платформа. Неразбериха. Нико. Её запихивают в вагон для скота, света нет, воздуха становится всё меньше, вагон ужасно грохочет при отправлении. Это был переломный момент в её жизни.

Но при чём здесь Гизелла?

Почему деньги доставляли ей в Венгрию и именно в этот день? Просто совпадение? Или, может, правительство выплачивало ей компенсацию? Нет. В этом не было никакого смысла. Почему тогда сумки привозил именно этот рыжеволосый мальчик?

Фанни попыталась вспомнить, рассказывала ли она кому-нибудь о Гизелле.

Только Себастьяну. Может, он имеет к этому какое-то отношение? Она попросила оператора на вокзале позвонить в квартиру в Вене. Ждала долго. Никто не отвечал. Поколебавшись, Фанни дала оператору рабочий номер Себастьяна в управлении. Кто-то взял трубку и сообщил, что он на месте.

– Я вас слушаю.

Его голос звучал тихо и отстранённо.

– Себастьян, это я.

– Где ты?

– В Будапеште.

– Зачем?

– Ты что-нибудь знаешь о Гизелле?

– О ком?

– Гизелле.

– Кто это?

– Женщина, которая нашла меня после поезда.

Пауза.

– Это с ней ты тогда познакомилась?

– Я нашла её, да. Она жива. Я так обрадовалась. Но, Себастьян, ей отправляют деньги. Каждый год. Много.

– Кто?

– Не знаю. Я хотела спросить, имеешь ли ты к этому какое-то отношение.

– Я?

По саркастическим ноткам в смехе Себастьяна Фанни сразу поняла, что он здесь ни при чём.

– Забудь, – сказала она. – Глупая была идея.

– Прости.

– Тогда пока.

– Постой.

– Что?

– Фанни?

– Да?

– Ты скоро вернёшься домой?

Фанни коснулась рукой груди.

– Я хочу ещё попутешествовать.

Долгое молчание.

– А я думал, ты звонишь сказать, что нашла моего брата.

– Почему ты так подумал?

– Не знаю. Неважно.

– Пока, Себастьян.

– Позвонишь ещё?

– Да. Позвоню.

– Когда?

Фанни потерла лоб.

– Позвоню.

И повесила трубку.

* * *

В тот же день Фанни прогуливалась по берегу Дуная. Летний ветер сдувал тёмные локоны Фанни с плеч. Она переживала, что приезд пробудит слишком болезненные воспоминания, однако при свете дня, более двадцати лет спустя, она больше не видела в этом месте ничего знакомого. Просто полноводная река, пересекающая весь город и через полконтинента бегущая к Чёрному морю.

Фанни разглядывала огромное здание парламента в Будапеште, его фасад в готическом стиле и огромный центральный купол. Любовалась церквями, расположенными вдоль берегов. Ей стало интересно, чем занимались люди в этих зданиях два десятилетия назад, когда евреев расстреливали под покровом ночи и сбрасывали в реку.

Она мысленно отгораживала себя от многих подробностей той ночи. Так было проще. Пока Себастьян переживал из-за каждого своего воспоминания, Фанни выстроила в голове стену, чтобы защититься от мрачных воспоминаний. В тот день она могла бы остаться по ту сторону стены, если бы, когда солнце расположилось прямо посередине неба, не села на скамейку на берегу Дуная.

Мгновение спустя появился старик с молитвенником в руках. Он подошёл к краю набережной и начал раскачиваться вперёд-назад. Фанни узнала слова молитвы. Они были на иврите.

Закончив, мужчина вытер лицо носовым платком и прошёл мимо Фанни.

– Кого вы оплакиваете? – спросила она.

Он остановился, на его лице отобразилось удивление.

– Вы знаете Кадиш?

Фанни кивнула.

– Я оплакиваю свою дочь, – ответил он.

– Когда она умерла?

– Двадцать три года назад. Они убили её прямо здесь. – Мужчина перевёл взгляд на бушующую реку. – Даже могилы нет. Одна вода.

– Мне очень жаль.

Он вгляделся в её лицо.

– Вы не из Венгрии. Я слышу акцент.

– Из Греции. Но я уже была здесь раньше. На этой реке. Ночью. Со связанными руками.

Она отвела взгляд.

– Мне повезло больше, чем вашей дочери.

Старик уставился на неё. Его глаза стали влажными от слёз. Он присел и мягко дотронулся до плеча Фанни. И заметил, что она тоже плачет.

– Барух а-Шем, – прошептал он. – Прежде я не встречал никого, кто пережил бы тот ужас. Расскажите мне. Кто вас спас?

– Не знаю, – выпалила Фанни. – Столько лет прошло, а я не знаю до сих пор. Я слышала, что это была актриса, но я её не видела. Было темно. Нас отвели в какой-то подвал. Мы жили там несколько недель.

Мужчина подался вперёд. На его лице читалось потрясение.

– Каталин Каради, – пробормотал он.

– Кто-кто?

– Та актриса. Говорят, это была она.

– Вы знали её?

– Каждый венгр её знал. Она была очень известной. А потом выступила против правительства, и они разрушили ей жизнь. Избили. Изуродовали красивое лицо. Говорят, сломали челюсть.

Ходили слухи, что она отдала «Скрещённым стрелам» свои драгоценности в обмен на еврейских детей. И теперь вы говорите мне, что всё это правда. Вы правда были одной из тех детей?

– Да! – ответила Фанни. – Где она сейчас? Пожалуйста! Мне нужно её найти!

Старик покачал головой.

– Каталин давно выжили из Венгрии. Её репутацию разрушили. Она больше не могла здесь работать.

Я где-то читал, что теперь она живёт в Нью-Йорке. У неё там свой магазин. Шляпы продают или что-то в этом роде.

У Фанни отвисла челюсть. В Нью-Йорке? У неё потекли слёзы.

– Что такое? – спросил старик.

– Ничего. Просто… Я так хотела её найти. Поблагодарить. Ещё мне нужно спросить её кое о ком, о мальчике, которого я знала и видела той ночью. Судя по всему, он работал вместе с ней.

Фанни подняла глаза на старика.

– Я думаю, что это он меня спас.

Резко дунул ветер. Старик вытер глаза платком.

– Знаете, что говорится в Талмуде о спасении жизни?

Фанни кивнула.

– Тот, кто спасает одну жизнь, спасает весь мир.

– Верно. – Он скрестил руки на груди. – Сколько вам лет?

– Тридцать восемь.

– Столько было бы моей дочери. – Он грустно улыбнулся. – Если бы она дожила.

– Простите. Вам, наверное, тяжело всё это слышать.

– Нет-нет, дорогая. Вы подарили мне больше радости, чем можете себе представить. Вы выжили. Вы одолели их. Одна спасённая жизнь. Всё равно, что целый мир был спасён вместе с вами.

Он накрыл её ладони своими.

– У вас есть дети?

– Дочь.

– Это лучшая месть, – сказал он, улыбнувшись.

Старик посмотрел на реку, потом на секунду глянул на солнце. Убрал платок и встал.

– Пойдёмте в мой офис, – предложил он. – Здесь недалеко.

– Зачем? – спросила Фанни.

– Хочу помочь вам найти то, что вы ищете.

* * *

Фанни отправилась в офис старика, располагавшийся на втором этаже ковровой фабрики. Он познакомил её со своими рабочими и показал детскую фотографию дочери. Перед уходом Фанни мужчина подошёл к шкафу, открыл сейф и положил в конверт сумму, которой хватит на авиабилет до Нью-Йорка. Я говорила вам, что в этой истории будут неожиданные повороты. Этот – как раз один из них.

Сначала Фанни отказывалась от такого великодушного подарка, но старик, улыбаясь, настоял на своём – сказал, что не зря копил деньги и что чувствует, будто помогает собственной дочери, которая погибла, так и не успев осуществить свои мечты.

Фанни обняла старика на прощание. Он прошептал слова молитвы над её головой. А потом так же шёпотом произнёс то, что заставило Фанни вздрогнуть: «Расскажи миру о том, что здесь случилось».

Она вышла из здания в задумчивости. Три недели спустя Фанни уже шла по одной из улиц Нью-Йорка с листком в руках, разыскивая нужный адрес.

Часть V

Она плачет, она лжёт

В Библии есть история об Аврааме и Сарре. Когда им было уже за девяносто, к ним пришли три незнакомца, которые оказались ангелами Господними. Сарра находилась в шатре и готовила еду. Тем временем снаружи один из ангелов сообщил Аврааму потрясающую новость.

– Я вернусь к тебе в следующем году примерно в это же время, – сказал ангел, – и у твоей жены родится сын.

Сарра услышала этот разговор и рассмеялась. Она сказала себе: «У меня совсем нет сил, муж уже очень стар – и именно сейчас мы удостоимся такого счастья?»

Конечно, говорить с собой в присутствии Всемогущего – значит говорить не только с собой. Ангел тут же спросил Авраама:

– Почему Сарра рассмеялась? Почему сказала: «Как же у меня появится ребёнок? Неужели Бог может делать всё, что пожелает?»

Авраам позвал жену, а та испугалась и солгала.

– Я не смеялась, – ответила Сара.

– Смеялась, – сказал ангел.

Вот так. Эта история учит нас, что Бог не приемлет ложь, даже самую незначительную.

С другой стороны, заметьте, что, когда ангел передал Аврааму слова Сарры, он не стал озвучивать её мысли об Аврааме – что он слишком стар для отцовства. Ангел поступил так, чтобы не оскорбить мужа и не допустить разлад между супругами.

Из этого можно сделать вывод, что ангелы тоже лгут.

Я смотрю на эту историю иначе. Ради сохранения гармонии можно молчать о некоторых вещах, даже если они правдивы. Формально это обман. Но это и проявление любви. Эти вещи связаны между собой гораздо больше, чем можно подумать.

И скоро мы это увидим.

Открытки из прошлого

Фанни вошла в магазин на Восточной 23-ей улице. Шляпы были повсюду: на крючках, полках, головах манекенов. Других покупателей не было. Из небольшой колонки доносилась тихая классическая музыка.

– Добрый день, – произнёс кто-то на английском с акцентом.

Из подсобки вышла женщина средних лет. Это была она. Актриса. Наверняка она. На вид ей было далеко за пятьдесят, но возраст никак не отразился на её необыкновенной красоте. Лицо было ярко накрашено: тени для век тёмно-синего оттенка, помада цвета винограда. Тёмные волосы собраны в высокую модную причёску.

– Jó napot (добрый день – венг.), – сказала Фанни на венгерском.

Женщина посмотрела прямо в глаза Фанни, так пронзительно, что та вздрогнула.

– Кто вы?

– Извините. Мне нужно спросить вас кое о чём.

– Хотите купить шляпу?

– Нет.

– Что ж, тогда ничем не могу помочь.

Женщина развернулась и пошла обратно в подсобку.

– Стойте! – крикнула Фанни. – В 1944 году на берегу Дуная собирались убить группу евреев. Говорят, вы были там. И там же был мальчик, одетый в форму немецкого офицера. Прошу вас, помогите. Вы его знаете?

Женщина медленно повернулась.

– С кем вы здесь?

– Ни с кем.

– С кем вы здесь?

Фанни потрясла головой. Она почувствовала головокружение и схватилась за стеллаж, чтобы устоять на ногах.

– Ни с кем. Я здесь ни с кем. У меня… совсем никого не осталось.

Женщина молча наблюдала. Она скрестила руки на груди, а Фанни начала плакать.

– Как звали того мальчика?

– Нико. Его звали Нико.

– Никогда не слышала такое имя.

– Он из Греции.

Женщина покачала головой.

– Мне очень жаль. Я его не знаю.

– Можно присесть? Мне нехорошо.

Актриса указала на стул у зеркала. Фанни села, женщина встала позади девушки. В зеркале отразились две фигуры.

– Сколько лет вам было в 1944 году? – спросила актриса.

– Четырнадцать.

– И что вы делали на берегу Дуная?

– Нас связали и собирались убить «Скрещённые стрелы». Но кто-то спас меня. Кто-то пожертвовал собственной безопасностью. И благодаря этому я сейчас жива.

Она вытерла глаза.

– Даже больше, чем жива. Благодаря этому я смогла вырасти. Вышла замуж. Родила дочь и дала ей то, чего никогда не было у меня.

Женщина молчала. Но Фанни заметила, как задрожала её нижняя губа.

– Это были вы, да? Вы спасли меня.

Фанни взяла её за руку.

– Это были вы.

– Нет, не я, – ответила женщина, убирая руку Фанни. – А мои деньги. У всего есть цена. Цена, которую платишь за спасение чьей-то жизни. И цена, которую платишь за то, что пошла на этот шаг.

Она дотронулась до своей челюсти.

– Я слышала, что с вами ужасно обошлись, – сказала Фанни.

– Не так ужасно, как с другими.

– В ту ночь я была не одна. Нас было не меньше двадцати.

– Двадцать три, – тихо сказала женщина.

Она зашла за прилавок, присела и открыла небольшой сейф. Порылась и вытащила оттуда конверт. Внутри лежал лист бумаги. Актриса развернула его и положила перед Фанни.

Конверт был старым и пожелтел по углам. Но слова, написанные от руки, читались без труда. Список имён с датами рождения. Двадцать три человека.

– Здесь есть ваше имя? – спросила женщина.

Фанни пробежалась глазами по списку. Дойдя до девятнадцатого номера, она выдохнула и указала на строчку.

Фанни Намиас, 12.02.1930.

– Это вы?

Фанни кивнула.

– Тогда прошу прощения за холодный приём. – Она положила руку на плечо Фанни. – Я рада, что вы живы.

– А остальные? – спросила Фанни. – Что с ними случилось?

– Те, что помладше, выжили. Взрослых перевезли в гетто. Не знаю, что с ними было после этого.

– Зато я знаю, – сказала Фанни.

Женщина села.

– Расскажите.

– Они заставили нас идти пешком до Австрии. Мы шли много дней без остановки. Было очень холодно. Ни еды. Ни воды. Мы спали на земле. Останавливаться нельзя, иначе тебя пристрелят. В таких условиях многие умирали. Женщины. Дети. Но им было всё равно.

Они оставляли тела умерших лежать в грязи.

Женщина вздохнула. Она ткнула пальцем в листок.

– Четырнадцать людей из списка ещё живы. С тобой пятнадцать. Одна женщина в Будапеште следит за их судьбами. Кто-то по-прежнему в Венгрии. Кто-то в Израиле, другие здесь, в Америке. У них мужья, жёны, дети. Они пережили немыслимые страдания. Но я рада, что теперь о них как следует заботятся.

Фанни подняла глаза.

– Что вы имеете в виду?

– Каждый год они получают деньги. Никто не знает откуда. И так с тех пор, как закончилась война.

Актриса заметила, как Фанни изменилась в лице.

– Вы тоже получаете деньги?

– Нет. Но я знаю того, кто получает. Каждый год в один и тот же день…

– Десятого августа, – сказала женщина.

– Десятого августа, – повторила Фанни.

Актриса поджала губы, затем взяла лист и сложила его обратно в конверт. Она долго смотрела на Фанни.

– Подождите здесь, – сказала она.

Она пошла в подсобку и на какое-то время скрылась из виду. А когда вернулась, в руках у неё была стопка открыток, перетянутых резинкой.

Женщина села, сняла резинку и разложила открытки на столе перед Фанни. Их было не меньше двадцати. В каждой открытке сообщалось о премьере какого-либо фильма.

– Я получаю их уже много лет, – сказала актриса. – Без текста. Без подписи. Только открытки. Мальчик, которого вы ищете… У него были светлые волосы? И красивая улыбка?

Фанни быстро кивнула.

– Да. Красивая улыбка, верно!

– Если это тот, о ком я думаю, то это был самый умный юноша, которого я когда-либо встречала. Он говорил на многих языках. Мог очаровать любого. Он спрятал от нацистов мои драгоценности и меха. Если бы не он, мне нечего было бы предложить «Скрещённым стрелам». Но его звали не… Какое имя вы называли?

– Нико.

– Да, так вот. Его звали Эрих Альман. По крайней мере, когда мы познакомились, он представился именно так. Однажды я сказала ему, что ему стоит стать актёром.

Женщина показала на открытки.

– Кажется, он послушался моего совета.

Она собрала открытки в стопку, обвязала резинкой и отдала Фанни.

– Найдите человека, который снимал эти фильмы, – сказала она, – и тогда найдёте самого мальчика.

Вена, 1978 год

Наверное, вы уже заметили, что трое из четырёх наших персонажей осели в Штатах. Четвёртый тоже приедет туда и станет свидетелем того, чего, как он думал, уже никогда не увидит. Чтобы объяснить всё по порядку, мне придётся перенестись в 1978 год – спустя десять лет с тех пор, как Фанни встретилась с Каталин Каради.

Себастьян Криспис стал одним из лучших сотрудников Охотника за нацистами. Он работал на полную ставку, в то время как с годами персонал постепенно сокращался. У управления по-прежнему было несколько крупных спонсоров, но интерес к военным преступникам угасал. Получить финансирование было непросто.

Себастьян жил в полном одиночестве в трёхкомнатной квартире и с головой ушёл в работу. Приходил в офис рано. Уходил с наступлением темноты. Бывали моменты, когда поздно вечером, сидя в своём кабинете, он жевал сэндвич с сыром и горчицей и думал о том, что работа – это всё, что у него есть.

Рядом с кроватью у Себастьяна стояла фотография Фанни и Тиа. Его сердце разрывалось от мысли, что семья где-то далеко. И всё же иногда он не общался с ними неделями. Себастьян просто не знал, что сказать. Было сложно объяснить себе, почему воздаяние по заслугам нацистским тварям стало делом всей его жизни и единственным занятием, которое казалось ему стоящим. Себастьян не мог понять, почему жена и дочь не разделяют его взглядов. В глубине души его сильно угнетала собственная одержимость ужасами прошлого, но в то же время в нём кипела ярость из-за безнаказанности тех, кто всё это творил.

В конце концов, Себастьян винил себя за то, что неправильно выстроил свою жизнь. Напрасно он так поступил. Собственный разум больше не принадлежал ему. Война держит людей в заложниках даже спустя много лет после своего окончания.

* * *

Поводом для приезда Себастьяна в Штаты стала ошеломляющая новость о том, что новая партия нацистов планирует провести марш в небольшом городском поселении под названием Скоки в пригороде штата Иллинойс. В городке насчитывалось необычайно много переживших холокост евреев, которые после окончания войны решили начать новую жизнь в Америке. Только в Скоки их было около семи тысяч.

Именно поэтому городок стал мишенью нацистов. Они планировали прийти на марш в коричневых рубашках, размахивать флагами, демонстрировать свастику на нарукавных повязках и вскидывать правые руки по канону нацистского приветствия.

Когда Себастьян прочитал об этом, его передёрнуло. В США? Не может этого быть! Но зло распространяется, как семена одуванчика, преодолевая границы и пуская корни в умах обозлённых людей.

Когда в 1930-х годах Волк подначивал своих сторонников, это срабатывало не потому, что немцы склонны ненавидеть евреев, а потому, что все люди склонны ненавидеть тех, кого считают причиной своего несчастья. Фокус в том, чтобы убедить их в этом.

В этом нет ничего сложного. Просто возьмите группу, которая чувствует себя ущемлённой, и скажите, что какая-то другая группа виновна в их бедах.

Так нацисты поступали с евреями во время войны. И хотя неожиданно появившиеся неонацисты уже не любили Германию так страстно, как Волк, они продолжали вторить его заявлениям о расовой гигиене и необходимости избавления от нечистых, пока те не испортили жизнь более достойным людям. Ненависть – древняя песнь. Обвинение – ещё более древняя.

Себастьян убедил Охотника за нацистами, что событие в Иллинойсе может стать возможностью избавиться от бывших эсэсовцев. Возможно, кто-то из них придёт на марш. Или будет наблюдать издалека.

Можно сфотографировать их. Можно собрать информацию.

Охотник согласился. И вскоре Себастьян уже летел в Соединённые Штаты – по официальной версии для того, чтобы наблюдать за проявлениями ненавистнической группы, а на самом деле с целью насобирать улики против Удо Графа и Нико Крисписа.

И только поднявшись на борт самолёта, он признался себе, что надеется встретиться и с Фанни.

Удо узнал о марше

Он жил в окрестностях Вашингтона и был осведомлён о первых ростках набирающего популярность неонацизма. Это вызывало в нём чувство гордости. У Удо появилась надежда.

Прошло больше трёх десятилетий с тех пор, как он бежал по крысиным тропам из Италии в Аргентину, а затем в Америку. Его прикрытие оставалось надёжным. Благодаря закулисным поручениям, которые он выполнял для сенатора, Удо поднялся до должности «специального советника». У него был собственный кабинет и большое жалованье. Тем временем неофициально он продолжал сотрудничать с американской разведкой, которая в ходе своей яростной войны с коммунизмом повысила его в статусе. Удо прослушивал телефоны. Переводил украденные документы. Однажды его даже отправили в Европу, чтобы воспользоваться его предположительными связями в местной разведке.

Удо надеялся воспользоваться шансом и побывать на родине, но ему сказали, что это слишком опасно. Вдруг его кто-нибудь вспомнит. Для Удо было настоящим мучением находиться так близко, но не иметь возможности побывать в своей любимой Deutschland, пусть она и была теперь расколота на две части, Восточную и Западную, а Берлин, город его детства, был разделён массивной стеной. Тем не менее ему было приятно узнать о растущем сопротивлении некоторых немцев, которым надоело извиняться за войну. Некоторые даже выступали против того, чтобы в их городах устанавливали мемориалы жертвам холокоста.

– Хватит, – говорили они. – Пора двигаться дальше.

«Вот так всё и начинается, – сказал себе Удо. – Время идёт. Люди забывают. А потом мы снова восстанем».

* * *

Удо было уже за шестьдесят, но он держал себя в форме ежедневными утренними тренировками, которые никогда не пропускал – вставал до восхода солнца и два часа отжимался, подтягивался, делал упражнения с гантелями, выходил на пробежку. Он отказывался от фастфуда – даже несмотря на то, что его американская жена Памела заваливала им все шкафчики. Удо заботился о здоровье зубов. Держался подальше от солнца. Покрасил волосы в каштановый, чтобы не было видно седины. Поэтому, глядя в зеркало, он видел не стареющего мужчину, а солдата из прошлого, готового хоть сейчас вернуться к исполнению своих обязанностей, если призовут. Удо представлял себя бойцом, скрывающимся в зарослях до поры до времени.

Участвовать в марше в Иллинойсе было бы слишком рискованно для Удо. Крохотный городок. Много евреев. Наверняка кто-то из них был в Аушвице. Всегда существовала вероятность, что кто-то узнает Удо. Он слышал об одном скрывавшемся в Балтиморе нацисте, которого бывшая узница концлагеря увидела в супермаркете и начала кричать на идише: «Der Katsef! Der Katsef!» («Убийца! Убийца!»). Она устроила такую сцену, что полиция арестовала нациста, и, в конце концов, благодаря документам, полученным от того старого еврея из Вены, его прошлое было раскрыто. Нациста экстрадировали в Германию, где суд признал его виновным.

Удо не хотел разделить его судьбу. В своём дневнике он записывал ошибки, которые совершали другие офицеры СС, и продумывал, как их можно было бы избежать. Но когда марш из крохотного Скоки был перенесён в большой Чикаго, Удо изменил своё решение. Вот где он точно сможет слиться с толпой. Выдать себя за обычного зеваку. Поглядеть, созрела ли эта страна для возрождения нацизма. Удо сильно не хватало чувства принадлежности к людям, разделявшим его идеалы. Противиться такому искушению было трудно.

Он спланировал поездку в Чикаго, сославшись на то, что едет навестить родственников Памелы. Маленькая ложь – при текущем раскладе и в представлении Удо вполне оправданная. Сидя в самолёте, он представлял себе мощную сцену, пропитанную военным духом: сотни, если не тысячи, молодых крепких нацистов, чётко и дисциплинированно маршируют в ногу, демонстрируют силу высшей расы и несут важное послание миру.

* * *

То, что Удо увидел в день марша, вовсе не совпало с его фантазиями. Когда в воскресенье утром Удо прибыл на место, парк уже был заполнен сторонниками антинацистского движения, скандирующими лозунги, и молодыми чернокожими активистами, держащими в руках плакаты. В толпе ходили сотни полицейских в шлемах и с дубинками. Кучки длинноволосых подростков курили и ждали начала «шоу». По оценке Удо, в парке собралось по меньшей мере несколько тысяч людей, но нацистов среди них не было.

Наконец в парк въехали два фургона, белый и чёрный, и из них вышла группа мужчин – двадцать человек от силы. Они были одеты в нацистскую форму, но слабо соответствовали представлению Удо о подтянутых, дисциплинированных или даже организованных адептах нацизма. Пока мужчины пытались залезть на крышу фургонов, толпа кричала: «Нет нацистам!». Многие слова, произносимые нацистами, растворялись в общем шуме. Присутствующие бросались в них предметами. Полиция начала оттеснять протестующих. Кого-то арестовывали, на людей надевали наручники. Одни смеялись, другие курили, зеваки то вливались в толпу, то выбирались из творящегося хаоса.

Всё это вызывало отвращение у Удо. На призыв к действиям вовсе похоже не было. Он оказался в цирке. Десяток мужиков, порочащих форму его страны, кричали о чёрных, перебирающихся в белые районы, и почти не упоминали взгляды Волка и концепцию высшей расы. «Ну и болваны», – подумал Удо. Лидер марша прокричал: «Я считаю, что не было никакого холокоста!». В ответ на это протестующие заорали: «Вали отсюда, Мартин!»

Стоящий рядом с Удо мужчина наклонился к нему.

– Вы знали, что его отец еврей?

– Что? – спросил Удо.

– Вон тот мелкий на крыше фургона, их лидер. Его отец – еврей. И как его туда занесло?

Удо вспыхнул. Больше унижений он терпеть не собирался. Сын еврея? И носит нацистскую форму? Удо начал пробираться к фургонам через полицейских, погружённых в яростный спор с чернокожими подростками. Подойдя ближе, он поймал взгляд коротышки-притворщика. Удо даже задвигал губами, готовый завопить: «Спускайся! Позорник!»

Но так и не успел этого сделать. Всплеск его ярости был пресечён двумя словами, которых нацист не слышал вот уже несколько десятилетий, словами настолько неожиданными, что Удо невольно обернулся на источник звука.

– УДО ГРАФ!

В другой половине парка стоял высокий худой мужчина, на его лице было выражение, близкое к безумию. Удо узнал это лицо, ныне принадлежащее не подростку, а уже взрослому человеку. Тот самый брат. Себастьян. Но я же его застрелил! Почему он всё ещё жив?

– УДО ГРАФ!

Удо сунул руки в карманы и быстро зашагал в противоположном направлении. Зачем я сюда приехал? Какой безответственный поступок. Имя Удо звучало снова и снова, но он старался игнорировать это в общей какофонии протестующих и речей коротышки на крыше фургона, кричащего: «Хотите холокост? Мы вам его устроим!». Кровь стучала в висках. Думай. Думай. Он подошёл к полицейскому и наклонился к нему.

– Офицер, там какой-то мужчина кричит «Удо Граф». У него оружие. Сам видел.

Полицейский схватил напарника и побежал, а Удо продолжил передвигать ноги, торопясь, но не переходя на бег, опустив голову и повторяя: «Не смотри, не смотри» – прямо как тогда, тридцать три года назад, когда пытался уйти от советских солдат. В тот раз его пылкий нрав взял своё, и задиристый еврейский мальчишка чуть не отправил его на тот свет. Во второй раз Удо не ошибётся.

Он уходил дальше и дальше, вышел из парка, пересёк оживлённую улицу. Увидел подъезжающий автобус, махнул ему и запрыгнул в салон, протянул водителю долларовую купюру и быстро забился в заднюю часть автобуса, подальше от окон. Лишь усевшись, Удо заметил, что его рубашка, носки и трусы вымокли от пота.

* * *

Себастьян наклонился, чтобы восстановить дыхание. Горло саднило от криков. Он вертел головой во все стороны, осматривая улицы, но старика нигде не было. И всё же. Это был он. В этом Себастьян был уверен. Его предположения оправдались. Марш людей, стремящихся возродить фашизм, не мог не привлечь бывшего шуцхафтлагерфюрера. Он вылез из своего укрытия.

Мысли бешено проносились в голове. Больше тридцати лет ночных кошмаров, полуночных криков, мыслей об отмщении, и всё это учитывая, что Себастьяну даже не было известно, жив ли этот человек, способен ли он ответить за свои деяния. Оказалось, жив! Я его видел! Тот же выступающий подбородок. Тот же металлический взгляд, которым он сверлил Себастьяна с другого конца двора в Аушвице. Даже волосы сохранили тот же цвет.

Себастьян бежал за Удо через весь парк, но полиция схватила его, а протестующие перекрывали обзор. Внутри что-то рухнуло от мысли, что возможность, выпадающая всего раз в жизни, утекала сквозь пальцы.

А потом Себастьян перевёл взгляд на свои собственные пальцы. Как когтями, он мёртвой хваткой вцепился в предмет, который дарил ему успокоение, толику надежды на то, что справедливость, наконец, восторжествует.

В его руках был фотоаппарат.

И Себастьян сделал по меньшей мере двадцать снимков.

Первым делом он позвонил Охотнику

Себастьян едва мог сдержать эмоции. «Я нашёл его!» – были первые его слова, за которыми последовало подробное описание произошедшего. Охотник был доволен, но отвечал сдержанно, напоминая Себастьяну, что встретиться с дьяволом лицом к лицу и поймать его – это две разные вещи.

Как бы то ни было, сказал Охотник, сделанных Себастьяном фотографий вкупе с его свидетельскими показаниями – учитывая, что он лично почти два года подвергался пыткам Удо Графа, – должно быть достаточно для того, чтобы привлечь к делу власти Соединённых Штатов. Однако он напомнил Себастьяну, что, для того, чтобы США помогли отыскать бывшего нациста, им придётся признать, что они его укрывали.

– Действуй осторожно, – предостерёг Охотник. – Найди людей, которым сможешь доверять.

Себастьян повесил трубку и провёл пальцами по волосами, почесал затылок, потёр виски. Долгожданные доказательства были у него на руках, и теперь ему говорили «действовать осторожно»?

Себастьян выпил маленькую бутылочку водки из мини-бара отеля. Потом позвонил на ресепшен и заказал звонок в Калифорнию. Продиктовал цифры, записанные в адресной книге. Это был последний номер телефона, по которому он звонил теперь уже бывшей жене.

Голливуд, 1980

– Начинайте показ, пожалуйста.

Фильм подавался на проектор перевёрнутым, мощный свет проходил через линзы, и на экране появлялась картинка. Каким-то образом в ходе этого процесса изображение переворачивалось в нужное положение. В секунду демонстрировалось двадцать четыре кадра, каждый по три раза, и всё же фильм на экране проигрывался плавно, как будто актёры находились с тобой в одной комнате. Каждый нюанс просмотра фильма – в некотором роде обман. В отличие, впрочем, от усталого человека в аппаратной.

– Свет, – сказал Нико.

– Да, сэр, простите, – ответила киномеханик.

В комнате стемнело. Начался фильм. Третий раз за три недели Нико смотрел его в одиночестве. Ещё не вышедший фильм о немецком клоуне, жившем во Вторую мировую войну, которого постоянные пьянки приводят в лагерь для интернированных. Там он выступает для заключённых еврейских детей. Видя, как хорошо у него получается их смешить, нацисты используют клоуна, чтобы убедить детей сесть в поезда до лагерей смерти. Против своей воли он делает это снова и снова. В конце фильма он, испытывая вину за свою ложь, тоже едет в Аушвиц и берёт за руку ребёнка, с которым они вместе заходят в газовую камеру.

В основу фильма, средства на который выделил Нико, лёг выдуманный сюжет, но каждый раз на последней сцене Нико бросало в дрожь.

– Ещё раз, сэр? – спросила киномеханик, когда фильм закончился.

– Нет. Достаточно.

– Душераздирающая картина, правда?

Нико встал и посмотрел на льющийся яркий свет.

– Что вы сказали?

– Извините, сэр, – пробормотала киномеханик. – Простите меня.

Свет погас, за чем последовал неуклюжий звук упавшей бобины.

Нико покачал головой и снова сел на место. Эта работница пришла недавно и явно не знала правила: не разговаривать во время показа, только если к тебе не обратятся.

В Голливуде у Нико появилось прозвище Финансье – «финансист» на французский манер. Он стал одним из самых влиятельных людей в индустрии. Сколько бы гламура ни окружало актёров и режиссёров, Голливудом правили деньги, и у Финансье их было больше, чем у большинства. Но, в отличие от многих коллег, он избегал излишнего внимания и по завершении съёмок смотрел фильмы исключительно в одиночестве, не появлялся на премьерах и не посещал съёмочные площадки. Большая часть его фильмов хорошо окупалась, после чего Нико вкладывал эти деньги в новые проекты и зарабатывал ещё больше.

Даже после сорока лет глубоко посаженные глаза Нико, его волнистые светлые волосы и высокая худая фигура по-прежнему привлекали взгляды в бизнесе, где внешность имела большое значение. Но он нечасто показывался людям на глаза. Приезжал в офис в нерабочие часы. Задерживался дотемна. У него не было секретаря, а большую часть дел он вёл по телефону. Нико никогда не давал интервью. Считал свою работу относительно простой. Ответственно вложи деньги. Потом ещё, потом ещё.

Он периодически исчезал на несколько дней и часто не отвечал на звонки. А когда отвечал, то выдумывал истории: что подвернул лодыжку, сорвался на срочную встречу в Нью-Йорк или не смог завести машину. Люди ждали встречи с ним месяцами. А если приём был отменён, то проводили ещё несколько месяцев в ожидании.

Нико сидел неподвижно, глядя на белый экран, и думал о финальной сцене только что просмотренного фильма – о клоуне, зашедшем в газовую камеру. Он потёр виски и три раза хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Я передумал, – заявил он киномеханику. – Включите сначала.

Знаю, какой вам не терпится задать вопрос: отыскала ли Фанни Нико?

Ответ находится прямо у вас перед глазами. Но потребовалось двенадцать лет для того, чтобы его найти. Вот важные события, произошедшие за это время.

1968

После встречи с Каталин Каради Фанни вернулась в Европу. Из-за билетных ограничений, бумажной волокиты с оформлением загранпаспорта и нехватки денег она не смогла путешествовать за пределами Нью-Йорка.

Но взяла с собой открытки с фильмами.

1969

Фанни снова отправилась в венгерскую деревушку, где жила Гизелла, и осталась там на лето, обведя в календаре дату 10 августа.

В тот день к дому подошёл рыжеволосый мужчина с красноватой кожей и крепким торсом, в руках он держал сумку с деньгами. Фанни принялась расспрашивать.

– Кто вы такой? Кто вас послал? Откуда эти деньги?

На все вопросы мужчина лишь мотал головой. А когда Фанни начала наседать, сел в свой маленький автомобиль и уехал.

1970

Фанни отправилась в Израиль, где жила её дочь, и вместе они провели несколько месяцев, частенько гуляя у моря, которое так обожала Тиа. Они говорили о планах Тии после окончания университета и о её молодом человеке, который скоро должен был поступить на военную службу. Иногда обсуждали Себастьяна. Однажды вечером, когда они гуляли по пляжу, Тиа спросила: «Ты собираешься к нему вернуться?», на что Фанни ответила, что не знает, и тогда дочь задала вопрос: «Что между вами произошло?». Фанни вздохнула, молвив: «Сначала мы были друзьями, потом беженцами, потом родителями, а теперь стали друг другу чужими».

1971

Фанни вернулась в Венгрию и стала жить с Гизеллой, помогала ей с работой по дому и катала по деревне на коляске. Когда утром 10 августа к ним пришёл рыжеволосый мужчина, Фанни была готова. Она снова спросила, от кого эти деньги. Когда мужчина отказался ответить, она подбежала к его машине и села на переднее сиденье.

– Я не уйду, пока вы не расскажете, – крикнула Фанни.

Несколько секунд мужчина сверлил её взглядом, а потом ушёл, оставив автомобиль у дома Гизеллы.

1972

Фанни вернулась в Израиль, где у Тии и её мужа родился первенец. Пара назвала мальчика Шимоном в честь отца Фанни, отчего ей стало и радостно и грустно.

1973

По настоянию дочери Фанни посетила мемориал жертвам холокоста – так стали называть то, чему подверглись евреи под гнётом нацистов. Слово происходило от греческого holocauston – «жертва всесожжения». Фанни сказала дочери, что это выражение здесь неуместно. А когда Тиа спросила, какое слово выбрала бы мать, та ответила, что такого слова не существует и никогда не должно существовать.

Этот мемориал под названием Яд ва-Шем был построен на склоне горы в западной части Иерусалима. Фанни увидела там фотографии, подробно изображающие то, что происходило в лагерях. Увидела лица больных, голодающих, истощённых и мёртвых. Рядом с некоторыми фотографиями были напечатаны свидетельства выживших, описывающих пережитые ими ужасы.

Фанни прочитала историю матери, потерявшей своего семилетнего сына. Его звали Йосси. Нацисты вырвали мальчика из рук матери. Почему-то это напомнило Фанни о Марше смерти из Будапешта и о мальчике с рюкзаком, погибшем в снегу. Что, если это и был Йосси? Что, если Фанни была известна судьба мальчика, а его несчастной матери нет?

Она заплакала, сначала тихонько, а потом сильнее и сильнее, не в силах сдерживаться. «Что такое, мам? – спросила Тиа. – Что случилось?» Но Фанни лишь молча мотала головой. Бородатый мужчина в поезде сказал ей: «Расскажи миру о том, что здесь случилось». Но Фанни пока не могла рассказать всю правду. Она не хотела говорить о том, что случилось на самом деле, никому, даже собственной дочери.

1974

Фанни вернулась в Венгрию. Гизелле было уже около семидесяти, и здоровье подводило её. Она стала многое забывать. Зимними вечерами она сидела у огня, держа Фанни за руки, иногда поворачивалась к спальне и говорила с давно почившим мужем, прося его «принести ещё дров, чтобы дочка не мёрзла».

1975

Однажды утром, лёжа в постели, Гизелла попросила Фанни помочь ей снять с глаза повязку.

– Зачем?

– Потому что я собираюсь увидеть Иисуса.

– Пожалуйста, не оставляйте меня. Побудьте со мной ещё.

Гизелла взяла Фанни за руку.

– Когда мы были разлучены, я не оставляла тебя ни на секунду. Как же я могу оставить тебя сейчас?

В окно проникали лучи осеннего солнца.

– Ах, Гизелла, – дрожащим голосом сказала Фанни, – я по-прежнему думаю, что ваша жизнь сложилась бы лучше, если бы в ней не появилась я.

Пожилая женщина слабо покачала головой.

– Если бы не ты, я бы давно уже умерла.

Она сжала пальцы Фанни.

– Ну же, милая. Мой глаз.

Фанни медленно сняла повязку. И хотя смотреть на шрам было тяжело, она не стала отворачиваться. Гизелла запрокинула голову, словно глядела на что-то наверху.

– Он ждёт тебя, – прошептала она.

– Кто? – спросила Фанни.

Гизелла в последний раз вздохнула и умерла с улыбкой на лице.

1976

В августе, когда на пороге появился рыжеволосый мужчина, Фанни сидела на крыльце. Когда он подошёл к ней с сумкой, Фанни приподняла плед: на коленях у неё лежал пистолет, и Фанни направила его прямо на гостя.

– Мне нужно знать, кто отправляет эти деньги. Говорите сейчас же.

Мужчина бросил сумку и поднял руки. Сделал шаг назад.

– Я не знаю, – сказал он. – Честно. Как и другим, мне платят раз в год. Он пригрозил, что если я что-нибудь кому-нибудь скажу, то денег больше не будет.

– Кто вам пригрозил?

– Цыган.

– Это его деньги?

– Не сказал бы. Судя по тому, как он одевается.

– Тогда чьи?

– Если вам интересно моё мнение, думаю, это деньги, за которые умер мой отец.

– Ваш отец?

– Его расстреляли нацисты, когда прятали ящики в охраняемой им церкви. Я так и не узнал, что было в тех ящиках. Но через год двое мужчин вернулись за ними. Один из них был убийцей моего отца.

– И что с ним сейчас?

– Я застрелил его.

– А со вторым?

– Его я больше не видел.

– Он забрал ящики?

– Да.

– И зачем ему раздавать их содержимое?

– Не знаю.

– Можете описать его?

Мужчина покачал головой.

– Это было давно. Он выглядел как нацист. Молодой. Ненамного старше меня.

Фанни подумала о той ночи, когда увидела Нико на берегу Дуная. Он выглядел как нацист. Молодой. Ненамного старше меня.

– Я и его мог убить, – сказал мужчина. – Но не стал. Может, поэтому мне тоже отправляют деньги.

1977

Фанни села в самолёт, в сумочке у неё лежали открытки Каталин Каради. Она направлялась в Америку в надежде получить ответы на свои вопросы.

Прилетев в Лос-Анджелес, Фанни сняла комнату в одноэтажном мотеле, на парковке которого росла пальма. В первый день она показала открытки мужчине за стойкой регистрации и спросила, не знает ли он, кто снял эти фильмы. Он не знал, поэтому Фанни задала тот же вопрос женщине, подметавшей коридор. Она тоже ничего не знала, и тогда Фанни перешла улицу и спросила то же самое у владельца закусочной. Хоть он и не знал о фильмах, но, услышав акцент Фанни, спросил: «Eísai Ellinída?» («Вы гречанка?»), а она ответила: «Naí» («Да»), и к тому времени, как они закончили говорить, Фанни успела обзавестись работой: варить кофе, готовить блинчики и яичницу. Она воспользовалась этой возможностью, чтобы улучшить свой английский. А позже благодаря английскому стала выяснять, как работает киноиндустрия.

1978

Когда Фанни наконец узнала, кто создаёт эти фильмы – таинственный, редко попадающий в поле зрения других человек по фамилии Гуидили, то отправилась на студию, где он, предположительно, работал. Она надела своё самое красивое платье, вошла в здание и спросила у администратора в холле, есть ли у них свободные вакансии.

И продолжала делать это каждую неделю в течение восьми месяцев, но всегда получала отказ.

1979

Однажды весной во время еженедельного визита Фанни администратор, которая к тому времени уже успела привыкнуть к ней и относилась доброжелательно, улыбнулась, когда Фанни спросила, не появилась ли какая-нибудь вакансия.

– Вам повезло, – сказала она. – Только что освободилось место стажёра. Поначалу платят мало. Но какой-никакой первый шаг. Что скажете?

Фанни приступила к своим обязанностям на следующий же день. Она надеялась встретить мужчину, которым, по её мнению, был Нико, в коридоре или вестибюле, но вскоре узнала, что ни у кого нет к нему доступа. Он приходит и уходит через служебный вход. И никогда не сталкивается с сотрудниками.

Фанни засомневалась: не были ли все её усилия напрасной тратой времени?

1980

После года обучения Родриго, наставник Фанни, сообщил ей, что уходит на пенсию. По состоянию здоровья. Он поздравил Фанни – сказал, что она способная ученица и уже готова к переходу на более высокий уровень.

– Что вы имеете в виду?

– Ты заменишь меня.

Сердце Фанни заколотилось. Она понимала, что это значит.

– Просто помни, – предупредил Родриго. – Всегда приходи вовремя. Делай то, о чём он просит. И никогда не разговаривай с ним, пока он сам к тебе не обратится.

Фанни кивнула. А в ноябре официально вступила в должность.

В качестве личного киномеханика Финансье.

Четыре столкновения

Чем больше сталкиваешься лицом к лицу с правдой, тем больше расстраиваешься. Но если верить древнему выражению «правда освобождает», то не значит ли это, что я именно то, чего вы втайне желаете?

В 1980 году наши четыре героя наконец столкнулись с правдой, которая долгое время ходила за ними тенью.

Дальнейшие их поступки закладывают основу для завершения нашей истории.

Себастьян столкнулся со своим мучителем

После того как Себастьян увидел Удо Графа, он больше не мог ни о чём думать. Сделанные снимки получились чёткими и яркими, а при сравнении со старой фотографией, которую раздобыл Охотник, стало очевидно, что это действительно Удо Граф. Несмотря на минувшие годы, шуцхафтлагерфюрер почти не изменился.

Но Охотник был прав. Встретиться с дьяволом лицом к лицу и поймать его – это две разные вещи. Несмотря на многочисленные звонки американским политикам, никто, похоже, не был готов поверить в то, что высокопоставленный нацист нашёл убежище в Соединённых Штатах. Себастьян вернулся в Вену с пустыми руками.

Он потратил целые месяцы на выстраивание своего дела, изучал всю доступную информацию о Графе по документам, которые собрал Охотник. Себастьян несколько раз возвращался в Нью-Йорк и встречался с различными еврейскими группами, которые были ошеломлены тем, что бывшие эсэсовцы могут скрываться в их стране. Как они сюда попали? Кто их укрывает?

Наконец, в начале 1980 года Себастьян встретился с женщиной, родственник которой был сенатором США и, как оказалось, евреем. Он согласился встретиться с Себастьяном в своём офисе недалеко от Капитолия.

Себастьян приободрился. Если он сможет убедить высокопоставленного американского политика преследовать Графа, тогда правительство США наверняка его отыщет.

Вечером накануне встречи Себастьян сидел в отеле в Вашингтоне и доедал сэндвич с курицей, заказанный прямо в номер. Закончив, он снова набрал номер, по которому звонил Фанни в Калифорнию. Себастьян много раз пытался дозвониться, но никто не отвечал. Однако в этот раз, спустя несколько звонков, Фанни взяла трубку.

– Это я, – сказал Себастьян.

В голосе Фанни слышалась растерянность.

– Где ты? Как будто где-то неподалёку.

– Я в Вашингтоне.

– Зачем ты приехал?

– Из-за Графа. Того, из Аушвица. Наконец появились подвижки.

Себастьян услышал вздох в трубке.

– Мы найдём его, Фанни, клянусь.

– Надеюсь, так и будет, Себастьян.

– Обязательно найдём.

– Только, пожалуйста…

– Что?

– Будь осторожен.

Когда Фанни произносила подобные слова, Себастьяну казалось, что она всё ещё любит его, хоть они и подписали бумаги о разводе ещё пять лет назад. Его голос стал мягче.

– Как ты? – спросил он.

– Нормально.

– По-прежнему работаешь в закусочной?

– У меня новая работа.

– Где?

– На киностудии.

– Ого. И успешно?

– Да. Ты разговаривал с Тией?

– Нет, мы не общались с моего приезда сюда. Слишком дорого. Телефонные звонки. И разница во времени.

– Позвони ей. Скажи, что у тебя всё хорошо.

– Обязательно.

– Спасибо.

– Фанни. Послушай. Что ты скажешь, если я приеду к тебе в гости, когда всё закончится? Никогда не был в Калифорнии. И не знаю, когда ещё буду так близко.

– Вашингтон не настолько близко к Калифорнии.

– Да. Знаю. Но. Ты поняла, о чём я.

– Да.

– Значит, ты согласна?

Пауза.

– Нет.

Удо столкнулся со своим прошлым

Больше не было смысла отрицать. Они напали на его след. Хотя Удо вернулся в Вашингтон и продолжал спектакль – жарил стейки на барбекю, выпивал с женой и соседями, – всё-таки что-то изменилось. Его прошлое не было погребено так глубоко, как он думал. Брат Нико доказал это, когда раскрыл свой еврейский рот.

Теперь Удо был начеку. Его внутренний солдат проснулся.

В следующие нескольких недель после чикагского митинга он тайком позвонил двум бывшим эсэсовцам, которые тоже жили в Америке: один в Мэриленде, другой во Флориде. Удо спрашивал, не слыхали ли они о еврее по имени Себастьян Криспис. Никто ничего не знал. Однако у них были способы найти информацию о нём. Оба эсэсовца удивились, что Удо вообще пошёл на тот митинг.

– О чём ты думал? – спросил один из них.

– Хотел понять, готовы ли они.

– Они не мы, Удо. Они подражают нам, но им не хватает навыка убеждения.

– Они нуждаются в нашем лидерстве.

– Согласен. Но только на наших условиях. Не на цирковом представлении для журналистов в парке. Мы так не работаем.

– Согласен.

– Удо.

– Да.

– Возможно, нам не стоит говорить по телефону.

– Почему же?

– Телефонные линии. Нас сейчас могут подслушивать. В следующий раз свяжись с нами через посредника.

– Понял. Хорошо.

Удо повесил трубку, он был ужасно зол на себя. Один опрометчивый шаг после стольких лет осмотрительности? Он же мог всё испортить. Коллега был прав. Осторожность крайне необходима.

Но. США – огромная страна. Здесь трудно отследить одного человека. Удо утешался этой мыслью. Да и Охотник был уже не так силён, как раньше. Удо слышал, что его средства постепенно иссякают.

Прошли месяцы. Никто его не искал. Удо использовал это время, чтобы разобраться в деятельности Охотника за нацистами. Он узнал, что еврей Криспис стал старшим лейтенантом старика. Благодаря связям в Австрии Удо выяснил, что Криспис живёт один в венской квартире. Это разочаровало его. Если в доме есть семья, у нападающего появляются рычаги давления. Есть кому угрожать или кого взять в заложники.

В начале 1980 года Удо получил сообщение из Австрии о том, что Криспис уехал из Вены в Соединённые Штаты. Никто не знал куда именно и зачем. Однажды утром Удо отправился в офис сенатора Картера, прошёл мимо охранника по ротонде. Показал пропуск и взглянул на очередь из посетителей, ожидающих приёма. Кровь застыла в его жилах.

Вот же он. Еврей. Опять! Он был одет в серый костюм и как раз подходил к столу. Еврей повернул голову в сторону Удо, и на долю секунды они встретились взглядами, после чего Удо развернулся и торопливо зашагал по коридору. Он забежал в переполненный лифт как раз в тот момент, когда дверь уже закрывалась. Нащупал кнопку и трижды судорожно нажал её. Опустил глаза, избегая взглядов окружавших его людей.

Какого чёрта он здесь делает? И что ему известно?

Фанни столкнулась с собственными чувствами

В день, когда Фанни узнала, что её ждёт повышение, она задержалась на работе допоздна и пропустила свой автобус. Стоя на остановке в ожидании следующего, она увидела, как с парковки задним ходом выруливает старенький автомобиль, а когда он остановился на светофоре, у Фанни перехватило дыхание.

Это он. Мужчина за рулём. Так похож на него. Взрослая версия, да, но ведь это Нико. Мальчик, который сидел перед ней в классе. Тот самый мальчик из чулана на улице Клейсурас. Подросток на Дунае, который назвал её имя, прежде чем она потеряла сознание.

Фанни захотелось подбежать к машине, постучать в окно и крикнуть: «Это я, Фанни! Что же ты делаешь? Почему живёшь под другим именем?»

Но она не стала этого делать. Сначала нужно было убедиться, что это действительно Нико. В следующий вечер Фанни вернулась на то же место, на этот раз одолжив машину у своего бывшего босса в закусочной. Когда старенький автомобиль снова выехал с парковки, она проследила за ним до жилого дома рядом с аэропортом. Водитель припарковался и зашёл в дом. Было темно, Фанни ничего не могла разглядеть. Утром она вернулась к этому дому. Машина была на месте. На следующий день – то же самое. На следующий день – тоже.

В этом не было никакого смысла. Зачем влиятельному бизнесмену жить в таком бедном районе? Фанни начало казаться, что она ошиблась, что все эти безумные предположения лишь плод её богатого воображения и что её несчастливые отношения с Себастьяном каким-то образом заставили её поверить, что Нико, её первая любовь, человек, который, возможно, когда-то спас ей жизнь, является ответом на все её вопросы. Но это был лишь глупый повод отвлечься. Фанни стало стыдно, она почувствовала, что ведёт себя как маленькая девочка.

Следующий раз, когда она проедет мимо того жилого дома, будет последним, – такое обещание дала себе Фанни. Машина стояла на том же самом месте. Она постучала кулаками по рулю. Подумала о Тии. О Себастьяне. Пора возвращаться домой. Хватит гоняться за ветром.

Фанни включила указатель поворота. И в следующий момент из дома вышел человек. Фанни затаила дыхание. Вот и он. Мужчина нёс старый чемодан, был одет в брюки и белую футболку. При дневном свете его лицо было гораздо легче разглядеть, и это точно был он, тот мальчик из её прошлого, только теперь он был не просто симпатичным, а красивым, а в уголках его глаз появились небольшие морщинки. Стройное тело было подтянутым и загорелым – даже трудно было поверить, что ему около пятидесяти и он всего на год младше Фанни.

Мужчина сел в машину, Фанни последовала за ним, он ехал по извилистым улочкам, а затем вывернул на шоссе и почти час по пробкам добирался до пригорода. Фанни снова задумалась: не переиграло ли её воображение реальность?

Но все сомнения отпали после того, что произошло дальше.

Машина свернула на еврейское кладбище под названием Мемориальный парк «Дом мира». Мужчина вышел из машины с мешком тряпок и флягой в руках. Он медленно зашагал вверх по холму, остановился у старых могил, сел на колени и начал протирать надгробия.

И тут Фанни всё поняла. Её глаза наполнились слезами. Она вспомнила тот день на кладбище в Салониках, когда они с Нико и Себастьяном протирали семейные надгробия, проявляя то, что Лазарь называл «истинным милосердием». И как из них троих именно Нико встал, подошёл к могилам незнакомцев и сказал: «Идите сюда», приглашая её и Себастьяна присоединиться. На её памяти это был первый раз, когда она восхитилась чистотой души мальчика, которого все звали Хиони. И только теперь Фанни вдруг поняла, что не разум вёл её по этому долгому и извилистому пути в погоне за Нико Крисписом.

Её вело сердце.

Нико столкнулся со знакомой улыбкой

Когда лжёшь обо всём, то оказываешься ни к кому и ни к чему не привязан. И Нико, или Нейт, или мистер Гуидили, или Финансье, вёл в Калифорнии неприкаянную жизнь. Он не был женат. Не имел ни детей, ни родственников, ни настоящих друзей. Коллегам и партнёрам он говорил, что предпочитает формальное общение, обращался к ним «сэр» или «мисс» и просил делать так же по отношению к нему.

Не имея никого, кому мог бы доверять, Нико проводил день за днём, порождая бессмысленную ложь. Говорил почтальону, что занимается дайвингом. Кассиру – что он бухгалтер. Когда сотрудник банка поинтересовался, как проходит его день, Нико ответил, что поехал забирать детей из школы. И даже назвал имена: Анна и Элизабет.

Всё это было проявлением его ухудшающегося с возрастом состояния. Нико ходил в картинные галереи и прикидывался торговцем произведениями искусства. Смотрел дешёвую недвижимость, а потом, несмотря на своё богатство, заявлял, что не может её себе позволить. Иногда он появлялся в немецких пивных под видом только что прибывшего иммигранта.

Нико никогда не говорил на греческом и сефардском – языках своего детства, – но каждое субботнее утро он ехал на автобусе через весь город и выходил за три квартала до ортодоксальной синагоги. Там он надевал талит и молился на иврите, непрерывно раскачиваясь. О чём молился Нико, известно лишь ему и Богу. Есть разговоры, о которых нам знать не следует.

Нико продолжал упражняться в искусстве подделки документов, однако теперь это умение ему мало пригождалось. Он заводил кредитки под чужими именами, но, получив их, никогда не использовал. У него было три водительских удостоверения из трёх разных штатов. Паспорта четырёх национальностей. Сейфовые ячейки в десятке разных банков.

Он владел роскошным домом в богатом районе Голливуда, но большую часть времени ночевал в замызганной квартире недалеко от аэропорта. Часто устраивал внезапные поездки за океан, но путешествовал по самым дешёвым местам. Никогда не брал с собой больше одного старенького чемодана, с которым когда-то прибыл в Америку. Незнакомцам говорил, что продаёт обувь.

И хотя его патологическая ложь продолжалась десятилетиями, Нико никогда не обращался за помощью. Ведь тогда ему пришлось бы заглянуть в прошлое, а этого он совершенно не хотел. Вместо этого Нико закладывал всё больше мешков с песком между своим прошлым и настоящим, стремясь построить достаточно высокую дамбу, которая остановила бы даже самый мощный поток воспоминаний.

А потом он познакомился с новым киномехаником.

* * *

Она была стажёром Родриго, пожилого мексиканца, проработавшего на этом месте много лет. Нико нравился Родриго: он был умным и пунктуальным, редко задавал вопросы и никогда не комментировал фильмы, которые ставил в аппаратной. Когда Родриго объявил, что собирается на пенсию из-за диабета, Нико распорядился, чтобы лучший эндокринолог Лос-Анджелеса каждый месяц приходил к нему домой, и вызвался платить за его длительное лечение.

С новым киномехаником он встретился, когда в очередной раз смотрел фильм про немецкого клоуна. После второго просмотра за день Нико поднялся по лестнице в аппаратную. И увидел там спину женщины с длинными тёмными кудрями, наклонившейся, чтобы убрать бобину.

– Мисс?

Женщина замерла, но не обернулась.

– Почему вы назвали этот фильм душераздирающим?

Женщина медленно выпрямилась, повернулась к Нико и улыбнулась. И когда он увидел её лицо, то ощутил внезапную острую боль от чего-то, что не смог бы описать даже на языке лжи.

– Потому что так и есть, – ответила она.

Понял ли Нико, что это была Фанни?

По его реакции сказать было сложно. Человек, находящийся в здравом уме, тотчас бы выкрикнул её имя и бросился к ней в объятия. Но разум Нико давно уже не был здоров. Он был настроен на отрицание, даже когда речь шла о самых приятных вещах.

– Это же просто фильм, – сказал он, отведя взгляд.

– Эта история была на самом деле? – спросила Фанни.

– Нет.

– А кажется, что была.

– В этом суть кино.

Нико позволил себе быстро взглянуть на Фанни, – она стояла, кусая губы. Все её черты были до боли ему знакомы. Красивая форма лица, средиземноморский тон кожи, большие сияющие глаза. И даже волосы, густыми тёмными локонами спадающие на плечи. В этой взрослой женщине без труда можно было разглядеть ту самую девочку-подростка.

– Честно говоря, – призналась Фанни, – я видела не так много фильмов.

– Тогда почему устроились сюда?

– Решила, что это будет полезно для меня.

– А.

Он посмотрел в пол. Перевёл взгляд на стеллажи.

– Что ж, благодарю, мисс. Увидимся на следующей неделе.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Сэр.

– Да?

– Вам неинтересно узнать моё имя?

Нико встретился взглядом с Фанни.

– Это необязательно, – ответил он.

Часть VI

Первые шаги к завершению истории

Как сказала актриса Каталин Каради, всё, что происходит в жизни человека, имеет свою цену. В этой главе мы узнаем о цене, которую заплатили четыре наших героя, – за правду, которую они говорили, и ложь, которую терпели. Счета были выставлены в тот же день и в том же месте, где началась эта история.

Вместе их свела статья в крупнейшей салоникской газете «Македония», вышедшая в начале 1983 года.

15 МАРТА ЧТИМ ПАМЯТЬ ГРЕЧЕСКИХ ЕВРЕЕВ, СТАВШИХ ЖЕРТВАМИ ВОЙНЫ

Сегодня было объявлено о памятном марше, который состоится во вторник, 15 марта. Шествие начнётся на площади Свободы и завершится у здания старого вокзала, начало мероприятия в 14:00. Церемония посвящена 40-летней годовщине первого отправления поезда из Салоников в нацистский лагерь смерти Аушвиц. Ожидается, что на мероприятии будут присутствовать мэр Салоников и другие почётные гости.

При иных обстоятельствах это была бы лишь одна из памятных дат, одно из многочисленных мероприятий, проводимых по всему миру, чтобы не забывать о войне, воспоминания о которой постепенно угасали в памяти людей.

Но в нашей истории этот день стал манящей песнью сирены.

Греческий марш был придуман Себастьяном

Он годами пытался осуществить эту задумку. Работая на Охотника за нацистами, Себастьян постоянно сетовал на то, как мало внимания уделяется греческим жертвам нацистской войны. В то время как истории из Польши и Германии были известны всем – по ним писали книги, снимали фильмы, – многие люди, кажется, даже не знали, что нацисты вторглись в Грецию или что Салоники некогда были домом для пятидесяти тысяч евреев, а теперь их осталось меньше двух тысяч.

Охотник общался с членами греческого правительства, призывал их признать ужасы собственной истории, многие из которых не могли быть осуществлены без пособничества греческих властей.

Но нации не торопятся заглядывать в своё прошлое. Наконец, пообещав посетить мероприятие лично, Охотник сумел убедить чиновников дать разрешение на марш от центра Салоников до старого вокзала, где были навсегда разлучены столько еврейских семей.

И где Себастьян последний раз видел брата.

* * *

Наверное, вы недоумеваете, почему Нико по-прежнему оставался предметом одержимости своего старшего брата. В конце концов, с их последней встречи прошли десятилетия. Себастьяну шёл шестой десяток, он успел стать дедушкой и жил в Вене. И, если говорить откровенно (а что ещё нам остаётся?), теперь именно Себастьян носил корону честности, которую некогда присвоил себе Нико. Неистовая приверженность Себастьяна погоне за правдой не оставляла его ни днём, ни ночью.

Но время не способно исцелить все раны. Некоторые из них становятся только глубже. Себастьян всегда завидовал Нико, даже когда они были детьми. Тому, как он выглядел. Какой интерес вызывал у родных. Тому, что Лазарь, похоже, любил его больше. «Какой красивый мальчик».

Зависть между братьями – обычное дело. Одному всегда кажется, что вся любовь достаётся другому. Но что по-настоящему разгневало Себастьяна, так это то, что когда Нико наконец показал своё истинное лицо, эта любовь никуда не делась.

Наоборот, в набитом людьми поезде до Аушвица, где не было ни еды, ни воды, где было мучительно душно от запаха мертвечины, мать и отец Себастьяна продолжали оплакивать пропавшего сына.

– Что с ним будет? – причитала Танна, рыдая.

«Что с ним будет? – подумал Себастьян. – А что будет с нами, вас не волнует?».

– Он справится, – успокаивал её Лев. – Он умный мальчик.

Умный? Да он лжец! Маленький лжец!

Даже младшие сестрёнки Нико хныкали по брату. И только Фанни, или, скорее, мысли о ней, утешали Себастьяна. Куда бы их ни везли, она тоже там будет, и он попытается подставить ей плечо. Он может обрести значимость в её глазах, такую же, какой обладает Нико в глазах остальных.

А потом крупный мужчина сорвал с окна решётку, и в одно мгновение Себастьян принял решение, которое на долгие годы разбило его сердце. Он оттолкнул единственного человека, который дарил ему надежду. И сделал это, потому, что любил её.

А спустя много лет она оттолкнула его, но уже потому, что не любила.

* * *

Себастьян уже долгое время не общался с бывшей женой. Во время последних звонков она казалась такой холодной и отстранённой, что ему не хотелось причинять себе ещё больше боли. Она в Калифорнии. Он в Австрии. Вот и всё.

Себастьян часто задумывался, нашла ли она новую любовь. Он – нет. Хоть вокруг и были женщины в его вкусе и некоторые из них даже проявляли к Себастьяну интерес, но он был сосредоточен исключительно на работе. Ничего не влекло его так, как погоня за его мучителями. Думаю, никого не удивит, что некогда обиженный ребёнок вырос в борца за справедливость.

Итак, Себастьян не без оснований гордился организованным в Салониках мероприятием – первым официальным признанием того, что там происходило. И если Фанни не хочет принять его в своём новом доме, то, возможно, согласится встретиться в их старом?

Он отправил ей газетную статью и письмо, в котором спросил, не хочет ли Фанни приехать на марш, чтобы во всяком случае почтить память отца. А может, и Тиа захочет присоединиться к родителям?

Себастьян надеялся, что Фанни не успела сменить адрес.

Фанни прочитала письмо, укрывшись от посторонних глаз

Прошли десятилетия с тех пор, как она последний раз была в Греции. Фанни позвонила дочери, получила ответ: «Если ты пойдёшь, я тоже пойду» – и подумала, что было бы хорошо посетить марш втроём. За последние пять лет её обида на Себастьяна поугасла – отчасти потому, что их больше ничего не связывало, а отчасти из-за вновь вспыхнувших чувств к его брату, с которым она теперь раз в неделю виделась в аппаратной.

Каждую среду Нико приходил в 14:00 и смотрел фильмы, которые ставила Фанни. Пока он смотрел в экран, Фанни наблюдала за ним. Он был красив, как и прежде, только теперь это была красота взрослого мужчины. Говорил Нико редко. Лишь по окончании просмотра он поднимался в аппаратную для непродолжительной вежливой беседы. Всегда был доброжелателен, спрашивал, справляется ли Фанни с работой и не нужно ли ей чего. Его голос был мягким, в нём звучала некоторая уязвимость, которая притягивала Фанни. И, конечно, в глубине души она испытывала сильную привязанность, какую мы часто ощущаем по отношению к тем, кого любили в юности, – даже десятилетия спустя, даже несмотря на то, как сильно они успели измениться.

Говорили ли они о прошлом?

Нет. Фанни неделю за неделей надеялась увидеть хоть малейший намёк на то, что он узнал её, улучить момент, в который можно будет сказать: «Может, поговорим о том, чего мы оба избегаем?». Но такой момент не наступал. Вместо этого они переключились на негласное пособничество. Нико не признавал Фанни, потому что это означало бы столкнуться с болью от совершённых им деяний. А она не наседала, потому что видела, что с его психикой явно что-то не так. Столько слоёв лжи. Бесполезного обмана. На то должна быть причина, думала Фанни. Она боялась, что её честность отпугнёт Нико. Вопросы, на которые она хотела знать ответ, – где он был? Что пережил? Он ли ежегодно посылает людям баснословные суммы денег? – никак нельзя было обрушить на него без предупреждения. Ей следовало набраться терпения. Фанни напоминала себе, что долгое время вообще не знала, жив ли Нико. Так что теперь можно было и подождать.

Поэтому какое-то время они обменивались редким видом доброты – милосердной тишиной. Они работали рука об руку в настоящем, не тревожа прошлые события.

А потом, спустя почти год совместной работы, Фанни принесла на редко выдающийся вечерний просмотр еду.

– Что это? – спросил он, изумлённо глядя на поднос с куриными оладьями и голубцами.

– Я подумала, уже поздно, и после кино у вас наверняка не будет времени поесть, – сказала она. – Надеюсь, ничего страшного?

Нико поблагодарил её, и Фанни вернулась в аппаратную. После показа она заметила, что Нико съел всё.

– Очень вкусно.

– Спасибо.

– Где вы научились так готовить?

– Меня научила одна венгерка.

Он помолчал.

– Значит, вы из Венгрии?

– Нет. Я жила у той женщины какое-то время.

– Когда?

– Во время войны.

Следующие слова Фанни подбирала с осторожностью.

– Я пряталась. От немцев. Эта женщина помогала мне выжить, а потом меня схватили «Скрещённые стрелы».

Она разглядывала его лицо, ожидая увидеть хоть какую-то реакцию.

– А я учился в школе кулинарного мастерства в Париже, – ответил он.

И встал с кресла.

– Что ж, доброй вам ночи, мисс.

* * *

Сердце прокладывает множество путей навстречу любви, и один из них – сострадание. Фанни использовала промежутки между их еженедельными встречами, чтобы попытаться вникнуть в печаль Нико. И хотя ей было неловко делать это, но время от времени она следила за ним после работы. Фанни видела, как Нико в одиночестве ест в дешёвых ресторанах, как бродит по книжным магазинам, как по несколько дней не выходит из своей квартиры рядом с аэропортом.

Каждую неделю по пятницам Нико ездил на кладбище и протирал надгробия. Фанни осторожно шла позади. То, как он склонялся над чужими могилами, глубоко трогало её. Что бы ни переживал Нико, он очевидно чувствовал себя более комфортно в компании мёртвых, нежели живых.

Хотя Фанни шла по следам Нико в поисках их общего прошлого, с течением времени она начала осознавать, что, чтобы быть неравнодушной к нему, ей хватает и настоящего. С Себастьяном все разговоры сводились к войне. Её тень непрестанно следовала за ними.

С Нико этот кошмар был заперт за семью замками. По правде говоря, так Фанни нравилось больше. Может, он не признавал её именно потому, что не хотел ворошить ужасные вещи, которые случились за время войны. Фанни видела в этом жест великодушия.

Они проводили всё больше времени вместе после показов, общались за чашкой кофе, который варила Фанни. Нико говорил о своей любви к кино и о том, как, по его мнению, рождаются хорошие истории. Фанни рассказывала о дочери, которая живёт в Израиле, о том, как она ей гордится. Её отца Фанни никогда не упоминала, а сам Нико о нём не спрашивал.

А потом однажды ночью, в начале 1983 года, когда на улице лило, как из ведра, Нико достал зонт, чтобы проводить Фанни до её машины. На них обрушивался проливной дождь, косой из-за мощных порывов ветра. У Фанни неожиданно соскользнула туфля, и, прежде чем Нико успел подхватить Фанни, она шлёпнулась в большую лужу. Всё платье вымокло. Фанни рассмеялась.

– Ты не ушиблась? – спросил Нико.

– Ах, нет, у меня всё хорошо, – ответила она.

– Почему ты смеёшься?

– Когда промокаешь до нитки, становится уже без разницы. Как в детстве, помнишь? Летом, когда начинался дождь, мы забегали в море прямо в одежде.

– Точно, прямо в одежде, – кивнул Нико, широко улыбаясь.

Фанни моргнула.

– Ты помнишь?

Лицо Нико напряглось.

– Все дети так делают, – ответил он.

Фанни вытерла дождевую воду с щёк и опёрлась рукой на плечо Нико. Пытаясь надеть туфлю, она снова потеряла равновесие и повалилась на него, а когда подняла глаза, то всего в нескольких сантиметрах от себя увидела лицо Нико, тронутое необычным выражением, которого она никогда не видела прежде, – Нико выглядел как растерянный заблудившийся мальчик.

И тогда Фанни во второй раз в жизни поцеловала его. Первый поцелуй был детским, неловким, поспешным. Но сейчас было медленно и мягко, Фанни закрыла глаза и позволила себе отдаться моменту, который по её ощущениям длился гораздо дольше, чем на самом деле. Когда Фанни открыла глаза, то увидела, что Нико пристально на неё смотрит.

– Всё хорошо, – прошептала она.

Он нервно сглотнул, отдал ей зонт и убежал в дождь.

Нико узнал о марше на рабочей встрече

Через пару дней после тех событий с Фанни в офис Нико пришёл режиссёр и попросил его вложиться в документальное кино о знаменитом Охотнике за нацистами. Нико ответил, что знаком с работой Охотника – читал о нескольких громких задержаниях.

– Это отличная тема, – настаивал режиссёр. – Представьте человека, который не остановится, пока все сбежавшие нацисты не предстанут перед судом – вместе с теми, кто им помогал.

– Помогал? – спросил Нико.

– Да. Ведь те, кто сотрудничал с немцами, виновны в той же мере, что и они.

Нико поёрзал в кресле.

– А Охотник уже согласился сняться в вашем фильме?

– Мы ведём переписку. Он думает над моим предложением. Я хочу снять его в Греции в следующем месяце. Пятнадцатого марта. Он будет проводить памятное мероприятие.

Нико поднял глаза.

– Пятнадцатого марта?

– Да.

– Где?

– В Фессалониках.

– В Салониках?

Мужчина улыбнулся.

– На самом деле греки зовут этот город Фессалониками. В общем, Охотник организует там марш в память обо всех греческих евреях, убитых во время войны. Шествие закончится у здания старого вокзала, откуда их на поездах везли до концентрационных лагерей. Отличное место, чтобы взять у него интервью, как думаете?

Нико ощутил дрожь в теле. Мышцы напряглись. На лбу выступили капли пота.

Он быстро встал.

– Сэр… – спросил режиссёр. – Я что-то не так сказал?

– Я подумаю над вашим предложением. До свидания.

Он стремительно направился к двери, оставив мужчину одного в офисе.

* * *

В ту ночь Нико не мог сомкнуть глаз. Он ходил по тёмным улицам района, а потом сидел на заднем сиденье своего автомобиля, пока не взошло солнце. Поехал в синагогу и в одиночестве молился два часа. Потом подошёл к крыльцу жилого дома, где находилась квартира Фанни, и ждал, пока та не выйдет на работу. Увидев Нико, она улыбнулась.

– Я должен кое-что сказать, – выпалил он.

– Как ты узнал, где я живу?

– Сядь.

Фанни села.

– Что такое?

– Мне нужно будет уехать.

– Когда?

– Скоро.

– Куда ты отправишься?

– Далеко.

– Зачем?

– Не могу сказать.

Фанни видела, как вздымается его грудь, а со лба течёт пот. И поняла, что у Нико случился приступ паники. Она и сама много раз испытывала подобное, когда сидела одна в машине или просыпалась среди ночи. Фанни взяла Нико за руки.

– Сделай глубокий вдох, потом ещё один, – скомандовала она.

Вы можете подумать, что Нико расстроили слова режиссёра. Но нет, он и так уже знал всё об Охотнике за нацистами. На самом деле, он много лет был крупнейшим спонсором этого человека, отправлял анонимные чеки, чтобы управление не закрывалось.

И мысль о том, что Охотник ищет пособников нацистов, тоже не тревожила Нико. Он знал всё о работе Охотника – кого тот уже нашёл и за кем гоняется.

Нет, Нико терзало то, что он осознал, когда режиссёр рассказал ему о марше в Греции, нечто тревожное и опасное, то, о чём нельзя было рассказать Фанни.

– Посмотри на меня, – прошептала она. – Всё будет нормально.

История Нико уже почти выплыла на поверхность, она вызывала слёзы, катившиеся по его щекам. Нико осторожно положил ладонь на шею Фанни, и, в третий раз за их жизнь и в первый по инициативе Нико, их губы мягко и нежно коснулись друг друга.

И вдруг прямо там, на ступеньках многоквартирного дома, под безоблачным калифорнийским небом Фанни высказала то, что держала в себе с того вечера, когда впервые увидела Нико на светофоре.

– Нико, это я, Фанни. Поговори со мной. Я знаю, что это ты.

Удо обвёл дату в календаре

Салоники, 15 марта. Потребуется маскировка. И пистолет.

Он отпил бренди из бутылки, закрыл её и поставил обратно на полку. Его отец стал алкоголиком на старости лет, и Удо не собирался идти по его стопам. В последнее время не позволял себе даже пропустить стаканчик. Лишь посмаковать вкус на языке, когда сильно того хотелось, а в последние дни хотелось чаще и чаще.

Удо плюхнулся на незастеленную кровать, глянул в окно на заснеженные вершины Северной Италии. В комнате был низкий потолок, с которого облупливалась краска. В углу висела паутина. Удо перетёр её в ладонях.

Он жил здесь вот уже три года, с тех пор, как вся жизнь, выстроенная им в Штатах, рухнула. Удо вызвали в офис Картера. Сенатор сообщил ему, что кто-то из управления того старого еврея в Вене распространяет фотографию Удо с нацистского марша в Чикаго вкупе с ещё одним снимком военных лет, на котором он запечатлён в форме СС. В офис сенатора уже позвонил один журналист, знавший Удо в лицо.

– Конечно, мы всё отрицали, – сказал Картер. – Заявили, что фотографии ничего не доказывают. Что личность не подтверждена. Всякое такое.

– Хорошо, – ответил Удо.

– Но, – Картер понизил голос, – тебе нельзя здесь оставаться.

– В каком смысле?

– В том смысле, что они близко подобрались. В том смысле, что ты можешь сорвать мне всю программу.

– Хочешь, чтобы я уехал из Вашингтона?

Картер покачал головой.

– Не из Вашингтона. Из страны.

– Что? Когда?

– До завтрашнего утра.

* * *

Вот так Удо Граф во второй раз в своей жизни оказался в бегах. Прихватив всего один чемодан с ценными вещами, которые успел собрать за ночь, он на рассвете вылетел в Нью-Йорк, а там пересел на рейс до Рима. Не забрал документы из офиса. Не попрощался с женой. Он стал призраком. Когда в офис Картера пришла полиция, сенатор рассказал, что неделей ранее уволил человека по имени Джордж Меклен по личным причинам. О его прошлом Картеру было известно лишь то, что Меклен эмигрировал из Бельгии и добросовестно трудился на своём посту. Где он находился теперь, сенатору было неизвестно.

Удо пришлось четыре месяца сидеть в хостеле в пригороде Рима, пока его итальянские знакомые делали ему новую личность. Та же подпольная организация, которая помогла ему сбежать после войны, по-прежнему имела итальянскую ячейку, хоть и не была уже такой могущественной, как прежде. В конце концов Удо продали итальянский паспорт, однако на это потребовалась огромная сумма, которую Удо выскреб из своего сейфа. Его «прикрытием» стала работа в тирольских Альпах на производстве фасованного мяса, где не требовалось знание итальянского. Он мёл полы и отслеживал посылки. Такая низкоквалифицированная работа терзала ему душу.

Каждый новый день, проведённый в ссылке, казался Удо потраченным напрасно. В Вашингтоне он к чему-то стремился. Имел деньги. Влияние. Благодаря всем грязным поручениям имел рычаг давления на Картера и планировал нажать на него, когда подвернётся подходящий момент.

А теперь он был лишён всего – и это стараниями старого еврея из Вены и Брата, как крысу, загнавшего Удо в канализационный люк. Что ж. Крыса тоже умеет охотиться. А в соответствующих обстоятельствах может и убить. Удо размышлял о том, как избавиться от этих двоих, с тех пор как его самолёт вылетел из Вашингтона.

Удо снова взглянул на дату в календаре. 15 марта. Он получил письмо с вырезкой из греческой газеты, где говорилось о церемонии по мёртвым евреям в Салониках и об ожидаемых почётных гостях. Имена Охотника за нацистами и Брата были обведены красным цветом, а на полях, очевидно, одним из его скрывающихся товарищей-нацистов, от руки было выведено два немецких слова.

Beende es.

«Покончи с ними».

Удо подошёл к полке и взял бутылку бренди. Салоники? Как хорошо. Этот город был свидетелем его прекрасной работы, а теперь станет местом его коронации. Убийство Охотника за нацистами облегчит судьбу тех, кто по-прежнему скрывается. И тогда можно будет вылезти из нор. Занять своё почётное место под солнцем.

Удо открутил крышку и сделал ещё один глоток. Потребуется маскировка. И пистолет. У него уже подготовлено и то, и другое.

Дорога каждого

Если слова – мерило того, насколько глубоко люди ценят что-либо, тогда вы, должно быть, очень мной дорожите. Только подумайте, сколько у человечества есть выражений с Правдой.

«Честное слово». Или «могу я быть с вами откровенен?». «Смотреть правде в лицо», «если честно», «по правде говоря», «правда в том, что…», «горькая правда», «прописная истина», «что правда, то правда…»

И ведь это только на одном языке. Есть ещё на французском: Je dis la verité («Я говорю вам правду»), или на испанском: la verdad amarga («горькая правда»). Немцы говорят sag mir die wahrheit («скажи мне правду»), хотя в годы войны эту фразу постигло забвение. На греческом правда – это Aletheia, что буквально означает «не забывать» – признание того факта, что мною часто пренебрегают.

Как бы то ни было, из всех многочисленных фраз, отсылающих ко мне, я более всего неравнодушна к выражению «правда, как она есть». Можно без труда представить, как эти слова звучат из уст короля. Как их произносит мать, расспрашивающая своего ребёнка. Как правду требует раскрыть Всевышний.

Правду, как она есть.

И она возвращает нас к месту, где началась эта история, – в город Салоники, на площадь Свободы, где четыре десятилетия назад нацисты унижали девять тысяч еврейских мужчин в день Шаббата: вывели под палящее солнце, заставили снова и снова приседать без передышки, избивали тех, кто падал, и убивали тех, кто сопротивлялся.

На этот раз, днём 15 марта, большая толпа горожан собралась в том же месте, чтобы вспомнить о позорных преступлениях той эпохи. Одни несли красные гвоздики в память о погибших. Другие держали в руках белые воздушные шары, на которых было написано два греческих слова.

Poté Xaná.

«Никогда больше».

Себастьян стоял на сцене с листом в руках

Ветер трепал его спадающие на лоб волосы, пока Себастьян с жаром рассказывал в микрофон о том, как много евреев пострадали в Салониках в 1940-х годах. Он говорил об избиениях. Об унижениях. О беспорядочных расстрелах. О жёлтых звёздах, которые их заставляли носить на одежде. О гетто барона Хирша. О колючей проволоке над стенами и трагической участи для каждого, кто пытался сбежать.

Себастьян рассказывал, как нацисты отдали бизнес его отца двум незнакомым людям и выставили его из его же магазина. Произнося эти слова, он думал о том, присутствуют ли сегодня в толпе дети тех незнакомцев и испытывают ли они хоть каплю стыда за своих родителей.

– Они разрушили нашу историю, нашу общину, наши семьи, – восклицал Себастьян. – Но наша вера по-прежнему с нами. Сегодня мы вспоминаем погибших. Но завтра борьба за правосудие должна продолжиться…

Присутствующие кивали. Кто-то аплодировал. Договорив, Себастьян отошёл в сторону и дал слово Охотнику. Охотник завершил выступление словами: «Мы никогда не остановимся и никогда не забудем», и толпа начала двигаться в сторону старого вокзала.

Себастьян занял место впереди. Он глубоко вдохнул и прищурился, глядя на облака. Было холодно для марта, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Себастьян сунул руки в карманы. Хоть он и был рад, что мероприятие состоялось, но чувствовал, что было в нём что-то неправильное. В марше шагали здоровые, сытые люди, много молодых, да и не все присутствующие были евреями. На людях была модная одежда и беговые кроссовки. Здания тоже были не такими, какими их помнил Себастьян. Вот здесь появилась огромная парковка. А там построили новое здание суда. Старый рынок в Лададике, где когда-то продавали оливковое масло, переделывали в развлекательную зону, а на брусчатых улочках появились кафе и бары.

Всё вокруг казалось слишком современным, слишком ярким для такого серьёзного мероприятия, как будто Себастьян пытался втиснуть взрослую ступню в детский ботинок. Но, с другой стороны, увековечить память о событиях это не то же самое, что переживать их.

Он думал о тех, кого сегодня не было в толпе. Думал о матери и младших сёстрах, о том, как резко у него отняли возможность проживать дни в кругу семьи. Думал об отце и дедушке, о том, как они пытались уберечь Себастьяна от ужасов Аушвица, и о том, как Лазарь заставлял их каждый вечер находить хотя бы одну хорошую вещь и благодарить за неё Бога. С Ним ли они сейчас, наблюдают ли за маршем, организованным в их честь? И что думают об этом единодушии, проявленном на сорок лет позже, чем следовало?

Себастьян глянул через плечо. Около тысячи человек – столько же евреев осталось в Салониках. Одна тысяча. Там, где когда-то счастливо жили пятьдесят тысяч.

Себастьян вытянул шею. Он знал, что Фанни и Тиа где-то в толпе, но не мог их разглядеть. Помогла ли им его сегодняшняя речь понять, почему он живёт именно так и почему всё это на многие годы отдалило Себастьяна от семьи?

Фанни держала дочь за руку

Они шли вместе с другими участниками марша. На подходе к старому кварталу барона Хирша, в котором уже практически никто не жил, Фанни почувствовала, как участился её пульс. Она вспомнила, как девочкой её притащили сюда, как две женщины держали её под локти, а перед глазами всё так же чётко стояла картина казни отца, застреленного на крыльце аптеки, и его рука, не отпускающая дверную ручку.

– Что такое, мам? – спросила Тиа, увидев выражение её лица.

– Ничего, просто воспоминания нахлынули, – ответила Фанни. Она через силу растянула губы в улыбке. Но мыслями невольно возвращалась в прошлое, в тот самый день, к дождевику Себастьяна, к чулану, где она спряталась. И к Нико.

Она не видела его с того утра, когда они говорили на крыльце её дома и когда Фанни произнесла: «Я знаю, что это ты». Глаза Нико наполнились слезами, и Фанни была уверена, что он вот-вот прорвётся через эту невидимую стену, откроется ей и во всём признается. Но нет. Он встал, пробормотал: «Можешь больше не приходить на работу, я всё равно буду тебе платить» – и торопливо зашагал к своей машине.

С тех пор Фанни его не видела. В следующие три недели она каждый день приходила на работу. Съездила к дому Нико. Зашла в квартиру. Нико и след простыл.

В ночь перед отъездом в Грецию Фанни снова отправилась на студию, надеясь, что он по каким-то причинам окажется там. В кинозале было пусто. В кабинете Нико темно. Фанни попробовала открыть дверь. Она была не заперта. Фанни замешкалась, но потом всё-таки решилась войти.

Женщина никогда не была в этой комнате в отсутствие Нико. Она подошла к столу. За исключением небольшой стопки сценариев, на нём почти ничего не было. Фанни выдвинула ящик. Ничего. Ещё один ящик. Пусто.

Фанни подошла к картотеке и потянула за верхнюю ручку. Внутри лежало шесть папок с названиями фильмов, которые Фанни ставила в аппаратной. В следующем ящике было тоже не густо. Фанни предположила, что, раз у Нико в кабинете так мало документов, должно быть, он хранил всю информацию в голове. Но ведь её должно быть слишком много. Как ему это удавалось?

Фанни решила не открывать нижний ящик. Но в какой-то момент передумала, наклонилась и потянула за ручку. Ящик не поддавался. Фанни потянула сильнее. Наконец, она присела на корточки, как следует дёрнула и тут же поняла, почему ящик было так трудно открыть.

Он был набит десятками папок, рассортированных по годам, начиная с 1946-го и заканчивая настоящим временем. Фанни взяла одну папку, открыла её и почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Внутри лежали списки с еврейскими именами, для каждого человека были указаны возраст и место жительства – Франция, Израиль, Бразилия, Австралия, – рядом с именами стояли номера и галочки. Там были фотографии и сопроводительные документы, копии свидетельств о рождении и смерти.

Фанни достала вторую папку. Ещё списки. Ещё одну папку. Всё то же самое. Казалось, с каждым годом папки становились всё толще. Последняя, отмеченная 1983 годом, была такой тяжёлой, что Фанни пришлось поднимать её обеими руками. В конце папки было что-то вложено. Большой конверт, на котором синим маркером было написано «Фанни». Дрожащими руками она открыла конверт.

Через десять минут женщина выбежала из офиса. Она добралась до машины, упёрлась в крышу локтями и разрыдалась. Фанни оплакивала всё, что потеряла в своей жизни, осознавая то, что только что лишилась ещё одного человека. Она смотрела на конверт и понимала, что Нико не вернётся. Своим упорным желанием выяснить, где правда, а где ложь, Фанни обрекла себя на третий вариант: так никогда и не узнать, что есть что.

Удо нащупал рукоятку пистолета

Пистолет был спрятан в кармане куртки, и, когда толпа добрела до вокзала, Удо провёл по нему рукой. Он думал убить Охотника за нацистами ещё на площади Свободы, но тот стоял слишком далеко. К тому же вокзал был более подходящим местом. Это было место его главных достижений, именно здесь он очистил город от еврейской грязи. Пятьдесят тысяч трупов. Скоро будет пятьдесят две.

Салоники сильно изменились с тех пор, как он уехал отсюда, но воспоминания остались. Когда толпа подошла к путям, Удо, замаскированный под участника марша и несущий в руке белый воздушный шар, вспомнил о своей замечательной уловке. Нико Крисписе. Мальчике, который никогда не лгал.

Удо частенько размышлял о том, как могла сложиться дальнейшая жизнь Нико. Он пощадил ребёнка. С тех пор каждый раз, когда Удо кого-нибудь убивал, он напоминал себе о том единственном акте милосердия и хвалил себя. Тот короткий период времени, что они жили вместе в доме на улице Клейсурас, был самым близким к родительству опытом в жизни Удо, и он до сих пор вспоминал ту ночь, когда читал Нико книгу на немецком, и вечер, когда Нико принёс Удо горячее полотенце от головной боли. Теперь же, увидев железнодорожную платформу, Удо вдруг осознал, что последними его словами в адрес мальчика, кажется, была фраза «безмозглый еврей». Ему даже почти стало совестно.

Американская жена Удо Памела уже пару раз заговаривала о детях, но Удо не собирался заводить с ней ребёнка. В родословной Памелы были отец-ливанец и бабка с сербскими корнями. Давать жизнь какому-то беспородному псу в планы Удо не входило.

Он коснулся своего седого парика и водружённой на него шляпы. Голова чесалась, в парике было ужасно неудобно, но без маскировки никуда, убеждал себя Удо. Брат дважды узнал его. Только дурак повторяет свои ошибки.

Когда толпа добралась до вокзала, участники марша распределились вдоль платформы в ожидании начала церемонии. Удо удивился, заметив в пятидесяти метрах от железнодорожных путей настоящий деревянный вагон для скота вроде тех, что использовали нацисты для перевозки евреев в концлагеря. На нём, как на музейном экспонате, висела табличка. Рассматривая вагон, Удо вспоминал его габариты: длину, ширину – и количество евреев, которые, по его расчётам, должны были уместиться внутри. Восемьдесят семь, если не изменяет память, хотя Удо с гордостью пихал туда больше сотни.

Установка сцены и микрофона завершилась, и один из организаторов попросил родственников пленных евреев по очереди выходить вперёд, называть имена тех, кого они потеряли, и возлагать гвоздики к железнодорожным путям.

Старушка в сером пальто вышла первой.

– На этой платформе сорок лет назад я потеряла своего мужа, Аврама Джахона, – сказала она. – За неделю до смерти он отправил меня в Афины, чтобы спасти. Нацисты забрали его. Больше я его не видела. Да хранит Господь его душу.

Она бросила гвоздику на пути и сошла со сцены. Следом за ней вышел худой мужчина средних лет с аккуратно подстриженной бородой.

– На этой платформе я потерял своих родителей, Элияху и Лоуху Хули…

Удо вздохнул. Ну что за драма. Дрожащие голоса. Слёзы. Они хоть представляют, как много сил было положено на то, чтобы спланировать и организовать отправление тех поездов? Сколько было оформлено бумаг и брошено человеческих ресурсов?

– На этой платформе я потерял своего прадеда…

– На этой платформе я потеряла трёх своих тётушек…

Удо покачал головой. В том, в чём эти люди видели скорбь, он видел повод для гордости, в том, в чём они видели трагедию, он видел успех. Удо держал в руках воздушный шар с надписью «Никогда больше». Как нелепо. В его планы входило совершенно обратное.

Скорбящие выстроились в очередь, и Удо заметил, что Охотник и Брат заняли свои места в конце толпы. Когда они подойдут к сцене, размышлял Удо, он выстрелом в голову убьёт первого, а затем прикончит второго, стоящего на два шага позади. Удо прокладывал путь через толпу, пока наконец не нашёл оптимальный угол для выстрела.

– На этой платформе я потерял своего дядю Морриса…

– На этой платформе я потеряла сестру Виду…

«Продолжайте ныть, евреи», – сказал про себя Удо. Он сжал пистолет в кармане куртки. Как приятно касаться стали. Приятно давать отпор. Спустя три года, проведённых в бегах от этих еврейских крыс, приятно наконец оказаться в роли преследователя.

Пути всё помнят

В мире есть четыре стороны света. И четыре времени года. Есть четыре основных арифметических действия и четыре оболочки Земли. В Библии говорится о четырёх райских реках. И четырёх ветрах. В колоде карт четыре масти. Четыре колеса у машины. Четыре ножки у стола.

Четыре – это основа. Четыре – это баланс. Четыре – это полный круг в бейсболе, четыре базы, которые нужно пробежать, чтобы оказаться «дома».

Пришло время и нам вернуться домой.

Вот и настал конец нашей четырёхугольной истории.

Себастьян держал охапку красных гвоздик

По одному цветку для родителей, бабушки и дедушки, близняшек, дяди и тёти. Когда очередь подошла к концу, Себастьян почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Повернувшись, он увидел Фанни и Тию. Фанни приобняла его и смахнула слезу.

– Я очень тобой горжусь, – сказала она. – Ты молодец, что делаешь всё это.

– И я, – сказала Тиа.

Себастьян почувствовал, как закололо в горле.

– Спасибо, – прошептал он.

Фанни протянула ему гвоздику.

– Для твоего брата.

Себастьян помешкал, а потом взял цветок.

– Теперь твоя очередь, пап, – сказала Тиа.

Поднялся сильный ветер, белые воздушные шары раскачивались на ветру. Себастьян прошёл по платформе и остановился у микрофона. Он взглянул на небо и увидел нечто необычное: в воздухе кружились снежинки. Снежинки? В марте? Он наклонил голову набок, как бы с любопытством, и почувствовал, как одна из них приземлилась ему на нос – маленькая, холодная и мокрая.

В десяти метрах от толпы Удо Граф сунул руку в карман куртки

Наконец-то. Отличный обзор. Ещё немного, и он покончит с этой еврейской грязью, которая разрушила его жизнь. Сначала Брат, потом старик. Одно небольшое движение рукой, и всё будет кончено.

Себастьян открыл рот, чтобы произнести речь, – он собирался начать той же фразой, что и остальные. Слова эхом разнеслись по толпе.

– На этой платформе…

Удо поднял взгляд. Себастьян тоже. Потому что слова произносил не Себастьян – чей-то другой, мужской голос раздавался из громкоговорителей, в которые нацисты когда-то объявляли об отправлении поездов.

– На этой платформе… Я нагло соврал вашим семьям! – гремел голос. – Убедил их, что опасности нет! Сказал, что они едут в хорошее место! И что у них будет работа и они воссоединятся со своими семьями!

Извините. Это была неправда.

Толпа притихла. Все завертели головами. Впервые в жизни Себастьян, Фанни и Удо Граф одновременно подумали об одном и том же:

Нико.

– На этой платформе я обманул собственный народ. Всех, кого знал. Всех, кого любил. Я смотрел, как их забирают, и продолжал верить в то, что говорил.

Но меня тоже обманывали. Меня убедили, что я говорю правду. И что мой семье тоже ничего не грозит.

Пауза.

– Но и это было ложью.

Себастьян вытягивал шею и вертелся, отчаянно пытаясь определить, откуда доносится звук. Внутри закипала ярость, а меж тем голос не замолкал.

– Многие люди несут ответственность за ужасы, которые здесь происходили. Но один человек виновен больше остальных. Его звали Удо Граф. Он был нацистом и шутцхафтлагерфюрером. Это он организовал те убийства.

Удо застыл в толпе, его рука продолжала сжимать пистолет в кармане куртки.

– Он отправил наши семьи в гетто. Отослал в Аушвиц. А в Аушвице приказал убить их, словно они скот. Их расстреливали. Травили газом. Тела наших родственников не хоронили – их просто сжигали дотла.

Удо почувствовал, как под париком катятся капельки пота.

– Но вы должны знать, что правосудие восторжествовало. Удо Граф мёртв. Погиб от рук храброго еврея. Он умер, так и не исполнив свои гнусные мечты. Er starb als Feigling. Er starb allein. Он умер трусом. Умер в одиночестве.

Удо больше не мог это выносить. Он сорвал с себя шляпу и парик, отпустил воздушный шар и вынул пистолет.

– Это ложь! – закричал он. – Лжец! Ты лжёшь!

* * *

То, что происходило дальше, длилось меньше девяти секунд, но ощущалось как затянувшийся сон. Себастьян увидел взлетающий белый шар, а под ним – Удо Графа, размахивающего пистолетом. Услышал, как Фанни выкрикнула его имя. Увидел, как повалился на землю Охотник. А потом, перед самым выстрелом, кто-то сшиб Себастьяна с ног и придавил к платформе, из-за чего гвоздики в его руках разлетелись в разные стороны.

От удара у Себастьяна потемнело в глазах. Он хватал ртом воздух. Лёжа на спине и ощущая холодный бетон, открыл глаза и увидел лежащего на себе светловолосого мужчину – и лицо, которое он узнал бы и тогда, сорок лет назад, и в будущем, сорок лет спустя.

– Ты! – задохнулся Себастьян.

– Прости, брат, – прошептал Нико. – Я знал, что он сюда явится. Мне нужно было выманить его.

– Граф?

– Теперь он твой. Можешь передать его в руки правосудия.

Трое мужчин в толпе повалили Удо на землю. Ещё один наступил ему на руку, а подбежавший полицейский забрал у него пистолет. Тиа стояла на коленях, кричала и удерживала Фанни, которая рвалась вперёд, пытаясь добраться до двух сцепившихся на платформе мужчин.

Себастьян чувствовал на себе вес брата и от изумления едва мог говорить. Удо Граф и Нико? Парочка, которой он был одержим всю свою взрослую жизнь? Наконец-то он добрался до обоих. Но не так, как это было в его воображении.

– Значит, это правда ты?

– Да, я, – буркнул Нико.

Себастьян пытался привыкнуть к голосу Нико. Последний раз он слышал его, когда тот был ещё ребёнком.

– Я ненавидел тебя, Нико. Все эти годы.

– Это уже неважно, брат.

– Важно. Правда важна.

– О чём ты?

– О том, что ты солгал нам. Почему ты это сделал, Нико? Почему помогал им?

Нико поднял голову.

– Чтобы спасти нашу семью.

Себастьян напряжённо моргнул.

– Чего?

– Граф сказал, что вы все вернётесь домой. Он обещал, что мы снова будем вместе.

– И ты ему поверил? Ради Бога, Нико, они же нацисты!

Нико вздохнул.

– Я был ребёнком.

Себастьян почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, – как будто пелена многолетнего напрасного гнева таяла прямо у него на глазах.

– Что с тобой было? Как ты жил? Где был всё это время?

– Искупал вину, – хрипло ответил Нико.

Он выдавил улыбку, но дышать было трудно. Себастьян пытался пробудить в себе праведный гнев, но ничего не получалось. В голове снова и снова звучала последняя просьба отца. Разыщи своего брата. Скажи ему, что он прощён.

– Можешь перестать искупать вину, – наконец прошептал Себастьян.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга, пока не исчезли их возрастные морщины и седые усы. Себастьян и Нико снова были двумя маленькими братьями, которые лежали друг на друге, словно только что закончили мериться силой в своей комнате.

– Слушай, – голос Нико стал выше. – У меня есть документы Графа. Нацистские документы. С отпечатками пальцев. Они у меня в кармане, запомнил?

– Что?

– В моём кармане. Забери их.

– Позже отдашь.

Нико зажмурился.

– Вряд ли.

Себастьян сдвинулся с места и почувствовал на своей груди что-то тёплое и влажное – кровь, много крови. Она была липкой и связывала братьев вместе.

Нико перевернулся на спину, устремив взгляд в небо. Он получил две пули от Графа и теперь истекал кровью. Его рот приоткрылся в полуулыбке, словно что-то рассмешило его там, в облаках.

Внезапно рядом с ним возникла Фанни. Она наклонилась и, плача, обхватила его лицо ладонями.

– Нико! Нико!

– Нико! – повторил Себастьян.

В этот момент, чувствуя, как замедляется стук его сердца, Нико думал лишь о том, как хорошо, что они снова все втроём, как тогда, когда поднимались на Белую башню у залива. И когда всё, что он сделал за свою жизнь, – вся ложь и все бесконечные попытки загладить вину – пронеслось у него перед глазами, Нико понял, что дед был прав насчёт того узника, который упорно красил башню до тех пор, пока она не побелела достаточно, чтобы очистить его грехи.

Человек готов на всё ради прощения.

То, что произошло после, пока Фанни держала голову Нико, а Себастьян зажимал кровоточащую рану, едва ли поддаётся объяснению.

Старый крытый товарный вагон начал двигаться. Он скрипел по рельсам, медленно ускоряясь, два метра, потом пять, словно подъезжал к станции, вернувшись из долгого путешествия. Люди в толпе начали толкаться, и вскоре все изумлённо уставились на вагон, разинув рты.

Снежинки, словно пепел, кружили на ветру. Внезапно поезд остановился. Двери открылись. Фанни почувствовала, как Нико приподнял голову с её ладоней. Он долго смотрел на вагон, а потом улыбнулся, и по его щекам побежали слёзы, словно увидел лица всех, кого любил и кому лгал, и теперь они пришли забрать Нико домой.

Через несколько секунд он умер в объятиях женщины, которая его обожала, и на руках брата, который отпустил ему все его грехи. Всё это может показаться невероятным, но так оно и было. По правде говоря. Только по правде говоря.

И позвольте сказать…

С того случая в Салониках прошло много лет. И хотя, возможно, ничего столь волнующего, как тот день, в нашей истории уже не осталось, я должна закончить свой рассказ.

Мёртвые не лгут, но их правду должны узнать. Нико Криспис оставил после себя немало тайн. Его настоящая личность так и не была раскрыта в голливудском сообществе, поскольку единственными людьми, знавшими, кто такой Финансье, были Фанни и Себастьян. Студия закрылась под тем же покровом тайны, под каким работала, в качестве причины был назван «внезапный уход на пенсию основателя-затворника». Согласно чётким инструкциям Нико, которые были обнаружены в одном из конвертов в картотеке, его киномеханик, женщина по имени Фанни, должна была закрыть все текущие дела, расплатиться по оставшимся счетам и отозвать все платежи, что она и сделала.

Когда в квартиру Нико заказали грузчиков, Фанни пошла с ними. Она стояла в скромно обставленной спальне, где не нашла ничего интересного, кроме старой кожаной сумки в шкафу. Когда один из грузчиков спросил: «А что делать с вещами в подвале?», Фанни последовала за ним вниз по лестнице и вошла в тускло освещённую кладовку. И снова была ошеломлена.

Там, напротив полотна из серой ткани, стояли кинокамера на штативе, стул и осветительные приборы. На стеллажах были выстроены целые ряды синих металлических коробок, у каждой свой номер, и в каждой была киноплёнка.

– Ох, Нико, – прошептала Фанни.

В тот же вечер, в кинозале студии, Фанни намотала первую плёнку на бобину, включила проектор и увидела молодого Нико, – на вид ему было чуть за двадцать. Он смотрел прямо в объектив, на голове была копна светлых волос, а лицо ещё не было лишено юных мальчишеских черт. Нико заговорил: «Вот как я пережил войну…»

Фанни остановила фильм и тут же позвонила Себастьяну.

– Когда ты сможешь приехать в Калифорнию? – спросила она.

За несколько недель они посмотрели все плёнки, на которых Нико рассказывал историю своей невероятной жизни. Он подробно описал все свои личности: немецкого солдата, югославского студента, венгерского музыканта, польского работника Красного Креста. Рассказал, как жил с рома, учился подделывать документы, крал форму, выдавал себя за молодого нациста. Поведал о том, какие отношения связывали его с актрисой Каталин Каради, и отметил, что именно она вдохновляла его быть смелым и учила разбираться в кино. Вспоминая ту самую ночь на Дунае, Нико рассказал о том, как узнал Фанни, как счастлив был видеть её живой и как, убедившись, что она спаслась от «Скрещённых стрел», он, воспользовавшись связями Каталин, отыскал Гизеллу – женщину, оберегавшую его подругу, – и отправил деньги священнику, чтобы её освободили.

Услышав это, Фанни разрыдалась.

Нико пересказал сотни диалогов. В течение многих лет он говорил миру одну ложь, но перед камерой озвучивал только правду, как будто, не имея возможности ни с кем ею поделиться, он скрупулёзно старался сохранить каждый её кусочек.

На последних кадрах он оставил указания насчёт того, как должно быть разделено его имущество. Всё, чем он владел, – украденные из венгерской церкви сокровища и каждый пенни, заработанный им на фильмах, – должны были получить семьи выживших евреев, имена которых хранились в картотеке Нико. На протяжении многих лет он летал в Европу, чтобы разыскать как можно больше людей – сначала по детским именам, нацарапанным на стенах подвала в польском городе Закопане, а потом и всех других, кто числился в списках пассажиров нацистских поездов из Салоников.

Нико настоял на том, чтобы его средства отправляли детям жертв и детям их детей каждый год 10 августа, пока деньги совсем не закончатся. Он хотел, чтобы это было анонимно, – хэсед шель эмет, акт истинного милосердия, за который не придётся расплачиваться.

В последнем фильме, который Нико снял перед самым отъездом в Грецию, он объяснил, откуда ему известно, что Удо Граф будет в Салониках, – он годами следил за этим человеком, тайно перечисляя деньги некоему американскому сенатору. Нико сообщили, что бывший шутцхафтлагерфюрер забронировал билет из Италии в Грецию на март. Узнав от кинорежиссёра о церемонии, которую устраивал Себастьян, и о том, что на ней будут Охотник и Себастьян, Нико понял, что именно задумал Граф. И он должен был помешать его планам.

Нико поблагодарил Фанни за то, что она нашла его, готовила еду и не заставляла смотреть в глаза собственному отражению, пока он не будет к этому готов, – и, если бы не Фанни, он бы никогда на это не решился. Ещё он был признателен ей за то, что смог хотя бы ненадолго «ощутить, каково это – когда тебя любят».

Последнюю историю Нико приберёг для брата. Нико понимал, что Себастьян считал, будто брат бросил свою семью, но на самом деле после разлуки на железнодорожных путях Нико каждый день делал всё, чтобы добраться до Аушвица. Судя по всему, в день освобождения пленных они разминулись буквально на несколько минут. Но зато Нико нашёл Лазаря и, хоть и не решился рассказать деду всю правду, но всё же вернулся в лазарет и, выдавая себя за врача, провёл с ним последние дни жизни и держал его за руку перед смертью. И все те дни каждый раз, когда слепой заговаривал о чём-то, он всегда просил позвать его «храброго внука Себастьяна».

Нико решил, что брат захочет узнать об этом.

Когда Лазарь умер, Нико вывез тело за пределы лагеря и похоронил его в далёком поле, потому что знал, что дед не хотел бы покоиться на нацистской земле. Он нашёл небольшой валун и использовал его как надгробие. А через год Нико вернулся и на часть своих новообретённых денег купил участок земли, на котором находилась могила. И каждое лето возвращался туда, чтобы омыть камень тряпкой и водой. Нико подумал, что, возможно, Себастьян захочет продолжить это дело.

Что же стало с Удо Графом?

Что ж. По тому, в каком направлении развивалась наша история, вы можете предположить, что Удо получил по заслугам. Но правосудие не даёт гарантий. Это чаши весов, которыми можно управлять.

Удо отрицал обвинения в убийстве, заявив, что выстрелил в воздух исключительно в знак протеста. Он отрицал свою связь с нацистами. Показывал свой итальянский паспорт и утверждал, что он просто националист, который не верит в «ложь о холокосте».

Только когда Себастьян показал в суде нацистское удостоверение, которое отдал ему брат, и сказал: «На этом официальном документе есть отпечатки пальцев Удо Графа», Удо резко изменил свои показания и открыл свою настоящую личность. Граф так и не узнал, что этот документ, как и многие другие в жизни Нико, был подделкой.

Но изворотливый Удо не сдавался. Его адвокаты настаивали на том, чтобы Удо судили в родной стране. И, как бы трудно ни было в это поверить, просьбу одобрили – а произошло это потому, что некоторые греческие чиновники, получившие деньги от анонимных доброжелателей, согласились с тем, что в немецком суде бывшему нацисту изберут более справедливую меру наказания. Освобождению Удо во многом поспособствовало и то, что он в частном порядке угрожал раскрыть имена бывших салоникских коллаборационистов. Удо скрупулёзно вёл записи в дневниках. И один судья, имя отца которого фигурировало на этих страницах, вынес решение в пользу Удо.

Шутцхафтлагерфюрер возвращался домой.

Себастьян и Охотник за нацистами были в бешенстве. Они ворвались в офис прокурора с криками «Кто вам платит?», но ответов так и не получили. Немцы сами во всём разберутся с этим, так им сказали.

На экстрадицию Графа ушло несколько недель. Сначала его хотели посадить на самолёт до Франкфурта, но, опасаясь, что борт может изменить курс и совершить внеплановую посадку в Израиле, Удо попросил отправить его на поезде. И, как ни странно, его просьбу снова выполнили.

Всё это привело в ярость многих людей, которые требовали для Удо тюремного заключения. О нём писали на первых полосах газет. В правительство поступали жалобы.

Однако один человек, достаточно насмотревшийся на то, как этот нацист поступал с другими, пошёл дальше. Правда требует расплаты, будь то в ближайшем или отдалённом будущем. В случае с Удо на это ушла целая жизнь. Но момент наконец настал.

Когда Граф садился в поезд в сопровождении двух греческих полицейских, его переполняла уверенность. Возвращение в любимую Deutschland (Германия – ред.) означало, что с ним будут обращаться как с героем. В этом он не сомневался. Когда поезд проезжал сельскую местность, в вагон зашла проводница и предложила им напитки из тележки. Удо спросил полицейских, можно ли ему выпить бокал красного вина. Полицейские пожали плечами. Удо торжественно поднял бокал, мысленно хваля себя за то, что ему удалось выжить. На самом деле он с нетерпением ждал суда. Наконец-то можно будет говорить на родном языке. Голос Волка снова зазвучит. Deutschland über alles!

Он осушил вино до последней капли и вернул бокал проводнице, так и не заметив на ней ни белые перчатки, ни ожерелье из красных бусин, взятых со старых чёток, ни того факта, что двух бусин не хватало, потому что их раскололи и растворили в бокале вина Удо.

В трёх километрах от немецкой границы Удо Граф начал задыхаться, закашлялся, обмяк на сиденье и навсегда закрыл глаза: яд в организме лишил его долгожданного возвращения домой.

Всё было именно так, как сказал Нико на вокзале. Он умер трусом. В одиночестве. От рук храброй еврейки. Иногда ложь – это всего лишь правда, которой ещё предстоит сбыться.

…Аминь

В начале я рассказала вам притчу о том, как Правда была низвергнута Богом. Но как вы желаете встретиться с близкими после смерти, так и я мечтаю о возвращении на небеса. В объятия Всевышнего. Прежде чем это произойдёт, хочу признаться. С самого начала нашей истории я умалчивала об одной маленькой детали.

Меня изгнали на землю, потому что я была права насчёт человечества. Люди сломлены. Подвержены греху. Разум был дан им, чтобы они могли исследовать мир, но они нередко используют его для того, чтобы познать силу собственной власти. Они лгут. И эта ложь позволяет им думать, что они – боги.

Правда – единственное, что их останавливает.

И всё же. Нельзя заглушить шум тишиной. Правде нужен голос. Чтобы поделиться этой историей, мне нужен был особый голос. Тот, который слушал честные рассказы Нико о его странствиях, тот, который глубоко понимал Себастьяна, тот, который сопровождал Фанни на каждом этапе её мучительного путешествия, тот, который впитывал каждое слово из дневников Удо Графа, найденных после его смерти.

Голос, который мог бы рассказать вам об ужасах, которые Волк принёс на эту землю: от улиц Салоников до окна переполненного скотного вагона, от лагерей смерти до газовых камер и кровавых берегов Дуная.

Голос, который мог бы объяснить, как среди всего этого зла смогла выжить надежда – благодаря доброте швеи, мужеству актрисы, любящей заботе отца и деда, нежным сердцам трёх детей, которые каким-то образом чувствовали, что увидят друг друга снова.

Голос, который мог бы предупредить вас о том, что ложь, произнесённую один раз, легко разоблачить, но ложь, произнесённая тысячу раз, может звучать как правда.

И разрушить целый мир.

Я и есть этот голос. И чтобы донести до вас эти слова, я, как и в притче, надела цветастое одеяние и позаботилась о том, чтобы требуемая Правдой расплата нашла своего адресата.

Дважды за мою жизнь в человеческом обличье меня просили «рассказать миру о том, что здесь случилось», и всю жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, я несла это бремя. Я старалась быть хорошим человеком, но теперь стара и вот-вот умру. Остальные уже преданы земле.

Я – всё, что осталось от этой истории.

И сейчас, своими последними словами, я её закончу.

Меня зовут Фанни Намиас Криспис.

Жена Себастьяна.

Возлюбленная Нико.

Убийца Удо Графа.

Всё, что я вам рассказала, – Правда.

И поэтому, наконец-то, слава Богу, я свободна!

От автора

Эта история – художественный вымысел, но при её создании я обращался к жестокой правде. Поэтому хочу начать со слов благодарности всем, кто отважился рассказать о трагедии холокоста, – историкам, книги которых я изучил, и выжившим, чьи рассказы из первых уст поведали миру то, что нельзя было даже представить.

Необходимо огромное мужество, чтобы пережить те кошмарные вещи, которые с вами происходили. Если бы не смелые рассказы выживших, мы бы никогда не узнали о масштабах зла, которое творили нацисты, и не имели бы возможности сделать всё для того, чтобы такое больше никогда не повторилось.

В этой книге я пытался сохранить все детали этих свидетельств и как можно точнее описывать то, что происходило с евреями в Салониках, или Фессалониках, как говорят греки, (или в Saloniki либо Salonica на английском) – такое множество вариантов вполне отражает разнообразие культур столь удивительного места. Конечно, роман – это не учебник истории, но, насколько позволяет эпистолярный жанр, здесь отображены исторические события, которые происходили в этом городе в конце 1930-х и в 1940-е годы.

Так почему же эта книга появилась именно сейчас? Что ж. На протяжении большей части моей литературной карьеры я хотел написать книгу, сюжет которой разворачивался бы во времена холокоста. Но никак не мог найти такую историю, которая не была бы уже до боли знакомой всем.

Больше десяти лет назад я побывал в музее и увидел одно видео, в котором выживший рассказывал, как некоторых евреев заставляли лгать своим товарищам о том, куда направляются поезда, везущие людей в концлагеря. Это жестокое извращение правды, когда на кону стояли жизнь и смерть, не покидало меня месяцы и даже годы спустя.

С этой идеи и началась работа над «Маленьким лжецом».

А несколько лет назад я начал читать о том, как греки переживали нацизм. После окончания колледжа я жил в Греции и работал музыкантом на острове Крит. За проведённое там время я успел полюбить греческий народ и его культуру.

Когда в ходе своих исследований я обнаружил, что в Салониках (так в те времена этот город называли люди из других стран) проживало самое большое количество евреев среди всех уничтоженных нацистами городов, то понял, что нашёл дом для своей истории, и на этих исторических улицах зародились её герои.

Надеюсь, что эта книга не только послужит предупреждением о том, что происходит, когда правда перестаёт быть насущной необходимостью, но и вдохновит вас на дальнейшее изучение того, что пришлось пережить греческим евреям во время войны. Их потери и страдания, как и потери и страдания других бесчисленных жертв нацистских преследований, невозможно измерить.

Немало людей помогли мне на этом пути. В первую очередь я хочу поблагодарить неутомимую Эфи Калампукиду, которая несколько лет служила мне гидом, переводчиком, историком и вообще главным знатоком жизни в Салониках. Она показала мне город таким, каким мало кто мог бы его показать, и я всегда буду благодарен ей за крупные и мельчайшие детали, которыми она делилась со мной в ходе написания этой книги. Когда мы с Эфи стояли на платформе старого вокзала, и она рассказывала мне свои истории, я чувствовал, как сюжет прямо-таки гудит у меня под ногами.

Выражаю особую благодарность доктору Дрю А. Кёртису, доктору философии, лицензированному психологу из Государственного университета Анджело, который терпеливо объяснял мне, что такое патологическая ложь с позиции науки и как такой человек, как Нико, может от неё пострадать.

Я очень благодарен Рабби Стивену Линдеманну, который поделился со мной притчами, отсылками к Талмуду и взглядами евреев на правду и ложь, прочитал мою книгу до выхода и подготовил целые листы с вопросами. Рабби занимался этим по пути к опекаемым нами детям на Гаити, куда он ездит регулярно. Истинное милосердие в прямом его проявлении.

Невозможно перечислить все источники, которые помогли мне узнать, что происходило в лагерях смерти – а также в гетто, на площади Свободы и на берегу Дуная, – и рассказали мне о невероятной храбрости Каталин Каради. В процессе написания книги я услышал много личных историй, и, если вдруг вы заметите сходства с ними в событиях из жизни Нико, Фанни или Себастьяна, искренне надеюсь, что это будет воспринято не более как дань истории, к которой нам необходимо обращаться снова и снова.

Отдельное спасибо Мемориальному центру холокоста имени Зекельмана, его сотрудникам и серии лекций, а также мемориалу Яд ва-Шем в Иерусалиме – ценному источнику информации о холокосте.

Моя постоянная команда не перестаёт меня удивлять: спасибо Джо-Энн Барнас, которая в своих скрупулёзных исследованиях готова опуститься на любую глубину; Керри Александер, которая справляется со всеми заданиями, большими и маленькими; Антонелле Яннарино, которая терпеливо помогает мне разобраться в цифровой вселенной; и Марку «Роузи» Розенталю, который помогает разгребать мои дела, чтобы я мог уделять должное внимание писательству.

Спасибо Дэвиду Блэку, с которым мы уже тридцать пять лет работаем бок о бок, и наше рукопожатие давно стало символом дружбы, нежели просто деловых отношений. А также Карен Ринальди, которая на данный момент отредактировала больше моих книг, чем кто-либо другой, и, по мере того как я всё глубже и глубже вникал в эту историю, мотивировала меня не забывать о простой красоте, которую можно найти даже в самых невероятно сложных жизненных обстоятельствах. История с Белой башней – её прямая заслуга.

Выражаю глубокую признательность моим зарубежным издателям, которые продолжают верить, что мои истории вызовут интерес читателей в других странах и на других языках. За это я должен поблагодарить несравненную Сюзан Райхоффер, которая от моего лица совершает звонки по всему миру.

Я с детства был знаком с пожилыми людьми, которые даже в тёплую погоду носили длинные рукава, чтобы скрыть синие татуировки с цифрами на запястьях. Слышал перешёптывания и обрывки кошмарных рассказов, сюжеты которых, казалось, были взяты из фильмов ужасов. И хотя мне не хватило бы страниц, чтобы упомянуть имена всех этих людей, я хотел бы особенно поблагодарить Еву и Соломона Нессеров, Джо и Чану Магунов, Риту и Иззи Смилович и многих других за то, что через их воспоминания я понял, почему фраза «никогда больше» должна быть не просто выражением, а клятвой.

Благодаря моим читателям, старым и новым, я получаю уникальную возможность рассказывать истории. Благодаря родным, близким и дальним, я испытываю чувство наслаждения моментами, которые делишь вместе с другими людьми. Благодаря нашим ребятам на Гаити и недавно появившейся на свет малышке Нэдди, я становлюсь свидетелем того, как новая жизнь становится лекарством от старых ран. Кстати, Мендель, ты всё ещё лодырь.

Наконец, я никогда не смог бы делать то, что делаю, без любви моей дорогой жены Джанин. А также никто из нас не смог бы ничего делать без любви Бога. По правде говоря. Только по правде говоря.

Митч Элбом

Июль 2023 года

Об авторе

Митч Элбом – автор многочисленных художественных произведений и книг в жанре нон-фикшн, проданных общим тиражом более 40 миллионов экземпляров на 47 языках мира. Митч написал немало бестселлеров, в том числе роман «Вторники с Морри», по сюжету которого поставили несколько театральных спектаклей и мюзикл, а также сняли фильм, удостоившийся многих кинопремий. Элбом также известен благотворительной деятельностью. Им основаны несколько фондов помощи нуждающимся. С 2010 года писатель курирует детский приют в Порт-о-Пренс на Гаити, куда приезжает каждый месяц. Митч живёт в Мичигане (США) со своей женой Джанин.

Примечания

1

Джеймс Фентон – английский поэт, журналист, литературный критик. «Немецкий реквием» – поэма Джеймса Фентона.

2

Люсинда Уильямс – американская певица и композитор.

3

Лададика – район в Салониках, расположенный недалеко от порта и славившийся большим количеством лавок с оливковым маслом. В Лададике жило много еврейских семей.

4

От немецкого Viktoria – «победа» (устар.).

5

Концентрационный лагерь Аушвиц (немец.).

6

Вариант граммофона.

Content

Митч Элбом
Маленький лжец

Часть I

1943

Скажите мне, кто же я такая?

«Какой красивый мальчик!»

Остальные действующие лица

Притча

Три события

Как разрастается ложь

Истинное милосердие

Сначала они забирают твоё дело…

…Потом они отнимают твою веру

…Потом они забирают дом…

Удо находит, где остановиться

Принятие

Нико снится Белая башня

Ещё одна притча

Ложь о переселении

Удо пришлось пойти на хитрость

Одна пышная свадьба

Три предательства

Часть II

Переломные моменты

Мир света и тьмы

Двенадцать месяцев спустя

Ночи в курятнике

Нико – от одной лжи к другой

Удо получает новую работу

Себастьян слабеет и становится сильнее

Будапешт

Слова благословения

Четыре снежных дня

Часть III

1946

Часть IV

Что происходило дальше

Удо идёт в парк развлечений

Успешный чудик

Сердце и чего оно жаждет

Часть V

Она плачет, она лжёт

Открытки из прошлого

Вена, 1978 год

Голливуд, 1980

Четыре столкновения

Часть VI

Первые шаги к завершению истории

Дорога каждого

Пути всё помнят

И позвольте сказать…

…Аминь

От автора

Об авторе

Примечания