Сесили Вероника Веджвуд

Война короля Карла I. Великий мятеж: переход от монархии к республике. 1641—1647

C.V. Wedgwood

THE KING’S WAR

1641—1647

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Британские острова с указанием городов и портов, имевших стратегическое значение

Предисловие

Книга «Война короля Карла I» охватывает пять лет царствования короля Карла I, начиная с попытки ареста «пяти членов» в январе 1642 г. до выдачи короля шотландцами англичанам в январе 1647-го. Я сделала попытку по справедливости оценить многие интересные события и проблемы тех лет: столкновение шотландских ковенантеров и роялистов, национальное и религиозное восстание в Ирландии, а также войну в Англии и новое мощное народное движение, порожденное религиозными размышлениями и социальными волнениями.

Эта книга, как и предшествовавшая ей «Мир короля Карла I», представляет собой историческое повествование, описание того, что происходило, как происходило, и часто дающее ответ на вопрос, почему это происходило. Так из опыта войны естественным путем рождалась потребность в большей религиозной свободе, более широком распределении политической власти, большей справедливости и больших прав для всего народа. Доктрины и теории чаще являются объяснением уже намеченных или совершенных действий, чем их изначальным источником.

Не все изменения, произошедшие в эту эпоху, так же очевидны наблюдателю, как социальная революция. История войны чрезвычайно сложна, и, как и в «Мире короля Карла I», я попыталась рассказать ее так, чтобы стало понятно, в каком непрерывном напряжении и смятении жили люди того времени. Это не самый простой способ изложения, но сведение истории гражданской войны к яркому описанию наиболее значимых событий, на мой взгляд, ничего не добавило бы к нашему пониманию. Кроме того, это было бы искажением фактов, поскольку в том, что происходило в те тревожные годы, было очень мало простого и понятного, и события, важные по мнению историков, часто отличаются от тех, которые считали важными их современники. Например, осада Глостера рассматривается историками как поворотный момент, что совпадает с ощущениями современников. С другой стороны, создание Армии нового образца[1] и Акт о самоотречении[2] – нововведения, которые могли быть успешными, а могли и не быть. Они шли параллельно с реорганизацией королевской армии, не привлекая большого внимания современников, и в полной мере их важность стала очевидна лишь спустя многие годы.

В ходе гражданской войны политические, военные и экономические события постоянно влияли друг на друга, поэтому упрощать или разделять их означало бы, по сути, искажать ситуацию. Из-за проблем с коммуникациями и несовпадения интересов командующих и их солдат часто имело место отсутствие координации и взаимосвязи военных действий. События в одной части страны раз за разом влияли на события в другой, так что невозможно представить себе ход войны без учета этого постоянного территориального взаимовлияния. Поэтому я намеренно включила в книгу многие более мелкие локальные инциденты. Но это намерение заключалось не в том, чтобы обременять читателя сотнями деталей, которые он, вероятно, не запомнит, большая часть из них (как и в случае с «Миром короля Карла I») на это и не рассчитана. Художник, пишущий огромное полотно, не ждет, что зритель отметит и распознает все второстепенные фигуры и детали фона, но они тем не менее усиливают общее впечатление, которое он стремится создать. Таким образом, в эту книгу, как и в предыдущую, я включила множество событий и людей, чтобы воссоздать разнообразие ушедшей эпохи и, прежде всего, отразить столкновение противоположных идей, потребностей и личностей, а также тревогу, неожиданности, переменчивые надежды и постоянное смятение войны. Я намеренно отложила подведение экономических и социальных итогов войны до начала следующей книги, которая будет посвящена борьбе между армией и парламентом и внутри самой армии.

Несколько крупных исследователей уже рассказывали эту историю, и ни один из тех, кто серьезно занимался XVII в., не может отказать в уважении пониманию времени Леопольда фон Ранке, невероятному трудолюбию Гардинера и проницательности доктора Г.М. Тревелиана, чьей поддержке я обязана. Однако пересказывать то, что было изложено моими великими предшественниками, не имело бы смысла. Мой рассказ – в основном мой собственный. Он создан на основании многочисленных публичных и частных собраний документов, которыми так богат XVII в., а также живой и объемистой литературы о войне. По ходу написания этой книги стало очевидно, что я описываю войну больше как поражение короля, чем как победу парламента. Я не стала бороться с этой тенденцией. Военная история чаще рассказывалась с точки зрения сторонников парламента, поэтому есть определенная новизна в том, чтобы более полно рассмотреть ее с другой точки зрения. Более того, такой способ изложения, как мне казалось, более ясно показывает напряженность и ожидание в конфликте, исход которого так долго оставался неопределенным. Следовать Кромвелю означает просить читателя сделать ставку на предопределенность. И автору, и читателю не просто забыть, чего он достиг в итоге, или поставить себя в положение сомневающегося в победе сил парламента. Следовать Руперту означает испытать восторг и отчаяние от близкой победы и окончательного поражения. Я считаю, что даже в конце первой гражданской войны Кромвель не был в глазах современников такой крупной фигурой, которой стал для нас благодаря нашему знанию ex post facto. Я сознаю, что к концу этой книги его личность покажется намного менее впечатляющей, чем можно ожидать, но во время кризиса 1647 г. между армией и парламентом его огромная сила стала совершенно очевидна, и об этом – в следующей книге.

Выражаю благодарность Институту перспективных исследований в Принстоне, где была написана значительная часть этой книги.

Часть первая

От мира к войне

Ноябрь 1641 – апрель 1643

Глава 1

Потеря лондона

Ноябрь 1641 – январь 1642

I

Когда осенью 1641 г. король Карл приехал из Шотландии, Лондон пестрел флагами и транспарантами, а из фонтанов било вино. Ноябрьский день выдался пасмурным. Большая дорога перед воротами Мургейт по колено тонула в грязи, но предусмотрительно проложенные на ней доски не позволяли королевской карете застрять и защищали башмаки знатных горожан, вышедших встретить своего суверена, возвращавшегося из Шотландии. Во дворце Теобальдов к нему присоединилась королева с детьми, и к десяти утра 25 ноября карета Карла с женой, тремя старшими детьми, племянником и герцогиней Ричмонд добралась до границ города.

Лондонский регистратор[3] произнес приветственную речь, на которую последовал сердечный ответ короля, который подтвердил свою решимость сохранить свободы и истинную протестантскую веру своего народа и заверил лондонцев, что ограничит привилегии, защищавшие его придворных от ареста за долги торговцам, и вернет Сити конфискованные у него поместья в Ольстере, как только нынешнее восстание в Ирландии будет подавлено. В заключение Карл посвятил лорд-мэра и регистратора в рыцари, после чего, сев на лошадь, въехал верхом в Сити в сопровождении своего старшего сына. Королева, а за ней вся свита, проследовала за ним в карете.

По обеим сторонам улиц стоял почетный караул, предоставленный компаниями Сити. Горожане, возбужденные кларетом, бившим из фонтанов, висели на турникетах, установленных для «удобства проведения торжества», и встречали короля долгими громкими криками. После застолья в Гилдхолле король и его семейство продолжили путь мимо южного входа в собор Святого Павла, хор которого приветствовал их гимном, и дальше по Стренду к Уайтхоллу. На всем пути горожане освещали им дорогу горящими факелами.

Все проблемы, с которыми столкнулся лорд-мэр со стороны тех, кто был возмущен тратами и не одобрял праздничных пиршеств – например, со стороны одного из членов парламента от Сити Джона Венна, – остались скрытыми от глаз публики. Теплый прием утвердил короля в уверенности, что, когда ему придется мериться силами с парламентом, Сити его поддержит. Убежденный, что победил шотландцев, и столь же уверенный, что сможет командовать Лондоном, он не сомневался, что настало время перехитрить и низвергнуть врагов – эту «жонглирующую словами хунту» из Вестминстера во главе с Джоном Пимом.

Король был прав, по меньшей мере, в одном: в его правлении наступил кризис. Суть этого кризиса была очень проста и означала открытую схватку за власть между ним и его оппонентами в парламенте. Семнадцать лет царствования Карла логично подвели его к этому моменту. Он всегда правил в твердой уверенности, что Бог избрал его для этой высокой и священной роли. Он считал, что его долг – обеспечивать своему королевству справедливость, мир, общественный порядок и истинную религию, и искренне верил, что он один поставлен Богом судить деяния и определять политику, которая сможет обеспечить все эти преимущества. В этом Карл был не оригинален, он лишь хранил нерушимую веру в доктрины, разработанные теоретиками политики того времени. «Король – глава государства, следующий после Бога, и значит, отмеченный Божественной печатью и знаком среди людей, и, можно сказать, является Богом на земле, как Бог является Царем небесным».

Когда выяснилось, что три первых созыва парламента настроены критически и обструкционистски, Карл решил больше его не созывать. Он обманулся – он всегда с легкостью обманывался, – полагая, что все хорошо, поскольку в течение нескольких лет в его королевстве царил покой. Однако его попытка насильственно унифицировать религиозные отправления возмутила одних подданных, а вмешательство в регулирование торговли столкнулось с интересами других. Он увеличил свои доходы, заключив соглашение с Испанией о транспортировке драгоценных слитков на английских судах в счет оплаты их войск, и, таким образом, связал свою страну с происпанской имперской партией в Европе, которая в более ранние годы его царствования весьма преуспела в восстановлении римско-католической веры в значительной части Германии, свергла его собственного шурина-короля и отправила его умирать в изгнании. Такая внешняя политика вызывала неудовольствие протестантских подданных короля Карла и мешала их колониальной экспансии в регионах, где доминировали испанцы. У себя дома правительство короля тоже терпело неудачу в реализации идеалов, которыми вдохновлялось. Карлу не хватило способностей и усердия, чтобы на практике привести свою политику в соответствие с теорией. Даже от своих самых способных министров – архиепископа Кентерберийского и графа Страффорда – он не добился большой пользы, и его Совет из центра управления превратился в центр интриг и соперничества за положение и деньги.

В 1638 г. взбунтовались шотландцы, не желавшие принимать новый порядок церковного богослужения, предложенный королем. Это восстание застало Карла врасплох. Английский парламент, спешно созванный им, чтобы проголосовать за выделение денег на войну в Шотландии, отказался это сделать, что тоже стало для него сюрпризом. Шотландцы полностью разгромили его, и королю нужно было заплатить, чтобы они ушли к себе. Чтобы раздобыть денег, ему пришлось в ноябре 1640 г. снова созвать парламент. Этот новый парламент возглавил Джон Пим, человек за пятьдесят, который родился и вырос в Елизаветинскую эпоху, строго придерживался протестантской веры и был убежден, что Англия может и должна бросить вызов могуществу Испании, вторгнувшись в ее колониальную империю. Пим и его сторонники в палате общин нападали на короля, нанося удары по всем чувствительным пунктам. Поначалу Карлу пришлось отступить под их яростным натиском. Он отрекся от своих двух самых способных и самых непопулярных министров – архиепископ Лауд отправился в Тауэр, Страффорда приговорили к смерти. Он согласился больше никогда не распускать этот опасный парламент, за исключением тех случаев, когда тот сам на это согласится. Он ввел законы, уничтожившие прерогативные суды[4] – главный инструмент короны в проведении силовой политики.

В первые месяцы того, что позже получило название Долгого парламента, король был повсеместно непопулярен. Но поскольку еще шел на уступки, а палата общин продолжала выдвигать требования, чувства многих подданных сменились на противоположные. Они видели, что короля изводят как ни одного другого короля, сколько они себя помнили, и сомневались в мудрости и доброй воле его оппонентов. Прежде всего слишком многие из тех, кто служил королю в дни его могущества, подверглись преследованиям – как утверждали слухи – по не вполне ясным мотивам. Так, сэр Роджер Твисден, когда-то критиковавший политику короля, теперь сетовал, что парламент «не столько стремится исправлять ошибки, сколько тратит время, разглагольствуя о страданиях, которым мы подвергаемся, или устраивает склоку со своими обидчиками, или просто с любым человеком, получившим в то время поместье».

Если в прошлом король злоупотреблял властью, то в настоящем ею злоупотреблял парламент. Палата общин отправила приказы мировым судьям, наделяя их властью сажать в тюрьму тех, кто отказывался предоставлять информацию, которую требовал парламент. Такие нововведения беспокоили консерваторов, между тем как напускная мягкость короля убедила даже самых яростных противников его взглядов, что он признал свои прошлые ошибки и в дальнейшем станет справедливым и великодушным правителем. Пуританский богослов Калибут Даунинг, добросовестно сравнив преследования, которым в недавнем прошлом подвергались пуритане, с теми, которые стали причиной восстания нидерландских протестантов против Филиппа II, предсказал, что все закончится миром и дружбой, благодаря «всеобщей любви к его величеству королевской особе, уверенности в его абсолютной справедливости» и желанию выполнять для него «новые приятные обязанности».

К концу лета 1641 г. король снова обрел определенную популярность, тогда как его оппоненты столкнулись с растущим недоверием. Для Карла настало время нанести ответный удар. Он верил в священный характер своего королевского сана и не мог допустить, чтобы ограничение его власти со стороны парламента продолжалось вечно. Он не сделал никаких уступок (за исключением невосполнимой жертвы в лице Страффорда), которые не собирался бы отыграть. Карл разработал свою будущую стратегию, чтобы не только предотвратить новые ограничения своих прав, но и обыграть парламент и вернуть все, что утратил. С этой целью (а он не мог хотеть меньшего, так требовали вера и честь) он предпринял шаги по созданию в парламенте своей партии и заручился, вернее, снова вернул себе поддержку шотландцев и лондонского Сити.

В конце лета и начале осени 1641 г. король был в Эдинбурге, где, ошибочно считая, что всех людей можно завоевать королевскими милостями, создал правительство, состоявшее из его бывших врагов, которых щедро осыпал благодеяниями и титулами, чтобы в дальнейшем они – Карл верил в это – блюли его интересы, как свои собственные.

Две жизненно важные части английской власти оставались незатронутыми. Король имел право выбирать и назначать своих советников и высших государственных чиновников и осуществлял верховный контроль над вооруженными силами своего королевства. В мирное время они состояли только из отрядов милиции, но в случае возникновения в стране чрезвычайного положения ему полагалось набирать и организовывать армию.

В октябре 1641 г., когда он еще был в Шотландии, такая необходимость возникла. Его ирландские римско-католические подданные подняли восстание. Они боялись – и имели для этого все основания, – что победа пуританского парламента в Англии приведет к применению репрессивных мер в отношении их религии и к дальнейшему захвату их земель шотландскими и английскими поселенцами. Восставшие носились по стране, выгоняя поселенцев из их домов. Они заявляли, что намерены вернуть королю его права, и уверяли, что имеют королевский ордер на свои действия.

Ирландское восстание ускорило кризис. Нужно было создать армию, чтобы его подавить, но в парламенте Англии многие сомневались, можно ли давать королю (за которого, по их утверждению, сражались ирландцы) контроль над армией. Король, со своей стороны, был уверен, что никто, кроме него, не должен иметь власть над войсками, официально созданными в его владениях. Таким образом, для Пима ирландское восстание стало сигналом к атаке на то, что осталось от королевской власти. В направленном королю английским парламентом послании о мерах, которые нужно принять против ирландских бунтовщиков, содержалось требование в будущем не назначать советников, не получивших одобрение парламента. Почти в то же самое время один из самых верных сторонников Пима в палате общин Оливер Кромвель сделал открытую попытку диктовать королю военные назначения, настаивая, чтобы милиция на юге Англии была передана под командование пуританина графа Эссекса.

18 ноября 1641 г. Карл выехал из Эдинбурга. За неделю, которую он потратил на дорогу до Лондона, Джон Пим и его сторонники в палате общин незначительным большинством голосов утвердили Великую ремонстрацию – подробный список злоупотреблений Карла в сфере политики и религии в Англии и за ее пределами за все время его царствования. Их целью было неопровержимо доказать, что король не годится для того, чтобы выбирать своих собственных советников и контролировать свою собственную армию. Ремонстрация была принята с перевесом в 11 голосов в час утра 23 ноября 1641 г. Сторонники короля попытались выразить протест, но их голоса заглушили раздраженные крики оппонентов. Свидетели утверждали, будто Оливер Кромвель, выходя из палаты, сказал, что, если бы Ремонстрацию не утвердили, он продал бы все, что имел, и уплыл в Америку. Таким образом, сторонники Джона Пима совершенно четко сознавали значимость политической битвы, в которой Ремонстрация стала первым залпом.

II

Когда двумя днями позже король въехал в Лондон, громогласные приветственные крики жителей города, казалось, заглушили полуночный рык палаты общин в Вестминстере. Карл с жизнерадостной уверенностью принял собственную тактику в этой политической баталии и проигнорировал Ремонстрацию, которая должна была вызвать его огонь на себя. Он не стал наносить официального визита в парламент и под предлогом простуды удалился в тишину и покой Хэмптон-Корта. Поначалу протесты лондонцев, лишенных традиционного участия двора в зимнем сезоне, не доходили до его ушей. Король занимался другими делами и много времени проводил в обществе графа Бристоля и его сына лорда Дигби.

С самого открытия сессии парламента эти двое умело направляли сторонников короля в верхней палате против ближайшего среди пэров – союзника Пима лорда Мэндвилла. Благодаря их влиянию ряд пэров выразили свое возмущение Пимом и его сторонниками, и верхняя палата отказалась удовлетворить требование палаты общин, чтобы в будущем, дабы избежать назначения «вредоносных советников», король был обязан согласовывать свой выбор с парламентом.

В течение следующих недель король продолжал полагаться на Бристоля и Дигби в вопросе защиты своих интересов в палате лордов. Бристоль был всего лишь покорным слугой, которого Карл не особенно любил, но Джордж Дигби в скором времени стал его другом и фаворитом. В то время это был светлокожий, светловолосый, голубоглазый, красивый и элегантный молодой человек чуть моложе 30 лет. Его остроумие, хорошо подвешенный язык, приятные манеры, развитый ум, веселость и уверенность в себе расположили к нему короля. Жизнерадостный и хитрый от природы, он не был закоренелым лжецом, но в своих интересах мог утаить или приукрасить правду. Короля поражала изобретательность его планов и воодушевлял бодрый оптимизм, с которым он преодолевал препятствия.

У Дигби были друзья и почитатели в палате общин во главе с Эдвардом Хайдом и Джоном Калпепером, которые поначалу поддерживали Пима, но с некоторых пор стали сомневаться в его мудрости и еще больше в его честности. Оба были против Ремонстрации. С этими двумя был связан скромный лорд Фолкленд, особенно тесно друживший с Хайдом. Этот прямой интеллигентный человек, «с таким острым умом и такой искренней натурой, что лучше не бывает», слишком любил правду, чтобы ему могли нравиться уловки Дигби, но его неодобрение не помешало Дигби убедить короля, что всех троих можно успешно использовать для продвижения его интересов в палате общин. Такое поведение было не ново. Более века двор использовал советников и других верных государевых слуг, чтобы инициировать и ускорять принятие парламентом мер, желательных для короны, и для устранения любой оппозиции, которая могла возникнуть. При Елизавете эта система получила быстрое и эффективное развитие, но короли из династии Стюартов пренебрегали ею или, как минимум, использовали ее крайне нерационально. Ни в одном из парламентов короля Карла у него не было достойного представительства и поддержки в лице его служащих, а на первой сессии нынешнего парламента некоторые из них оставили или предали его. Государственный секретарь Вейн оказался попросту инструментом в руках Пима, а не своего господина короля. В палате лордов его главные советники: графы Нортумберленд, Холланд и Пемброк – активно или пассивно отступились от него. Пим на том или ином основании добился исключения из палаты общин нескольких придворных и иждивенцев короля, которые могли бы послужить ему. На протяжении почти всей первой сессии этого Долгого парламента Карл не имел в парламенте организованной поддержки. Эта ситуация была бы опасна даже для более сильного и менее уязвимого монарха, а для него стала катастрофической.

Теперь он обдумывал меры, которые могли бы это исправить. Самый преданный и самый опытный из его секретарей, Эдвард Николас, поддерживал связь с Хайдом и его друзьями. Назначая на государственные должности таких же умеренно настроенных уважаемых людей, король мог со временем воссоздать инструмент, который нынче пришел в упадок, и снова получить в парламенте организованную группу для проведения политики короны.

Такая точка зрения имела под собой основания. Бурные споры по поводу Великой ремонстрации привели к глубокому расколу в палате общин между теми, кто был готов бросить королю судьбоносный вызов, и теми, кто опасался дальнейших ограничений его власти и сомневался в мотивах Джона Пима. Если бы Карл смог углубить раскол в палате общин, если бы он смог усилить противоречия между ней и палатой лордов, если бы затем смог с помощью своих друзей и представителей завладеть инициативой, которую захватил и удерживал Пим, то смог бы наконец ударить по своим врагам в парламенте с позиции силы.

Джон Пим ясно видел эту опасность. До сих пор он успешно нападал на политику короля и ослаблял его позицию, предвидя все, что мог сделать Карл, и действуя на опережение. Пим не только перехватил инициативу из рук короля, но и с необычайным мастерством и предусмотрительностью разработал свою парламентскую тактику, которая оказалась более изобретательной, более ловкой, более беспринципной и на деле более успешной, чем все, что использовалось когда-либо прежде. Друзья короля и все, кто обхаживал его в последние месяцы, не могли сравниться с Пимом и его приверженцами в ловкости и проворстве и были склонны скорее осуждать, чем подражать им. Позднее Хайд с отвращением писал о тактике Пима. Это «тщательно продуманное формирование своих планов» до того, как они их начнут выполнять, казалось ему немногим менее порочным, чем их политика намеренной дискредитации друзей короля или подкупа и запугивания более робких коллег по палате. «Честные люди, – как считал Хайд, – едва ли позволят себе использовать такое оружие для защиты трех королевств».

Задача Джона Пима, в его собственном представлении, заключалась именно в защите трех королевств. С его точки зрения, как и с точки зрения его главных сторонников, манипулирование парламентом, распространение слухов об ирландских и папистских заговорах, а также о причастности к ним короля было оправдано чрезвычайной опасностью сложившейся ситуации. Возможно, было вероломством намекать на тайные договоренности Карла с ирландскими бунтовщиками, но опасаться этого было в любом случае оправданно. Когда в 1638 г. взбунтовались шотландские протестанты, Карл в первую же неделю объявил их предателями, но через месяц с небольшим после этого восстали ирландцы, а он до сих пор не сказал о них ничего плохого. Их главари – Фелим О’Нил и Рори МТуайр на севере и лорд Маскерри на юге – настойчиво заявляли, что у них есть королевский ордер на то, что они делают. В последние месяцы перед восстанием влиятельные ирландские католики граф Антрим и лорд Диллон в разное время входили в число приближенных Карла. Двумя годами раньше он хотел использовать членов клана Антрима против шотландских повстанцев. С того времени до прошлого апреля он всеми возможными способами пытался создать или получить под свой контроль армию, которая служила бы его целям. Возможно, он подумывал использовать в качестве такой армии самих ирландских повстанцев. Еще более вероятно, что в конечном счете он повернул бы любую армию, набранную, чтобы подчинить ирландцев, против непокорных подданных у себя дома.

Такова была опасность, какой она виделась глазами Пима, и она не была вымышленной. Король мог сделать примирительные заявления, чтобы заручиться необходимой ему поддержкой честных членов парламента, и этот тактический ход усилил бы его позицию. У себя при дворе он поощрял бахвальство молодых военных, окружавших его жену. И ни он, ни королева не давали иностранным послам повода сомневаться, что они при первой же возможности намерены силой вернуть себе власть.

Эдвард Хайд и его друзья в палате общин были обмануты уловками короля. Они воспринимали его заигрывание с ними как знак, что Карл готов уладить дело миром, и осуждали непримиримость Пима, поскольку считали, что он подвергает риску заключение разумного умеренного соглашения между королем и парламентом, опирающегося на уже проведенные реформы законодательства. В то время они не понимали, что король не хотел заключать соглашение на этой основе. Им не приходило в голову, что, привлекая их на свою сторону, он просто использует их в приближающейся схватке с целью не только уничтожить Пима, но и отменить все ограничивающие королевскую власть законы, с которыми его вынудили согласиться на последней сессии парламента. Умный Хайд и его друзья, пребывая во власти своих политических теорий, не улавливали природы сложившейся ситуации, в которой действовали. В идеале умеренность и компромисс всегда лучше, чем насилие, но это предполагает условия, которые осенью 1641 г. не существовали. Те, кто выступал за достижение договоренности между королем и парламентом, на деле оказались обмануты королем и оклеветаны Пимом. Хайда и Фолкленда можно уважать за верность их идеалам и пожалеть за их неудачи, но их нельзя похвалить за их политическую проницательность. Король Карл и Джон Пим видели ситуацию более ясно и понимали, что из нее нет никакого выхода, кроме применения силы или обмана. Невозможно достичь никакого равновесия между королем и парламентом.

Король был слишком самоуверен. Джон Пим такой ошибки не допустил. Он разгадал замыслы Карла и понял его слабые места. При дворе у него имелись свои информаторы, хотя король и его друзья вели себя так неосторожно, что едва ли в них была необходимость. Кроме того, парламентские уполномоченные, которых отправили, чтобы собрать сведения о действиях короля в Шотландии, по возвращении заверили Пима, что любые надежды Карла на помощь шотландцев в его борьбе против парламента иллюзорны.

Пим знал слабые места короля, но знал и свои собственные. Он больше не мог рассчитывать на большинство в палате общин и понимал, что многие из тех, кто год назад поддержал его атаку на королевскую власть, на Страффорда, на прерогативные суды, на «корабельные деньги» и монополии, теперь пребывали во власти сомнений и подозрений. К тому времени Пим и его главные сторонники, несомненно, стали для короля «настолько отвратительными и виновными», что, если бы ему удалось вернуть свою прежнюю власть, они уже никогда не смогли бы чувствовать себя в безопасности от его мести. Это обстоятельство морально ослабляло их, поскольку позволяло интерпретировать все их дальнейшие действия как следствие страха из-за своей вины и желание получить политическую выгоду.

Более того, летом 1641 г., когда в парламенте было так много неотложных дел, испанские войска высадились на острове Провиденс в Карибском море и буквально смели находившееся там английское поселение. Джон Пим являлся секретарем «Провиденс компани», основными держателями долей которой были все главные лидеры оппозиции – графы Уорик и Холланд, лорд Сей, лорд Брук и Джон Хэмпден. Не прошло и четырех лет, как на этом предприятии они уже потеряли сотни фунтов. Связь между этими людьми в политике и в коммерции возникла не случайно. Общая протестантско-пуританская традиция бороздить просторы морей, заставившая их выступать против короля за гонения на пуритан у себя дома и потворство испанцам за рубежом, побудила их создать частное предприятие для противодействия испанцам в Карибском бассейне. В течение долгих лет единоличного правления короля Карла они использовали свои деловые встречи в этой компании, чтобы обсудить способы обуздать политику короля, которую считали фатальной как для материального, так и для духовного благосостояния их страны. Однако в настоящий момент значение потерпевшей крах «Провиденс компани» было менее важным, чем положение и перспективы ее владельцев. У них не было времени полностью оценить масштаб катастрофы, но долги компании были большими, а активы незначительными. Пока продолжались заседания парламента, его члены не подлежали аресту за долги. Злопыхатели определенно сочли бы, что у Пима и Хэмптона есть веские личные мотивы желать, чтобы парламент заседал бесконечно. Инсинуации подобного рода могли навредить репутации Джона Пима и его главных сторонников и ослабить их влияние на сомневающихся членов палаты общин.

Великая ремонстрация была принята 159 голосами против 148. На предложение Джеффри Палмера, что меньшинство должно вынести протест, большинство ответило таким яростным сопротивлением, что оно едва не переросло в бунт. В тот день, когда король въехал в Лондон, палата общин 169 голосами против 128 проголосовала за то, чтобы отправить Джеффри Палмера в Тауэр за его неосмотрительное поведение. Однако последовавшее за этим предложение о его исключении из палаты общин было отклонено 163 голосами против 131.

Те 128 человек, которые все время голосовали за Палмера, представляли собой прочный блок сторонников короля, те 139, которые все время голосовали против Палмера, были не менее прочным блоком приверженцев Пима. Но решить дело в палате, которая в то время насчитывала всего около 300 депутатов, могли переменчивые страхи и симпатии оставшихся 40. Среди отсутствующих депутатов, которым король дал приказ вернуться в палату в течение ближайших недель, большинство не были друзьями Пима. Как показывало их длительное отсутствие, они были нерадивы и не знали, что делать, но склонялись к консервативной линии. Пим хорошо понимал, что должен форсировать события до возвращения отсутствующих.

III

Раскол парламента на сторонников и противников двора был давно свершившимся фактом, но политические представления той эпохи не поддерживали формального деления на партии. В теории парламент, как и Большой совет королевства, являлся единым и неделимым органом, сравнимым, согласно одному из тогдашних авторов, с бесшовным одеянием Христа.

Джеффри Палмера отправили в Тауэр за попытку разделить палату общин, как будто это разделение уже не существовало без всяких провокаций с его стороны. Через несколько дней доктор Чиллингворт, чья книга «Религия протестантов» несколькими годами ранее снискала благосклонность короля, сидя в трактире, сказал своему другу-юристу, что, хотя сейчас у Палмера проблемы, пройдет немного времени, и в предательстве будет обвинен «кто-нибудь с другой стороны». Из-за этих слов Чиллингворта вызвали в палату общин. Он отрицал, что говорил о предательстве, но это не снимало обвинения в том, что, упомянув «другую сторону», он имел в виду, что парламент разделен на две партии. На основании этого невинного указания на реальное положение вещей в государстве Чиллингворт отправился в Тауэр вслед за Палмером.

Пока никто не признавал, что в рамках одного политического органа могли бы благополучно сосуществовать две стороны, для Пима было вполне естественно утверждать, что его группа – это «истинно государственная партия», а его оппоненты – всего лишь фракция, ведущая к расколу единства общенациональных органов власти. Роялисты в парламенте, со своей стороны, думали то же самое о нем. В том же веке, но гораздо позднее государственный деятель все еще мог говорить, что политическая партия – это «просто своего рода заговор против остальной части нации». В 1641 г. наиболее вдумчивые лидеры каждой из сторон, естественно, полагали, что их политика преследует интересы всей нации, тогда как их оппоненты – заговорщики, преследующие собственные интересы.

Пим в палате общин оказался перед лицом сложной проблемы, связанной с уменьшением числа сторонников, что угрожало ему потерей большинства. Проблемы в палате лордов были не менее сложными, поскольку теперь пуританской группе, главным организатором которой в последние месяцы стал лорд Мэндвилл, противостояла группа пэров-роялистов во главе с Бристолем. Правда, способный и влиятельный Нортумберленд теперь, похоже, полностью отказался от своей приверженности двору. Будучи лордом-адмиралом Англии, он мог оказать ценную помощь Пиму и его партии, но оставался непредсказуемым союзником, который мог помочь, а мог и не сделать этого в зависимости от того, куда повернет его надменный дух. Король со своей стороны мог всегда рассчитывать на поддержку епископов, чьи ряды в последнее время выкосила смерть, и считалось, что Карл вскоре усилит свою позицию, назначив на место выбывших тщательно отобранных молодых людей. Чтобы справиться с этой опасностью, Пим на открытии сессии внес билль об отмене голосов епископов в парламенте, но этот билль, как и некоторые другие меры по дальнейшему ограничению власти короны, мог быть отклонен верхней палатой.

В конечном счете соотношение власти парламента и власти короны могло – и должно было – решиться силой. До конца ноября спикеры Пима дважды вносили предложение, чтобы взять в свои руки армейские назначения. Всего через два дня после того, как Оливер Кромвель предложил назначить графа Эссекса командующим всеми силами к югу от Трента, Уильям Строд внес предложение о необходимости подготовки билля о защите королевства. Такой билль, если был бы принят проект партии Пима, лишил бы короля контроля над вооруженными силами, и по поводу этого билля – если не раньше – должно было произойти ожидаемое столкновение.

В стремительно приближавшемся кризисе между партией короля и партией Пима лишение епископов политической власти сыграло бы центральную роль, поскольку их голоса, пока они их сохраняли, могли заблокировать инициативы Пима в палате лордов. Пим, благодаря помощи пуританских депутатов от лондонского Сити, неизбежно использовал бы против епископов тех же крикунов-подмастерьев и моряков, которые прошлым летом отправили на смерть Страффорда. Но король, твердо веривший, что почтенные лондонцы теперь на его стороне, принял меры, чтобы перехитрить подстрекателей. В последние месяцы подходы к зданиям парламента охранялись отрядами лондонской милиции под командованием графа Эссекса. Их солдаты водили дружбу с лондонскими парнями, а командир дружил с Джоном Пимом. Теперь Карл заменил эту охрану ротой, набранной из милиции Вестминстера под командованием графа Дорсета. На бумаге это было представлено как любезность, сделанная во имя безопасности парламента. На самом деле он поставил на подступах к парламенту солдат, не любивших и презиравших лондонцев, и офицеров, которые, будучи людьми из Вестминстера, имели друзей при дворе или зависели от него. Так король исподволь завладел ключевой позицией.

Слухи о том, что к палате общин собираются применить силу, начали распространяться еще до смены охраны. В радостный день прибытия короля члены оппозиционной фракции в Сити посчитали, что роялисты могут напасть на парламент, и приготовились не допустить этого. Миссис Венн, муж которой – капитан милиции, один из представителей Сити в парламенте и ярый противник приветственных демонстраций в честь короля, сидела в магазинчике своего соседа и в слезах заламывала руки. Она не сомневалась, что палата общин окружена и ее мужу угрожает опасность быть убитым, но отважный бакалейщик, попеременно размахивая пистолетом и постукивая по рукояти меча, успокаивал ее обещаниями отомстить.

В следующие дни подмастерья, подстрекаемые своими пуританскими мастерами и обрадованные возможностью прогуляться до Вестминстера, собрались перед зданием парламента и начали выкрикивать «Нет епископам!» так же громко, как за два дня до этого кричали: «Боже, храни короля!» 29 ноября они увидели не курящего свою неизменную трубку пуританина графа Эссекса и своих добрых соседей из лондонской милиции, а высокомерного графа Дорсета и красавцев из Вестминстера, готовых к схватке. В ходе последовавшей за этим драки лондонские парни были отброшены от ограды, причем основной урон был нанесен не столько их телам, сколько их гордости.

Получив известие о потасовке, роялисты из палаты общин во главе с Эдвардом Хайдом потребовали, чтобы было проведено расследование причин проблемы. Подмастерья, утверждали они, своим агрессивным поведением нарушили привилегии парламента. Атака роялистов была хорошо продуманной, но друзья Пима обошли их с фланга. Конечно, пусть будет расследование, заявил сэр Симондс д’Ивс. Пусть уже существующий комитет по расследованию предполагаемых заговоров папистов расследует действия подмастерьев. Он знал, что этот комитет, который контролировал Пим и его союзники, положит под сукно любые неудобные свидетельства, представленные друзьями короля, чтобы показать, что инициаторами столкновения были Пим, Венн или какой-то другой депутат палаты от Лондона. Тем временем подмастерья в еще большем количестве продолжали являться к Вестминстеру «с криками и воплями „Нет епископам! Нет епископам!46». На тот момент им позволяли кричать. Для Карла время испытать свою силу еще не пришло.

Король методично укреплял свою позицию. Он снял сэра Гарри Вейна с поста государственного секретаря и лишил графа Холланда места в своем Тайном совете, таким образом убрав из своего ближайшего окружения два инструмента влияния своих парламентских оппонентов. Но ни он, ни королева не делали ничего, чтобы скрыть свои тайны от красивой и беспринципной графини Карлайл, которая имела тесные связи с Пимом и чей брат, граф Нортумберленд, жестко противостоял королю в палате лордов. Вместо Вейна король назначил государственным секретарем преданного ему Эдварда Николаса, хотя тот факт, что он не был членом парламента, снижал эффективность его работы. Ходили слухи, что в скором времени он намерен предоставить важные посты при дворе и в Совете графу Бристолю и лорду Дигби. В то же время он вернул юному сыну Страффорда титул, отобранный у его отца. Тем самым Карл ясно дал понять, что чтит память и ценит заслуги своего великого министра, которого Пим весной вынудил его отправить на смерть. «Партия добра пошатнулась», – писал встревоженный сторонник парламента.

За диспозицией короля с тревогой наблюдали два иностранных дипломата: маркиз де ла Ферте Имбо, которого Ришелье отправил следить за складывающейся ситуацией, и барон ван Хеенвлит, посланец принца Оранского. Хеенвлит был искренне обеспокоен благополучием короля и королевы, на чьей старшей дочери принц Оранский опрометчиво женил своего единственного сына. Ради них самих и ради Оранского дома Хеенвлит желал, чтобы они преодолели свои нынешние трудности и снова установили стабильное и популярное правление. Но сомневался в разумности контратаки, которую они так активно готовили, и еще больше в их способности провести ее успешно. Однако его осторожная реакция на их частые откровения не встречала никакого понимания.

Позиция ла Ферте Имбо была иной. Его первейший долг заключался в том, чтобы блюсти интересы Франции, которые совсем не обязательно совпадали с интересами королевы. Франция вела войну с Испанией на море и на суше, такова была политика кардинала Ришелье и короля Людовика XIII. Но король Карл в дни своей силы постоянно поддерживал Испанию в этом европейском конфликте, а все симпатии королевы были на стороне той фракции при французском дворе, которая выступала против Ришелье и замышляла его свержение, часто при помощи Испании. При таких обстоятельствах было весьма сомнительно, чтобы французское правительство желало видеть полное восстановление власти короля Карла и его жены. Ни Ришелье, ни Людовик XIII, ни ла Ферте Имбо, естественно, не хотели бы видеть, что французская принцесса унижена и оскорблена английским народом, но их готовность мстить за причиненные ей неприятности заметно сдерживалась недовольством внешней политикой, которую в годы своего полновластия проводили король его супруга. Как следствие, намерением ла Ферте Имбо было удержать короля и королеву от опрометчивых попыток вернуть себе всю полноту власти, склонить их к примирению с парламентом, а тем временем заручиться дружбой Пима, чтобы использовать его партию во благо Франции.

Многие из пуританских сторонников Джона Пима не видели разницы между французскими и испанскими папистами. Их подозрительность и враждебность разделяла лондонская чернь и жители прибрежных городов. Наконец, французы гораздо дольше были соперниками и врагами англичан, чем испанцы. Ложные слухи о возможном французском вторжении возникали с не меньшей частотой, чем слухи о вторжении испанцев, и Пим с готовностью использовал их наряду с другими страшными россказнями для дискредитации короля и королевы. Но сам он и более информированные члены его группы достаточно хорошо разбирались в европейской политике, чтобы понимать, что Франция является главной силой, противостоящей Испании, что французская дипломатия больше заинтересована в том, чтобы обыграть испанца, чем в том, чтобы соблюсти интересы королевы Генриетты Марии, и, следовательно, инициативы ла Ферте Имбо следует поощрять. Он был полезен, поскольку много времени проводил при дворе и ради налаживания отношений с оппонентами короля был готов передавать им все представляющие интерес сведения, которые становились ему известны.

IV

Оскорбительная Великая ремонстрация не достигла того эффекта, которого добивался Пим. Он ждал, что Карл ответит сразу же по возвращении из Шотландии и, сделав это, даст новый повод для атаки на своих советников и свою политику. Но Карл обманул его ожидания. Шли дни, а он не обращал на Ремонстрацию никакого внимания. Через неделю палате общин пришлось форсировать события, попросив позволения передать ее королю вместе с петицией, обличавшей его «вредоносных советников». Вечером 1 декабря после охоты король принял их делегацию в Хэмптон-Корте, выслушал петицию, периодически вставляя полушутливые замечания, и сказал, что ответит на Ремонстрацию, но пока просит не публиковать ее. На следующий день он нанес визит в парламент, чтобы подписать билль о тоннаже и фунтах[5]. Карл ни словом не обмолвился о Ремонстрации, но с упреком упомянул беспорядки в Лондоне и в заключение сказал: «Я желаю счастья для моего народа, потому что его процветание – моя высшая слава, а его любовь – моя главная сила».

Какими бы великодушными ни были слова короля, он не до конца сознавал, насколько тесная связь существует между процветанием его народа и любовью народа к нему. Экономический упадок, независимо от его причины, делает правительство непопулярным, а народ склонным к бунту. Зимой 1641 г. Лондон пребывал в упадке. Критики короля имели возможность приписать это его политике. Монополии, прожекты и патенты придворных препятствовали торговле. Моря были недостаточно хорошо защищены от вторжения пиратов и других чужаков. Во время войны с Шотландией король пытался захватить драгоценные слитки, хранившиеся на монетном дворе, и присвоил огромный груз перца, принадлежавшего Вест-Индской компании, что не способствовало укреплению доверия. Откупиться от победивших шотландцев обошлось дорого, а теперь ирландское восстание поглотило все английские инвестиции в Ирландии. Лондонцев достаточно легко – хотя и несправедливо – можно было убедить списать их проблемы на счет короля. Энтузиазм, с которым они приветствовали его возвращение домой – праздничные процессии всегда популярны, – был приглушен его бестактным отъездом в Хэмптон-Корт. Несмотря на то что присутствие короля на рождественских праздниках едва ли вернуло бы в Сити процветание, его отсутствие стало бы причиной беспокойства несоизмеримо большего, чем реальный вред от него. Вскоре в Хэмптон-Корт явился лояльный короне лорд-мэр, сэр Ричард Герни, в сопровождении делегации старейшин. Они умоляли Карла вернуться в Лондон. Тот согласился и милостиво посвятил всю делегацию в рыцари.

Применить какое-то более эффективное лекарство, чтобы излечить столицу от упадка, было не в его силах. Причины лежали глубже. Соперничество голландцев в сфере рыболовства, их конкуренция в Индии и экспансия в транзитной торговле сильно ударили по английской морской коммерции. Продолжавшаяся война в Европе разрушала зарубежные рынки, где продавалась английская шерсть. А откровенно неустойчивая ситуация в английской политике стала причиной ухода из Лондона иностранного капитала. Наиболее видные лондонские купцы не были единодушны в своих политических пристрастиях. Лишь меньшинство являлись убежденными сторонниками Джона Пима. Другим было все равно, или они не разбирались в политических дрязгах, хотя готовы были поддержать короля, если бы это вернуло им мир и покой. Остальные были искренне преданы королю. Выбор роялиста Ричарда Герни в качестве лорд-мэра отражал снижение популярности парламента летом и ранней осенью. Но в условиях общего упадка купцы-роялисты оказались не в силах обуздать выступления возбужденных подмастерьев и мерзнувшей голодной бедноты. Ущерб, который шотландцы нанесли шахтам Ньюкасла, привел к нехватке и дороговизне угля. На пристанях большой реки[6] замерли без движения корабли, и моряков из небольших деревушек в устье ждала голодная зима. Подмастерья были в лучшем положении, поскольку жили в домах своих хозяев, но упадок торговли означал безработицу. На полях южнее реки собирались люди, которые перешептывались о религии, о политике и о том, в какие плохие времена им довелось жить. Один констебль, сделавший попытку разогнать одну из таких толп, был сильно избит. Люди озлобились, и в течение следующих недель Пиму и его друзьям было бы легче поднять лондонцев на бунт, чем лорд-мэру поддерживать порядок.

Ближе к концу ноября в ситуацию вмешался еще один элемент. В свет вышла маленькая брошюра-памфлет под громоздким заголовком «Инициаторы некоторых разбирательств в нынешнем парламенте». В ней содержался краткий обзор прошедших парламентских недель, сопровождавшийся сводками по каждому интервалу в семь дней. Для немногих информированных это не было чем-то новым. Краткие отчеты о дебатах, написанные вручную опытными писцами, делались и в ходе прежних парламентских сессий для тех, кто готов был за них платить. Но когда после упразднения Звездной палаты печатники перестали бояться преследований за публикацию опрометчивых политических заявлений, некоторые из них начали удовлетворять новостной голод людей и тщеславие депутатов парламента, публикуя все речи, которые попадали к ним в руки в аутентичном или пиратском виде. Отсюда было легко перейти к публикации еженедельных бюллетеней о том, что происходило в Вестминстере. Официально парламент не одобрял этого, и такое нарушение его прав подверглось осуждению в ходе дебатов и в комитете. Однако на практике, если бы публику информировали о происходящем, но при этом нельзя было осуществить никакие действия, не соответствующие политике доминирующей партии, это было бы скорее в интересах парламента. Эпизодическая конфискация и сожжение новостных листков публичным палачом составляли тот риск, на который печатники шли ради бойкой торговли и быстрого получения прибыли.

Одно еженедельное издание не удовлетворяло спрос, и в течение нескольких недель у него появились конкуренты. Издания настраивали читателей друг против друга, объявляя только себя правдивым источником, а остальные – гнусными клеветниками. Однако вскоре они перестали пугать публику и вместо этого начали ее обхаживать, со временем предлагая все больше новостей, более красивые заголовки и гравюры, более короткие и привлекательные названия: «Ежедневные происшествия», «Истинные дневные события», а со временем весь набор «Меркуриев». Не прошло и двух месяцев с момента этого стремительного рождения английской прессы, как один предприимчивый печатник уже выпускал эдинбургское издание всего через несколько дней после его выхода в Лондоне.

Листки, покрытые убористым печатным текстом, переходили из рук в руки, зачитывались вслух в пивных, использовались для иллюстрации аргументов, подкладывались в повозки перевозчиков, чтобы провинциальные читатели могли узнать, что происходит в столице. Вскоре они стали использоваться обеими партиями в качестве оружия. Поначалу они помогали только пуританской стороне парламента, поскольку печатали только ее новости. Король несколько месяцев не признавал ценность этого нового оружия, и его дальнейшие действия по восстановлению своей власти велись без помощи прессы.

После того как он убрал графа Эссекса и его отряды с улиц, прилегающих к Вестминстеру, и очистил свой Совет от Холланда и Вейна, то почувствовал достаточную силу, чтобы бросить вызов Пиму в палате общин и подмастерьям на улице в виде назначения новых епископов. В нескольких епархиях уже долгое время сохранялись вакансии, в числе которых было место архиепископа Йоркского. Закрывая эти вакансии, Карл старался ублажить своих друзей из числа умеренных. Назначение новых епископов ясно давало понять, что он не одобряет никаких реформ церкви, которые их упразднили бы. Однако характер людей, которых он назначал, предполагал, что он готов отказаться от ненавистных нововведений архиепископа Лауда. Джозеф Холл, являвшийся епископом Эксетера и во многом защитивший свое пуританское духовенство, был переведен в более сложную епархию Норвич на востоке Англии. Все другие назначения и переводы подразумевали политику примирения. Самым примечательным из них стало назначение долгое время пребывавшего в опале епископа Линкольнского Джона Уильямса на место архиепископа Йоркского.

Теперь этого хитрого говорливого валлийца фортуна просто осыпала своими милостями. Он, человек, исключенный из Королевского совета за злоупотребление доверием, осужденный за лжесвидетельство, отстраненный архиепископом Лаудом от своих епископских обязанностей и заключенный в Тауэр, оказался примасом Англии и на какое-то краткое бурное время главным архитектором и хранителем пошатнувшейся англиканской церкви. Он обладал неуместным огромным самомнением и, вероятно, столь же большой, сколь и ложной уверенностью, что друзья готовы ему помогать. Он приходился родственником Джону Хэмпдену и был в хороших отношениях с Уориком, Мэндвиллом и Сеем. Прошлым летом он являлся членом комитета, назначенного для реформирования церкви, и активно участвовал в подготовке билля, призванного ограничить права церковных судов. Теперь он верил, что его вражда с архиепископом Лауд ом и сдержанное отношение к нововведениям последнего станут залогом обретения благосклонности толпы, которая действительно громко приветствовала его, когда пришел конец политике Лауда и его выпустили из Тауэра.

Но у толпы короткая память, а для тех, у кого она хорошая, у критиков англиканской церкви имелись полемисты, готовые разрушить репутацию Джона Уильямса. Внезапно невесть откуда появился ядовитый памфлет под названием «Два взгляда на Линкольн», чтобы напомнить вдумчивым протестантам о книге, которую Уильямс написал за несколько лет до этого о восточном расположении стола причастия. Книга «Святой стол: имя и предмет» на момент своего выхода выглядела довольно умеренной и вызвала крайнее раздражение у архиепископа Лауда. Но при прочтении каким-нибудь злобным пуританином ее осторожный текст содержал слишком много такого, что выглядело папистским, а его вкрадчивая умеренность портила все еще больше.

Злополучный Джозеф Холл, несмотря на свою мягкость по отношению к пуританскому духовенству, тоже стал объектом полемики в памфлете. Он по команде короля опубликовал в защиту епископства весьма сдержанную, умеренную книгу, на которую за несколько месяцев до этого набросилась группа пуританских богословов под коллективным псевдонимом Смектимнус. Бумажная война вокруг и по поводу взглядов Смектимнуса не была забыта, поскольку в нее был втянут Джон Милтон. Но были полностью забыты, что самое важное, произошедшее в декабре 1641 г., мягкость епископа Холла и его добрые дела в отношении пуританского духовенства.

Распространение памфлетов только ускорило процесс развития болезни, не поддающейся лечению. Новые церковные назначения могли быть лучше (хотя трудно понять как) или намного хуже, но сторонники Пима в парламенте возражали против любых новых назначений, пока не будет урегулировано противоречие по поводу управления церковью, а подмастерья были готовы кричать «Нет епископам!», даже если бы речь шла о двенадцати апостолах.

В течение нескольких дней после назначения Джона Уильямса в епархию Йорка толпы возле Вестминстера стали еще многолюднее. К подмастерьям присоединились моряки и докеры с опустевших набережных, разносчики и поденщики, у которых стало мало работы.

Торговки устрицами заперли свой улов

И потащились кричать «Нет епископам!».

Напрасно лорд-мэр пытался успокоить демонстрантов, напрасно опубликовал королевское воззвание, призывавшее ремесленников держать своих подмастерьев дома. Он добился только того, что противников короля стало больше. К ежедневным сборищам у Вестминстера присоединились видные горожане, которые, сидя в своих каретах, выражали поддержку топтавшемуся вокруг сброду. Готовилась чудовищного размера петиция об исключении из палаты лордов всех епископов и пэров-папистов. Говорили, что она будет длиной 24 ярда и под ней будет стоять 15 тысяч, а по некоторым подсчетам, 20 тысяч подписей. Подмастерья шутливо угрожали перерезать горло каждому, кто откажется поставить свою подпись.

В это время в своем доме в Блекфеарсе, куда приезжали немногочисленные обеспокоенные представители двора, умирал придворный художник сэр Антонис Ван Дейк. Он помнил блестящие спокойные годы, которые Уайтхоллу больше не суждено увидеть. Его звезда закатывалась, он страдал от лихорадки, настигшей его в середине жизни на вершине творческих сил. Тревожные лица наступающего десятилетия запечатлели люди с более мрачным взглядом и не столь искусной кистью.

Под этот шум и гам король Карл вернулся в Уайтхолл. Он не был напуган, но понимал, что следующая неделя станет решающей. Уже очень скоро насилие должно было столкнуться с насилием на улицах у Вестминстера, но он не верил, что сбитый с толку сброд и горстка мятежников из палаты общин смогут создать вооруженные силы, превосходящие организованные войска, за которыми стоит королевская власть. Для короля самым главным было выбрать для удара такой момент, когда его враги, допустив ошибку, поставят себя в неловкое положение, чтобы быстрые действия его гвардии совпали с изменением настроения толпы в его пользу.

Пим и его друзья предвидели и опасались именно такого развития событий, что было особенно очевидно, учитывая предложения о передаче парламенту контроля над вооруженными силами, которые они продолжали продвигать в палате общин. 7 декабря, вслед за предложениями, уже внесенными Кромвелем и Стродом, сэр Артур Хаслериг представил на рассмотрение билль о милиции. Его смысл сводился к тому, чтобы поставить все военные и военно-морские назначения под контроль парламента. После дебатов, в ходе которых друзья короля во главе с сэром Джоном Калпепером яростно настаивали на отклонении этого билля, он прошел первое чтение большинством в 158 голосов против 125.

Теперь большинство, поддерживавшее Пима, немного выросло по сравнению с прежними критическими цифрами. Но в палате по-прежнему оставалось много пустых кресел, и через несколько дней король отправил новую прокламацию, приказывая всем отсутствующим депутатам вернуться в Вестминстер ко второй неделе января. Очевидно, он рассчитывал получить большинство, как только его требование будет выполнено. Также было ясно, что он намерен, если сможет, отложить принятие критически важного решения, пока не обеспечит себе большинство. Следовательно, Пиму было жизненно необходимо ускорить решающее столкновение, чтобы оно произошло до середины января.

9 декабря три депутата-роялиста – Уилмот, Эшбернем и Поллард – были исключены из палаты за участие в армейских заговорах прошлым летом. На следующий день некто из сторонников Пима сообщил какие-то бессвязные слухи из Уайтхолла: «Один знакомый при дворе в прошлую субботу сказал, что вскоре в королевстве произойдут большие перемены; что теперь у короля есть более сильная партия в лондонском Сити и скоро состоится смена высших офицеров…» Наиболее несдержанные сторонники короля отличались такой болтливостью, что это сообщение вполне могло оказаться правдой. Не успела палата общин переварить его, как еще один активный сторонник Пима сэр Филип Степлтон объявил, что в Вестминстер-Холл без какого-либо приказа от палаты общин появились 200 алебардщиков. В ходе разбирательства выяснилось, что их прислал мировой судья Мидлсекса, который был уверен, что выполняет королевские указания по принятию мер предосторожности на случай возможного бунта. Он слышал, что десятитысячная толпа несет петицию против присутствия епископов в Вестминстере. Палата общин обвинила его в том, что он вмешивается не в свое дело, и отправила в Тауэр. Лондонская петиция была впоследствии представлена спокойной маленькой делегацией, что было со стороны организаторов хорошо просчитанным ходом, заставившим 200 алебардщиков и тех, кто их послал, выглядеть по меньшей мере глупо.

Король продолжал смело двигаться в сторону схватки, уверенный, что она покажет слабость его врагов. Для него Лондонская петиция с ее подписями, поставленными под давлением, не являлась истинным отражением взглядов его народа. Верные ему англиканцы, следуя тактике своих оппонентов, могли собирать подписи с таким же успехом, если не лучше. Петиции в защиту епископов уже поступили в парламент из Хантингтона и Сомерсета. Под последней стояло 15 тысяч подписей. Другие петиции готовились в Ноттингемшире, Чешире, Глостершире и Дорсете.

Оценив ситуацию, король приказал, чтобы общая молитва, которой уже пренебрегали, а во многих приходах и вовсе отказывались от нее, снова читалась по всей Англии без изъятий и изменений. Он считал, что неграмотные самоназначенные проповедники, наводнившие страну, к тому времени уже успели доказать его подданным опасность отсутствия религиозной лицензии. Нельзя сказать, что Карл был полностью не прав. Добропорядочных граждан возмущали попытки сапожников и изготовителей корзин указывать им дорогу в рай. Их раздражало, когда они взбирались на кафедру собора Святого Георгия и их не выгоняли оттуда. Людям, окончившим грамматическую школу, смешно было слышать, что латынь – это «язык Зверя», они устали выслушивать оскорбления уважаемых служителей церкви, которых называли «служителями Ваала». Экзальтированные личности, заявлявшие, что, согласно пророчеству Даниила, настало «последнее время» и скоро воцарится «правление святых» – имелось в виду их правление, – вызывали все меньше интереса. Непочтительный беспорядок во время службы и намеренная порча церковного убранства оскорбляли благонравных людей, которые начали сомневаться в предлагаемых реформах. Некоторые из тех, кто несколько месяцев назад пренебрежительно относился к общей молитве, как к чечевичной похлебке, теперь могли согласиться с англиканским богословом, который в своей проповеди стремился показать, что та самая презираемая чечевичная похлебка – это «хорошо приправленный хлеб насущный».

За пределами Лондона приказ короля восприняли спокойно и даже с облегчением. «Боже, благослови его величество. Теперь мы снова вернемся к нашей прежней религии», – сказали добрые люди в Дувре, а некоторые из них незадолго до этого собирались послушать каменотеса, разъясняющего Священное Писание. Даже лондонские подмастерья, всю неделю кричавшие «Нет епископам!», в воскресенье принялись травить сектантов. Они вломились в дом наиболее видного из них, торговца кожами Прейзгода Бербоуна, прервали его красноречивую проповедь и избили собравшихся. Затем напали на безумного фанатика, который в это время на свой лад вел службу в церкви Гроба Господня, и притащили его – при этом он продолжал проповедовать – к лорд-мэру.

Эти нападения ни в коем случае не означали ослабления антипапистских настроений, вспыхнувших в тех кварталах, где их меньше всего можно было ожидать. Французский посол, чьи услуги, оказываемые Пиму и его партии, зависели от поддержания определенного уровня доверия с двором, убедил палату общин воздержаться от протеста, когда король помиловал семерых священников, приговоренных к смерти. Однако другие приговоренные из Ньюгейтской тюрьмы взбунтовались. Они заперлись и отказались идти на казнь, если святые отцы не будут повешены вместе с ними, что вызвало горячее одобрение узнавшей об этом черни.

Ситуация так и не разрешилась к тому моменту, когда 14 декабря король торжественно прибыл в палату лордов, но не для того, чтобы – как все давно ждали – ответить на Ремонстрацию, а чтобы с некоторой резкостью просить положить конец ненужным дебатам и ускорить поставки в Ирландию. Карл сказал, что слышал о билле о милиции, предполагавшем урезание его прерогатив. Нужды Ирландии не могут больше ждать, продолжил король. Он подпишет билль, только если туда будет добавлено salvo jure[7] для защиты его собственных прав и прав его народа, а споры следует отложить до тех пор, пока не будут освобождены его подданные в Ирландии.

V

Король сказал чистую правду. Со всеми попутными ветрами в Вестминстер поступали призывы от Совета в Дублине, и с каждым разом указанная в них численность войск и количество денег, которые нужно было немедленно прислать, увеличивались. Последняя депеша гласила, что к восстанию примкнуло католическое население Английского Пейла и минимальный размер необходимой помощи составляет 2000 всадников, 20 тысяч пехотинцев и 200 тысяч фунтов деньгами и оружием.

До сих пор злополучное правительство в Дублине только терпело поражения. Войска в количестве 600 человек – в основном беженцев из Ольстера – были наспех вооружены и отправлены освободить Дрогеду. Но когда они карабкались по крутому склону и скользкому берегу маленькой речушки Нэнни у Джулианстауне, из тумана на них с леденящими душу криками налетели ирландцы. Солдаты, как один, кинулись бежать, побросав оружие, которое досталось врагу. В 10 милях от Дублина глава клана Бирнов, прежде служивший в испанской армии, организовал укрепленный лагерь, откуда совершал рейды по окружающей местности, угонял скот и сжигал дома англичан. Город Килкенни был беззащитен перед этими грабительскими ордами. Ирландцы увели весь скот графа Ормонда; все комнаты, конюшни и лестницы его большого замка заполонили беженцы, а графиня с достойным восхищения спокойствием организовала женщин, заняв их шитьем, давала уроки детям и кормила всех.

В Голуэе самый видный человек в округе, лорд Кланрикард, остался верен дублинской администрации, но она отказалась послать ему оружие, поскольку он был католик. В результате он вынужден был беспомощно смотреть, как молодые мужчины, которых он наверняка мог бы записать в правительственную армию, уходили искать приключений в банды мятежников. «Безработные мужчины уходят, и ни у кого нет власти удержать их, – писал он. – Многие, кто иначе остались бы верны, вынуждены идти, чтобы спасти свою жизнь. И все недовольны, потому что никому не верят и не имеют работы».

Сэр Уильям Сент-Леджер из Манстера, возглавлявший правительственные войска, оставил вспыхнувшую надежду усмирить восставших к началу охотничьего сезона. «Банда голодранцев», – презрительно фыркал он. Но это на словах. А на деле он 14 ночей не ложился в постель и «не имел возможности сменить рубашку». Ирландские всадники носились по сельской местности, и никто не мог их остановить. Корк, Уотерфорд, Вексфорд и Лимерик вскоре стали бы такими же безлюдными, как Килкенни, если не придет помощь. Несмотря на все погони и патрули, несмотря на виселицы и костры, предназначенные для мятежников Сент-Леджером и его лейтенантами, тремя грозными братьями Бойл, безжалостными сыновьями безжалостного старого лорда Корка, восставшие продвигались вперед. В Кинсейле 1000 ирландских рекрутов, набранных испанцами, отказались садиться на корабль и, повернувшись кругом, пополнили ряды восставших. Англичане с часу на час со страхом ждали следующей «помощи» от испанцев. Оуэн Рё О’Нил, наследник имени и славы великого графа Тайрона, находился в Испанских Нидерландах. Если бы он приехал в Ирландию и возглавил восставших, заручившись благословением Испании и престижем своего великого имени, это стало бы поистине черным днем для Англии.

Когда из Ирландии ежедневно приходили вести о катастрофе, король мог справедливо отвергнуть билль о милиции и просить парламент прекратить споры и поторопиться с поставками. Пим чувствовал, что столь же справедливо может задерживать их, пока не будет урегулирован вопрос с командованием военными силами. В последней депеше, направленной дублинским Советом парламенту, содержалась важная информация: нормано-ирландский лорд Диллон был на пути к королю, имея при себе, как предполагалось, предложение подавить восстание силами лоялистской католической армии, которую он возглавит. Это предложение было расценено как способное лишь усилить недоверие протестантских подданных короля. Имелись сильные подозрения, уже обсуждавшиеся в палате общин, что Диллон связан с восставшими. Прошлой осенью накануне восстания он уже побывал у короля – обстоятельство, которое можно было трактовать по-разному. Его нынешний приезд и желание спешно присоединиться к королю в момент нарастания кризиса в Лондоне выглядело не вполне невинно.

VI

И для короля, и для Пима война в Ирландии была прежде всего оружием, применимым для борьбы дома. Для них центр этой борьбы располагался не в горящих деревнях Манстера, не в подвергавшемся опасности Дублине или обездоленном Килкенни. Он был в Вестминстере. Пим уже использовал ирландское восстание, чтобы дискредитировать двор и королевскую семью. Несмотря на то что он опасался втягивать в это самого короля, он снова и снова намекал, что королева, ее священники и ее друзья знают больше, чем следует. Поэтому теперь Карл в своей речи перед парламентом использовал ужасы, творившиеся в Ирландии, чтобы обвинить своих оппонентов в палате общин в нежелании помогать английским поселенцам. Некоторые выражения в его речи, особенно предложение включить в билль о милиции пункт salvo jure для защиты прав короля, уничтожив таким образом весь его смысл, похоже, были подготовлены генеральным солиситером Оливером Сент-Джоном. Сент-Джон принадлежал к партии Пима, и его назначение в этом году было задумано отчасти чтобы умиротворить оппонентов короля, отчасти чтобы подкупить самого Сент-Джона и заручиться его дружбой. Возможно, он внес свое предложение с самыми добрыми намерениями, но Эдвард Хайд позднее считал, что это была ловушка, чтобы дать Джону Пиму возможность обвинить короля в нарушении прав парламента. Пим уверял, что упоминание троном билля, по которому еще шли дебаты в парламенте, означало грубое вмешательство в свободу обсуждения.

Но его явно беспокоило благоприятное впечатление, которое могли произвести хорошо продуманные слова короля об Ирландии. Великой ремонстрации, появившейся уже три недели назад, так и не удалось дискредитировать Карла, поскольку он практически не обращал на нее внимания. К вечеру 15 декабря, когда многие роялисты уже удалились (они по-прежнему не могли смириться с необходимостью приходить в палату и сидеть там допоздна), один из твердокаменных сторонников Пима, сэр Уильям Пьюрфой, депутат от округа Уорик, внезапно предложил опубликовать Ремонстрацию. Застигнутые врасплох роялисты предприняли попытку отложить рассмотрение этого предложения, но потерпели поражение, и оно было принято с перевесом в почти 100 человек. Тогда они постарались отсрочить публикацию, но, хотя в перерыве им удалось привлечь на свою сторону еще нескольких сомневающихся, их оппоненты снова выиграли с большим перевесом. Пожалуй, более приятным для Пима, чем сам результат голосования, был тот очевидный факт, что друзья короля по-прежнему уступали его сторонникам в умении управлять работой парламента.

Его следующий шаг заключался в том, чтобы убедить членов палаты лордов, что высказывание короля относительно билля о милиции является нарушением прав парламента. Это оказалось несложно, и лорды вместе с палатой общин выразили протест, в котором содержалось требование, что они желают знать имена «вредоносных советников», побудивших Карла выступить с этой речью. При этом умеренные, как всегда обманутые верой в добрые помыслы обеих сторон, тоже сыграли свою роль. Архиепископ Уильямс взялся возглавить делегацию из 36 членов палаты общин и 18 лордов, которые вручили протест королю. Несмотря на то что теперь «несогласные с несогласными» с каждой из сторон были близки к объединению друг с другом, те, кто возлагал свою надежду и делал ставку на компромисс, по-прежнему стремились «сгладить острые углы» и не сознавали, что, делая это, они способствуют еще большему ожесточению сторон.

В тот день, когда Карл получил протест от парламента, ко двору прибыл лорд Диллон с посланием от лордов Английского Пейла. Очень быстро всем стало известно, что Диллон настоятельно советовал умиротворить Ирландию, предоставив большую свободу совести адептам Римско-католической церкви. Это только усилило в парламенте подозрение, что король симпатизирует восставшим, и свело на нет положительный эффект от его призыва оказать немедленную помощь английским поселенцам.

Тем не менее Карл был уверен, что его сила растет, и продемонстрировал это, дав через три дня ответ на протест парламента. Пригласив делегацию во дворец, он с достоинством объявил депутатам, что не станет называть имен своих советников, поскольку предъявление подобных требований благородному человеку недопустимо. Что же касается нарушения парламентских привилегий, то билль уже опубликован, и он не понимает, каким образом его высказывание может расцениваться как нарушение привилегий. Он намерен всегда соблюдать законные права парламента и надеется, что тот, со своей стороны, будет столь же внимателен в отношении его законных прерогатив. Сказав это, Карл поднялся и вышел с видом «уверенным и серьезным», оставив делегацию переваривать его слова.

Члены парламента от Лондона упорно трудились, стараясь подорвать власть роялиста лорд-мэра, сэра Ричарда Герни. Теперь до парламента дошли жалобы, что он препятствовал подписанию Лондонской петиции против епископов. Однако этого было недостаточно, чтобы обеспечить его снятие, и предпринимались попытки использовать другие средства для получения контроля над расколотым Сити. Муниципальный совет Лондона в теории являлся выборным органом, но на практике в его состав из года в год входили одни и те же состоятельные горожане. В ходе искусно проведенной кампании по выдвижению новых членов Венн и его друзья организовали реальные выборы, и 21 декабря им удалось вытеснить из муниципального совета многих друзей короля, заменив их рядом пуритански настроенных горожан, причем некоторые из них занимали скромное общественное положение. По словам, презрительно сказанным проигравшими оппонентами, среди них были портной, закройщик, красильщик и даже некий «Райли – писклявый изготовитель корсетов».

Пока Пим и его друзья старались завоевать контроль над Сити, Карл занялся Тауэром. За неделю до Рождества палата общин узнала, что сэр Уильям Балфур, шотландский солдат удачи и оголтелый протестант, долгое время занимавший пост лейтенанта лондонского Тауэра, был снят королем и уступил место полковнику Томасу Лансфорду. Лансфорд, которого сторонники Пима открыто называли «совершенно ужасным» человеком, был еще одним отчаянным дерзким хвастуном из тех, кто прошлым летом появлялся в кругу короля в ходе каждой реальной или предполагаемой интриги или заговора. Его назначение никак не могло понравиться умеренным сторонникам короля, и один из них, сэр Ральф Хоптон, явился в палату лордов с просьбой подготовить адресованную Карлу петицию о немедленном снятии Ланде-форда.

В тот день, когда поднялся шум по поводу назначения Ландсфорда, Карл отправил свой аргументированный ответ на Великую ремонстрацию. Он, очевидно, был подготовлен Эдвардом Хайдом не для официального представления, но Дигби, увидев текст, сразу же забрал его и в нужный момент представил как официальный ответ на выдвинутые против короля обвинения. Этот хорошо составленный документ имел цель рассеять подозрения и склонить колеблющихся на сторону короля. В нем были перечислены все уступки, сделанные Карлом в течение прошлого года, и изложены контуры политики на будущее. Король заявлял, что готов сделать определенные допущения в вопросе религии для тех, кто особенно чувствителен к свободе совести, но что англиканская церковь нисколько не уступает «в своей чистоте и соответствии Священному Писанию ни одной другой религии, существующей в христианском мире», и, если потребуется, он засвидетельствует это собственной кровью. В остальном он ничего так не желает, как добиться понимания с парламентом, чтобы он мог быть «великим и славным королем свободного и счастливого народа». Документ отражал необоснованные надежды группы друзей короля в палате общин. Только они одни оказывались застигнутыми врасплох на каждом повороте крутого спуска к катастрофе, происходившего следующие две недели.

Канун Рождества был тревожным временем для Пима. Его главная задача состояла в том, чтобы убедить лордов выступить вместе с ним против Лансфорда. Несмотря на то что фактически Лансфорду нечего было предъявить, за исключением того, что он редко ходил в церковь чаще, чем по воскресеньям, Пим заявлял, будто его назначение показало, что теперь «заговор жестоких и кровавых папистов» созрел, и призывал, чтобы «их светлости поняли – как это сделали мы – угрозу обществу» и сделали «то, что положено людям чести для общественной безопасности». Пэры-роялисты попытались отложить вопрос и вернуться к нему после Рождества, но Нортумберленд зарегистрировал протест против такой отсрочки, который подписали 24 лорда, не входившие в обычную оппозиционную группу, чем выявил размер оппозиции в палате лордов. Тем временем Генри Мартен от лица партии Пима в палате общин встретился с решительным противником короля лордом Ньюпортом, который, будучи констеблем Тауэра, являлся непосредственным начальником Лансфорда. Ньюпорт хмуро сказал ему, что король отстранил его от исполнения обязанностей за угрозы в адрес королевы, которые он опрометчиво произнес прошлым летом.

Учитывая, что Тауэр находился в руках короля, а палата лордов разделилась, палата общин неохотно прервала свою сессию, назначив следующее заседание через два дня после рождественских праздников. Они сократили себе каникулы по сравнению с тем, что было общепринято. Двенадцать дней, с 25 декабря по 6 января, являлись обычным промежутком, отведенным на праздничное веселье по случаю Рождества, против чего до сих пор тщетно протестовали пуритане. В этом году праздничный разгул должен был стать для них благословением. Подмастерья, на законном основании пребывавшие на каникулах, толпились вокруг Уайтхолла и в праведном возбуждении кричали: «Нет епископам!», «Нет лордам-папистам!» и «Долой мясника Лансфорда!» – до тех пор, пока Герни, все еще пытавшийся удержать Сити в руках короля, не предложил ему убрать Лансфорда из Тауэра. 26 декабря Карл заменил его на сэра Джона Байрона, человека не менее преданного ему, но имевшего приемлемую репутацию. При этом Лансфорд по-прежнему остался в большой милости у двора.

В понедельник 27 декабря парламент собрался снова, и сэр Уильям Джефсон, манстерский землевладелец и сторонник Пима, представил из Ирландии очередные свидетельства, что бунтовщики получили от королевы санкцию на восстание в защиту католической веры. Вслед за этим Пим зачитал вслух письмо лордов из Ирландского Пейла с просьбой проявить терпимость к католицизму. Он намеренно укрепил посеянные Джефсоном подозрения, поскольку хотел усилить противоречия между парламентом и королем. Он намеревался угрожать или сделать вид, что угрожает, выдвинуть обвинения против королевы. Перед лицом такого публичного оскорбления Карлу пришлось бы атаковать независимо от того, готов он или нет. Он был не совсем готов.

Пим едва успел закончить говорить, как какой-то встревоженный депутат – на этот раз роялист – предупредил его коллег, что на улице у Вестминстер-Холл идет драка. Лансфорд и несколько его товарищей, которых оттолкнули подмастерья, не сдержались и обнажили мечи. На этот раз обошлось без жертв, но за три последующих дня волнения стали более серьезными. Толпа заблокировала подступы к Вестминстеру со стороны реки, чтобы не дать епископам причалить и занять свои места в парламенте. С криками: «Нет епископам!», «Нет лордам-папистам!» – люди останавливали кареты на примыкавших к нему улицах и в сером зимнем свете протискивали в окна факелы, чтобы посмотреть, кто находится внутри. Архиепископ Уильямс, самым неподобающим для служителя церкви образом отбиваясь от каких-то неосмотрительных мерзавцев, боксерским ударом угодил одному в ухо, а другого сбил с ног, но подмастерьев было слишком много, и двоим пэрам-протестантам пришлось его спасать. Когда они помогли ему войти в палату лордов, его палантин оказался разорван. К вечеру толпа стала такой плотной, что маркиз Херфорд посоветовал епископам, которым удалось пробраться в палату, не выходить, а лорд Мэндвилл ради своей старой дружбы с Уильямсом тайком провел нескольких из них в свой дом, расположенный по соседству, чтобы они могли провести там ночь. На следующий день толпа, найдя себе лидера в лице безумного сэра Ричарда Уайзмена, за несколько лет до этого ставшего жертвой Звездной палаты, попыталась ворваться в Вестминстерское аббатство, но была отброшена королевской стражей. Упавшая черепица убила Уайзмена и на время отрезвила людей. Король осудил бунтовщиков и велел лорд-мэру, если потребуется, направить против них милицию Сити. Всем своим придворным он приказал иметь при себе мечи, чтобы защитить себя и его.

При поддержке Дигби, уверенного, что все будет хорошо, Карл упорно следовал своему плану. 29 декабря он дал для Лансфорда и высших офицеров рождественский обед в Уайтхолле. Когда они, возбужденные вином и хорошей компанией, вышли на улицу, подмастерья, толпившиеся у дворцовых ворот, встретили их своим обычным криком: «Нет епископам!» Лансфорд, второй раз выхватив меч, пошел на них, и на этот раз случилась серьезная драка, прежде чем эти парни были вынуждены отступить, оставив позади нескольких раненых и арестованных. Слух о происшествии разнесся по всему Сити, и обозленные подмастерья собрались в темноте при свете факелов. Даже Джон Венн, похоже, испугался, что они могут натворить, и призвал их воздержаться от штурма дома лорд-мэра. Вместо этого они ворвались в одну из расположенных в Сити тюрем и лишь потом, усталые, разошлись по домам. В этот день оскорбительные эпитеты «круглоголовые» и «кавалеры» впервые приобрели свободное хождение. «Круглоголовый» было просто презрительным наименованием твердолобых, коротко стриженных подмастерьев, но слово «кавалер», которое так быстро стало ассоциироваться с весельем и галантностью, в то время, когда оно впервые было применено к людям короля, звучало как нечто отвратительное, поскольку походило на испанское «кабальеро», означавшее испанского солдата – жестокого гонителя протестантов и врага нации.

На следующий день, 30 декабря, архиепископ Уильямс сделал неразумный шаг. Дигби уже пытался внести в палату лордов предложение об исключении низов, потому что угрозы с ее стороны лишают текущую парламентскую сессию законной силы, поскольку нарушают свободу депутатов. Лорды отклонили это предложение, поскольку, будучи однажды принятым, такой принцип мог быть распространен на многие законодательные акты, принятые прошлой весной, и сделал бы их недействительными. Теперь идею Дигби высказал – возможно, по его совету – архиепископ Уильямс. В ходе торопливых консультаций со своими товарищами-епископами он составил протест против их насильственного исключения из палаты лордов, упирая на то, что при их отсутствии палата будет неполной и ее решения будут иметь сомнительную законность.

Этот документ вручили королю, который передал его лорду-хранителю, даже не удосужившись прочитать, – упущение, которое можно считать безответственным, хотя не менее вероятно, что от Дигби он уже знал содержание документа. Когда лорд-хранитель, в свою очередь, представил его в палате лордов, он был очень плохо принят не только партией Пима, но и всей палатой, которая уже высказала свое отношение к этому вопросу, когда его поднимал Дигби, и теперь испытывала раздражение, что его поднимали снова. Друзья Пима позаботились, чтобы он немедленно узнал о происходящем в палате лордов. С помощью, которую быстро оказал ему юрист Джон Глинн, он в течение получаса провел в палате общин голосование по обвинению всех епископов, подписавших протест. Лорды, оскорбленные и возмущенные этой неуклюжей второй попыткой признать их сессии не имеющими законной силы, согласились с обвинением, и дюжину почтенных священнослужителей без промедления затолкали в тюрьму, «невзирая на страшный холод, стоявший в восемь часов того темного вечера». В ту ночь подмастерья звонили во все колокола и жгли костры на улицах Сити, но королева говорила послу принца Оранского Хеенвлиту, что ее супруг будет твердо стоять на своем. Момент настал.

Каждая сторона уверяла, что другая собирается применить силу. Пим, прежде чем наброситься на епископов, проинформировал несколько озадаченную палату общин, что против них разрабатывается некий коварный план. Король на следующий день повелел, чтобы милиция Сити была готова выступить против «подлых и неуправляемых людей», нарушающих мир и покой. Но палата общин отправила Дензила Холлеса к королю с призывом послать ту же милицию на защиту парламента от «зловредной партии».

1 января, чтобы показать, что их страхи искренни, члены палаты общин отправились в Судебный комитет в Гилдхолле, чтобы, как они утверждали, быть в безопасности. К тому времени – как и рассчитывал Пим – до короля дошли слухи, что обвинение против королевы неизбежно. Карл посчитал, что не может терять время. Промозглая дождливая зима затрудняла передвижение по дорогам, и отсутствовавшие члены парламента, с помощью которых он рассчитывал устранить доминирование Пима в палате общин, до сих пор не добрались до Вестминстера. Однако Карл думал, что достаточно силен, чтобы действовать без них, и считал, что промедление представляет большую опасность. Первым делом он выпустил прокламацию, в которой осудил ирландцев как предателей, – действие, предназначенное, чтобы опровергнуть клевету о связях его и королевы с восстанием. Затем отправил к Пиму Фолкленда с оливковой ветвью – король прекрасно знал, что она будет отвергнута, – предлагая ему пост канцлера казначейства. Этот демонстративный жест был задуман, чтобы ублажить умеренных и рассеять подозрения. Получив от Пима отказ, Карл назначил канцлером казначейства Калпепера, а Фолкленда сделал государственным секретарем.

VII

В воскресенье 2 января они принесли присягу. В понедельник 3 января 1642 г. король расчехлил свои орудия и открыл огонь по Пиму и его хунте. Генеральный прокурор сэр Эдвард Херберт выступил в палате лордов с обвинением в государственной измене шести ведущих членов партии Пима – лорда Мэндвилла, Джона Пима, Джона Хэмпдена, Артура Хеслерига, Дензила Холлеса и Уильяма Строда. Дигби, который был вдохновителем этого проекта и выбирал момент для атаки, испортил все дело. Пока Херберт говорил, он так старательно нашептывал лорду Мэндвиллу, как он удивлен, и недоумевал, кто мог посоветовать такое королю, что пропустил свой выход. Он должен был встать, когда Херберт закончит, и сразу же предложить отправить обвиняемых за решетку, как сделали с епископами, которых неделей раньше после предъявления обвинения немедленно посадили в тюрьму. Но он упустил момент, а потом то ли у него сдали нервы, то ли он передумал, во всяком случае, он поспешно покинул палату, оставив лордов, потрясенных и озадаченных новым ходом короля, и даже не намекнул сторонникам Карла, что им следует делать дальше.

Палата общин, которую проинформировали о происходящем еще до того, как Херберт закончил свою речь, незамедлительно направила запрос о проведении совещания с палатой лордов, заявляя, что обвинение является нарушением привилегий парламента. Таким же нарушением, утверждали они, являются действия королевских офицеров, которые в то утро ворвались и обыскали дома Пима и Холлеса. Тем временем ни одна из палат не хотела выдавать обвиняемых.

Король, следуя примеру палаты общин в случае со Страффордом, обнародовал пункты обвинения в предательстве в отношении обвиняемых. Им вменялось, что они нарушали фундаментальные законы, сеяли семена раскола в сердцах подданных короля, терроризировали парламент, устраивая беспорядки, и подстрекали иностранные державы к вторжению в страну – здесь, вероятно, имелись в виду шотландцы. Как и год назад опять же в случае со Страффордом, эти пункты, по меньшей мере частично, являлись пропагандистскими. Это было королевское контробвинение в ответ на Великую ремонстрацию.

Пока Карл организовывал атаки на своих врагов в парламенте, королева послала за Хеенвлитом, чтобы сказать, что теперь они с супругом решили весной отправить свою дочь, принцессу Мэри, назад к ее супругу. Король, присоединившийся к ним во время разговора, намекнул, что принцу Оранскому следует сделать формальный запрос по поводу принцессы, жены его младшего сына, чтобы ее отъезд не выглядел так, словно он имеет какое-то отношение к проблемам в Англии. Хеенвлит сразу же увидел, что это предложение не что иное, как предвестник требования поддержки на случай, если в дальнейшем у короля возникнут трудности.

Все это происходило 3 января от заката до темноты. С наступлением ночи два депутата от Сити, Джон Венн и Исаак Пеннингтон, настоятельно просили у лорд-мэра направить лондонскую милицию для защиты парламента, чтобы солдаты короля не могли напасть. Герни ничего не ответил, но около полуночи его поднял с постели посланец короля, запретивший ему отправлять милицию на помощь палате общин. К этому Карл добавил более зловещие слова: если возникнут новые беспорядки, он уполномочивает милицию Сити открыть огонь по толпе.

Помимо этого король отправил Судебным иннам[8] посланцев, чтобы передать им текст всех пунктов обвинения, выдвинутого им против своих врагов, и просьбу к юристам и студентам, изучающим право, в этот тревожный час встать на защиту короля и королевства в качестве добровольцев. Карл чувствовал себя очень уверенно. За Тауэр отвечал сэр Джон Байрон; гвардией и королевской ротой, окружавшей Уайтхолл, командовали блистательный Лансфорд и молодой лорд Роксборо, который за несколько месяцев до этого так отважно проявил себя в эдинбургском «инциденте»; Дигби был на пути в Суррей, где намеревался набрать волонтеров, в твердой уверенности, что сможет пойти с ними на Лондон. Король не сомневался, что подмастерья Пима дрогнут перед организованной атакой, и верил, что верный ему лорд-мэр не допустит, чтобы милиция Сити встала не на ту сторону.

Пиму наверняка без дополнительных предупреждений было очевидно, что король намеревается силой захватить его и других обвиняемых. Что касается конкретных деталей этого плана, то он зависел от информации от двора, которая поступала к нему иногда через леди Карлайл, а иногда через Уилла Мюррея. Однако они, похоже, не знали ничего, кроме того, что и без того было очевидно, а именно что король нанесет удар. Но когда точно и каким способом, они не знали, поскольку он сам еще не был до конца уверен. Таким образом, Пим планировал свою стратегию в атмосфере неопределенности. Он и его друзья-обвиняемые могли покинуть палату общин и избежать опасности насильственного захвата, но им было очень важно, чтобы намерения короля применить насилие в отношении парламента не вызывали никаких сомнений, а король мог попытаться применить силу, только если бы Пим и его коллеги оставались в Вестминстере. Наживка должна была оставаться в ловушке, и этой наживкой были пять членов палаты.

Итак, 4 января палата заседала в Вестминстере, а не в Гилдхолле, и все обвиняемые находились на своих местах. Они должны были оставаться там до тех пор, пока гвардейцы короля не будут на пути в парламент, но, когда они туда явятся, обвиняемых там быть не должно. Если их удастся схватить, король достигнет своей главной цели, какие бы беспорядки ни последовали за этим. Если они исчезнут, их партия развалится, а вместе с ней исчезнет и та движущая сила, которая делала эти беспорядки опасными. Но если им удастся ускользнуть, попытка короля применить силу станет очевидна, но он ничего не добьется.

Все зависело от правильного расчета времени. Это тревожное утро палата общин провела, отправляя гонцов к лорд-мэру и в Судебные инны, чтобы противодействовать тем, кого до этого отправил к ним король. В полдень они нервно собрались на обед, и во время еды от своего доброго друга графа Эссекса Пим услышал, что король наверняка предпримет свою попытку сегодня вечером. В половине второго палата снова собралась на заседание. Пим рассчитывал, что французский посол даст ему знать, что происходит в Уайтхолле, и около трех запыхавшийся молодой француз Эркюль де Лангре торопливо прошел через внешние дворы Вестминстера. Он принес новости. Король сам едет за ними со своими гвардейцами.

Если бы затея Карла увенчалась успехом, этот акт безрассудной дерзости стал бы наглядным примером могущества и власти государя над своими мятежными подданными. Но если существовал хотя бы малейший риск провала, вся идея была бы глупостью. Попытаться, но не сделать – это спутало бы все его планы. Король не должен был сам принимать участие в аресте, если не был абсолютно уверен в успехе, поскольку, делая это, отрезал себе путь к отступлению и уже никогда не смог бы переложить вину на других.

Пока Карл ехал из Уайтхолла, Пим попросил у спикера разрешения вместе со своими друзьями покинуть здание парламента. Свирепый Уильям Строд, который уже провел десять лет в тюрьме за неповиновение королю в предыдущем парламенте, остановил их несвоевременным проявлением храбрости. Не понимая более хитрых намерений Пима, он хотел встретиться с королем лицом к лицу. Но сейчас было не до объяснений, и друзья силком вытащили Строда из здания. На причале их ждала баржа, и, когда Карл проходил через холл Вестминстера, пятеро депутатов уже направлялись по реке в Сити.

Оставив своих спутников в холле, король в сопровождении одного лишь племянника, курфюрста Палатина, вошел в палату. Роксборо, небрежно опираясь о дверной косяк, держал двери открытыми, чтобы депутаты могли видеть солдат, а некоторые из них уже достали пистолеты и в шутку целились в тех, кто сидел внутри. Карл, как всегда педантичный в мелочах, входя в палату, снял шляпу и с непокрытой головой пошел к креслу спикера, по ходу здороваясь с некоторыми депутатами. Депутаты, тоже снявшие шляпы, молча встали. Они видели, как Карл бросил быстрый взгляд вправо, где обычно сидел Пим. «Господин спикер, – обратился к нему король, – извините мою дерзость, но я должен на время занять ваше кресло». Лентхолл дал ему пройти. Карл коротко объяснил цель своего прихода, а затем стал вызывать членов палаты поименно. «Мистер Пим здесь?» Ответом была мертвая тишина. Он нетерпеливо спросил у спикера, на месте ли те самые пять членов палаты. Лентхолл, повинуясь невольному побуждению, упал на колени и сказал, что он не вправе ни смотреть, ни говорить, если на то нет желания палаты. «Не важно, – ответил король. – Думаю, мои глаза видят все не хуже любых других». В повисшей в зале зловещей тишине он еще некоторое время скользил взглядом по скамьям, прежде чем признать поражение. «Все мои пташки упорхнули», – сиротливо произнес он и, сойдя с места спикера, пошел прочь «в гораздо более недовольном и злобном настроении, чем входил». Что ж, было отчего.

Предполагаемый акт насилия провалился. Тем же вечером Дигби предложил, что пойдет в Сити с Лансфордом и арестует обвиняемых. Карл ответил отказом, но с отчаянным упорством сделал еще одну попытку. Он заставил Эдварда Николаса написать прокламацию, призывавшую верных ему лондонцев выдать обвиняемых. Лорд-хранитель Литтлтон отказался поставить на ней свою печать. Карл был непреклонен. Он поехал в Сити. Лавки были закрыты, но на улицах толпилось множество людей. Какой-то фанатик бросил в королевскую карету листовку озаглавленную «По шатрам своим, Израиль!»[9]. Это был открытый призыв к восстанию. Лорд-мэр созвал Городской совет, но туда явились только что избранные члены-пуритане, хотя, по обычаю, днем вступления в должность новых членов совета считался первый понедельник после 12-й ночи. Тем не менее лорд-мэр не решился их выгнать, опасаясь еще больших неприятностей. Король пообещал им неприкосновенность их веры, свободный парламент и быстрые действия против ирландских бунтовщиков, но вместе с тем потребовал, чтобы ему выдали пятерых предателей, которые, как он считал, прятались в Сити. Одни члены совета стали кричать: «Привилегии!», другие, но не многие, начали было кричать: «Боже, храни короля!»

«Никакие привилегии не могут защищать предателя от законного суда», – сказал Карл и пошел обедать с лорд-мэром и шерифами. Но теперь он знал, что Герни, каким бы лояльным он ни был, не мог отвечать за Сити. Он не мог отвечать даже за себя, и в тот же вечер озлобленная толпа напала на него. Когда Карл в зимних сумерках ехал домой, люди, которые меньше чем за шесть недель до этого приветствовали его возвращение радостными криками и факелами, обступили его карету с криками: «Привилегии! Привилегии!» Те, кто ехал с королем, первый – и, возможно, единственный – раз заметили, что он расстроен.

И у него была причина. Он потерял Лондон.

На следующий день палата общин собралась в Гилдхолле и выпустила прокламацию, осуждая как врага народа любого, кто помогал королю в его попытке задержать членов палаты. (Сами обвиняемые вполне комфортно отсиживались в доме на Коулман-стрит.) Городской совет, не обращая внимания на лорд-мэра, составил петицию против католиков при дворе и сэра Джона Байрона, командовавшего Тауэром. С часу на час ожидалось, что яростные королевские «кавалеры» – по слухам, их количество доходило до 1000 – нападут на Сити. Подмастерья складывали штабелями скамьи, сооружая на улицах баррикады, женщины готовили котлы с кипятком, чтобы лить его из окон, милиция была приведена в боевую готовность.

В Уайтхолле двенадцатый день Рождества прошел в атмосфере уныния и смятения. Актеры представили «Презрительную леди» маленькому принцу Уэльскому и немногочисленной опечаленной публике. Никакие солдаты в сторону Сити не выступали. Никто не знал, что делать.

Городской совет Лондона протянул руку дружбы частично разбежавшемуся парламенту. Вместе они создали Комитет общественной безопасности и в субботу 8 января поручили охранять свободу Сити Филипу Скиппону, благочестивому профессиональному солдату, ветерану голландских войн, под начало которого парламент в следующий понедельник передал милицию, пренебрегая правами короля и игнорируя протесты лорд-мэра.

Король совершенно не рассматривал возможность провала своего главного удара, на который так рассчитывал и который планировал с того момента, как уехал из Шотландии. Он был уверен в поддержке лорд-мэра, в доблести своих солдат, в компетентности своих советников. Провал лишил его и политики, и цели. Его настроение ежеминутно менялось от возмущения и упрямства до попытки обратиться за поддержкой к своим друзьям из умеренных. Но эти бедняги сами не знали, что делать. Их надежды рухнули еще окончательней надежды Карла. Не ради таких действий они защищали его политику и горячо поддерживали его авторитет в парламенте. Теперь им едва хватало смелости приходить в Сити на заседания палаты общин, не говоря уже о том, чтобы набраться мужества и организовать своих товарищей для поддержки короля. Скорее ошарашенные, чем довольные, Калпепер и Фолкленд приступили к исполнению своих обязанностей на тех должностях, которые он недавно им доверил.

Никогда еще подмастерья и милиция не кричали так громко о привилегиях парламента. В понедельник 10 января восстал порт и береговая линия. Моряки и речники стекались в Сити и заявляли, что готовы отдать жизнь за парламент. Казалось, в любой момент весь Лондон хлынет на Уайтхолл, чтобы потребовать справедливости или крови. И это было не просто неконтролируемое скопление всякого сброда со всей вытекающей из этого опасностью. Милиция под командованием Филипа Скиппона была приведена в состояние боевой готовности и с оружием в руках осуществляла патрулирование Сити. На улицах виднелись заграждения из цепей и пушки. Морской волк граф Уорвик и казначей военного флота молодой Вейн организовали работу моряков, и река кишела застывшими в ожидании лодками.

Карл колебался, понимая, что показать страх означало бы ослабить своих оставшихся сторонников в Лондоне. Графы Эссекс и Холланд в два голоса убеждали его любой ценой оставаться в Уайтхолле, но он не доверял им, зная об их симпатиях к его врагам. Королева сказала Хеенвлиту, что началось восстание. Возможно, она была виновата в том, что король принял участие в опрометчивом налете на палату общин, и теперь довела себя до истерики, уверившись, что это именно из-за ее неосмотрительности о его планах стало известно Пиму. Ночью 10 января королевская чета внезапно бежала из столицы, забрав с собой троих детей. Поздней ночью, усталые, они прибыли в Хэмптон-Корт, где ничего не было готово к их приезду, и все вместе – король, королева и трое детей – легли спать в одной постели.

На следующий день в Лондоне на причале Трех Журавлей Джон Пим, Джон Хэмпден, Дензил Холлес, Артур Хаслериг и Уильям Строд сели на баржу под одобрительные возгласы толпы. Остальные депутаты отплыли после них. На пути в Вестминстер по Темзе парламентариев сопровождала регата украшенных судов, приветственные крики горожан и моряков. Под стук барабанов с развевающимися знаменами Скиппон и его милиция, в рядах которой шагал лорд Мэнд-вилл, прошли маршем по Стренду, чтобы встретиться с ними в Вестминстере. Проходя мимо опустевшего дворца Уайтхолл, они выкрикнули: «Где же король и его кавалеры?!» Победители, возвращающиеся домой, не могли бы ожидать более впечатляющей встречи. Да они и были победителями. Они захватили лондонский Сити и отправили короля в ссылку из его собственной столицы. Когда Карл оказался в Вестминстере в следующий раз, он был пленником, доставленным на суд, где шла речь о его жизни.

Глава 2

Подготовка к войне

Январь-июль 1642

I

Во всем Лондоне царила атмосфера героического возбуждения. Из Бэкингемшира, родины Джона Хэмпдена, прискакала тысяча всадников, заявивших, что они готовы отдать жизнь за парламент. Моряки предлагали захватить Тауэр и выгнать оттуда лорда Байрона и его кавалеров. Дензил Холлес сообщил, что из Кингстона дошел слух, будто полковник Лансфорд и лорд Дигби набирают войска и что на Темзе задержали шедший к ним корабль, груженный седлами и оружием. Казалось, битва за Лондон может начаться в любой момент.

Волнения быстро распространялись по стране. «Каждый сельский житель только и говорил о нарушении привилегий парламента», – писал наблюдатель. В Херефордшире утверждали, что паписты поднимают мятеж, в Южном Уэльсе опасались ирландского вторжения, один из солдат короля, капитан Ледже, спешно направился в Халл с секретной миссией, говорили, будто французская армия сосредотачивается в Пикардии, чтобы высадиться на южном побережье, а флот в составе 23 больших кораблей направляется в Ирландию. Палата общин направила гонцов к губернатору Халла сэру Хотэму и губернатору Портсмута полковнику Горингу, чтобы они не соглашались на предложения короля. В качестве гонца в Халл они выбрали старшего сына Хотэма, которому вручили 2000 фунтов, чтобы он передал их своему отцу на нужды гарнизона. «Господин спикер! – воскликнул молодой человек, вскакивая на ноги. – Что бы ни случилось, я выполню ваш приказ!» В его возбужденном воображении свирепые кавалеры притаились в засаде с мечами наготове, чтобы сокрушить палату общин и «партию всеобщего благоденствия».

Девять дней король колебался, не решаясь начать войну. Он переехал из Хэмптон-Корта в стратегически более удобный Виндзорский замок. Он тоже посылал гонцов в Халл и Портсмут, чтобы заручиться их поддержкой, однако безуспешно. Он думал о том, чтобы отправить королеву, ее старшую дочь и с ними кое-что из королевских драгоценностей из Портсмута в Нидерланды, чтобы получить деньги на покупку оружия за рубежом. Сам он поедет на север, где, как он считал, люди с радостью встанут за него. Потом, получив из-за границы оружие и деньги, он высадится в Халле и пойдет на Лондон. Королева сказала голландскому послу Хеенвлиту, с которым она встретилась в Виндзоре 17 января 1642 г., что ее супруг любим народом во всех своих владениях, кроме Лондона. Хеенвлит раскритиковал план Карла, и справедливо, поскольку было очевидно, что на Юге его не любили. Сэр Ричард Онслоу, лорд-лейтенант[10] Суррея, поднял милицию графства, обратил в бегство людей Дигби в Кингстоне и взял в свои руки местный парламентский журнал. Кроме того, он оставил своих людей в Фарнхеме, чтобы они наблюдали за дорогой на Портсмут.

Стремительные действия в Суррее и восстание арендаторов Джона Хэмпдена в Бэкингемшире показали королю, что если дело пойдет о немедленной пробе сил, его противники поднимут страну быстрее, чем он. Карл выжидал. Чтобы успокоить подозрения Лондона, он отправил туда маркиза Гамильтона, открыто предложив Сити восемь пушек и снаряды, хранившиеся в Воксхолле. Он написал из Виндзора парламентариям, заявляя, что «превосходит самых уступчивых принцев» в своем желании достичь с ними договоренности, и призывает небеса в свидетели, что никогда ничего не затевал против них. Позднее ему пришлось цитировать это сообщение от 20 января 1642 г. как доказательство, что он тщетно пытался помириться с палатой общин. Но Дигби тайком ускользнул и отплыл в Голландию, где спустя неделю снова объявился, спокойный, уверенный и полный новых идей.

Провал попытки захватить Пима заставил короля колебаться, но радикально не изменил его намерений избавиться от этого парламента. Он по-прежнему намеревался отправить королеву с дочерью в Нидерланды, там получить деньги и оружие и добиться заключения альянса с европейскими монархами. Сам он тем временем направится в Йорк и, когда будет готов, выступит из свой северной столицы на мятежный Лондон и на этих негодяев из Вестминстера. Шотландцы, которым он сделал так много великодушных уступок, непременно, как он считал, поддержат его в этом предприятии. Еще до конца января он написал Совету в Эдинбурге и отдельно обратился к Аргайлу и канцлеру Лоудуну с просьбой о помощи. О какого рода помощи пойдет речь, он обещал сообщить устно в личной беседе. Несмотря на то что в целом Карл доверял ковенантерам, которых намеренно поставил у власти, он предпринял дополнительные предосторожности, одновременно написав потерпевшему поражение роялисту Монтрозу и заверив его в своем неизменном расположении. Кроме того, он отправил графу Ормонду, своему самому надежному слуге в Совете в Ирландии, устное сообщение, слишком секретное, чтобы доверять его бумаге.

Тем временем воодушевление, охватившее Лондон, не спадало. Ни один человек не мог произнести публично ни слова против парламента, не подвергая себя опасности. Самые активные сторонники Пима организовывали демонстрации и петиции против папистов и епископов в защиту палаты общин. Хеенвлит, наряду с другими иностранными послами, разделял искреннее желание предотвратить серьезные неприятности и вместе с молодым Вейном негодовал, что толпы злых голодных безработных болтаются возле Вестминстера.

И даже некоторые парламентские лидеры чувствовали, как их охватывает холодная дрожь при мысли о будущем. Время от времени лондонцы демонстрировали свои христианские принципы, нападая на дома иностранных купцов-католиков, а 21 января они в большом количестве собрались, чтобы стать свидетелями казни еще двух священников. «Да тут собралась веселая компания», – сказал отец Албан Роэ, с доброжелательной улыбкой святого глядя с повозки палача в их лица, искаженные мстительной злобой. Его прощальная проповедь и спокойствие, с которым он и его товарищ по несчастью Томас Грин встретили свой конец, тронули всех, кого еще можно было тронуть.

Казалось, столкновения начнутся вокруг лондонского Тауэра. Палата общин проголосовала за отстранение сэра Джона Байрона от его обязанностей, на что холеричный Байрон с презрением наплевал, заявив, что они ему не указ. За это он выслушал нотации от лондонских шерифов, от торговцев получил отказ в поставке съестного, был взят в осаду Скиппоном и его милицией со стороны суши и заблокирован лодочниками со стороны реки. Одновременно с этим лондонцы подали прошение о его снятии, поскольку они, по их словам, не решаются отправлять слитки на монетный двор из опасений, что он их захватит. Друзья короля, поморщившись, заявили, что ни у кого из просителей нет достаточных средств иметь даже один какой-нибудь слиток. Однако, когда парламент послал за Байроном, тот рассудил, что разумней будет подчиниться. По возвращении он обнаружил, что в его отсутствие Скиппон сделал попытку захватить Тауэр.

Друзья короля в Вестминстере жаловались, что вести беспристрастные дебаты больше нет возможности. И все же время от времени их мелкие придирки по поводу закона и привилегий по-прежнему воспринимались с уважением. Когда палата общин голосовала по вопросу о снятии сторонника короля Эндимиона Портера с поста командующего милицией Вестминстера, сомневавшийся сэр Симондс Девес в этот раз проголосовал как роялистское меньшинство, поскольку считал нарушением привилегии парламента голосование о лишении Портера капитанства, пока он являлся членом палаты. Не считая подобных мелочей, позиция Пима с каждым днем укреплялась. Со всех концов страны стекались петиции, осуждавшие милости, дарованные королем папистам, его медлительность в освобождении Ирландии, его зависимость от «вредоносных советников» и его нежелание реформировать церковь. 26 января Пим на совещании с лордами назвал эти петиции «гласом или скорее воплем всей Англии». Его речь, которая была напечатана и получила широкое хождение, вызвала повсеместное восхищение нетитулованного протестантского дворянства.

Если отбросить политическую риторику, то Пим был достаточно справедлив, считая, что эти петиции, хотя они появлялись с подачи немногих активистов, весьма правдиво отражали мнение многих. Ирландское восстание резко усилило страхи и ненависть в отношении католического меньшинства в Англии. Следствием событий последних недель стало то, что епископы, а значит, и церковь в целом оказались на переднем крае агрессивной политики короля. Возвращение короля из Шотландии стало сигналом для серии волнений и беспорядков, которые отразились на торговле и заставили каждого человека сомневаться в своем будущем. В течение спокойного лета и ранней осени 1641 г. король становился все более популярен, а Пим – менее. Но события последних восьми недель резко развернули этот процесс в противоположном направлении. Теперь король и его политика были столь же непопулярны, как год назад, перед тем как был казнен Страффорд.

Как известно, общественное мнение переменчиво. Время работало бы на короля, если бы оно у него было, и герцог Ричмонд выразил пожелание, чтобы парламент приостановил свою работу на шесть месяцев, пока ситуация не станет ближе к нормальной. За это предложение палата общин определила его как опасного и зловредного человека. Решение было принято большинством голосов, количество которых ясно показывало, что король лишился поддержки колеблющихся. В пользу герцога проголосовало 123 депутата, против него – 223. Это голосование, помимо того, что оно показало самый большой разрыв из когда-либо зафиксированных, опровергло утверждение роялистов, что депутаты боялись ходить в палату общин из-за угрожающих толп на улицах. Нет сомнений, что иногда депутатов-роялистов отталкивали и оскорбляли. Джервез Холлес, кузен Дензила, жаловался на то, как с ним разговаривали, когда он проходил по Вестминстер-Холл. Но грубые слова не ломают кости, и большая часть убежденных роялистов присутствовала в палате в те страшные дни, чтобы вести заранее проигранную битву за своего короля. Не насилие со стороны низов, не позволив сторонникам короля присутствовать в парламенте, восстановило поредевшее большинство Пима. Это было насилие со стороны короля, которое оттолкнуло от него колеблющихся членов палаты общин.

Враждебно настроенное большинство с подозрением встретило, казалось бы, любезные послания, с помощью которых король пытался успокоить своих оппонентов в парламенте. Их ответом стали лишь требования об упразднении епископства и передаче под контроль парламента вооруженных сил и лондонского Тауэра. Тон этих требований явно указывал, что они придерживались мнения о связях короля с ирландскими бунтовщиками, и Пим смело намекал на это. Карл, который хотел выиграть время, попытался отложить прямой ответ на эти требования. Он сказал, что не может им уступить, но хотел бы продолжить дискуссию. Палата общин, возмущенная отсрочкой, заявила, что те люди в окружении короля, которые посоветовали ему дать такой ответ, являются врагами общественного мира. Когда на голосование поставили «Ордонанс о введении в королевстве состояния обороны», из всех роялистов в палате один лишь сэр Ральф Хоптон пытался выступить против, но тщетно.

Позиция Карла стала более жесткой. 7 февраля он объявил парламенту о своем намерении отправить жену и дочь в Нидерланды, подтвердил свой отказ передать парламентариям силовые структуры королевства и любезно согласился простить Джона Пима и тех парламентариев, которых обвинял в измене, однако не предложил никаких объяснений относительно предыдущих обвинений, выдвинутых против них. Он отверг советы смягчить свою политику, которые давал ему его племянник курфюрст Палатин и Хеенвлит. Хеенвлиту он перечислил все злодеяния парламента: сначала они захотели смерти Страффорда, потом трехгодичного парламента, затем продления работы существующего парламента, а теперь контроля над милицией и фортами. «Вы же видите, чего они хотят». Королева поддерживала мужа в его решимости любой ценой сокрушить оппозицию. Она откровенно сказала венецианскому послу, что ситуация должна ухудшиться, прежде чем она сможет стать лучше.

К середине февраля королевская чета, проехав через Кентербери, прибыла в Дувр. Офицером, который должен был сопровождать королеву и принцессу в Голландию, был Джон Меннес – суровый морской капитан, преданный королю и презиравший парламентариев. Пять королевских военных кораблей стояли на якоре, готовые принять на борт королевских особ с их свитой. Сама королева должна была подняться на борт «Лиона». Карл, судивший о лояльности своих моряков по тому, что он знал о Меннесе и его команде, был уверен в своих военно-морских силах. И еще он был уверен, что супруга сумеет обеспечить ему финансовую помощь принца Оранского и широкомасштабную военную помощь воинственного короля Дании.

Племянник короля курфюрст Палатин, который в последнее время сопровождал двор, временно отсутствовал. Поиздержавшись в своих многочисленных путешествиях, он вынужден был заложить свой орден Подвязки. Его искреннее стремление, чтобы в Англии установилось мирное и стабильное протестантское правительство, усугублялось естественным беспокойством о собственном доходе в будущем. Большую часть своей жизни он жил на субсидии, предоставленные его семье парламентом, и позаботился о том, чтобы дать знать своим друзьям в Вестминстере, что не участвовал в насильственных действиях, предпринимаемых или задуманных людьми из окружения Карла.

Во время его отсутствия при дворе внезапно появился его младший брат принц Руперт. После трехлетнего пребывания в австрийской крепости как военнопленный, он был освобожден прошлой осенью при содействии английского посла и при первой же возможности приехал в Англию поблагодарить своего дядю. Его мать, не желавшая, чтобы он оказался втянут в опасные планы двора ее брата, тщетно пыталась его удержать. Пылкий юноша, которого король и королева всегда предпочитали его осторожному старшему брату, превратился в мужчину, наделенного невероятной энергией и жаждавшего действия. Он с готовностью вызвался помочь королеве купить оружие и набрать солдат в Голландии.

Другие, от кого король ожидал благодарности, подвели его. Его Совет в Шотландии на призыв Карла о помощи прислал прохладный уклончивый ответ, сообщив лишь, что маркиз Аргайл будет ждать его с неким предложением. Стараясь выиграть время и следуя советам Калпепера, считавшего, что король сможет ослабить влияние Пима в палате общин, если сделает ряд демонстративных уступок, он выполнил некоторые требования парламентариев. Он убрал из лондонского Тауэра Байрона, который все равно не смог бы долго продержаться, лишившись продовольственных поставок. Он, что было более неожиданно, подписал билль об отстранении епископов от светской власти, мягко добавив, что «ничего так не желает, как удовлетворения пожеланий своего королевства». Сообщение об этом потупило в палату общин 14 февраля, но эта демонстрация доброй воли короля не успокоила депутатов. Пим и его соратники прекрасно понимали, что, пока король сохраняет контроль над вооруженными силами, в его власти все вернуть, и, как только у него появятся силы, он сможет отменить все акты, которые его вынудили принять, когда он был слаб. Палата общин снова надавила на него, чтобы он передал ей контроль над вооруженными силами. Они начали кампанию против генерального прокурора за то, что он выдвинул обвинение против пятерых депутатов, и вскрыли несколько перехваченных писем, посланных лордом Дигби из Голландии. Дигби прямо советовал королю применить силу против своих оппонентов. На этом основании его обвинили в развязывании войны с нацией.

23 февраля королева отплыла из Дувра. Король очень тяжело переживал расставание. Несмотря на то что их прощание было публичным и официальным, у обоих на глазах стояли слезы, и, когда «Лион» с попутным ветром тронулся в море, король скакал вдоль обрыва, стараясь не потерять жену из вида, пока парус не скрылся за горизонтом.

В Лондоне был объявлен постный день, и, пока королева плыла по морю со своей воинственной миссией, Стивен Маршалл, проповедуя с кафедры церкви Святой Маргариты в Вестминстере, читал текст из Книги Судей: «Будь проклят Мероз! – сказал ангел Господень. – Горько проклинайте его жителей, потому что они не пришли на помощь Господу, на помощь Господу среди воинов». Он громогласно осуждал всех «безучастных» к борьбе, которая вот-вот начнется. Искать примирения с партией «зловредных» означало предавать не дело парламента, а дело Господа. Не какой-нибудь оголтелый фанатик, а милый душевный проповедник Маршалл страстно призвал колеблющихся встать в строй.

Палата общин провела консультации с Сити о сборе денег для подавления ирландского восстания. Их проекты проходили обсуждение в течение нескольких дней, прежде чем были опубликованы, и король закономерно сетовал, что его следовало бы проинформировать. Тем не менее он дал свое согласие на этот крайне жесткий план относительно будущего Ирландии, который после его смерти был реализован Кромвелем. Это был практически последний совместный акт короля и парламента. По оценкам, требовалось собрать миллион фунтов, чтобы подавить восстание ирландцев и восстановить утраченную собственность поселенцев. Предполагалось конфисковать у восставших 10 миллионов акров ирландской земли, четвертая часть которой, а именно вся доходная земля – исключая болота, леса и бесплодные пустоши – будет передана тем, кто даст деньги на войну. Таким образом, со стороны англичан подавление ирландского восстания превратилось в гигантскую спекуляцию ирландской землей, в ходе которой на кону стояла почти вся Ирландия. План позволил собрать необходимые деньги, но он полностью оправдал восстание в глазах ирландцев и дал им все основания драться с удвоенной силой. Теперь для англичан являлось неприемлемым любое урегулирование, кроме полного разгрома мятежников, поскольку никакой другой конец не гарантировал возврата денег инвесторам. Ирландцы, остававшиеся лояльными, узнав, что «их королевство выставлено в Англии на продажу», отвернулись от вероломного правительства и, взяв в руки оружие, присоединились к своим землякам.

Дав свое согласие на такой способ финансирования войны, король по-прежнему тянул с ответом на предложенный парламентом билль о милиции, согласно которому контроль за вооруженными силами переходил в руки парламентариев. В воскресенье 27 февраля в Гринвичском дворце, где в прежние более счастливые времена он мирно проводил так много дней со своей королевой, Карл с помощью Эдварда Хайда подготовил ответ. В следующие месяцы ему пришлось во многом полагаться на дипломатичное и убедительное перо Хайда, чтобы готовить ответы, которые могли бы снова консолидировать его сторонников среди более умеренных и верных традициям подданных. В решительном и убедительном заявлении он подтвердил свое намерение соблюдать законы и защищать права своего народа. Он отрицал, что собирался применить силу в отношении парламента, когда попытался арестовать пятерых депутатов, но сказал, что не станет «соглашаться с тем, чтобы его лишили праведной власти, которую Бог и законы этого королевства вручили ему для защиты его народа». Каким бы ни было впечатление, произведенное ответом короля на людей умеренных взглядов, палата общин встретила его потоком гневных резолюций, осуждавших его ответ и тех советников, которые его готовили, и требовавших от короля вернуться в Лондон, поскольку его отсутствие представляло угрозу миру в королевстве.

Упрямый лорд-мэр при содействии столь же настойчивого роялиста, богатого торговца шелком Джорджа Бинниона, пытался придать большую обоснованность ответа короля, организовав петицию в палату общин против назначения парламентом командующего милицией Сити – имелся в виду Филип Скиппон – без согласия лорд-мэра. Но на тот момент все петиции друзей короля регулярно отклонялись, как нарушающие привилегии парламента, и Пим ловко использовал эту, чтобы усилить негодование, с которым парламент отнесся к отказу короля подписать билль о милиции. Палата лордов, в заседаниях которой теперь не участвовали многие депутаты-роялисты, присоединилась к заявлению палаты общин о том, что те, кто посоветовал королю дать такой ответ, являются врагами государства.

Чтобы соблюсти формальности, палаты еще раз потребовали от короля, чтобы он подписал билль о милиции. Их посланцы встретились с ним 1 марта в Теобальд се, куда Карл переехал, взяв с собой принца Уэльского. На этот раз он говорил с нетерпением и горечью. Они жалуются на страхи и подозрительность, вызванные его действиями, сказал он, но пусть, «положа руку на сердце, спросят себя, не тревожат ли его такие же страхи и подозрительность?».

Откровенная враждебность короля не осталась без последствий. В процессе дебатов в палате общин, проходивших в атмосфере «печали и дурных предчувствий», депутаты решили больше не ждать его согласия на билль о милиции, самостоятельно выпустить соответствующий ордонанс и без дальнейших церемоний взять защиту королевства в свои руки. Они сознавали важность того, что делают, поскольку это означало заявить, что парламент имеет право действовать на благо страны независимо от короля. «Высокий суд парламента – это не только суд, который по закону может выносить приговор и определять права и свободы королевства… Он является также советом, призванным обеспечивать то, что необходимо, предотвращать возникающие угрозы и сберегать гражданский мир и безопасность королевства…» – гласила преамбула к «Ордонансу о милиции». Этим актом парламент присвоил себе суверенную власть, указав, таким образом, что королевская власть не то же самое, что личная власть короля, данная ему по праву рождения. Карл Стюарт, как человек, мог попасть в руки вредоносных советников и удалиться из Вестминстера. Но королевская власть оставалась с парламентом. В остальном ордонанс предусматривал защиту страны от тех «папистов и других недоброжелателей, которые уже подняли восстание в королевстве Ирландия». Лорды-лейтенанты графств, контролировавшие набор рекрутов, должны были назначаться парламентом, а все назначения, сделанные королем, отменялись. Кроме того, палата общин постановила подготовить в ответ королю декларацию, в которой будут ясно изложены все причины их действий против его власти. Сэр Ральф Хоптон, до последнего защищавший своего короля, с жаром сказал им, что они выносят приговор своему государю, «имея меньше доказательств, чем нужно, чтобы повесить конокрада». За возражение, выраженное в такой форме, его приговорили к заключению в Тауэр.

Начиная с этого момента, последняя видимость примирения исчезла. Слабый рокот угроз и эпизодические карательные действия, которыми Пим до этого запугивал роялистов, уступили место систематической политике выдворения и преследования. Биннион, который организовал петицию против Скиппона, был арестован за нарушение привилегии, а Томас Гардинер, роялист-регистратор Лондона, отправлен в Тауэр за то, что поддерживал сбор «корабельных денег». Сторонники парламента в Сити подумывали о дальнейшей чистке в Городском совете при помощи создания комитета по расследованию правомерности присутствия в нем тех членов, которые были с ними не согласны. Священнослужитель доктор Хоуэл нажил себе неприятности, поскольку назвал почтенную палату общин «компанией головорезов». Один расхрабрившийся от вина кавалер, который в таверне «Распростертый орел» грозился порубить «короля Пима» на куски, очень быстро оказался в палате общин, где его подвергли суровому допросу. Депутат от Плимута Роберт Трелани был исключен из палаты общин за то, что в частной беседе критиковал поведение палаты в отношении короля. А несчастный сэр Эдвард Дериг, понукаемый криками низов, за свои заблуждения отправился прямиком в Тауэр, поскольку имел неосторожность опубликовать свои речи, где в некоторых из них присутствовала критика действия Пима. Вдали от столицы, в Оксфордшире, лорд Сей посадил в тюрьму нескольких дворян, узнав, что они готовят роялистскую петицию. По всей стране соседи и родственники ссорились из-за политики, скандалили на улицах, спорили дома и постепенно начинали вооружаться.

Карл продолжал свое путешествие на север. Когда парламент издал свой вызывающий «Ордонанс о милиции», он находился в Ройстоне. Но еще в Ньюмаркете его догнали изворотливый Пемброк и непреклонный Холланд, которые привезли текст парламентского заявления, содержавшего ответ на его отказ подписать билль. Король сердито посмотрел на двух лордов, которые когда-то были его придворными, и, не дослушав до конца текст заявления, прервал их. «Что вы хотите сказать?! – гневно бросил он без малейших колебаний, так характерных для него. – Разве я нарушил ваши законы? Разве я отказался принять хоть один билль, направленный на улучшение жизни и безопасность моих подданных? Я даже не спрашиваю, что вы сделали для меня». Позже граф Пемброк еще раз попытался убедить Карла согласиться на контроль милиции со стороны парламента хотя бы на время. «Ни на один час, клянусь Богом!» – ответил король.

Пемброк и Холланд сели в карету и направились в Лондон, а Карл со своим старшим сыном двинулся на север. Экстремисты с обеих сторон добились своего. Разрыв стал окончательным.

II

На протяжении всех этих тревожных недель из Ирландии не переставали поступать зловещие новости. Кризис в отношениях между королем и парламентом начался со споров о методах, которые следует применить для подавления ирландского восстания. Теперь казалось, что гражданская война в самой Англии начнется раньше, чем либо парламент, либо король смогут отправить в Ирландию помощь английским поселенцам.

Регионы острова один за другим погружались в хаос и анархию. «Ирландия пребывает в хорошем состоянии и всеобщем возмущении», – писал торжествующий католический священник. На севере за оружие взялись кланы О’Нилов, Мак-Гиров и Мак-Гиннов. Граф Антрим, который так долго и громко восхвалял доблесть своих Макдоннелов, на тот момент предпочел навестить своих друзей на юге, но 500 мужчин из его клана выбрали своим главарем отважного мускулистого гиганта Аластера Мак-Колла Киотача. По всему Антриму и Дерри запылали фермы, амбары и стога. Ирландские налетчики уводили скот и уносили все добро, которое не могли уничтожить, а поселенцы бросали свои дома и бежали, чтобы укрыться за городскими стенами, где не хватало ни еды, ни дров, ни оружия.

В провинции Манстер захватившие сельскую местность члены клана Мак-Карти под предводительством лорда Маскерри вынуждали поселенцев искать убежища в Корке, Кинсейле, Югхале и Бендон-Бридже. Какая участь ждала теперь торговые городки, протестантские церкви и поселения предприимчивых англичан, которые граф Корк за время своей бурной жизни насаждал на этой зеленой земле, не говоря уже о доходе в 20 тысяч фунтов в год, который он получал за счет ограбления ирландцев? Глядя зимней ночью из его крепости Лисмор, дозорный насчитал между Блеквотером и Дангарвоном 500 с лишним пожарищ. «Мы на последнем издыхании, – плакался старый шельма. – Если английское государство быстро не поможет, нас сожгут заживо». Но до сих пор вся помощь, пришедшая из Англии, состояла из трех небольших отрядов пехоты, один из них под началом полковника Джорджа Монка, и 400 всадников, которыми командовал сэр Ричард Гренвилл. Гренвилл носил громкое имя, которое ему суждено было обесславить, а Монк – имя, которому только предстояло стать знаменитым.

На юге Ирландии обитал один значимый клан, не присоединившийся к восставшим, – О’Брайены. Глава О’Брайенов, лорд Инчиквин, был женат на дочери сэра Уильяма Сент-Леджера, лорда-президента Манстера. Надеясь в будущем получить этот пост, Инчиквин направил свою яростную энергию на службу англичанам.

Поселенцы медлили с организацией обороны. На севере шотландцы не доверяли англичанам, а англичане подозревали шотландцев. Англикане не доверяли пресвитерианцам, и те и другие с сомнением смотрели на приверженцев Римско-католической церкви. В Галуэе самым влиятельным человеком был лорд Кланрикард – католик нормано-ирландского происхождения и по матери сводный брат пуританина графа Эссекса. Он отверг все предложения ирландцев и сохранял верность этого важного морского порта дублинскому правительству, которое в «награду» за это отказалось прислать ему оружие. Но командир местного гарнизона, пуританин и профессиональный солдат капитан Уилоуби, провоцировавший ирландцев на бунт тем, что грабил их, чтобы прокормить своих людей, и открыто ненавидевший Кланрикарда как паписта, спутал все карты в его плане поддержания мира в городе. Он открыл стрельбу по горожанам и оклеветал Кланрикарда в глазах дублинского Совета.

В графстве Клер менее компетентный и менее лояльный, чем Кланрикард, лорд Томонд предпринял попытку защитить собственность англичан с помощью ирландских войск, но они сначала разоружили, а затем ограбили тех, кого их поставили защищать. Многие поселенцы бежали, некоторые, такие как Морис Кафф из замка Баллили, приняли свои меры защиты.

При таком повсеместном недоверии и почти повсеместной анархии те, кто этой зимой бежал от ирландских рейдов, не могли получить помощи при переходе в города, где они надеялись обрести безопасность. Ирландцы, которые, естественно, хватали все, что было нужно для их собственных полуголых и плохо вооруженных войск, отбирали у захваченных на дороге беженцев одежду, деньги, повозки, лошадей и припасы и, раздетых и босых, отпускали их тащиться по зимней стуже до ближайшей крепости. Кое-кто из нормано-ирландских дворян пытался помогать им. Улик Бурке из замка Хэкет отправился по округе в своей карете с кучером на поиски таких странников. Назад он вернулся с двумя мужчинами, тремя женщинами и тремя ребятишками, которых нашел сидевшими, прижавшись друг к другу под снегом. Они были измученными и практически голыми. Когда их накормили и обогрели, выяснилось, что это епископ из Киллалы с женой, детьми и родственниками. Четыреста женщин и детей, которые шли в Уотерфорд, удалось переправить морем в Югхал. Но у графа Корка хватало своих дел и без того, чтобы заботиться о нуждающихся беженцах, и всех их отправили в Англию. В Бристоль, Честер и маленькие порты на юго-западном побережье Шотландии, которые уже приняли более состоятельных беженцев, глубокой зимой прибыли лодки с больными, голодными, измученными людьми: с женщинами, потерявшими своих мужей, детьми, лишившимися родителей за время этого отчаянного бегства. Стенания этих людей раздували истории о зверствах ирландцев: убийствах, повешениях и нанесении увечий, которые они видели своими глазами или уверяли, что видели.

Той тяжелой долгой зимой холод и голод унесли жизни большего числа бежавших поселенцев, чем ирландцы убили в бою или во время своих грабительских рейдов. Но это с самого начала была жестокая и кровавая война. Да и какой она могла быть, если к религиозным, национальным и культурным различиям добавилась лютая ненависть обездоленных местных жителей к вторгшимся к ним колонистам? Парламент Англии почти сразу санкционировал публикацию историй о преступлениях ирландцев. Дублинское правительство последовало этому дурному примеру на несколько недель позже. Протестантская публика с неподдельным ужасом читала о поселенцах, повешенных перед своими разграбленными фермами, о семьях, сожженных заживо в своих домах, об изнасилованных и убитых женщинах, о детях, утопленных в болотах или заколотых ножами на глазах родителей. Беженцы добавляли к этому свои сказки. Так, в Шотландии одна женщина заявляла, что видела, как ее мужа распяли на кресте. Аппетит рос во время еды. Вскоре уже никакое преступление не казалось слишком ужасным для «кровавых ирландских мясников». За несколько недель предполагаемое количество их жертв превысило 100 000 человек, и «залитая кровью Ирландия стала казаться слишком маленькой, чтобы там можно было похоронить столько убитых».

Между тем все эти жуткие истории вырастали из семян правды. В Портадауне (Ольстер) и Шрул-Бридж (Галуэй) действительно имели место намеренные утопления женщин и детей. Ирландцы жгли и грабили с безжалостной жестокостью, как, например, во время хладнокровной, заранее спланированной резни поселенцев на острове Маги. Их лидеры искренне стремились переправить гражданских пленных в безопасные места, но не всегда могли обеспечить достаточную охрану, чтобы защитить их от банд неистовых грабителей, носившихся по всей стране. Не каждая просившая милостыню на улицах Дублина, Бристоля или Честера женщина, которая утверждала, что видела, как ирландец перерезал горло ее мужу, говорила правду, но некоторые рассказывали истину.

Англичане и шотландцы мстили. «Никакой пощады» – таким стало общее правило. Пленных вешали, женщин топили. «Негуманные и заслуживающие осуждения за свою жестокость действия одной стороны, – с отвращением писал шотландский солдат удачи, – не исключали такой же негуманное™ другой». В Лейнстере правительственные войска подожгли вереск и заросли дрока, где прятались ирландцы, и сожгли не самих налетчиков, а их женщин и детей, которые не смогли убежать. В Манстере сэр Уильям Сент-Леджер со своим грозным ирландским зятем, лордом Инчиквином, устроили охоту на повстанцев, не жалея ни мужчин, ни женщин, ни детей. Три младших сына лорда Корка с энтузиазмом присоединились к погоне, и Сенд-Леджер с одобрением сообщил их довольному отцу, что самый младший из них сжег ирландское укрепление со всем живым, что там было.

Но даже в этом яростном порыве разрушения и ненависти с обеих сторон находились те, кто вел себя как христианин и благородный человек. Протестантский епископ Килмора Уильям Биделл, дом которого был полон дрожавших от страха беженцев, вооруженный лишь пасторским жезлом, спокойно дал отпор мятежникам. Он обеспечил пощаду себе и своему маленькому «стаду», и, когда спустя несколько недель умер, ирландские солдаты с почетом проводили его до могилы и дали салют над гробом этого сурового неустрашимого старика.

Граф Ормонд, командовавший войсками дублинского правительства, отказался разорять ирландские деревни и убивать гражданских. Между тем большое число членов его нормано-ирландского семейства сочувствовали восставшим. Его мать была католичкой, брат с оружием в руках сражался в рядах бунтовщиков. Были у него и другие причины для беспокойства, поскольку король сообщил ему кое-какие секреты,  которых он предпочел бы не знать, и он, как никто, понимал, насколько неумелыми были действия Карла в Ирландии. Его компетентность и популярность в войсках сделали Ормонда незаменимым, и все же в Совете нашлись те, кто подозревал его в связях с восставшими. Но Ормонд с величайшей твердостью стоял за закон, порядок и верность короне. Опровергая шепот клеветников, он писал: «Я и дальше не пощажу ни одного бунтовщика, даже будь он мой соплеменник или мой друг, но я не заострю ни на йоту свой меч ради удовлетворения кого-либо, кроме меня, в выполнении моих обязанностей».

Его жена оставалась в окруженном замке Килкенни вместе со своими детьми и сотнями беженцев, которых она приняла и содержала там. Главари ирландцев угрожали уничтожить их, если Ормонд не уйдет с поста командующего правительственными войсками. Англичане ответили, что, если графине и ее детям будет причинен вред, они не пощадят ни одной ирландской женщины или ребенка. Но Ормонд, не прекращая подготовку к весенней кампании, дал другой ответ. Если его жена и дети, писал он, «будут ранены мужчинами, я никогда не стану мстить женщинам и детям, поскольку это было бы подло и не по-христиански и намного ниже той цены, в которую я оцениваю свою жену и детей».

Ормонд был скорее опытным, чем талантливым военным, но знал силу и слабость ирландцев. Он выступал против попытки правительства освободить Дрогеду, которая закончилась катастрофой в Джулианстауне. Войска – толпа деморализованных беженцев из Ольстера, которые, говоря словами Ормонда, даже «не были похожи на солдат», они с трудом понимали, как пользоваться мушкетами, которые в спешке сунули в их неопытные руки. Против таких войск шоковая тактика ирландцев Фелима О’Нила, выскочивших на них из тумана, была обречена на успех. Но в самой Дрогеде опытный профессиональный военный сэр Генри Тичборн со своим хорошо обученным гарнизоном держался, несмотря на голод, предательство, непрерывные атаки и даже проникновение врага в город. Эта долгая оборона выявила превосходство маленьких хорошо организованных сил над недисциплинированной ордой ирландцев. К началу марта Ормонд собрал обучил и вооружил около 3000 пехотинцев и 5000 кавалеристов. Численность войска Фелима О’Нила под Дрогедой была больше, но он был слишком осторожен, чтобы рискнуть сразиться с организованной армией. Когда 11 марта 1642 г. к нему стали приближаться правительственные войска из Дублина, он отступил в безопасный Ольстер. Ормонд вошел в Дрогеду. Для англичан это были первые хорошие новости из Ирландии за пять месяцев.

III

Теперь переменчивая судьба их земляков в Ирландии стала всего лишь фоном для пугающей ситуации в самой Англии. «Обновили маяки, установили навигационные знаки, почтовые кареты снуют с конвертами туда-сюда. Налицо все симптомы близкой войны», – писал один парламентарий. Карл, сидевший в Хантингдоне, предупреждал своих подданных не подчиняться ордонансу, на который он не дал своего согласия. Обе палаты парламента гневно возражали, заявляя, что любой, кто сомневается в их правах, будет считаться виновным в нарушении привилегий.

Король продолжал свое путешествие на север, не отказывая себе в удовольствиях и развлечениях, обычных для более спокойного времени. В Кембридже он посетил Тринити-колледж и колледж Святого Иоанна, где для принца Уэльского сыграли пьесу. В один из теплых солнечных дней король со свитой заехал в поместье Феррара[11] в Литтл-Гиддинг и в окрестных полях подстрелил зайца, а принц Уэльский отведал чизкейк и яблочный пай в буфетной. Уезжая, король даровал Феррару за его гостеприимство пять фунтов, которые прошлым вечером выиграл в карты у своего племянника курфюрста Палатина. Лишь прощальные слова на мгновение выдали его тревожное состояние. «Молитесь, молитесь о моем скором и благополучном возвращении», – сказал он.

В Вестминстере Эдвард Хайд и лорд Фолкленд делали все, что могли, чтобы поддержать немногих оставшихся друзей короля в палате общин. Они информировали его о происходящем в письмах, давали советы и готовили заявления, которые ему следовало делать в той войне, которую он вел с парламентом в прессе. Хайд все еще обманывал себя надеждой, что умеренные советы смогут предотвратить столкновение короля и Пима, к которому оба – каждый по-своему – стремились. «Ваше величество хорошо знает, – писал он, – что ваша главная сила – это любовь в сердцах тех людей, которые являются первейшими защитниками общественных свобод, и потому, помимо их долга и преданности вам лично, им особенно дорого ваше стремление к миру и справедливости». Он убеждал короля не давать «вашему народу ни малейшего повода сомневаться в том, что вы полагаетесь на что-то иное, кроме законов и их повиновения». Король счел разумным придерживаться такой позиции и для того, чтобы завоевать себе больше поддержки, и для того, чтобы сделать более очевидным тот факт, что Пим и его последователи своей мятежной непреклонностью создали проблемы, затронувшие всю нацию. Находясь в Стэмфорде, Карл объявил о значительном ужесточении законов против католиков – действие, направленное на то, чтобы ублажить его подданных-протестантов, которое вместе с тем не могло лишить его лояльности католиков, хорошо понимавших, что, какой бы тяжелой ни была их доля, он все равно относится к ним лучше, чем отнеслись бы его оппоненты.

Тем временем Хайд подготовил более примирительный ответ на предложения, которые так сурово отверг Карл в Ньюмаркете. Он выступил от имени короля вскоре после того, как тот прибыл в свою северную столицу Йорк. В этом документе король в сдержанных выражениях упрекал парламент в недоверии к нему. Он снова заявлял о своей «неизменной ревностной любви к чистой протестантской вере и своей решимости действовать совместно с парламентом в целях ее распространения и подавления папизма». Он в очередной раз осудил ирландское восстание и всех, кто его поощряет. Он отрицал все слухи о якобы существующем плане по привлечению иностранных держав для оказания ему помощи, напоминал о своих многочисленных уступках и заявлял о готовности вернуться в Лондон, если будет знать, что это безопасно. В заключение король говорил, что всем сердцем желает лишь одного – «мира, славы и процветания нации».

Это было последнее примирительное заявление, сделанное королем, и оно имело именно тот эффект, на который рассчитывал Эдвард Хайд. Многие испытывавшие неуверенность и тревогу люди в палатах общин и лордов, да и в целом в стране, были настолько тронуты проявлением умеренности со стороны Карла, чтобы, как минимум, решить, что агрессоры – Пим и его друзья, и активно или пассивно встать на сторону короля. Дополнительную убедительность этому документу придавала та искренность, с которой Эдвард Хайд писал его. Он действительно верил, что король еще может согласиться на компромиссное урегулирование, и вложил в этот документ все свои моральные принципы и интеллектуальные способности. Король, со своей стороны, сознавал ценность проявления умеренности, но не отказался от своей убежденности, что фракция, захватившая власть в Вестминстере, уступит только силе. Они уже заявляли, что власть короля и власть Карла Стюарта – это разные вещи и что истинная королевская власть принадлежит им. Вполне естественным ответом короля было то, что он увидел «необходимость защитить Карла Стюарта, если тот желает спасти короля». Исходя из этой необходимости Карл и действовал, а послание, со всей искренностью написанное Эдвардом Хайдом, стало для короля оружием войны, направленным на подрыв позиции противника.

Сознавая опасность, сторонники Пима стали угрожающе наблюдательны и уже начали что-то бурчать против Хайда. В последнее время они расширили способы, которыми душили влияние оставшихся роялистов в Вестминстере. Множились комитеты по расследованию в сферах обороны, информации, военно-морского флота, того, другого, третьего… И все они выносили обвинения. Во всех доминировали люди Пима, и через них проходили основные дела палаты.

А за пределами парламента роялисты учились организовывать свои действия. Из Ланкашира сообщили, что подготовлена петиция с требованием снять назначенного парламентом лорда-лейтенанта, пуританина лорда Уортона, и назначить на его место лорда Стренжа, человека, преданного королю. Палата общин встретила ее придирчивым замечанием по поводу давления, оказанного на честных жителей Ланкашира при сборе подписей. Оливер Кромвель обратил внимание парламентариев на сообщение из Монмаунтшира, что пуританское духовенство опасается восстания, которое втайне готовят местные паписты. Католики действительно были очень сильны в этих местах, контролируемых самым богатым пэром-католиком в округе маркизом Вустером. В Кенте судья-роялист Томас Малет убедил большое жюри Мейдстона одобрить петицию о возвращении королю всей власти над армией и перенести парламент из Лондона в какое-нибудь место, где ему не будет угрожать вмешательство со стороны местного населения.

Были у членов партии Пима и другие страхи. Они с тревогой следили за Халлом, Нидерландами и Данией, поскольку, если Карл намеревался объявить войну из Йорка и получить помощь из-за границы, то ему необходимо было обеспечить безопасность порта в Халле. Датский король Христиан IV, который когда-то прославился как успешный военачальник на суше и на море, был немолод по годам, но все еще достаточно активен. Он приходился дядей королю Карлу, будучи братом его матери, и королева, как стало известно, настойчиво взывала к нему о помощи. В последние месяцы слухи о вторжении – особенно из Дании – распространились по всей стране. Деловая королева проводила время в Гааге, привлекая деньги под залог королевских драгоценностей, которые привезла с собой. При умелом содействии принца Руперта она собирала оружие и добровольцев и стремилась всеми возможными способами заинтересовать делами своего мужа принца Оранского и короля Дании. Она плохо себя чувствовала. Ее зубная и головная боль, кашель и простуды создавали жалобный аккомпанемент нежным выражениям любви, которыми она наполняла свои письма к королю. Но ее советы были далеко не жалобными. Она предостерегала Карла в отношении нерешительных, тех, кто призывал его к умеренности, и раз за разом убеждала его, как важно обеспечить безопасность Халла – ключевого порта в совместно разработанной ими стратегии.

В Йорке король держал двор с некоторой долей прежней элегантности и церемонности. Он послал за своими музыкантами в Уайтхолл, но им уже два года не платили жалованья, и они не могли позволить себе такое путешествие. Графы Холланд и Эссекс формально отказались присоединиться к нему и были отстранены от своих постов при дворе, но теперь вокруг него собиралось все больше представителей знати. Они покинули палату лордов, которая сократилась до горстки депутатов преимущественно из партии Пима. Одни приехали в Йорк, другие, более осторожные, в ожидании дальнейших событий перебрались в свои поместья.

В залах и садах больших домов Йорка, где бывал король и его друзья, царило сдержанное веселье. Владельцы постоялых дворов и фермеры преуспевали, рынок оживился. Но если король рассчитывал на всеобщую поддержку Севера, то ошибался. Регион пребывал в состоянии жесткого раскола, причиной которого была религия, старая вражда знатных семей и обида, которую Страффорд, этот грозный йоркширец, посеял между теми, кому благоволил, и теми, кого задевал.

Кроме того, временами давали о себе знать локальные проявления недовольства, не связанные с какой-либо партией. Группа женщин под звуки волынки и тамбурина сломала изгородь, огораживавшую общинные земли, и, празднуя это событие, угощалась пирогами и элем, пока возмущенный магистрат не переловил их и не отправил в тюрьму. Благодаря своевременно оказанным милостям Карлу удалось завоевать поддержку лорда Сэвила, семейство которого занимало видное положение в Западном Райдинге, однако он не смог привлечь на свою сторону влиятельного сэра Ферфакса и его сына, сэра Томаса. Одни дворяне заявили ему о своей лояльности, другие подали петицию, в которой ему предлагалось вернуться в Вестминстер и примириться с парламентом. Соперничающие группы устраивали на улицах Йорка хулиганские выходки, вели себя грубо и оскорбляли друг друга словесно. В Ливерпуле на берег сходили поселенцы, бежавшие с севера Ирландии. Оттуда они расходились по стране, прося подаяния и рассказывая жуткие, наводившие ужас истории. Простые пуританские семьи постом и молитвой готовились к вторжению ирландских папистов и к смерти от их рук. «О, какие страхи и слезы, плач и молитвы денно и нощно царили во многих местах, не исключая дома моей матери! – писал намного позднее человек из Брендорфа. – Мне было тогда 12 или 13 лет, и, хотя я боялся, что меня убьют, я устал от бесконечного поста и молитв». Ирландско-папистской резни боялись не только неграмотные. Один джентльмен-протестант писал лорду Ферфаксу: «Это касается нас всех. Мы должны стремиться не допустить подобного в нашем королевстве». Пуританское дворянство с тревогой смотрело на добровольцев, которых король набирал в Йорке среди их соседей-католиков. Их называли «папистская армия».

Карл, по-прежнему пытаясь заверить своих подданных, что он убежденный протестант, принес в жертву двух католических священников. Это были безобидные люди, которые долгие годы, пока закон дремал, тихо проводили богослужения для своих единоверцев из Йоркшира. Оба были повешены в Йорке, невзирая на то, что одному из них, отцу Локвуду, было почти 90 лет.

Чтобы обеспечить большую популярность набору рекрутов, Карл объявил о своем намерении лично отправиться в Ирландию и подавить восстание. В Лондоне парламент немедленно возразил. Совет в Шотландии, хотя и в более сдержанных выражениях, тоже высказался против этого плана. Попытка короля выступить в роли поборника протестантизма и защитника английских поселенцев в Ирландии убедила лишь немногих из его друзей и никого из его врагов. Совет в Дублине незадолго до этого допросил под пыткой двух знатных пленников, и один из них, молодой глава клана Хьюго Мак-Мэхон, которого захватили в самом начале восстания, утверждал на дыбе, что не далее как в прошлом мае слышал, что король поддержит ирландское восстание. Вторая жертва – профессиональный английский военный, полковник Джон Рид, – был более осторожен, чем Мак-Мэхон, и мало что сказал, но его сдержанность была истолкована как признание виновности короля. Свое мнение дублинский Совет высказал, сообщив о допросе этих пленных только парламенту и, таким образом, ясно дав понять, что они больше не ждут от короля ни указаний, ни помощи.

И Совет в Дублине, и парламент в Лондоне, и пуританское дворянство в Йоркшире не ошибались, подозревая, что если Карл поедет в Ирландию, то не станет подавлять восстание, а присоединится к нему. Королева, которая, должно быть, понимала план своего супруга, писала ему из Гааги, что слышала, будто он намеревается ехать в Ирландию через Шотландию. Она указывала, что это было бы большой ошибкой, поскольку шотландцы не станут ему помогать. Было бы гораздо разумнее ехать через Уэльс. Она, безусловно, предполагала, что его конечная цель – встать во главе восставших ирландцев. Однако у нее хватало мудрости официально не подтверждать мысль, что ее муж намеревается примкнуть к восстанию, и, когда в Брюсселе один ирландский священник-францисканец попытался получить ответ на этот вопрос, она проявила похвальную сдержанность.

Тем не менее европейские наблюдатели предполагали, что король Великобритании, которому в Англии угрожал бунт со стороны парламента, примет добровольную помощь ирландских католиков и, таким образом, доведет до логического завершения политику поддержки римско-католической церкви, которая отличала весь период его правления. Его несчастная сестра-протестантка, королева Богемии, глядя на действия королевы Генриетты Марии в Гааге и читая огорчительные вести, присылаемые из Йорка ее старшим сыном курфюрстом Палатином, не могла видеть происходящее в ином свете. Она постаралась вытащить своего младшего сына принца Руперта из ситуации, которую не одобряла, попросив венецианского посла в Нидерландах рекомендовать ему вступить в армию Светлейшей республики.

Она опоздала. Принц Руперт уже предложил свои услуги королю. Пока он помогал Генриетте Марии набирать рекрутов в Нидерландах, король Карл в Йорке созвал рыцарей ордена Подвязки, чтобы Руперта приняли в орден. В течение нескольких дней король был так поглощен этим церемониалом, что у него почти не оставалось времени читать донесения из других своих владений. Однако его план быстро вызревал. В начале апреля маркиз Хертфорд очнулся от своей природной летаргии и, невзирая на настойчивый приказ парламента, отвез в Йорк младшего сына короля, оставленного на его попечение. Маленького герцога приняли с горящими факелами и предоставили ему охрану из 900 всадников. Через несколько дней он был официально посвящен в рыцари ордена Подвязки вместе со своим отсутствующим кузеном Рупертом, и 22 апреля его в компании нескольких других лордов и джентльменов отправили с визитом к губернатору Халла.

IV

То был первый ход короля в этой войне. Губернатор Халла сэр Джон Хотэм с самого начала подозревал, что за этим дружеским визитом что-то скрывалось, но не мог отказаться принять сына короля и его сопровождающих. На следующее утро в город прискакал сводный брат Джорджа Дигби сэр Льюис Дайв и объявил, что король в сопровождении кавалерии едет в город, чтобы присоединиться к своему сыну. Хотэм понял, что попал в ловушку. Если он пустит в город короля с его людьми, они наверняка возьмут в свои руки крепость и журнал, который он обещал контролировать в интересах парламента. Симпатии горожан разделились, но мэр был роялистом. Учитывая, что герцог Йорк уже был в городе, Хотэму было бы вдвойне трудно не пустить короля, если бы тот появился у ворот. Он обратился к Дайву с робкими оправданиями: он не в состоянии принять так много… он совершенно не готов…

Хотэм имел большой опыт в местной политике. Он был амбициозен и отличался холерическим темпераментом. Он ссорился со Страффордом. У него не было твердых убеждений, за исключением веры – впрочем, весьма нередкой – в значимость собственного семейства и решимости сделать так, чтобы в Восточном Райдинге с Хотэмами считались независимо от того, какая партия победит. Палата общин льстила ему и в то же время шпионила за ним. Хэмпден писал ему дружеские письма, но его сына, капитана Хотэма, убедили докладывать о поведении отца, а Перегрин Пелхэм, депутат парламента от Халла, то и дело ездил из Вестминстера в Халл и обратно, поддерживая связь. Когда король объявил о своем визите, Пелхэм находился в Халле и постарался укрепить неустойчивую лояльность Хотэма парламенту. Когда Карл со свитой подъехал к городу, Хотэм закрыл городские ворота, поднялся на стену и сказал королю, что тот не может войти. На какие-то мгновения все замерли в нерешительности. Кое-кто из людей короля, увидев, что на стене находится также их друг мэр, стали призывать жителей Халла сбросить Хотэма вниз и открыть ворота, но на их призыв никто не откликнулся. В это время герцог Йорк, от которого можно было бы ожидать, что он со своими товарищами возглавит горожан-роялистов, мирно обедал и, похоже, даже не знал, что происходит. Удивленному и разозленному королю оставалось только смириться с отказом и уйти. Через некоторое время за ним последовал и герцог Йорк со своей унылой компанией «подсадных уток».

В свите короля был его старший племянник курфюрст Палатин. Карл, как обычно, взял его с собой, поскольку тот, без сомнения, ассоциировался с протестантским движением Европы. Вероятно, король считал, что племянник пригодится ему, чтобы убедить Хотэма, что его долг – принять своего государя. Курфюрст, который сомневался в разумности действий своего дяди и был возмущен, что его хотели использовать, не стал делать ничего, если не сказать хуже. В то же время определенно кажется странным, что маленькая свита герцога Йорка во время обеда не заметила или не догадалась о причине отсутствия губернатора, который в это время вышел на стену, чтобы говорить с королем. Наверняка кто-то должен был подать пример такого равнодушия к этому разговору. Что касается курфюрста, то, какова бы ни была его роль, он после этого инцидента принял решение окончательно отмежеваться от короля, рассудив, что, если дело дойдет до войны, самым разумным будет сохранить хорошие отношения с более богатой и более протестантской стороной, то есть с парламентом. Вскоре после приключения в Халле, где он, согласно его возмущенной фразе, «был застигнут врасплох», курфюрст Палатин, не прощаясь, ускользнул из Йорка. Попросив сэра Саймондса д’Эвеса из Вестминстера объяснить его поведение палате общин и извинить его за содействие королю, он незаметно отбыл в Нидерланды.

Король вернулся в Йорк и спешно отправил сэра Льюиса Дайва к королеве в Голландию с новостями о событиях в Халле. Изображая слабую видимость, что он все еще поддерживает отношения с парламентом, Карл попросил депутатов наказать сэра Джона Хотэма за измену, что сразу же было воспринято как нарушение привилегий.

После отъезда Карла напряженность, царившая в Лондоне и Вестминстере, меньше не стала. В начале апреля, когда пришло известие, что ирландцы взяли Уотерфорд, страх перед их вторжением снова усилился. Казнь еще одного священника, Эдварда Моргана, только на время утолила мстительность антипапистского населения. После известий о попытке короля проникнуть в Халл атмосфера в городе была заряжена злобой и страхом. Примерно в то же время в город вошел отряд кентских роялистов. Они шли вверх по Фиш-стрит-Хилл, «многие сотни всадников с протестным заявлением, засунутым за пояса и края шляп». Их предводителем был придворный Ричард Лавлейс, считавшийся самым красивым мужчиной Англии. Протест, который они привезли, представлял собой петицию о возвращении армии королю, которую зимой инициировал сэр Томас Малет из Мейдстона. Когда они появились на пороге палаты общин, партия Пима, чтобы отказаться принимать их петицию, не смогла придумать ничего лучше, чем спешно завершить работу палаты, прежде чем петицию смогли подать. На следующий день палата общин проголосовала за признание петиции подрывной и приговорила некоторых из ее подателей к тюремному заключению как представляющих опасность и «зловредных». Ярость, охватившая Лавлейса, вдохновила его на создание одних из лучших образцов английской лирики, которые просочились в свет сквозь каменные стены и железные решетки его тюрьмы.

Теперь вопрос стоял только о том, когда взаимная неприязнь между людьми, распространившаяся на всю страну, найдет выход в насилии? В Норвиче едва удалось избежать кровопролития в последний день Масленицы, когда прошел слух, что подмастерья собираются разбить орган, и священникам пришлось организовать охрану кафедрального собора. Неприятный инцидент произошел в Уэльсе, когда один заезжий пуританин бросил камень в древнее саксонское распятие. Из Киддерминстера была с позором изгнана группа иконоборцев. Они вместе со своим проповедником Ричардом Бакстером бежали, чтобы примкнуть к «вежливым цивилизованным верующим людям» Глостера. В Блокли пуританский викарий отпраздновал пасхальный понедельник тем, что набросился на констебля, выдрал у него волосы и столкнул его в канаву за то, что тот посмел просить денег на заем для короля. Парни из Ладлоу в майский день насадили «штуку, похожую на голову», на майское дерево и насмехались над ней, подразумевая ее сходство с «круглоголовыми». Неподалеку от них другие юные хулиганы издевались над настоящим пуританским священником, который пренебрегал молитвой за короля. Даже в Лондоне роялисты иногда подавали голос, и никто не помог благочестивому мастеру по изготовлению кистей, когда пьяный кавалер под угрозой кинжала заставил его преклонить колени перед крестом в Чипсайде и произнести молитву за папу.

Тихие люди стояли в стороне и, с сожалением наблюдая лихорадочное состояние страны, говорили, что единственным лекарством от него будет кровопускание. «Требования с обеих сторон настолько неприемлемы, что надежд на полюбовное согласие очень мало. И все же обе стороны стремятся к соблюдению законов, и вопрос не столько в том, как управлять, сколько в том, кто будет им [законам] хозяином и судьей. Прискорбная ситуация – тратить благосостояние, сокровища, а может, и жизни такого королевства ради упрямства и нескольких милых придирок». Эти слова бедного сэра Томаса Найветта были достаточно точны, но, когда «милые придирки» в споре между двумя властями – это ни больше ни меньше чем контроль над армией, война начнется в любом случае.

V

В тот период, когда вся страна пришла в смятение, мало кто заслуживал большей жалости, чем граф Ормонд, которому, как командующему войсками дублинского правительства, выпала задача защищать английских поселенцев в Ирландии. Он был аристократом нормано-ирландского происхождения, его мать и братья сохранили старую веру, и многие ждали, что он присоединится к восставшим, как сделало большинство нормано-ирландцев. Но Ормонд воспитывался под опекой английской короны как протестант и с тех пор сохранял верность этой религии. К выполнению обязанностей гражданского управления его подготовил граф Страффорд, чьи административные таланты и проделанную для Ирландии работу он никогда не переставал уважать. Весь его жизненный опыт и еще больше – его религия настроили Ормонда против ирландских мятежников. С другой стороны, он был бесконечно предан королю и не доверял тем, кто спекулировал ирландской землей, кто погубил Страффорда и после его падения доминировал в Совете и чья захватническая политика спровоцировала восстание.

В то время ему было около тридцати лет. Он был сильным, высоким и светловолосым (ирландцы называли его Джеймс Белый), и мало кто мог устоять перед его изяществом и обаянием. Свои проблемы он скрывал под внешним спокойствием и любезными манерами, но проблем у него было множество. Этот умный человек с обостренным чувством долга оказался в ситуации, когда его противоречивые привязанности затрудняли принятие решений. Ему приходилось тратить свои административные таланты на войну, опустошавшую любимую им страну и грозившую гибелью государю, которому он хотел служить.

По возвращении в Дублин после освобождения Дрогеды Ормонд обнаружил недавно прибывший корабль, на котором приплыли его жена и дети. Графине позволили уехать из Килкенни и, взяв с собой беженцев, о которых она заботилась, сесть на корабль в Уотерфорде. Прибыв в Дублин, она сразу обратила свой организаторский талант на устройство судьбы беженцев. Женщин поделили на группы и посадили шить рубашки для солдат ее мужа, а детей отправили в школу. Маленький отряд сирот остался на персональном попечении графини.

У Ормонда хватило времени только на то, чтобы поцеловать жену и детей, после чего он спешно выступил против мятежников в Килдар, где они носились, «как пчелиный рой, по лесам, болотам и другим удобным для них местам». При его приближении они попрятались в свои потайные норы и не стали выходить на битву. Однако Ормонд забрал их скот в надежде уничтожить кочевое хозяйство, за счет которого они жили. Захваченные стада поделили между беженцами из Ольстера, и каждому выделили маленький кусочек земли и мешок зерна, приказав (со временем) поставлять сыр, молоко и хлеб для армии.

Взбудораженные наступлением Ормонда ирландцы в Килкенни – весь этот многочисленный неуправляемый сброд – поспешили выйти из города ему навстречу. Их вел лорд Маунт-гаррет, один из главарей елизаветинского восстания. Ормонд преградил им дорогу у расположенной в низине деревни Килриш. Неподалеку оттуда на возвышенности стоял Меддингстаун – вотчина молодого лорда Каслхейвена, который владел ирландской землей и титулом по праву, дарованному Яковом, и был обращенным католиком. Он служил в армии герцога Савойского, но приехал домой, когда король Карл во время войны с шотландцами призвал добровольцев, и с тех пор ничего не делал. Весной 1642 г. он развлекал легкомысленного Антрима и его столь же легкомысленную жену, герцогиню Бэкингем. Когда силы Ормонда и Маунтгаррета сошлись в битве менее чем в трех милях оттуда, участники домашней вечеринки в Меддингстауне были страшно удивлены.

Ирландцы были более многочисленны, чем правительственные войска, и полагались, как они делали всю зиму, на скорость и силу своей атаки, на свои яркие знамена, длинные кинжалы и ужас, который они сеяли в сердцах поселенцев. Ормонд остановил их напор артиллерийской канонадой. До сих пор ирландцы не встречались с артиллерией. Наступление продолжила кавалерия Ормонда под началом свирепого Чарльза Кута, и воины Маунтгаррета в смятении бежали, чтобы укрыться в топкой тишине соседнего болота.

Битва закончилась поздним вечером, и Ормонд со своим штабом явился гостем к обеду в Меддингстауне. Каслхейвен и Антрим встретили победителя вежливо, но герцогиня Бэкингем вызвала всеобщее замешательство, назвав сэра Чарльза Кута безродным, кровожадным бандитом. Сразу же после этого Антрим исчез, вероятно сбежав, чтобы присоединиться к своему мятежному клану в Ольстере. Его исчезновение, возможно, было как-то связано с этой стычкой. Спустя много лет Антриму пришлось сочинить странную историю, а именно будто летом 1641 г. король, уверенный, что ирландский народ его поддержит, поручил ему и Ормонду собрать расформированную армию Страффорда, захватить Дублинский замок, объявить, что они за короля, и осудить английский парламент. Но ирландские вожди, предупрежденные Антримом, от нетерпения начали войну слишком рано, и у Ормонда не осталось выбора, кроме того, чтобы откреститься от этого жестокого и несвоевременного восстания. Если бы это было действительно так, то Ормонд знал бы о вынужденном бегстве Антрима в случае победы правительственных войск.

За Каслхейвеном тоже прислали, и затем в Дублине его допросили по подозрению, что цыплята, которыми он угощал Ормонда, жарились у него на кухне для лорда Маунтгаррета. Каслхейвен это отрицал, но все равно был арестован. Ему довольно быстро удалось бежать и вернуться на свои земли, но, не доехав мили от Меддингстауна, он увидел поднимающееся пламя. Сэр Чарльз Кут сжег его дом. Каслхейвен поскакал в Килкенни и примкнул к ирландцам. Его отступничество, как и возвращение Антрима в Ольстер, были неприятными следствиями битвы, которая в то время вызывала у англичан большую радость.

Сражение у деревни Килраш показало, что ирландские повстанцы не в силах противостоять достаточному контингенту хорошо организованных войск, хотя Ормонд с присущим ему трезвым реализмом предрекал, что, если ирландцы раздобудут оружие, боеприпасы и нескольких профессиональных командиров, они смогут воевать с англичанами бесконечно. По его мнению, единственная надежда закончить эту войну – это закончить ее до того, как ирландцы получат от своих друзей за границей достаточное число хороших офицеров и орудия.

В Англии было много других проблем, и никто не заглядывал так далеко. Король выразил свое удовлетворение действиями Ормонда. Палата общин постановила выдать ему в награду драгоценности стоимостью 500 фунтов и рекомендовала произвести его в рыцари ордена Подвязки. Король и парламент, подойдя к окончательному разрыву, с одинаковой силой стремились удержать такого ценного человека. Поздравления из Йорка и подарки от Вестминстера никак не решали проблем Ормонда, этого благородного человека, запутавшегося в сети заговоров и контрзаговоров. Король проявил преступную неосторожность в отношении ирландцев, и теперь дублинский Совет открыто встал на сторону английского парламента, который взбунтовался против короля. Ормонд, честно исполнивший свой воинский долг, наблюдал и ждал.

VI

Из Йорка король продолжал обмениваться взаимными обвинениями с парламентом. Ни он, ни члены парламента не делали ничего, чтобы разрешить ирландскую проблему. Карла больше заботила Шотландия. За шесть месяцев с тех пор, как он покинул этот край, «суровые лорды» под предводительством Аргайла, действуя в тесном союзе с церковью, консолидировали свои силы. Регулярные местные синоды твердо держали под контролем моральные устои народа, а с их помощью и политическую ситуацию. В конечном счете церковь Шотландии контролировали старейшины, избранные Генеральной ассамблеей в Глазго три года назад и в подавляющем большинстве являвшиеся друзьями, сторонниками или клиентами партии власти. Почти все священники и школьные учителя, склонявшиеся в сторону епископства, были уволены или жестко призваны придерживаться установленной линии. Единодушие между государством и церковью в Шотландии редко бывало таким полным, а реальное доминирование светского начала над духовным скрывалось за искренним религиозным пылом Аргайла, задававшего тон другим, не столь благочестивым лордам. Дни, когда партию ковенантеров возглавлял задорный, шумный, насмешливый и откровенно амбициозный Ротес, похоже, канули в Лету. Суровый, ищущий дух нынешних правителей не допускал серьезных отклонений, и те, кому хотелось получить или удержать власть, следовали примеру Аргайла и предписаниям его пасторов.

Традиционные проблемы Хайленда давали дальнейшие возможности для расширения власти Аргайла и власти церкви. Незадолго до этого была учреждена новая Судебная комиссия – естественно, что ведущую роль в ней играл Аргайл, – для контроля над этими регионами. Комиссия два раза в год проводила суды, в ходе которых расследовались беспорядки и наказывались их зачинщики. Очевидно, что эти суды использовались в политических целях и давали возможность дополнительного расширения власти церкви и государства. Например, когда неуправляемый клан Мак-Грегоров повадился совершать набеги на земли Гордонов, это дало повод для патрулирования региона, традиционно настроенного против Ковенанта. Вероятно, с целью предотвращения роялистских заговоров и собраний пресвитерий в Абердине запретил все пасхальные празднования и необоснованно продлил на три недели Великий пост.

Аргайл заботился не только о поддержании порядка. Своей властью он поддерживал старания пасторов по поднятию духовного уровня жителей Хайленда. Церковный суд области Аргайл, «благодаря удачным реформам, поведенным в эти дни», отменил подарки к Рождеству и Пасхе. Он выступил с осуждением идолопоклонства и праздности людей Лохабера и острова Скай и угрожал ярмом всем невежественным женщинам, которые по-прежнему будут «завывать над могилами своих умерших мужей, исполняя так называемый коронах[12]».

В последние месяцы эдинбургское правительство было больше всего озабочено созданием пешей армии для борьбы против ирландцев из Ольстера. Король предоставил Аргайлу право вести боевые действия против мятежников – военное поручение, о котором он со временем горько пожалел. Однако до того момента Аргайл действовал с присущей ему эффективностью. Контролируя побережье и острова, смотревшие в сторону Северной Ирландии, ему удавалось обеспечивать открытый морской проход и снабжать едой и соленой рыбой порты Ольстера, которые еще находились в руках поселенцев. В середине апреля, примерно в то же время, когда Ормонд одержал победу над Маунтгарретом у деревни Килраш, в Каррикфергюс прибыл хорошо экипированный отряд численностью более 2000 человек под командованием профессионального солдата, приобретшего опыт на службе в Швеции, Роберта Монро.

Позавидовав их запасам и снабжению, англичане из Лондондерри отказались сотрудничать. Монро повернул на юг в сторону Ньюри, по пути уводя скот у ирландцев и используя их волов для перевозки своей артиллерии. Он смёл ирландский отряд под началом Рори Мак-Гиннеса, подошел к Ньюри, взял его, после чего расстрелял и повесил 60 горожан и двух священников, помогавших мятежникам. Более гуманный полковник Джеймс Тернер предотвратил массовую резню пленных женщин. На следующий день Фелим О’Нил сжег город Арма, по словам одних, чтобы спасти его от Монро, по словам других, в отместку за расстрелы в Ньюри. Ненависть солдат-ковенантеров к ирландцам-папистам усугублялась суеверным страхом, вызванным внезапным сильным похолоданием и бурей. Сильный ветер не дал им поставить палатки, и некоторые умерли в открытом поле. Шотландцы думали, что такая погода в начале мая вызвана колдовством, к которому прибегли ирландцы.

Настроение шотландской армии улучшилось, когда Ирландия согласилась на переговоры с английским парламентом. В то же время Монро перевез не всю армию, и шотландские роялисты с тревогой смотрели на все еще достаточно большие силы, оставленные ковенантерами дома под командованием лорда Ливена. Короля это волновало меньше, поскольку он считал, что гарантировал себе дружбу Ливена, когда пожаловал ему титул, и надеялся, что армия ковенантеров если и будет использована, то в его интересах. Он стремился скорее к тому, чтобы примириться с партией, имевшей в своем распоряжении такие большие силы, чем бросать ей вызов. Когда ряд шотландских роялистов, включая Монтроза и его кузена Эрли, попытались приехать к нему в Йорк, то запретил им приближаться.

Вместо этого он принял представителя Аргайла канцлера Лоудуна и услышал от него малоприятные новости, что его шотландский Совет считает английский парламент правым в нынешнем злополучном споре. «Мы не просим вас быть судьями в делах другого королевства», – ответил он с некоторой резкостью и отправил Лоудуна назад, излагать шотландцам свою новую точку зрения.

Вернувшись в Эдинбург, Лоудун обнаружил, что город кишит приезжими. Роялисты подготовили петицию в защиту короля против парламента, и в столицу прибыло достаточно большое число их лордов и дворян. По слухам, возможно спонтанным, а возможно инспирированным, членов парламента обвиняли в «зловредных планах в отношении лично Аргайла». В ответ на это ковенантеры – и дворяне, и пасторы – забили тревогу и стали тысячами стекаться в город, а для охраны Совета выставили полк вооруженных солдат. В этой атмосфере старый граф Мортон тщетно ссылался на права короля, их короля и осуждал претензии надменного английского парламента. Совет принял петицию ковенантеров, отказался принять петицию роялистов и сообщил королю, что приложит все возможные усилия для достижения согласия между ним и его парламентом. Но даже это не смутило Карла, по-прежнему убежденного, что в душе ковенантеры – его друзья, и он отправил Гамильтона образумить их.

VII

Между тем внешняя политика короля терпела крушение. Королева смогла получить от принца Оранского совсем незначительную помощь, поскольку теперь голландцы открыто встали на сторону парламента. Датский король слишком глубоко увяз в германских войнах, в которых пытался выступать в качестве посредника и арбитра, чтобы у него оставалось время – а главное, деньги – для поддержки своего племянника в Англии. Попытка королевы обратиться к Испанским Нидерландам оказалась такой же неэффективной. Французский посол Ла Ферте Имбо, преследуя интересы Франции, слал из Вестминстера проклятия в адрес стараний короля поддерживать хорошие отношения с династией Габсбургов в Австрии. Он сообщил Пиму, что посол Карла в Вене намерен заключить союз с императорской римско-католической партией в Германии. На самом деле посол Карла, старый дипломат-протестант сэр Томас Роу, не помышлял ни о чем подобном. Он всего лишь делал то, что делал последние пятнадцать лет, – пытался использовать тающий престиж короля для справедливого урегулирования германских религиозных войн и восстановления в своих правах сестры короля и ее детей. Буря гнева, вызванная выдуманным утверждением французского посла, вынудила Карла отозвать Роу, поскольку польза, которую он мог получить за счет его стараний в Вене, была намного меньше того вреда, который они наносили королю дома.

Иностранные дипломаты уже предпочитали полагаться не на короля, а на парламент, как на более действенный фактор в политике Европы. Лондон был коммерческой столицей, где торговым нациям – голландцам, венецианцам, французам, недавно освободившимся португальцам и даже испанцам – необходимо было иметь своих представителей. Венецианского представителя всю весну и лето этого года заботила исключительно проблема импорта коринки[13]. Многие острова в Эгейском море, находившиеся под управлением Венеции, жили за счет продажи коринки, но в начале 1642 г. лондонский Сити запретил ее импорт, поскольку венецианцы препятствовали продаже английских тканей в портах Адриатики. Представитель обвинил Сэмюэля Вессела и Томаса Сома – оба были членами парламента от Лондона – в том, что это они организовали запрет, чтобы распродать свои собственные запасы коринки по завышенным ценам. Он обратился к королю в Йорк, но даже если бы у Карла было время на рассмотрение этой проблемы, которая его мало интересовала, то ничего не смог бы сделать. Реальная власть находилась в Лондоне, вернее, в Вестминстере. Как быстро поняли иностранные государства, в делах Европы короля можно было не принимать в расчет, пока он не вернет себе столицу и крупнейший морской порт.

VIII

Теперь король и парламент стремительно двигались к войне. 8 мая уполномоченные от Вестминстера подъехали к Йорку, чтобы обсудить с королем инцидент в Халле. Карл справедливо заподозрил их в намерении вмешаться в его планы по набору рекрутов в Йоркшире и приказал им удалиться. Они отказались. 12-го король призвал йоркширских дворян явиться к нему с оружием, и сразу же после этого группа дворян, возглавляемая сторонниками парламента Степлтоном и Колмли, подала протест.

10 мая в Лондоне Филип Скиппон провел смотр городских полков на Финсбери-Филдс, и все наиболее видные парламентарии прискакали или приехали посмотреть на них. Затем Карл нанес удар по самому уязвимому, по его мнению, пункту плана его оппонентов: он приказал перенести на Север судебные органы. Узнав об этом, парламент 17 мая с одобрения лорда-хранителя Литтлтона объявил незаконным вмешательство короля в работу судебных органов. Однако посланец короля сумел убедить лорда-хранителя изменить свое мнение, и тот отправил в Йорк большую печать и сам последовал за ней, постаравшись сделать это по возможности незаметно. Припугнув добросовестного констебля, который попытался остановить его в Вобурне, он благополучно перебрался к королю.

Теперь на стороне Карла был наиглавнейший блюститель закона в королевстве, но был ли на его стороне сам закон? Парламент мог смеяться над его декларациями, как ничего не значащими листами бумаги, но завладел большой печатью, и, значит, правовая ситуация опасным образом изменилась. Парламентарии должны были действовать безотлагательно, чтобы сместить баланс сил в свою пользу.

Т1 мая они заявили, что король под влиянием своих «вредоносных советников» развязал войну с собственным парламентом. Следовательно, в ситуации конституционного хаоса законная власть ради сохранения мира и порядка в королевстве переходит к ним, и отныне всем подданным предписано считать законными только те приказы, которые исходят от двух палат парламента. После этого важнейшего заявления дороги назад не было. Чтобы сохранить королевский мир, парламент объявил королю войну.

Последний барьер пал, и два претендента на государственную власть – король и парламент – сошлись в открытом противоборстве. 1 июня обе палаты приняли 19 предложений по дальнейшему управлению страной. Они требовали передачу парламенту контроля над всеми высшими органами власти королевства как военными, так и гражданскими, узаконенного судебного преследования католиков и реформу церкви, контроля над всеми крепостями, действенной поддержки протестантизма в Европе, снятия с пяти парламентариев выдвинутых против них обвинений. Эти 19 предложений представляли собой ультиматум и объявление войны. Никто не воспринимал их иначе.

3 июня король с двумя сыновьями направился верхом в Хейворт-Мур, чтобы принять изъявления верности от йоркширского дворянства, собранного лордом Сэвилом. Но Ферфаксы тоже не сидели сложа руки, и вопреки ожиданиям там появилась группа оппонентов из нескольких сотен человек с петицией, в которой Карла просили вернуться в Вестминстер. Сэвил попытался не дать им приблизиться, но сэр Томас Ферфакс перехитрил его и засунул петицию под седло короля. Карл сделал вид, что не видит сэра Томаса, и чуть не сбил его с ног – невежливый жест, который еще долго с возмущением вспоминали в Йоркшире.

На той же неделе призыв парламента о предоставлении ему ссуды серебром и деньгами под восемь процентов был воспринят в Лондоне с интересом и энтузиазмом. Его сторонники собирали войска по всей сельской округе. Пуританское духовенство убеждало молодых мужчин брать в руки оружие во имя Господа, пуританское дворянство запасало порох и продукты и вооружало своих арендаторов. Сэр Томас Найвет, безобидный лоялист из Восточной Англии, встретившись в Вестминстере с лордом Уориком, получил поручение набрать для парламента роту пехотинцев, которое он принял со словами «сейчас не время спорить», а про себя подумал, как бы ему улизнуть к королю от этой роты пехотинцев и всего такого.

Карл осудил и отказался признавать 19 предложений, сформулированных, как он выразился, «подстрекателями к мятежу и врагами моей суверенной власти». Он убедил пэров, которые присоединились к нему в Йорке, подписать протест, в котором заявлялось, что они полностью удовлетворены его мирными намерениями и не видят никаких «действий и никакой подготовки, способных породить подозрения», что у него есть какие-то планы начать войну с парламентом. Довольный таким подтверждением его мирных намерений, король на следующий же день наделил всех лордов-лейтенантов в королевстве полномочиями на проведение военного набора. Это был всеобщий призыв к оружию.

Парламент, столь же уверенный в своих правах, обратился к авторитету Джона Селдена, который высказал мнение, что полномочия на проведение военного набора, предоставленные королем, незаконны. Это заключение было воспринято с уважением, но, когда он высказал мнение, что парламентский «Ордонанс о милиции» также незаконен, его оставили без внимания. Больше Селден не сказал об этом ни слова.

Тысячи маленьких людей, начиная с мировых судей и ниже, на которых держался мирный порядок в стране, не могли надолго откладывать свой выбор. В конечном счете они должны были исполнять приказы либо короля, либо парламента. «На данный момент сделано столько заявлений, что все государственные служащие и офицеры королевства становятся предателями либо одной стороны, либо другой, – писал сэр Томас Найвет, – да и сторонние наблюдатели оказываются не в лучшем положении».

В Йорк хлынули предложения помощи. Сорок пэров согласились оплачивать содержание кавалерии в течение трех месяцев. (Некоторые из них, включая маркиза Гамильтона, впоследствии отказались.) Горячие молодые люди ликовали, а Гарри Уилмот беспечно писал другу, что им будет чем поживиться в богатых поместьях парламентариев, когда они выиграют войну.

Но до завоевания Лондона и этих богатых поместий было еще далеко. Лорд-мэр, до конца сохранивший верность королю, зачитал в Сити его постановление о полномочиях на проведение военного набора и вскоре после этого был отстранен парламентом от должности и заключен в Тауэр.

Теперь по всей стране знатные лорды и дворяне, принадлежавшие к той или другой партии, выбирали выгодные позиции, уговаривали своих арендаторов и соседей или приказывали им и пытались завладеть каким-нибудь складом оружия, который держали для местных рекрутов на случай войны. По поводу полномочий на проведение военного набора случались столкновения, сопровождавшиеся неповиновением, сопротивлением, громкими словами и побоями. В Йоркшире офицеры короля нанесли оскорбления Ферфаксам и их приверженцам. В Глостершире лорда Чандоса, попытавшегося зачитать постановление о военном наборе, выдворили из Сайренсестера, а его красивую карету разбили вдребезги. Энергичный младший сын графа Хантингтона Генри Гастингс оказался более успешен, зачитывая постановление о военном наборе в Лестершире, однако захватить город Лестер с отрядом вновь набранных шахтеров из его фамильных поместий в Дербишире ему не удалось. Члены обеих палат парламента оставили Вестминстер, чтобы работать в интересах парламента в сельской местности. Граф Уорик с одобрением наблюдал за обучением эссекских новобранцев, а в Лондоне конница в количестве 500 человек старалась овладеть военным искусством на Тотхилл-Филдс. В Херефорде дворяне-роялисты собрали местных рекрутов, но не могли придумать, что с ними делать дальше. Один из богатейших людей региона, пуританин сэр Роберт Харли, находился в Вестминстере, но леди Харли укрепила свой замок в Брамптон-Брайане на случай нападения «зловредных» соседей и отправила фамильное серебро в Лондон для нужд парламента, добавив к посылке домашний пирог для своего супруга.

Напуганный пуританином лордом Уиллоуби, мэр Лестера отказался выполнять королевское постановление о военном наборе и арестовал его посланца, но, когда Уиллоуби отвлекся, он ускользнул вместе со своим пленником и присоединился к сторонникам короля в Йорке. В Уорике оружейник Тиббот храбро бросил вызов местному пуританскому магнату, угрюмому лорду Бруку, и не отдал ему оружие, которое джентльмены-роялисты оставили в его мастерской для ремонта.

Король получил предложения помощи из Северного и Южного Уэльса. Сэр Ричард Ллойд с севера пообещал 10 000 человек, а лорд Херберт Реглан, сын невероятно богатого маркиза Вустера, предоставил в его полное распоряжение свое состояние и состояние своего отца. В течение лета он передал Карлу более 100 000 фунтов.

В конце июня граф Ньюкасл, действуя от имени короля, завладел городом, имя которого он носил. Обеспечив себе Ньюкасл-на-Тайне, Карл надеялся получить значительный доход от экспорта угля. Но, не имея военного флота, был бы лишен преимуществ международной торговли и иностранной помощи.

Королю не удалось получить военный флот. Забота, которой он щедро окружил флот в дни своего могущества, не была оценена его подданными, посвятившими себя мореплаванию, поскольку политика, проводимая Карлом за рубежом, противоречила традициям, в которых они были воспитаны. Когда в январе моряки присоединились к демонстрациям против него, то подали петицию, содержавшую примечательную фразу: «Великий корабль – парламент, который несет в себе богатство, равное цене королевства, пугающе пошатнулся и находится в большой опасности. У Рима есть скалы, а у Испании – зыбучие пески, способные проглотить его». Большая часть капитанов и команд королевского флота считала, что он направляет этот корабль-государство на римские скалы и испанские зыбучие пески.

Еще одна практическая неприятность для короля заключалась в том, что основная военно-морская верфь и склады в Чатеме находились в руках парламента. Но он, по меньшей мере, мог создать проблемы своим оппонентам, сняв графа Нортумберленда с поста лорда-адмирала. Этот гордый и способный человек, который был одним из главных советников Карла в период его единоличного правления, тихо и последовательно противостоял ему с того момента, как начал свою работу нынешний парламент. Причины его поведения определить не так просто. С одной стороны, он считал, что Карл его недооценивает, с другой – его прямая, несгибаемая натура неизбежно порождала презрение к обману и уловкам, присущим политике короля. В письме к сэру Джону Бэнксу он выразил свое мнение о парламенте, которое, по-видимому, сложилось у него в период единоличного правления короля: «Мы считаем, что те люди, которые обладают самой большой властью, включая короля, действительно стремятся довести парламент до такого состояния, чтобы он стал всего лишь инструментом для исполнения королевских приказов».

Когда король уехал в Йорк и опасность гражданской войны сделалась очевидной, Нортумберленд без труда уклонился от своих обязанностей, сказавшись больным. Карл хотел, чтобы он назначил своим заместителем роялиста сэра Джона Пеннингтона, но Нортумберленд предпочел назначить графа Уорика. Ситуация оставалась без изменений до конца июня, когда Карл, с большим опозданием поняв, что Нортумберленд его враг, снял его и приказал Пеннингтону принять командование флотом, затем ехать в Даунс и привести флот в Бридлингтонский залив. Парламент приказал Уорику продолжать исполнение своих обязанностей на флоте и предупреждать любые действия, которые попытается предпринять Пеннингтон. Королевского назначенца переиграли с самого начала. Он никогда не был особенно инициативным, и, пока ждал более четких указаний, Уорик 2 июня уже был на месте.

Уорик был энергичным и предприимчивым моряком с елизаветинской ненавистью к испанцам. Когда король заключил с Испанией мир, Уорик организовал свою собственную пиратскую флотилию под флагом герцога Савойского, чтобы охотиться на испанские корабли. Он был одним из основных совладельцев «Провиденс компани» и добровольно тратил свои деньги и энергию, чтобы обеспечить своим соотечественникам долю от богатств Испанской Америки. В то самое лето он велел капитану Уильяму Джексону с тремя кораблями отправиться в пиратский вояж по Карибскому морю. Жестокий и сообразительный с решительным открытым характером, который снискал ему популярность у моряков, Уорик без большого труда обеспечил переход военного флота в распоряжение парламента. Только пять капитанов отказались ему подчиниться. Уорик велел окружить их корабли, после чего трое из пяти сдались. Он дал предупредительные залпы по двум оставшимся, затем с легкостью поднялся к ним на борт и заставил капитанов подчиниться. Карл потерял свой флот, а с ним и оставшуюся репутацию в Европе. Король Великобритании без военно-морского флота при всех возможных дипломатических изменениях был и не король вовсе.

Из всего его огромного флота у короля осталось только несколько небольших кораблей, которые в нужный момент не оказались в Даунсе. «Провиденс» – корабль четвертого класса вместимостью 300 тонн, на котором королева плыла в Европу, – вез королю порох из Голландии. Его начал преследовать и догнал более мощный «Мейфлауэр», оснащенный оружием торговый корабль, служивший парламенту, но капитан «Провиденса» ловко ускользнул от него в устье реки Хамбер, куда «Мейфлауэр» пройти не смог. Здесь на илистом берегу люди короля благополучно выгрузили порох.

«Мейфлауэру» пришлось довольствоваться маленьким двухмачтовым судном, которое он захватил у самого устья. На борту оказался один француз, страдавший от морской болезни. В качестве пленного он был отправлен к сэру Джону Хотэму в Халл, где выяснилось, что он не страдает морской болезнью и никакой не француз, а не кто иной, как лорд Дигби в полном здравии и отличном настроении. Он тайно был у короля в Йорке и теперь своим рассказом о королевских планах и перспективах соблазнил Хотэма согласиться сдать Халл Карлу. Единственное, о чем попросил переменчивый губернатор, – это чтобы король подошел к городу с достаточно большими силами и он смог выдать предательство за достойную сдачу.

По этой причине в первую неделю июля Карл подошел со своей армией к Биверли, начал рыть траншеи и устанавливать батареи напротив городских стен, делая вид, что собирается окружить Халл и затопить окрестные поля. Но Хотэм его подвел. Парламент, у которого возникли подозрения в отношении его намерений, отправил к нему сэра Мелдрума с помощником, профессиональным военным из Шотландии. Мелдрум взял на себя оборону, организовал вылазку против людей короля и выгнал их из траншей.

Среди этих знаков и звуков войны Карл принял уполномоченных от парламента во главе с графом Холландом, которые в последний раз просили его мирно вернуться в столицу. «Прикажите, чтобы мне отдали Халл», – предложил король, желая получить подтверждение искренности их намерений. Они отказались. «Пусть теперь весь мир судит, кто начал эту войну», – сказал король.

На той же неделе роялисты и сторонники парламента столкнусь в Ланкашире. Лорд Стрендж провозгласил в Престоне призыв короля к оружию, а в Ливерпуле захватил склад боеприпасов. Он обладал большой властью в этом графстве, где у него были огромные владения, раскинувшиеся вокруг его роскошного дома Летом-Хаус. Но его не любили. Лорд Уортон, действовавший в интересах парламента, тоже набирал рекрутов. Они сошлись в городе Манчестере, где находился еще один склад с оружием. Это было место, где люди много работали и не имели особых претензий, «настоящий местный Лондон – печень, дававшая кровь всей округе», иными словами – промышленный центр по производству фланели. Его жители исповедовали воинственное пуританство, которое было так характерно для английских ткачей и портных. Здесь ежедневно слушали проповеди и пели псалмы, и этот маленький городок уже принял нескольких беженцев из Йоркшира, которые рассказывали жуткие истории о бесчинствах королевских кавалеров.

15 июля 1642 г. лорд Стрендж с маленьким конным отрядом подошел к Манчестеру, опередив лорда Уортона. Город был защищен слабо, и некоторые горожане пригласили его отобедать в надежде, что не случится ничего плохого. Однако другие горожане всполошились, начали доставать мушкеты и собираться с соседями на улицах. Никто точно не понял, как началась стычка, но только люди, стоявшие на земле, и всадники принялись отчаянно рубить и стрелять друг в друга на грязных, мокрых от дождя улицах. Стренджу и его людям пришлось убраться из города, оставив нескольких раненых, а один из напавших на них был убит. Позднее лорда Стренджа обвинили и осудили за то, что он совершил первое убийство в этой гражданской войне. Впрочем, это обвинение спорно, поскольку летом 1642 г. гражданская война то тут, то там вспыхивала по всей Англии.

Глава 3

Осенняя кампания

Август-ноябрь 1642

I

Так, с просчетов и случайностей, король начал свою войну. Разделенный Север не стал для него устойчивой базой для похода на Лондон; ему не удалось получить Халл; из Шотландии не пришло никакой помощи. Он отправил Гамильтона и Уилла Мюррея завоевать поддержку Аргайла, но, что бы эти двое ни делали в Эдинбурге – а друзья короля считали, что они только вредили, – ковенантеры были слишком осторожны, чтобы на что-то решиться.

Маркиз Аргайл стал теперь реальным правителем Шотландии. Трезвомыслящий и трудолюбивый, умеющий убеждать и уверенный в своих суждениях, он доминировал в Совете не без скромной помощи своего сородича канцлера Лоудуна. Аргайл никогда не обманывался относительно уступок короля ковенантерам. Он прекрасно понимал, что Карл будет благоволить им ровно до тех пор, пока нуждается в их помощи в борьбе против английского парламента. Когда Пим будет повержен, настанет их черед. Аргайл скорее предпочел бы, чтобы король пришел к соглашению со своими оппонентами, чем чтобы он с ними воевал. Но если войне суждено было начаться, то в интересах ковенантеров и, как он искренне считал, в интересах его страны и его короля было встать на сторону парламента.

Новости из Ирландии усилили его недоверие к королю. Земли Аргайла лежали на западном побережье напротив Ольстера. Многие годы его собственным судам и судам тех из его земляков, которые ловили рыбу в своих домашних водах, досаждали незаконные вторжения ирландских Макдоннелов и Макдоналдов с островов и Западного Хайленда. Ирландский язык, католическая религия и глубокая преданность клану тесно связывали этих людей друг с другом, и, возможно, через них ирландское восстание могло распространиться на Шотландию. Глава ольстерских Макдоннелов граф Антрим всего за несколько лет до этого получил от короля разрешение вторгнуться и захватить землю Аргайла в Кинтайре. Этот возмутительный дар вспомнился летом 1642 г., когда Роберт Монро, командующий шотландскими силами в Ольстере, захватил замок Антрима в Данлюсе вместе с ним самим. Откровенный и словоохотливый Антрим рассказал захватчикам, которые передали эти сведения в Эдинбург, что король велел ему удерживать Данлюс любой ценой и обещал сделать его «командующим всех католических войск Ольстера».

Перед лицом очередного доказательства заинтересованности короля в ирландском восстании Совет в Эдинбурге стал давать уклончивые ответы на его просьбы о помощи, удвоил бдительность в Хайленде, усилил меры предосторожности в отношении католиков и приказал арестовать всех подозрительных священников и иезуитов, «поскольку они были хитрыми политиканами и торговали государственными интересами».

В июле в Сент-Эндрюсе собралась Церковная ассамблея, на которой присутствовали несколько представителей от Ольстера, одинаково плохо настроенных и к ирландцам, и к королю. На всех заседаниях Аргайл являл собой пример пунктуальности и обходительности, чем удостоился обильной и справедливой похвалы со стороны участников. «Он следил за распорядком наших собраний и по каждому поводу давал наилучший совет… Он ни разу не пропустил заседания нашего Тайного комитета, проходившие до или после Ассамблеи… но никогда не жаловался на усталость». В ответ на сообщение от английского парламента Ассамблея назначила комиссию для рассмотрения предложений по реформации церкви всей Великобритании. Председателем комиссии, избранной для установления новых связей между ковенантерами и врагами короля в Англии, стал Джон Мейтланд, крепкий рыжеволосый молодой человек, обладавший большой ученостью и поразительной памятью, холодным сердцем, проницательным умом и сокрушительным яростным красноречием. Решения ассамблеи были ратифицированы Советом в тот день, когда Гамильтон, который должен был защищать интересы короля, тактично отсутствовал. Отправка лорда Мейтланда в Вестминстер ознаменовала конец необоснованным надеждам короля на помощь людей, которых он привел к власти в Шотландии.

Процесс, приведший к тому, что Совет в Шотландии отрекся от короля, был примером откровенности по сравнению с поведением назначенного им Совета в Ирландии. Обеспокоенное правительство в Дублине, у которого не было денег, чтобы платить войскам, одеть, обуть и вооружить их, в ожидании военной помощи смотрело на парламент, поскольку король не прислал никакой. Ирландцы могли рассчитывать только на тайную помощь двух великих европейских держав-соперниц, так как ни Франция, ни Испания не позволили бы друг другу стать единственным объектом благодарности и будущим союзником свободной католической Ирландии. Правительства обеих стран разрешили ирландским командирам и войскам, находившимся у них на службе, уйти и предоставили им транспорт, чтобы добраться до Ирландии. Испанцы, помимо этого, отправили оружие и боеприпасы. В результате, чтобы организовать своих воинственных соплеменников, летом домой вернулись два генерала. В Вексфорде на берег сошел Томас Престон, сын знатного нормано-ирландца, который дослужился до высокого поста и пользовался большим доверием в Испанских Нидерландах, а недавно снискал лавры победителя за осаду Генаппе. Более секретно на севере к берегам Лох-Свилли причалил Оуэн Рое – Рыжий О’Нил, глава клана и племянник великого Тайрона елизаветинских времен. С юности приученный к дисциплине в испанской армии, он быстро превратил диких ольстерских рейдеров в грозную армию.

За все это время король не прислал поселенцам никакой помощи, а парламент – почти никакой. Голодные войска бунтовали, город Дублин наводнили больные голодные беженцы. Небольшая морская экспедиция, которую финансировала компания купцов-мореплавателей, с трудом пробившись сквозь непогоду и едва не потерпев крушение у островов Силли, в середине июля добралась до Манстера. Экспедицию вел профессиональный шотландский солдат лорд Форбс, яростный кальвинист, набравшийся опыта в германских войнах и убежденный, что ирландцы – это недочеловеки, а поселенцы – неумелые или вероломные слабаки. Его капеллан, решительный шумный разговорчивый маленький человечек Хью Питер, недавно вернулся из Америки и относился к ирландцам во многом так же, как к краснокожим.

Форбс и его люди налетели на южное и западное побережье подобно грозовой туче. Они высадились в Кинсейле и принялись прочесывать страну, не разбирая, где друг, а где враг. В маленькой деревушке Тимолиг располагалось большое аббатство, не причинявшее никому никакого вреда. Форбс с мрачным удовольствием «сжег всю деревню вместе с ее распрекрасным аббатством» и разрешил своим людям пытать и убить двух пленных, заподозренных, что они шпионы. «Эти негодяи умерли легкой смертью, потому что мы ничего не смогли от них добиться», – написал он. Будучи приглашен в Галуэй офицером-пуританином, который был комендантом замка и сделал это в пику лорду Кланрикарду, с трудом державшему город нейтральным, Форбс разграбил город и окрестные деревни и осквернил церковь Святой Марии. Поселенцы из Трейли, осажденные ирландцами, надеялись на его помощь, но по дороге Форбс задержался, чтобы разграбить Аранские острова, и прибыл к Трейли слишком поздно. Снова поднявшись на борт, он поплыл на юг и, делая остановки на побережье острова Клэр, жег дома и уничтожал посевы, а затем отпустил своих людей в последний разрушительный рейд по долине реки Шеннон. «Его поведение, – писал мягкий Кланрикард из Галуэя, – делает подобную помощь скорее разрушительной, чем полезной для нас». А комендант Манстера лорд Инчиквин в гневе задавал дублинскому Совету вопрос: чьей властью ему вместо помощи послан этот кровожадный безрассудный дикий и бездарный человек?

«Чьей властью?» Этот вопрос сильно тревожил членов Совета в Дублине. После падения Страффорда в Совете царили раскол и смятение. Сторонники Страффорда и его ученики во главе с Ормондом не питали большой любви к своим коллегам, организовавшим его падение или поднявшимся вверх благодаря этому. Из двух лордов-судей, возглавлявших администрацию, один, сэр Джон Борлейс, был просто пустое место, а другой, сэр Уильям Парсонс, ненасытный спекулянт ирландской землей, сначала воспринял восстание с неподдельной радостью как очередной предлог отбирать у ирландцев их владения. Но дело пошло определенно не так, как надеялся сэр Уильям Парсонс, и он был не единственным из членов Совета в Дублине, кто подозревал об истинных намерениях короля. Официальные донесения от дублинского правительства по-прежнему приходили в Вестминстер парламенту, а не королю на север. 13 августа 1642 г. Ормонд написал секретарю Николасу в Йорк и рассказал о сомнениях в лояльности своих коллег. Он советовал ничего не предпринимать, поскольку положение было слишком деликатным, а раздор в Совете – слишком глубоким. Он умолял короля быть начеку.

II

К тому времени, когда письмо Ормонда дошло до Йорка, король уже официально объявил войну. Весь июль и август люди короля и люди парламента по всей стране делали все, чтобы обеспечить себе поддержку соседей, взять под контроль укрепления, склады и оружие, принадлежавшее милиции каждого графства, и по возможности драгоценные металлы – эти деньги войны. В Кембриджском университете роялисты собрали серебро для передачи королю, и одна повозка добралась до цели, но Оливер Кромвель, активно препятствовавший подобным утечкам, оккупировал город, задержал все остальные повозки и вскоре после этого арестовал и отправил в тюрьму глав нескольких колледжей. В Оксфорде студенты под предводительством одного из солдат короля сами упражнялись в использовании оружия, что вызывало раздражение мирных горожан, и, когда депутаты парламента от этого города приехали, чтобы вмешаться, их с позором выдворили вон.

В городе Уотлингтон, расположенном у подножия холмов Чилтерн, Джон Хэмпден не позволил графу Беркширу зачитать королевский указ о военном наборе. В Сайренсестере призыв роялистов к оружию заглох, столкнувшись с неприятием местного пуританского населения, но в Вустере люди проявили к нему больше сочувствия, благодаря действиям вовремя прибывших членов парламента от графства. Маркиз Хертфорд и сэр Ральф Хоптон не смогли привлечь Сомерсет на сторону короля и уехали в Дорсет, где, похоже, имели чуть больший успех. Однако в графстве образовался глубокий раскол, и в Дорчестере произошла очередная вспышка насилия, когда священник Римско-католической церкви Хью Грин был повешен в римском амфитеатре, а верующие, пытавшиеся забрать его останки, вступили в схватку за тело со своими соседями – пуританами.

В других регионах дела кавалеров шли лучше. В Нантвиче они лихо въехали в город «с громкими криками и ликованием» и не пустили туда сэра Уильяма Бреретона, который набирал сторонников парламента. Такое же фиаско постигло его и в Честере, где он тоже пытался набрать рекрутов. Вблизи Бенбери, широко известном своей пуританской суровостью, роялисту лорду Нортемптону удалось захватить пять пушек у одного из благонравных сыновей лорда Сея. В Портсмуте полковник Горинг, который успешно убедил парламент в своей верности, сбросил маску и объявил себя сторонником короля, чем сильно напугал Вестминстер. Но без военного флота ценность Портсмута была невелика, и Горинг, как только парламент заблокировал его с моря, не смог ничего сделать, чтобы решить ставшую жизненно важной для короля проблему связи с его друзьями за рубежом, от которых Карл ждал оружия, денег и людей. В то время как королева делала все, что могла, чтобы получить все это, море между ней и ее мужем усердно патрулировал подконтрольный парламенту флот, который король с такой любовью строил на собранные им «корабельные деньги».

Но он, по меньшей мере, не санкционировал сбор налогов, которые его подданные должны были бы платить на войну против него, и отказался утвердить годовые импортные и экспортные пошлины, которые ему предложили подписать в Йорке прямо перед тем, как его разрыв с парламентом стал абсолютным. Таким образом, парламент остался без какого-либо законного инструмента повышения налогов и 1 августа издал сформулированный в убедительных выражениях ордонанс, где объявлялось, что хотя никого «не принуждают», но, если люди заплатят налоги, как если бы король утвердил их, это будет расценено как «полезная услуга общественному благополучию». Средства, которые требовались парламенту на одно только содержание флота, уже составляли почти 200 000 фунтов. Но поскольку каждый лондонский торговец, независимо от его политических взглядов, знал, что торговля зависит от безопасности морей, было вполне вероятно, что эти налоги все же удастся собрать.

В начале августа принц Руперт со своим братом Морицем и группой профессиональных солдат, преимущественно англичан или шотландцев, отплыл из Голландии. Его преследовал и обстрелял один из кораблей парламентского флота. Оторвавшись от преследователя, они причалили в Тайнмуте, который вместе с Ньюкаслом стоял за короля.

Люди, проявлявшие активность, по-прежнему оставались в меньшинстве. Маленькие отряды, набранные влиятельными и пылкими людьми, захватывали склады местной милиции и сражались друг с другом за обладание оружием и укреплениями. Но многие дворяне все еще надеялись, что смогут отвести войну от своих границ. В Линкольншире, где королевский указ о военном наборе поначалу был покорно введен в силу, жители решили «не допускать в дальнейшем отправки каких-либо сил за пределы графства», а размещать их у себя. В Йоркшире, Чешире, Стаффордшире, Корнуолле и Девоне на шесть месяцев были заключены локальные пакты о ненападении – тщетные попытки обеспечить себе ограниченный нейтралитет независимо от того, что будут делать их соседи. Милиция в целом не хотела вставать на ту или иную сторону, поэтому энтузиасты с обеих сторон призывали добровольцев. Джон Хэмпден вооружил своих арендаторов, получился целый полк, одетый в темно-зеленое. Один морской капитан в отставке из Грейвсенда набрал отряд из «хорошо воспитанных крепких молодых людей». Оливер Кромвель призвал людей из болотного края взять оружие ради «свободы веры и законов страны», но обычно считалось, что они записывались добровольцами, «вероятно, потому, что надеялись, что парламент снова вернет им их болота» и обуздает спекулянтов, которые осушали и огораживали их. В регионах, где торговля уже долгое время была в упадке, среди голодающих ткачей Эссекса, а также в Лондоне и его окрестностях набор рекрутов шел хорошо, но людьми двигало скорее стремление получить новое обмундирование, обувь, а также перспектива разжиться грабежом, чем желание защитить религию и закон. В ту тревожную осень по местам, куда шла армия парламента, прокатилась волна ограблений кладовых и браконьерской охоты на оленей. К ним добавилось битье стекол в церквях, сожжение алтарных ограждений и уничтожение образов, демонстрировавшее религиозный подъем в войсках. Вскоре палате общин пришлось издать приказ, запрещавший грабить «недовольных», поскольку их дома и имущество являлись общественным достоянием и были более полезны, не будучи разрушенными. А Хэмпден, увидев в Нортамптоншире некоторые «результаты» пребывания войск, немедленно выступил с предложением ввести военный трибунал, чтобы прекратить подобные эксцессы.

Некоторые отряды вели себя более достойно. Добровольцы из Инн-оф-Корт, молодые люди из хороших семей, как, например, Эдмунд Ладлоу, Чарльз Флитвуд, и более скромные, но полные энтузиазма клерки и посыльные, как Томас Харрисон и Мэтью Томлинсон, сами объединились, организовав отряд, охранявший графа Эссекса. Этот ветеран голландских войн, трезвый, богобоязненный аристократ со своей неизменной трубкой, который стойко поддерживал партию Пима в палате лордов, в июле был назначен – и этот выбор был неизбежен – командующим силами парламента. Он был довольно странным наследником для своего отца, того буйного и страстного графа Эссекса, которого Елизавета сорок лет назад приговорила к смерти. Но король, для которого все восстания были одинаковы, постоянно сравнивал сына с отцом и приводил приговор, вынесенный графу Эссексу Елизаветой, как пример для подражания.

Что-то обманчиво сходное с феодальной семейной атмосферой витало над этой войной, поскольку все высшее командование и на суше, и на море составляли люди из одного амбициозного клана. Так, например, Уорик был сыном Пенелопы Деверю, сестры Элизабет Эссекс. Но король в этой ситуации уловил только наименее существенное. В том, что Эссекс и Уорик были кузенами, не было ничего удивительного, важно, что оба были воспитаны в елизаветинской традиции протестантизма и экспансии.

Пока лидеры, выбранные парламентом, вели подготовку на суше и на море, Пим упростил административные процедуры в центре. Недопустимо, чтобы каждое сообщение, отсылаемое на фронт, проходило обсуждение в обеих палатах. Непосредственное ведение войны следовало доверить узкому кругу людей. Для этого 4 июля 1642 г. на свет появился Комитет безопасности. Этот был орган, состоявший из членов обеих палат, выбранных при помощи голосования и в руки которого постепенно должна была перейти реальная власть парламента.

С приближением войны почти все видные роялисты покинули Лондон и его окрестности, чтобы предложить свои услуги королю. По приказу парламента их дома были осмотрены на предмет наличия оружия, и по ходу дела избавлены от всего, что могло приглянуться тем, кто проводил обыск. В Сити эта процедура практически открыто использовалось для сведения старых счетов с соперниками. Из конюшен герцога Ричмонда в Кобхэме забрали всех его прекрасных берберских лошадей, хранилища лорда Дорсета в Кноле были разграблены, а в Хертфордшире молодой граф Бедфорд нагрянул в дома своих соседей-роялистов, сэра Томаса Феншоу и сэра Артура Кейпела, и отправил все найденные там ценности парламенту.

Лондон со страхом ждал со дня на день королевского наступления, но Карл колебался. В конце июля он провел короткую рекогносцировку в Мидлендсе, после чего вернулся в Йоркшир, где обдумывал план захвата лорда Ферфакса и его сына, двух наиболее активных организаторов от оппозиции, прежде чем снова идти на юг. От этого плана король отказался из боязни восстановить против себя молчаливое или нейтральное северное дворянство. В конце концов он назначил своим представителем в северных частях страны графа Камберленда, слабого потомка некогда грозного семейства Клиффорд, и повернул на юг. Объявив графа Эссекса предателем, король начал наступление на Мидлендс. Его войска насчитывали всего несколько сот человек, но он рассчитывал, что его готовы поддержать местные магнаты – граф Нортамптон, сэр Джон Байрон, энергичный Генри Хастингс, а главное – граф Линдси, который обещал оказать серьезную помощь, поставив под ружье своих арендаторов из Ноттингема и Линкольншира. Но соперничающее влияние парламента сделало свое дело, и короля ждал холодный прием. Он надеялся поймать одного из «пяти парламентариев», сэра Артура Хаслерига, который набирал людей в своих лестерширских поместьях и, как говорили, все еще «скрывался где-то там», но Хаслериг, получив предупреждение от друзей, ускользнул от него. Вместо него король схватил в Лестере своего старого недруга, безухого Джона Баствика, пять лет назад приговоренного к позорному столбу за нападение на епископов. Карл хотел сразу же обвинить его в государственной измене, но его разубедили, поскольку были опасения, что местный суд его оправдает.

Теперь он собирался официально поднять королевский штандарт и призвать всех своих лояльных подданных вернуть то, что ему причиталось. Лорд Стрендж убедил его выбрать для этого акта Уоррингтон, город, окруженный владениями феодала-роялиста Стенли. Но Уоррингтон находился слишком далеко от помощи, которую король ожидал получить из Нидерландов от своей жены. Вместо него Карл выбрал Ноттингем, куда можно было добраться из устья Хамбера по судоходной реке Трент, завладеть мостом, важнейшим для всей дорожной сети срединных земель, и дальше, как он думал, выйти на территорию, где его сторонники смогут набрать людей. Ноттингем был городом с населением около 5000 человек, достаточно процветающим, поскольку являлся центром торговли крупным рогатым скотом в долине Трента. Городок беспорядочно карабкался по склонам двух бугристых холмов, на одном из которых возвышались развалины старого замка, и был наполнен отвратительным зловонием от кожевенных мастерских. Но сначала король опрометчиво пошел на Ковентри, намереваясь разгромить осаждавшие его силы парламента. Эти силы представляли собой недисциплинированный сброд, который браконьерствовал, крал церковную утварь, игриво уклонялся от назойливых шлюх и кричал, что они съедят «сборище кавалеров» на ужин. «Настоящие каннибалы», как одобрительно называл их один из офицеров. Отряды короля были более дисциплинированны, но численно намного меньше, и он не позволил им вступить в бой.

22 августа он отошел в Ноттингем и здесь в атмосфере скорее безразличия, чем враждебности провел официальное поднятие королевского штандарта и объявление палаты общин и их солдат предателями. Действо получилось неловким и безрадостным. Стояла тоскливая сырая погода, и король, впав в уныние, изменил текст заявления, которое получилось таким невнятным, что герольд с трудом смог его прочитать. Неделю спустя штандарт спустили. Количество рекрутов, записавшихся в королевские войска, было очень маленьким.

Отсутствие желания вступить в армию короля отчасти объяснялось временем года. Шел сбор урожая, и все сельские жители были заняты на полях. Но отчасти это была и ошибка советников Карла, убедивших его сделать еще одно, последнее мирное предложение – жест, направленный на укрепление его моральных позиций, поскольку никто не сомневался, что оно будет отвергнуто. Карл, который поначалу отказывался и уступил только со слезами, в кои-то веки оказался прав. Его сделанное в последнюю минуту обращение к парламенту было холодно отвергнуто тем, а в Мидлендсе воспринято как признак слабости, что лишило местное дворянство желания присоединяться к нему. Людей не привлекало, чтобы их нахваливали как его истинных сторонников только для того, чтобы неделю спустя бросить на растерзание многочисленным и активным соседям-пуританам, потому что король решил заключить компромиссный мир. В эти первые месяцы войны предательство, совершенное королем в отношении Страффорда, стало сильным аргументом против него.

Были у Карла и другие заботы. Принц Руперт, действуя в манере, давно принятой в военной практике Европы, потребовал от жителей Лестера 2000 фунтов – цену того, чтобы город был избавлен от грабежей. В испуге жители послали ему 500. Король осудил Руперта, но деньги оставил себе. Руперт, который учился быстро, никогда больше не повторял этой ошибки. Но сама история никуда не делась и вызвала гнев состоятельных горожан в отношении короля и его «зловредных» сторонников.

Главной проблемой короля были деньги. Оксфордские колледжи, первыми проявившие свою преданность, отправили ему большую часть своего серебра. Просьба о помощи была адресована всем богатым людям, сочувствовавшим королю. Королева купила за рубежом боеприпасы, но голландские провинции, дружески настроенные к парламенту, препятствовали движению кораблей, которые их везли, а парламентские патрули, контролировавшие восточное побережье, старались не дать им причалить в Ньюкасле или в южной части устья Хамбера. На побережье сложилась катастрофическая ситуация. Бристоль и Плимут объявили, что поддерживают парламент, а Дуврский замок был захвачен его сторонниками, несмотря на все старания друзей короля в городе. Эскадра под командованием капитана Свонли угрожающе обошла вокруг острова Уайт и выгрузила в Каузе пушки и солдат. Непреклонный губернатор Ярмута Варнава Берли вышел на мол со спичками в руках и угрожал, что скорее взорвет замок, чем сдаст его.

На острове Гернси сэр Питер Осборн укрепил свой замок и удерживал его во многом вопреки желанию местных жителей. Франкоговорящие кальвинисты, населявшие острова в Канале[14], в целом не одобряли политику короля и склонялись в сторону парламента. Жители острова Джерси подали в палату общин петицию против своего губернатора-роялиста сэра Филипа Картерета, но он посадил на все значимые посты своих людей и не обращал внимания ни на подателей петиции, ни на парламент.

Тяжелейшим ударом для короля стала потеря Портсмута. Согласно его стратегии, Горинг должен был держать эту важнейшую гавань в готовности принять помощь из Франции. Но план потерпел неудачу. Кардинал Ришелье отказался прислушаться к мольбам королевы о помощи, а Горинг вовсе не предполагал удерживать Портсмут, когда против него был флот и остров Уайт находился в руках врага. Атакованный на суше со стороны Госпорта и Саутси, заблокированный с моря и находившийся под угрозой бунта в самом городе, он сдался, после чего дальнейшее сопротивление капитана Берли на острове Уайт стало невозможным. Сам Горинг, не потерявший присутствия духа, уплыл в Голландию, чтобы помогать королеве.

Теперь по всей стране то тут, то там происходили вооруженные столкновения. В воскресенье 28 августа сэр Джон Байрон и его кавалеры были вытеснены из Брекли силами парламента. Превратив отступление в наступление, они появились в Оксфорде. Горожане попытались закрыть ворота, но вице-канцлер вышел на мост Магдален-Бридж со всем высшим руководством университета и вооруженными студентами, кричавшими «Добро пожаловать, джентльмены!», и Байрон занял Оксфорд. Такого раздора между горожанами и университетом древний город не видел в течение многих лет.

Граф Бедфорд в сопровождении Дензила Холлеса выступил из Дорсета, чтобы изгнать роялистов Хертворда и Холтона из замка Шерборн. Когда замковые орудия открыли огонь, войска парламента – сельские парни, не привыкшие к таким делам, – «шлепнулись на брюхо» и больше не могли пошевелиться. С приходом ночи они начали дезертировать, и Бедфорду пришлось отступить.

III

9 сентября 1642 г. граф Эссекс, сопровождаемый аплодисментами, покинул Лондон и спустя 24 часа присоединился к силам парламента в Нортамптоне, где обратился к жителям с просьбой о предоставлении довольно большого займа, предназначенного для «завершения этой великой работы». Парламентарии заявили, что у него под началом 15 000 человек, что было явным преувеличением. Его войска были недисциплинированны, не обучены и жадны до грабежей. Предпринимались лишь слабые попытки сформировать из них полки. Командиры и их отряды действовали сами по себе, что создавало страшную неразбериху. Но, по меньшей мере, верховное командование не подвергалось сомнению, и Эссекс обладал абсолютной властью.

На стороне короля, напротив, самая большая неразбериха царила наверху. Верховный главнокомандующий так и не был назначен. Граф Линдси после своей не слишком удачной попытки набрать рекрутов на севере Мидлендса сохранял пост главнокомандующего, но его власть признавала только пехота, состоявшая по большей части из людей, которых он привел с собой. Ему было 60 лет, свою репутацию и рыцарство он заслужил еще юношей при взятии Кадиса в 1597 г., но уже почти двадцать лет он не участвовал ни в каких активных боевых действиях. Принц Руперт, как генерал-лейтенант кавалерии, считался не зависящим от него, да и Гарри Уилмот, как генеральный комиссар, пользовался аналогичной независимостью.

При приближении многократно превосходящих сил Эссекса король отошел к уэльским болотам, где надеялся набрать людей. Теперь все надежды на мир окончательно канули в Лету, но, пятясь назад, Карл послал парламенту еще одно последнее скорбное послание. «Бог и небеса направят вас, – писал он, – и милостью своей отвратят наказание, нависшее над этой нацией, и потому поступайте с нами и нашим потомством так же, как мы желаем сохранения и развития истинной протестантской религии, закона и свободы подданных, справедливых прав парламента и мира в королевстве». Во время похода он провел в Веллингтоне смотр своей маленькой армии и в очередной раз почти в тех же выражениях торжественно заявил об умеренности своих целей и справедливости своей войны.

В регионах Стаффордшира, где добывали металлы, король нашел достаточное количество сторонников, чтобы организовать мануфактуру по изготовлению оружия и пуль. Там же иногда случались более светлые моменты. Так, в Стаффорде принц Руперт продемонстрировал свою меткость в стрельбе из пистолета, сбив флюгер со шпиля церкви Святой Марии. По мере того как Карл отступал, Эссекс продвигался вперед, но делал это с осторожностью. Он отдал приказ «спасти его величество, а также принца Руперта и герцога Йорка из рук тех отчаянных людей, которые преследуют их» и привезти государя домой к любящему его парламенту.

Роялисты не тратили даром ни времени, ни людей в попытках удержать те населенные пункты, которые поначалу оккупировали. Оксфордом пожертвовали очень быстро. Байрон и его кавалерия ускакали прочь по Вустерской дороге, прихватив с собой кое-какое университетское серебро и столько студентов, сколько нашлось лошадей. Остальных бросили на милость разгневанных горожан и парламентских войск.

В Вустере принц Руперт присоединился к Байрону, чтобы прикрыть его отступление, пока король спешил к границе Уэльса, где, как ему говорили, в Шрусбери для него готовили 5000 пехотинцев. Вустер переживал краткий миг первого триумфа кавалеров. 23 сентября Руперт и ряд его высших офицеров проводили рекогносцировку местности между реками Северн и Тема и вблизи деревни Повик обнаружили, что отряд вражеской кавалерии, перейдя Тему по мосту Повик-Бридж, вышел к ним в тыл с очевидным намерением перебить их. Маневр был неплохо задуман, но исполнение оказалось плачевным. Роялисты находились в открытом поле, и войскам парламента, чтобы добраться до него, нужно было идти между изгородей по узкой тропе, на которой принц Руперт быстро поставил несколько драгун, открывших беспокоящий огонь. После вызванной этим небольшой задержки принц Руперт собрал своих людей и приготовился атаковать нападавших, как только они появятся в конце тропы, но до того, как они успеют развернуть строй. Таким образом, когда неподготовленные солдаты парламента вышли на открытое место, на них обрушилась вся сила кавалерийской атаки. Они, моргая, пятились назад, натыкаясь на своих товарищей, которые еще только подходили по тропе. Кто-то отдал приказ «кругом», будто это было возможно в таком узком месте, и люди парламента, еще не успевшие как следует усвоить разницу между «кругом» и «спасайся, кто может», в беспорядке бросились бежать, оставив роялистов хозяевами положения. Эффект от перестрелки у Повик-Бридж оказался непропорционально большим относительно ее военной значимости. Превосходящие наступающие силы Эссекса потерпели позорное поражение при первом же столкновении с гораздо меньшим по численности отрядом кавалеров. В один момент никому не известный принц Руперт стал героем всех молодых храбрецов, служивших королю, и ужасом для парламента. Такая репутация закрепилась за этим суровым, энергичным, целеустремленным молодым воином справедливо и надолго.

На следующий день граф Эссекс выпустил предписания для своих офицеров, что они должны не тратить время, «упражняясь в церемониальных видах воинской дисциплины», а безотлагательно учить своих людей «необходимым зачаткам поведения во время войны, чтобы они умели нападать осмотрительно и отступать с осторожностью».

Несмотря на свою победу, роялисты не собирались удерживать Вустер. В мирные времена, наступившие за последними войнами в Англии, его стены и ворота разрушились, и защитить город от превосходящих сил противника не представлялось возможным. Кавалеры отошли назад, чтобы присоединиться к королю в районе уэльских болот, и под уныло капающим дождем войска парламента вошли в этот «ужасный папистский атеистический» город, арестовали мэра, разграбили кафедральный собор и разбили отличавшийся прекрасным звуком орган, который был красой и гордостью всего региона.

IV

В то время как войска парламента оскверняли Вустер, по юго-восточной части страны пронеслась яростная волна иконоборчества и антипапизма. В пуританском городке Колчестер, долгие годы пребывавшем в упадке, озлобленная толпа разорила дом, где проживало семейство богатого роялиста Лукаса. Налетчики сорвали портьеры, разбили стеклянную утварь и украшения в домашней часовне, вскрыли фамильные захоронения и разбросали кости умерших. Они набросились и чуть не убили старого викария церкви Святой Троицы, а затем, выйдя из города, направились к сельскому дому католички леди Риверс. Она послала за помощью к управляющему графа Уорика, но тот ничего не сделал, и она, спасая свою жизнь, бежала в Лондон, оставив дом на произвол судьбы.

Волна безумия перекинулась через устье Темзы и обрушилась на Кент. Дома католиков и предполагаемых кавалеров взламывались и обыскивались, оружие, серебро и лошади отбирались. Бархам-Плейс, дом сэра Уильяма Ботелера, был ограблен, и, пока одни налетчики мучили его управляющего, другие съели все запасы, хранившиеся в кладовой. Банда моряков разбила образа и стеклянную утварь кафедрального собора в Рочестере и уничтожила библиотеку, с любовью собранную деканом и поэтом Генри Кингом. В Кентербери солдаты парламента разорвали в клочья богато иллюстрированный требник, изрезали гобелены и разрядили свои мушкеты в распятие, стоявшее у южных ворот. В Лондоне очередной жертвой антипапистской ярости стал священник Томас Буллакер, которого схватили во время мессы и повесили в Тайберне.

Пуританство, показавшее свое отвратительное лицо в этих триумфах фанатизма, в минуты опасности демонстрировало свои лучшие черты. Упрямые жители Манчестера с момента своего первого столкновения с кавалерами в июле решительно удерживали свой город от всех нападений. Приезд короля в Честер по дороге из Шрусбери стал сигналом для нового всплеска энергии роялистов в этих местах, и Манчестеру предстояло столкнуться с очередными испытаниями.

Улыбающегося монарха со свитой галантных кавалеров радостно встретила половина населения, но другая половина шепотом проклинала «чертовых кавалеров» и лордов-папистов из королевской свиты. Этот регион уже на протяжении трех поколений отправлял большое число поселенцев в Ирландию, и теперь у многих жителей были родственники, оказавшиеся в трудном положении или в опасности. За последние десять месяцев страх и тревога по поводу того, чем кончится ирландское восстание, особенно остро ощущались здесь, а сам Честер наводнили беженцы, рассказывавшие жуткие истории о бойнях, устроенных ирландскими папистами. Эти люди были в шоке, когда король для своих нужд присвоил несколько повозок и тягловых лошадей, ожидавших отправки английским войскам в Ирландии. А то, что он дал местному католическому дворянству разрешение на ношение оружия для самозащиты, вызвало возмущение.

Теперь пуританское дворянство почувствовало свои методы на собственной шкуре. Двое его самых видных представителей были арестованы, их дома обыскали, лошадей, оружие и ценности отобрали. В то же время молодой красавец лорд Грандисон с отрядом всадников ворвался в Нантвич и разграбил дома лорда Кру и других нелояльных дворян, забрав их лошадей для нужд короля.

Лорд Стренж, который в сентябре, унаследовав титул своего отца, став графом Дерби, набрал в Чешире рекрутов, чтобы присоединиться к осаде Манчестера. «Я полагаю, что все паписты страны готовы оказать содействие в захвате этого города», – писал один убежденный пуританин из Ланкашира. Но когда дошло до дела, люди из Чешира отказались сражаться за пределами собственного графства. Подобное ограничение лояльности и энтузиазма еще не раз создавало проблемы командующим обеих сторон. Несмотря на это, Манчестер был взят в плотное кольцо, однако моросящий дождь, который подмочил порох и боевой дух нападавших, оказался верным союзником осажденных, которые поднимали себе настроение пением псалмов как на посту под дождем, так и в свободное время в пивных. После нескольких недель интенсивных атак и 10-недельной блокады кавалеры сдались и оставили Манчестер «распевать песни освобождения». Его упорное сопротивление сохранило для парламента важный форпост в этой бесплодной труднодоступной местности, которую вскоре захватили неуправляемые отряды лорда Дерби.

В Йоркшире партия парламента набирала обороты. Командующий войсками короля Камберленд, обходительный ученый, не желавший наживать себе врагов, мало что делал, чтобы препятствовать им. Суетливый епископ Джон Уильямс, назначенный на это место в июне, поначалу, казалось, рвался помогать королю, но потом его напугала легкость, с которой его замок Кавуд-на-Узе, стоявший на полпути между Йорком и Селби, был захвачен силами парламента. Отряд роялистов, вышедший из города в вечерних сумерках, чтобы вернуть это владение, ошибочно приняв ветряную мельницу, стоявшую среди поля стручковой фасоли, за войска противника, развернулся и убежал. После этого Джон Уильямс решил, что сможет лучше послужить королю на собственной земле в Северном Уэльсе, чем в своей епархии, где у него было слишком мало друзей и влияния. Он уехал из Йорка и укрылся за стенами своего замка Конвей.

Северные кавалеры искали себе более эффективного командира, чем бедный Камберленд, чтобы побороть фамильные альянсы, территориальное влияние и рвение, с которым Ферфаксы отстаивали здесь интересы парламента. В районе Пик и низинном регионе, расположенном вдоль берегов Трента в сторону Хамбера, доминировало большое семейство Кавендишей. Глава дома, гордый и элегантный граф Ньюкасл, тем летом продемонстрировал неожиданные качества. Как губернатор при принце Уэльском и как командующий в войнах с Шотландией он, похоже, больше беспокоился о своем величии, чем об интересах короля. Но в последние недели граф с неожиданной энергией и умением добился того, что Ньюкасл – на-Тайне и окружавшие его угольные месторождения оказались в руках короля. Как следствие, теперь к нему обратились северные роялисты, предлагая занять место Камберленда и подготовить их силы для противостояния врагу.

Король надеялся получить доход от экспортных пошлин на уголь из Ньюкасла. Но обладание шахтами и портом мало чего стоило, если у него не было господства на море. Эта фатальная утрата преследовала Карла на каждом шагу. Единственные корабли его флота, которым удавалось избегать патрулей Уорика, «Бонавентура» и «Сволоу», были захвачены в начале октября при попытке прорвать блокаду устья Тайны. Почти в то же время торговый корабль, отправленный королевой с грузом оружия, боеприпасов и группой профессиональных военных, был захвачен в Ярмуте. Людей задержали для допроса, а груз отправили на склады парламента.

Король, находившийся далеко от побережья и окруженный своими солдатами, не придал большого значения этим неудачам на море. В приятной атмосфере оживленного маленького городка, где в базарные дни мелодичная речь его валлийских подданных смешивалась с английским говором, его настроение улучшилось. В город начали приходить лояльные дворяне из Монтгомери и Вендора со своими людьми. Они жили за счет продажи шерсти овец, которых разводили у себя в горах, и легких шерстяных тканей, которые производились в деревнях для последующей продажи торговцам из Шрусбери. В период своего полновластия король защищал их права от попыток алчных купцов-авантюристов из Лондона^1 установить монополию на торговлю шерстью. Теперь этот регион, обязанный ему своим недавним процветанием, выражал свою благодарность.

Дальше к югу в Монмаутшире и Гламоргане сын графа Вустера лорд Херберт Реглан оставил свои дилетантские проекты по созданию подводного транспорта, шагомера и использованию водяной энергии и набирал армию. Старый граф Вустер был столь же богатым, сколь и преданным королю. Теперь король предложил ему титул маркиза за 20 000 фунтов. Дополнительным проявлением его милости стала отправка 20-летнего принца Уэльского с визитом к Реглану. Молодой Карл весело провел время с валлийскими дворянами в большом обеденном зале графа Вустера, с благодарностью получил в дар их фамильное серебро для передачи его в казну отца, отведал домашнего метеглина[15][16] за здоровье «древних бриттов» и поклялся навсегда остаться их принцем Уэльским.

В Шрусбери к королю присоединился Патрик Рутвен, старый солдат, который в 1640 г. удержал в руках короля Эдинбург, защитив его от наступавших ковенантеров. Получив этой весной титул графа Форт, он с тех пор находился в Германии и теперь прибыл к королю с группой офицеров-шотландцев. Форт был выдающимся опытным солдатом, занимавшим высокие посты в армии Швеции. Несмотря на то что ему было почти 70 лет и он страдал глухотой и подагрой, Форт был более активным и современным командиром, чем Линдси, и вопреки своему возрасту имел гораздо больше общего с молодым энергичным Рупертом, который ежедневно натаскивал королевскую кавалерию на лугах долины Северна. Прибытие Форта и валлийской пехоты, которая по численности вскоре превысила английскую, уменьшило влияние графа Линдси, по-прежнему остававшегося номинальным главнокомандующим, хотя основную работу делали двое других, да и авторитет их был выше.

Тем временем к королю присоединился Томас Бушель, инженер и бизнесмен, арендовавший валлийские рудники. Он обязался за свой счет одеть три батальона пехоты, предоставить пушку и снаряды из собственных запасов, а также печатать монеты (частично из серебра со своих рудников, остальное из переплавленных серебряных предметов) в количестве 1000 фунтов в неделю для выплаты жалованья войскам. На некоторых из этих монет красовалась надпись: «Exurgat Deus, dissepentur inimici»1, на других более трезвая фраза: «Pro religione et Parliamento»[17][18]. Последняя надпись отражала официально используемую королем теорию, что он защищает истинную религию и законные права парламента от негодяев из Вестминстера. Однако умеренно настроенные люди, которые отвергли парламент, чтобы служить королю, оценивали девизы на его монетах и его безупречные публичные заявления в сравнении с реальными свидетельствами о компании, которую он вел. Карл был окружен профессиональными солдатами, вооруженными людьми, исповедовавшими римско-католическую веру, и даже ирландскими лордами – Диллон и Тааффе, – которых подозревали в участии в восстании и которым он теперь жаловал офицерские звания в своей армии. Видя такие вещи, люди умеренных взглядов боялись победы короля не намного меньше, чем его поражения.

Лорд Спенсер в письме к жене, написанном в расположении войск короля, обозначил дилемму, стоявшую перед ним и другими молодыми людьми: «Если человек не был полон решимости сражаться на стороне парламента, что для меня хуже смерти, про него, без сомнения, сказали бы, что он боится воевать. Если бы можно было разумно разрешить этот вопрос чести, я не остался бы здесь и часа». Растущее влияние папистов глубоко тревожило его. Он считал, что, если король окажется в Лондоне до конца года, это станет триумфом жестоких людей и экстремистов, и для людей умеренных протестантских взглядов, таких как он, не будет альтернативы, кроме добровольного изгнания. Его письмо заканчивается на неожиданной ноте. «Я никогда не видел, чтобы король выглядел лучше, – писал он. – Он очень весел, судя по непристойным разговорам, которые я слышал, когда был в гостиной».

Возбуждение и жизнь на открытом воздухе хорошо подходили неугомонной натуре короля. После двух лет разочарований и поражений он чувствовал, что готов нанести удар и постоять за то, во что верил. Его решимость поддерживали письма жены, призывавшей не слушать тех робких советников, которые говорили о мире и компромиссе.

В Шрусбери король собрал 6000 пехотинцев и 15 сотен драгун, а также кавалерию, которую обучал его племянник. Более того, его злоключения вызвали в его сторонниках такую пылкую преданность, которой он не знал в дни своего полновластия. Она обострила чувства, которые он так долго сдерживал, и стала бальзамом для его задетого самолюбия. Атмосфера войны уже немного смягчила его излишнюю непреклонность. Людям, которые готовы за него умереть, многое было простительно.

V

Теперь пугавшая всех гражданская война стала свершившимся фактом. Армии короля и парламента были готовы идти вперед. Встревоженные мужчины и женщины искали в своем сердце оправдание выбору, который они сделали или должны были сделать в ближайшее время. Возможно, у искренних сторонников той или иной стороны имелись убедительные доводы, хотя политическая теория, в которой было воспитано большинство англичан, почти ничем не могла им помочь. Поскольку король и парламент являлись частями единого политического организма, война между ними была абсолютно невозможна. Каждый человек решал проблему, стараясь наилучшим образом определить, кто из них временно утратил свои функции. Правда ли, что король, сбитый с толку «вредоносными советниками», больше не хозяин своих суждений и его власть на данный момент перешла к парламенту? Правда ли, что парламент, контролируемый злонамеренной фракцией и запуганный всяким сбродом, больше не может представлять нацию и ее истинные права отстаивает король?

Для таких, как сэр Джон Оксинден, король являлся королем лишь в своей взаимосвязи с государством. Те, кто стоит за государство, утверждал он, «делая это, стоят за короля и, следовательно, и за короля, и за государство». Таков был аргумент Пима, Хэмпдена, Эссекса и всех лидеров партии парламента. Они чтили королевскую персону и боролись за то, чтобы вернуть ее парламенту и восстановить утраченное единство.

Такой аргумент озадачивал более умеренных роялистов и приводил в ярость более решительных. Различие между Карлом-человеком и Карлом-королем казалось им опасной софистикой. «Я умоляю тебя помнить, что его величество священно, – писал молодой Эдмунд Верней своему старшему брату, который выбрал сторону парламента. – Я верю, когда все вы говорите, что не намерены причинить королю вред, но может ли кто-нибудь из вас гарантировать, что ни один выстрел не несет опасности ему лично?» В одной из шутливых баллад, написанной неким кавалером, приведена яркая пародия на утверждения «круглоголовых»:

Чтобы сохранить его величество,

Мы сражаемся против него.

Те, кто не мог принять идею, что существует различие между Карлом Стюартом и королем, были вынуждены – даже если не одобряли его действия и политику – встать на его защиту, когда парламент начал против него войну. Переход умеренных в лагерь роялистов ускорила их нелюбовь и подозрения в отношении парламентских лидеров. Продуманная умеренность заявлений, которые в последние месяцы готовил для короля Хайд, выгодно контрастировала с выраженными в резкой форме возражениями парламента, из-за чего Пим и его партия выглядели более непримиримыми, чем король. Возмущение, охватившее многих, когда Карл решил применить силу, чтобы арестовать пятерых депутатов, остыло за лето, когда стало ясно, что Пим и его друзья не только избежали опасности, но и использовали ее, чтобы усилить свои позиции, дискредитировать короля и изгнать его из столицы. Ловкость, с которой они захватили флот, главные морские порты, королевские верфи и склады боеприпасов, возможно, вызывала невольное восхищение, но не могла тронуть сердца. В то же время бедственное положение короля мгновенно дало ему право претендовать на бескорыстную рыцарскую преданность. Парламент не мог возбудить подобные чувства. На благочестивые восклицания: «Боже, храни короля и парламент!» – циники склонны были отвечать: «Боже, храни короля, а парламент прекрасно сам о себе позаботится».

Были люди, которые думали, что Пим и его хунта развязали войну с единственной целью – защитить себя от короля, на которого они постоянно нападали. Но простые люди за пределами узкого круга хорошо информированных, сомневающихся и настроенных критически делали выбор, исходя из своего понимания веры, преданности и упрощенного представления о политике последнего десятилетия. Лондонцы еще помнили кровь, текущую из отрезанных ушей Принна, Бертона и Баствика, и полосы, оставленные бичом на теле Лилберна, а пуританские проповедники не позволяли им забыть препятствия и притеснения, чинимые архиепископом Лаудом. И если теперь парламент просил денег на финансирование армии, то в памяти людей были еще живы королевские поборы в виде «корабельных денег» и оплаты двух войн с Шотландией. Добавьте к этому неудобства, связанные с монополией на мыло, соль и табак.

Призыв парламента постоять за свободы подданных выглядел более убедительно, чем возражения короля, утверждавшего, что он и есть их поборник, поскольку все хорошо помнили введенные им многочисленные ограничения этих свобод, и они широко обсуждались, а ограничения, введенные парламентом, касались только меньшинства. То же самое было справедливо в отношении уверений короля, что он стоит за истинную протестантскую религию. Какой бы ни была его личная вера, за последние двенадцать с лишним лет Карл показал, что отдает предпочтение папистам перед пуританами, и, делая это, бросал на англиканскую церковь подозрение в глазах большого числа своих подданных. Именно на этом основании огромная часть искренних протестантов сделала свой выбор, когда дело дошло до войны. «Когда я приложил свою руку к делу Господа, – писал солдат-протестант, – то сделал это не сгоряча. У меня было много дней и ночей, чтобы искать Бога и понять, где мой путь». Благочестивые сыны англиканской церкви, которые молились с не меньшим жаром, получили другой ответ и присоединились к кавалерам.

Однако активное участие в войне по-прежнему было уделом меньшинства. Даже те, кто с большим пылом принял сторону короля или парламента, ждали, что все ограничится одной короткой кампанией. Большая часть населения по всей стране все еще надеялась, что буря минует раньше, чем им придется решать, на чьей они стороне.

И король, и парламент рассчитывали на короткую войну, единственное испытание боем, которое не оставит побежденному дальнейших шансов. Цель короля состояла в том, чтобы уничтожить армию Эссекса и войти в столицу если не победителем, то, по меньшей мере, неоспоримым хозяином. Как только он докажет свое превосходство на поле боя, ему будет несложно заставить молчать Пима и его хунту (возможно, негодяи облегчат ему задачу, бежав из страны), добиться от парламента самороспуска и заново начать свое царствование с новым парламентом, который этот урок заставит быть более сговорчивым, чем его предшественник.

Цель парламента была даже проще. Ему нужно было разбить армию короля, привезти его назад в Вестминстер в целости, сохранности и с должными почестями (но не свободой) и там добиться от него ратификации двух требований: парламентского контроля над военными силами королевства и над назначением королевских советников.

Король был искренен, утверждая, что желает защитить парламент и свободы своего народа. Парламентские лидеры были столь же искренни, настаивая на своем уважении к королю. Но значение таких слов, как «защита», «свободы» и «уважение», стороны понимали по-разному. Король хотел покончить с этим конкретным парламентом, но не желал уничтожения парламента как института. Лидеры парламента были готовы уважать его как личность, но не те прерогативы, которые он требовал. Каждая из сторон исполнилась решимости сделать другую зависимой и, значит, безвредной для себя. И обе были убеждены, что через несколько недель – самое большее месяцев – Бог благословит правое дело.

VI

К середине октября король начал поход на Лондон. Когда он проезжал по улицам Бриджнорта, люди радостно встречали его и над городом звучал приветственный колокольный звон. Рекруты продолжали прибывать. «Дорогая мама, – писал чеширский паренек, извиняясь за то, что убежал с армией, – мне было очень тяжело расставаться с тобой, но я подумал, что лучше поступить так, чем прощаться, как положено. Меня сильнее мучили бы угрызения совести, но это никак не изменило бы моего решения». В Уолверхемптоне последние валлийские рекруты влились в армию короля, у которого теперь насчитывалось более 13 тысяч человек. Солдаты пребывали в добром расположении духа и были более-менее дисциплинированны, но плохо вооружены. Склады местной милиции не покрывали их нужды. У пехоты не хватало мечей, у кавалерии защитного снаряжения и стрелкового оружия. Кроме того, у них не было палаток и было слишком мало грузовых повозок. В Кенилворте король назначил сэра Роберта Хита лордом – главным судьей, поскольку осторожный Бремстон, сказавшись больным, отказался ехать с королем и вести дело по обвинению графа Эссекса в измене.

Тем временем войска парламента выступили из Вустера в Уорик, чтобы перехватить королевскую армию. Из-за нехватки тягловых лошадей Эссекс к вечеру 22 октября дошел только до маленького торгового городка Кинетон, расположенного в нескольких милях южнее Уорика, а значительная часть его артиллерии отстала еще на день. В ту ночь король остановился в Саутеме, а Руперт с передовым отрядом – в Уормлейтоне, где его заметил отряд парламентской кавалерии, когда он добывал фураж. Эссекс, которому наверняка доложили о местонахождении Руперта, не стал ему мешать, возможно полагая, что при дневном свете он сможет более точно оценить королевские силы и направление их движения. На следующее утро, когда он шел в церковь, разведчики доложили, что крупные силы королевской армии обнаружены в трех милях к югу на склоне доминирующего на местности Эджхиллского холма, а также между ним и главной дорогой на Бенбери, Оксфорд и Лондон. Ночью сообразительный Руперт отправил королю сообщение и в темноте быстрым маршем занял со своей кавалерией вершину холма, где теперь ждал, когда подойдет пехота.

С Эджхиллского холма открывается один из самых красивых видов в Англии: обширные зеленые пастбища и плодородные поля, простирающиеся в сторону долины Эйвон. Но в то ясное холодное октябрьское утро офицеров короля больше волновало, чтобы их пехота заняла нужную позицию, а также передвижения Эссекса, чем роскошный пейзаж, освещенный осенним солнцем. Вершина холма давала прекрасный обзор лежащей внизу равнины, но склон был слишком крутым для действий кавалерии. В результате Эссекс беспрепятственно двинул своих людей занимать позицию для боя, и Руперт, видя, что противник намерен драться, стал спускать свою кавалерию с вершины холма на более пологие склоны. Позиция кавалеров была выгоднее, и Эссекс с беспокойством обнаружил, что вопреки тому, в чем его убеждали, у него нет существенного перевеса в численности. Армии были почти равны: у Эссекса около 2000 кавалерии и 11 000 пехоты, у роялистов около 3000 кавалерии и драгун и около 9000 пехотинцев.

Однако у Эссекса имелось дополнительное преимущество: он мог положиться на доверие и подчинение своих офицеров. Его войска были едины, и, хотя Эссекса нельзя назвать гением, он был спокойным, решительным и компетентным. Он вывел свои войска на позицию, так что правый фланг его кавалерии стоял на границе деревушки Редвей и был в некоторой степени защищен тропой и изгородями, поднимавшимися от деревни вверх по склону холма. В центре разместилась пехота с теми орудиями, которые успели добраться до места. И только левый фланг оставался полностью открытым для врага.

Роялисты занимали более сильную позицию, но последние два дня они шли по суровой местности, где с трудом находили еду и укрытие на ночь. Люди были голодны, а настроение командиров приближалось к точке кипения. Линдси, соблюдая интересы пехоты, советовал идти по долинам между многочисленных деревень, но возобладало мнение Руперта, и наступление пошло по открытой местности на большей высоте, где открывался хороший обзор для кавалерии и она могла двигаться легче. В быстром захвате Эджхиллского холма и при составлении плана сражения снова возобладало мнение Руперта. В результате Линдси запретил ему отдавать приказы пехоте во время боя. Руперт, ставивший военную целесообразность выше светского такта, возразил, что нельзя планировать сражение по частям, и настаивал, чтобы в дальнейшем копейщики и мушкетеры перемежались друг с другом по шведскому образцу. Недовольство Линдси перешло в ярость. Прямо перед войсками он швырнул на землю свой жезл и заявил, что если он «не годится командовать армией, то готов умереть полковником во главе своего полка». В таких неблагоприятных обстоятельствах место командующего пехотой занял сэр Джейкоб Эстли, опытный знающий солдат, который в свое время был наставником Руперта и знал, как с ним поладить.

На этом ссоры закончились, и они завершили планирование сражения. Руперт с четырьмя полками кавалерии и лейб-гвардией должен был стоять на правом фланге, Уилмот с пятью конными полками – на левом, пехота – в центре. Штандарт короля, который нес сэр Эдмунд Верней, реял над головами его одетых в красные мундиры пеших лейб-гвардейцев. Конная лейб-гвардия под началом кузена короля и брата герцога Ричмонда, лорда Бернарда Стюарта получила разрешение присоединиться к принцу Руперту.

Король в черном бархатном плаще, подбитом горностаем, проехал вдоль фронта со словами ободрения. Еще раньше в своей палатке он произнес краткую речь, обращаясь к офицерам. «Ваш король – это ваша цель, ваша стрела и ваш командир, – сказал он. – Возвращайтесь живыми или мертвыми, ваш король пребудет с вами и навсегда сохранит этот день, это место и это поле в своей благодарной памяти».

Руперт тоже обратился к своим войскам, но говорил не о политике, а о тактике. Он понимал, что его недостаточно хорошо обученная кавалерия, у которой слишком мало стрелкового оружия, должна добиться максимального результата в ходе первого удара, и потому велел своим людям держаться как можно ближе друг к другу и не открывать огонь, пока они не сблизятся с врагом.

Пока обе армии занимали позиции, наступил вечер, и Эссекс, надеясь захватить инициативу и внести определенный беспорядок в строй королевских войск, открыл из пушки огонь. В ответ на это король собственной рукой поджег фитиль, и пушки роялистов дали залп. Сэр Джейкоб Эстли прошептал короткую молитву: «О, Господи, ты знаешь, как я буду занят сегодня. И если я забуду тебя, то ты не забудь меня». Руперт не стал больше ждать, и Эссекс внезапно увидел слева кавалерию роялистов, летящую вниз по склону, чтобы обрушиться на его колеблющийся фронт. Люди Руперта неслись косым углом, сметая не только кавалерию парламента, стоявшую во фланге, но и ближайшую к ней часть пехоты. Люди парламента не устояли и бросились бежать, «а конница врага гналась за ними по пятам и была между ними». Убегая, они пробивались через свой собственный резерв, располагавшийся сзади, и, хотя Дензил Холлес отважно «встал прямо у них на пути» и попытался задержать бегущих, остановить удалось лишь несколько человек. Остальные позорным образом разбежались, спасаясь от преследовавших их всадников Руперта. Несколько человек оторвались от преследования и, сделав большой крюк по дороге на Лондон, донесли известие о поражении парламента до Аксбриджа. Большая часть бежала в Кинетон, где была добита роялистами. В миле от этого города Джон Хэмпден со своим полком, сопровождавший отставшую часть артиллерии, встретился с испуганными беглецами и, со знанием дела установив батарею поперек дороги, сумел остановить преследователей или, по меньшей мере, заставил их повернуть в сторону.

Все это время у войск короля, оставшихся на склоне Эджхиллского холма, дела шли плохо. Вопреки указаниям совсем небольшой резерв кавалерии на правом фланге, которому полагалось оставаться на месте, чтобы прикрывать пехоту, устремился за принцем Рупером и присоединился к погоне, оставив центр, где находилась пехота, пушки и королевский штандарт, без защиты с одной из сторон. Прежде чем принц и немногие из имевшихся у него опытных офицеров смогли оторвать своих людей от увлекательной погони и повернуть их назад, пехоту очень сильно потрепали.

Решимость Эссекса и искусство старого шотландского ветерана сэра Уильяма Бальфура предотвратили полный разгром армии парламента. Уилмот, стоявший на левом фланге роялистов, пошел в атаку одновременно с Рупертом и вытеснил с поля большую часть кавалерии противника. Однако хитрый Бальфур с отрядом парламентской конницы отступил за пределы зоны атаки роялистов и, пока те преследовали бегущих, поднялся по холму под прикрытием живой изгороди, а затем внезапным броском налетел на королевскую пехоту и пушки, стоявшие в центре. Когда пушки роялистов замолчали, пехота парламента воспрянула духом и приблизилась к оставшемуся без защиты центру противника, который продолжал мужественно удерживать позицию. Тяжело раненный Линдси попал в плен, сэр Эдмунд Верней, державший королевский штандарт, погиб, а сам штандарт оказался в руках врага. Принц Уэльский внезапно с радостью обнаружил, что стоит почти вплотную к мятежникам. «Я не боюсь их!» – вскричал он, вскинув пистолет, но потрясенные адъютанты поспешили оттащить юношу назад.

Теперь часть всадников Руперта начала разрозненными группами возвращаться назад. Капитан Джон Смит, развернув пару сотен человек, напал на фланг парламентских войск и отвлек их от добычи. В какой-то момент этой жаркой схватки он, сойдясь с врагами в рукопашной, смог вернуть королевский штандарт. Усталость и яростный натиск возвращавшихся роялистов заставили парламентскую пехоту оставить позицию и в наступающих сумерках отойти назад.

Обе армии заночевали на поле боя, – ни та ни другая не желала позволять противной стороне единолично завладеть им. Ночь выдалась очень холодной, и солдаты тщетно пытались согреться, а на следующий день Эссекс, несмотря на официальное заявление о своей победе, отошел к Уорику. Его кавалерия пребывала в полном раздрае, он потерял около 50 флагов, значительную часть обоза и снаряжения. По дороге в Уорик его постоянно тревожила кавалерия Руперта, и ему пришлось оставить несколько пушек и четыре повозки с боеприпасами. Теперь роялисты оказались между ним и Лондоном на почти пустой дороге, и он отправил в Вестминстер срочное сообщение призвать все имеющиеся у парламента войска для защиты столицы. Тем не менее его заявление о «победе» было во многом справедливым. Благодаря неоценимой помощи Бальфура и его собственному спокойствию и упорству, Эссекс не допустил того, что могло с легкостью стать непоправимой катастрофой.

VII

Среди тех немногих, кто поначалу действительно поверил в победу парламента, были пленные роялисты, оказавшиеся в лагере армии парламента. Лорд Линдси, злой и страдавший от боли, заявил, что больше никогда не пойдет в бой с мальчишками. Так и случилось, потому что в этот день он умер. Те, кто наблюдал атаку принца Руперта с другой стороны, проклинали этого 23-летнего юнца по иной причине. Он был солдатом, с которым следовало считаться, а боевому духу его людей лишь немного не хватало дисциплины, чтобы стать несокрушимыми. Позднее Оливер Кромвель вспоминал разговор со своим кузеном Хэмпденом, состоявшийся примерно в это же время. «Ваша конница, – сказал я, – это по большей части жалкие слуги, разносчики пива и прочий люд того же сорта. Их кавалерия – это дети джентльменов, младшие сыновья и другие люди благородного происхождения… Вам надо набрать людей, боевой дух которых не уступал бы духу джентльменов, иначе вас всегда будут бить». Кромвель был не вполне справедлив к качеству кавалерии парламента и к тому, из какого источника ее набирали, но видел, что у Повика и под Эджхиллом кавалеры продемонстрировали превосходство, которому очень трудно было что-то противопоставить.

В настроении жителей Лондона ужас сменился решимостью. Одни возмущались действиями парламента, другие – и мужчины и женщины – добровольно трудились на строительстве оборонительных укреплений. На улицах устанавливали столбы, на них поперек дороги натягивали цепи. В помощь набору рекрутов был спешно выпущен ордонанс, гарантировавший подмастерьям и их хозяевам сохранение всех прав и договоров на случай, если они записывались в армию парламента. На общем собрании в Гилдхолле лидеры парламента выступили с горячим призывом сдавать деньги на ведение войны. Милицию держали в боевой готовности. В Виндзоре разместили небольшой гарнизон. А Джон Милтон, встревоженный рассказами о бесчинствах кавалеров, усердно распространяемыми в городе, написал сонет, призванный смягчить их сердца:

Капитан, или полковник, или вооруженный рыцарь,

Которому может выпасть шанс у этих беззащитных дверей…

Король этот шанс упустил. То, что он увидел – жестокость, потери, – потрясло его. Молодой кузен Карла лорд д’Обиньи был смертельно ранен, Линдси мертв, Верней убит. Шестьдесят человек из его лейб-гвардии остались лежать на клочке земли, над которым развевался его штандарт. Когда он созвал военный совет, Руперт и лорд Форт выступили за то, чтобы с кавалерией идти вперед, захватить Лондон и силой распустить парламент. Но граф Бристоль, выражая мнение умеренных, не советовал совершать таких жестких действий. Карл уступил доводам умеренных. Уверенный, что его подданные сами видят, как глупо противостоять ему, он предпочел не брать Лондон силой.

Пока Руперт и другие профессиональные военные курили в расстроенных чувствах, он, немного отдохнув в Эйнхо, 27 октября двинулся на Бенбери. Гарнизон, набранный самым крупным магнатом тех мест лордом Сеем, сразу же сдался и в полном составе записался в армию короля. Карл назначил губернатором местного соперника Сея лорда Нортемптона, разжился одеждой и обувью для своих солдат и спокойным маршем пошел в Оксфорд. Преданный ему неунывающий университет поспешил поприветствовать Карла. «Теперь наш Оксфорд разогнал все тучи недовольства и стоит озаренный золотыми лучами присутствия Вашего Величества», – гласило официальное приветствие, хотя прибытие такой большой армии и размещение артиллерии в парке колледжа Магдалины вызвало небольшие неудобства.

В Вестминстере обе палаты обсудили возможность заключения какого-нибудь договора, но парламентарии думали скорее о том, чтобы оттянуть время, чем о том, чтобы сдаться. Они перевезли двух младших детей короля, принцессу Элизабет и принца Генри, из незащищенного пригородного дворца Сент-Джеймс в дом на территории Сити – действие, указывавшее на их намерение сопротивляться до последнего и, если понадобится, использовать этих ценных заложников. Ответ на их призыв сдавать деньги оказался неутешительным, и им пришлось арестовать более 70 горожан, отказавшихся давать деньги на войну. Парламентарии все более настойчиво обращались к шотландцам с просьбой помочь им справиться с папистской армией короля и одновременно с этим писали королю, предлагая договориться.

Получив их запрос в Рединге, Карл в ответ попросил назвать уполномоченных для заключения договора и продолжил наступление на Лондон. Руперт со своей летучей кавалерией напал на Виндзор, надеясь отрезать подачу воды в столицу по долине Темзы, но потерпел неудачу, поскольку замок был занят силами парламента под началом свирепого депутата от Лондона Джона Венна. Прочесав Эйлсбери-Вейл в поисках еды и фуража, принц присоединился к королю в Эгаме.

Эссекс выбрал более северный маршрут. Держась в стороне на безопасном расстоянии от Руперта, он пересек Чилтернс в самой восточной части и теперь приближался к Лондону. Из деревни Маркьят он написал нарочито мягкое обращение к дезертирам, сбежавшим от него в Эджхилле и теперь слонявшимся вблизи Лондона. «Сомневаюсь, что многие из вас отправились навестить друзей, – писал он, – но я уверен, что те, кто так отважно сражался, не бросят свои знамена». В этом официальном заявлении он тактично преуменьшил недостойное поведение беглецов и назвал сражение неоспоримой победой. Когда 7 ноября он вошел в Лондон, его встречали как победителя, и парламент проголосовал за награждение его в знак доверия специальной премией в 5000 фунтов.

Спустя несколько дней, пока Пим в Гилдхолле убеждал Городской совет Лондона проголосовать за дальнейшие денежные вливания на войну, уполномоченные парламентарии предстали перед королем в Колнбруке. Они не рассматривали никаких положений договора, а обсудили только предварительные условия переговоров, на которых они согласны «прекратить военные действия». Значение этой фразы осталось неопределенным, и в пятницу 11 ноября Эссекс со своей кавалерией и Филип Скиппон с лондонской милицией выступили из Сити и с развевающимися знаменами под барабанный бой двинулись в сторону короля. Все девушки от Чипсайда до Хаммерсмита выбежали на улицу с корзинками запеченного мяса для этих храбрых парней.

В ответ на это король установил свои аванпосты на подступах к Брентфорду. Этот маленький городишко удерживали отряды лорда Брука и Дэнзила Холлеса. «Сплошные мясники и красильщики», – презрительно фыркали родовитые кавалеры. Руперт, решив, что движение войск парламента означает конец перемирия, туманным субботним утром 12 ноября напал на город. Он застал защитников врасплох. Люди Холлеса вступили в бой, но полк лорда Брука разбежался, за исключением одного капитана, который в отсутствие вышестоящих командиров попытался взять командование на себя. Схватив знамя, он хотел повернуть людей назад, чтобы они помогли своим товарищам. Подчинились немногие, а самого молодого капитана вскоре схватили. Его имя, Джон Лилберн, уже было знакомо кавалерам.

В Брентфорде кавалеры и «мясники и красильщики» Холлеса вели яростный бой, разрушая парки и сады. Два дома загорелись. Стрельба шла из окон и в окна, на улицах и на извилистых дорожках, сбегавших к реке. Кавалеры рубили защитников и загоняли в воду. Пленных бессовестным образом сгоняли в загон для скота, как заблудившихся свиней. Закончив драться, они вламывались в погреба и амбары, уносили полотно, запасы еды и посуду, вспарывали перины и разбрасывали пух и перья. Они были молоды, пьяны, чувствовали себя победителями и никого не слушали. Возмущенные пуритане могли бы сказать, что разграбление Брентфорда хуже, чем погром в Магдебурге – эта самая позорная катастрофа германских войн. На самом деле не было даже отдаленного сходства. От Магдебурга, города с 70 000 жителей, остались один угли. В Брентфорде, по-видимому, не погиб ни один гражданский, но буйство, битье окон и поджигание соломы надолго оставило недобрую память о принце Руперте.

Новости распространялись быстро. Вечером того же субботнего дня сообщение о погроме в Брентфорде поступило в палату общин и вызвало шумное возмущение нарушением перемирия со стороны короля. В воскресенье утром Эссекс отправил баржу с большим грузом боеприпасов вверх по реке, чтобы помочь людям, все еще остававшимся вблизи Брентфорда, но люди Руперта выгнали их из парка Сайон-Хаус, нескольких утопили, а одного взорвали прямо в воде. Взрыв довершил деморализацию войск парламента в регионе, и армия короля продолжила движение.

Однако войска Эссекса, получившие пополнение за счет милиции и теперь по численности вдвое превосходившие кавалеров, окопались во фруктовых садах, полях фасоли, укрылись в хозяйственных постройках пригородных деревень, расположенных вокруг Лондона и в Тернхэм-Грин. Королю было бы глупо рисковать, давая генеральное сражение с превосходящими силами в таком неудобном для наступления и благоприятном для обороны месте. Кроме того, сейчас, после долгого марша, люди короля устали, замерзли и проголодались, в то время как войска парламента получали все необходимое из Лондона.

Роялисты отступили. Отход усталой пехоты прикрывала кавалерия Руперта, поскольку Эссекс отчаянно пытался отрезать им путь назад. Король, минуя свой дворец в Оатлендсе, уехал в Рединг. Тем временем в Вестминстере обе палаты парламента обсуждали, стоит ли продолжать работу по заключению договора. Лорды были за это, палата общин скорее против. Пим и его Комитет по безопасности продолжали принимать меры для дальнейшего ведения войны. На всех дорогах по направлению в Лондон реквизировали повозки в пользу армии парламента, что вызывало большое беспокойство рыночных торговцев и перевозчиков. Капитан Джордж Уайтер, который когда-то писал фривольные стишки, а теперь преобразился и стал богобоязненным пуританином, поскакал в Кент с приказом забирать лошадей у всех, кто недоволен парламентом. «У мистера Диксона из Хилдена, известного своей принадлежностью к „зловредным^44, хорошая карета и лошади», – замечал он. Палата общин планировала помочь флоту, убедив каперов нападать на суда, которые везли оружие и припасы королю или Ирландии. Снова и снова они обдумывали, как организовать всеобщий сбор денег на продолжение войны.

Король все еще оставался в Рединге, где принц Уэльский, получавший большое удовольствие от войны, заболел корью. Карл принял посла своего дяди, короля Дании, который, как выяснилось, имел намного меньше желания помогать ему, чем он надеялся. Затем он написал правила для обеспечения дисциплины и содержания его армии на предстоящую зиму. И наконец, в последнюю неделю ноября отказался принять условия, предложенные парламентом в качестве предварительной основы для договора, а именно то, что он должен был вернуться в Вестминстер и передать всех правонарушителей правосудию. Такое предложение парламентариев означало победу партии войны над колеблющимися, поскольку никто не мог предположить, что король станет заключать договор на такой основе. Оставив гарнизон Рединга контролировать подступы к Лондону, он отступил в Оксфорд, где разместил свой двор и штаб-квартиру.

На той же неделе поймали джентльмена, пытавшегося проскользнуть через Лондон по воде с тайным письмом для одного из королевских секретарей. Письмо было от кого-то из свиты королевы, возможно от Джорджа Горинга, и с подчеркнутым оптимизмом и не меньшей уверенностью описывало весьма существенную помощь, которая вскоре прибудет к королю из Дании, Франции и Нидерландов. В письме выражалась уверенность королевы и ее друзей, что вскоре война закончится взятием Лондона. Парламент не мог получить лучшего доказательства, подтверждающего его мудрость и мужество в сравнении с беспринципными методами вредоносных советников короля. После того как содержание письма обнародовали, общество с меньшими возражениями, чем можно было ожидать, встретило парламентский ордонанс, предписывавший всем состоятельным людям сделать обязательный взнос на покрытие военных расходов. Деньги, полученные путем такого насильственного заимствования, были обеспечены «общественной верой» – выражение, которое вскоре зазвучало горькой насмешкой в устах всех, кто не желал давать денег. Этот всеобщий насильственный заем стал самым крупным из всех, когда-либо предписанных подданным, и среди парламентариев, голосовавших за него, было много тех, кто громко и искренне протестовал против насильственных займов, которые требовал король Карл в 1626 г., а также десять лет спустя против «корабельных денег». В течение пятнадцати лет постоянной темой их жалоб были налоги, вводимые королем без согласия парламента. В дальнейшем за пределами Вестминстера будут раздаваться все более громкие, более долгие и поддержанные большим числом людей жалобы на налоги, вводимые парламентом без согласия короля.

Глава 4

Зима тревог

Ноябрь 1642 – апрель 1643

I

Теперь перед обеими партиями открылась перспектива, которой не ждала ни одна из них. Каждая взывала к оружию в полной уверенности, что другая быстро сдастся. И ни одна не предполагала долгой войны. И перед королем и его Советом в Оксфорде, и перед парламентом в Лондоне встала серьезная проблема, где взять деньги на содержание армии в течение неопределенно долгого времени, а также целый ряд вопросов внутреннего управления в стране с двумя соперничающими центрами власти и сложными международными связями.

И королю, и парламенту нужно было поддерживать хорошие отношения с зарубежными державами хотя бы для того, чтобы помешать другой стороне получать от них помощь. Ситуация, сложившаяся для иностранных дипломатов в Англии и английских дипломатов за рубежом, была чрезвычайно запутанной. Испанские, португальские, венецианские и французские представители продолжали жить в Лондоне и следить за делами своих соотечественников, время от времени страдая от наглости антипапистских демонстрантов. Но они стремились сохранять хорошие отношения с парламентом до тех пор, пока тот контролировал флот и главный порт королевства. Только португальский посол Антонио Соуса, обеспокоенный тем, чтобы отвлечь короля от его дружбы с испанцами и обеспечить его поддержку Португалии, недавно вернувшей себе свободу, тайно, но постоянно старался быть полезным Карлу. Испанский посол Алонсо де Карденьяс, вопреки всему, старался заручиться дружбой парламента, но и парламент на деле не мог обойтись без скрытой помощи этого врага нации. В обществе не было слышно почти ни слова о договоре, когда-то заключенном королем Карлом, о транспортировке испанского серебра в Нидерланды на английских судах, который так сильно не нравился пуританам, однако не было сделано ничего, чтобы прекратить действие договоренности, согласно которой серебро поступало на монетный двор для использования парламентом.

За рубежом соперничающие посланники короля и парламента стремились наилучшим образом обосновать свою позицию. Так, в Париже сэра Ричарда Брауни, уже долгое время представлявшего короля, оскорбило вмешательство некоего Анжера, купца англо-французского происхождения, которому парламент поручил представлять его интересы.

В Гааге королева тщетно протестовала против того, что Голландия уделяет внимание послу от парламента Уолтеру Стрикленду, который постоянно создавал роялистам проблемы и раздражал старого сэра Уильяма Босвелла, представлявшего в этой стране короля Карла последние пятнадцать лет. Такие же ссоры возникали в Кемпвире, основном голландском порту, через который шла торговля шотландской шерстью. Купец-ковенантер Томас Каннигем пытался вытеснить роялиста сэра Патрика Драммонда, долгое время представлявшего там шотландских купцов, и использовал его связи с голландцами, чтобы занять денег и купить для Шотландии оружие. Симпатии голландцев разделились: принц Оранский был на стороне короля, но большинство его подданных предпочитали парламент и были против «испанизированного» Карла с его склонностью к папизму. Парламент следил за тем, чтобы в Голландии публиковалась информация, пропагандирующая его позицию. Ведь разве две великие нации не были близки, как братья, подобно Эфраиму и Манассии? Так утверждалось в одном из памфлетов, но не разделявшие такие братские настроения голландцы с большим удовольствием наблюдали за затянувшейся войной в Англии, поскольку она мешала англичанам конкурировать с ними в торговле с Индией.

Доброжелательное отношение Соединенных провинций было чрезвычайно важно и для короля, и для парламента. Их морские силы играли первостепенную роль в Канале и в Северном море. С их помощью король мог бы надеяться свести к нулю тот факт, что парламент захватил его военный флот. Без их помощи он не смог бы получить оружие из Европы и даже едва ли смог бы снова увидеть свою жену. И королева, и парламент обхаживали амстердамских банкиров и старались с помощью голландцев купить оружие и нанять опытных профессиональных солдат из их армий.

А в это время три отдельных правительства трех королевств короля Карла – Англии, Шотландии и Ирландии – являли собой чрезвычайно запутанную конституционную картину. В Англии король объявил, что парламент оказался под контролем меньшинства, которое управляет им с помощью запугивания. В то же время парламент со своей стороны объявил, что король порабощен «зловредной фракцией» и не в состоянии осуществлять свою суверенную власть.

Таким образом, каждая из сторон претендовала на то, что именно она является единственным подлинным и законным правительством. В качестве регалий и инструментов гражданской власти у короля в Оксфорде имелась большая печать, но его приказ о переводе судов из Вестминстера не был исполнен, и парламент не признавал нового лорда – главного судью Роберта Хита, назначенного королем вместо робкого Джона Брамстона. Чтобы подчеркнуть свои неопровержимые и неотъемлемые права, король приказал собрать доказательства, подтверждающие вину Эссекса в государственной измене, и по такому же обвинению судил и приговорил захваченного кавалерами Джона Лилберна.

Мастер монетного двора прибыл к королю с подлинной матрицей для чеканки монет, и большая часть слитков из Тауэра плюс те, которые Томас Бушелл привез из Шрусбери, служили ему еще несколько месяцев. Кроме того, к большому удовольствию Карла, с ним по-прежнему были медальеры Томас Роулингс и Николас Бриот, оба мастера своего дела, поэтому все, что выпускалось монетным двором в Оксфорде, соответствовало самому взыскательному вкусу.

Что касается управления Англией, то король выпускал прокламации, как делал это во времена своего единовластия, а парламент выпускал ордонансы. Действия короля соответствовали традиции, поскольку в интервалах между сессиями парламента монарх всегда осуществлял управление таким способом. Парламент выступал новатором. Но подчинение людей зависело не от законности процедуры, а от того, чьи войска оккупировали данный регион и на чьей стороне были симпатии мировых судей.

В Шотландии Совет, назначенный королем годом раньше, отказал ему в какой бы то ни было помощи, но продолжал заявлять о своей готовности помирить противоборствующие стороны и настаивал, чтобы на всех Британских островах управление церковью велось по пресвитерианскому образцу. В ноябре он получил от английского парламента письмо, обвинявшее короля в поддержке папистов и «испанской фракции», а также в том, что он планировал использовать наемные иностранные войска против своих собственных подданных. В течение шести недель Совет никак не реагировал на это письмо, потом прибыл младший брат Гамильтона с посланием от короля, в котором тот протестовал против предъявленных ему «скандальных» обвинений. Совет, уступая давлению Гамильтонов, опубликовал возражения короля и не стал предавать огласке обвинения парламента.

Однако, как ни старались братья Гамильтон, результат для Карла оказался катастрофическим. «Письмо короля пробудило тех, кто спал», – писал агент парламента из Эдинбурга. Ковенантеры пожелали узнать, в чем состоят обвинения, выдвинутые против короля, если он вынужден защищаться таким способом, и Совет, чтобы удовлетворить их желание, обнародовал содержание письма парламента.

«Теперь здешним углям нужен только ветер из Англии, и это королевство запылает», – писал парламентский агент. В Эдинбурге поднялся шум, отчасти спонтанный, отчасти инспирированный, в пользу более тесной дружбы с парламентом и совместных усилий по спасению одурманенного короля от его вредоносных папистских советников. Шотландские роялисты, не имевшие лидера, были сбиты с толку. Хантли («этот жалкий женоподобный атеист», как его презрительно называли ковенантеры) держался особняком у себя на Севере. Монтроз вызывал слишком большие подозрения, чтобы позволить себе какое-то публичное действие. Граф Хоум спонсировал довольно мягкую петицию, авторство которой сторонники Гамильтона позднее приписывали ему. Петиция призывала к сдержанности с учетом сложной ситуации его величества. Но эта так называемая «встречная петиция», идущая наперекор политике ковенантеров, подверглась осуждению со стороны Комитета церковной ассамблеи и порицанию с церковных кафедр Эдинбурга.

Гамильтон, под тем предлогом, что неотложные дела не позволяют ему присутствовать в Совете, глушил свои тревоги на теннисном корте, а Совет, контролируемый Аргайлом и Лоудуном, тем временем написал своему венценосному господину, убеждая его вернуться к любящему его парламенту, и отправил своих уполномоченных к нему в Оксфорд.

Если в Шотландии правительство, назначенное самим королем, предало его, то в Ирландии правительство, которое он отказался признать, действовало от его имени и демонстрировало свою преданность. Осенью ирландские повстанцы собрали свой собственный парламент в Киленни и официально провозгласили создание нового государства – Ирландской Католической Конфедерации. Конституцию новой Ирландии написал способный юрист Патрик Дарси, имевший опыт члена парламента. Ему помогали лорды, дворяне, католические епископы и аббаты, которым в дальнейшем предстояло стать национальными лидерами. Генеральная ассамблея, как был назван ирландский парламент, состояла из представителей лордов, духовенства и общин, сидевших вместе в одном помещении. Правительственная власть была сосредоточена в руках Высшего совета из 24 членов, избранных Ассамблеей, что было во многом похоже на шотландский Комитет сословий, избиравшийся шотландском парламентом. Термин «конфедерация» был выбран, чтобы подчеркнуть, что это не объединение отдельных провинций, а союз между «старыми ирландцами» и англо-ирландскими католиками по большей части нормандского происхождения, объединившимися, чтобы бороться против пуританского парламента в Вестминстере и агрессивных английских и шотландских поселенцев последних двух поколений.

Несмотря на то что духовенство занимало в Ассамблее видное место и по меньшей мере в течение шести месяцев тесно сотрудничало с ирландскими и англо-ирландскими лордами и дворянами, конституция Патрика Дарси отражала скорее политические и законодательные, чем религиозные устремления ирландцев. Она устанавливала юридическую и политическую независимость Ирландии, которая была в равной степени желанна и для старых ирландцев, и для англо-ирландцев, и для духовенства, и для мирян. Вскоре выяснилось, что если англо-ирландцам было достаточно независимости, то желания старых ирландцев и духовенства этим не ограничивались. Но осенью разногласия между двумя фракциями на время затихли, и казалось, эта возрождающаяся Ирландия с разумной конституцией, растущей армией и умным руководством может стать автономной нацией.

Восстание было направлено против английского парламента, а не против короля, которого ирландцы продолжали признавать. На государственном флаге Конфедерации поместили ирландскую арфу, увенчанную короной и буквами С. R. На официальной печати значилась надпись: «Hiberni unanimes pro Deo, Rege et Patria. Ирландцы едины во имя Бога, короля и Родины». Новое правительство сразу приступило к выполнению планов по организации налогообложения, армии, печати и распространению своих официальных документов. Оно назначило послов в Париж, Мадрид и Ватикан, откуда ожидало помощи деньгами и оружием для продолжения войны. Со всем смирением и признанием своих обязанностей было написано письмо королю в Оксфорд. В нем ирландцы называли главной причиной восстания плохое управление лорда-судьи Парсонса и агрессивное поведение английских пуританских и шотландских поселенцев и просили короля принять их представителей и выслушать их жалобы.

Официально король по-прежнему не обращал внимания на этих неудобных союзников, хотя они заявляли о своей преданности ему не только в Килкенни. Об этом говорили ирландские монахи за рубежом, создавшие широкую дипломатическую сеть от лица свободной Ирландии в Италии, Франции и Испанских Нидерландах. Королева уже уговаривала Карла противодействовать шотландской угрозе, предоставив ирландцам религиозную свободу, и использовать их храбрые войска в войне, которую он вел у себя дома.

Пим и члены его партии, которые, как и ирландцы, были уверены, что симпатии короля на стороне конфедератов, приготовили ему ловушку. Они инспирировали обращение поселенцев-протестантов к королю и стали ждать его реакции, в которой наделись уловить какие-нибудь признаки его связи с мятежниками. Тем временем правительство в Дублине продолжало проводить свою извилистую линию. Роялисты и сторонники парламента в Совете шпионили друг за другом и были едины только в своем сожалении по поводу того, что пропасть между королем и парламентом лишила их всякой надежды получить помощь от какой-нибудь из сторон.

II

Отпор, с которым встретились силы короля при приближении к Лондону, показал всей стране силу парламента. Парламентарии следили за тем, чтобы в новостных листовках постоянно присутствовали упоминания об их успехах, и старательно оповещали друзей повсюду о своей несокрушимой мощи. Многие простые люди до самой северной границы с Шотландией верили, что победа парламента обеспечена.

Однако после нескольких провалов в последующие недели это впечатление начало исчезать. В Ланкашире парламентские гарнизоны и крестьяне-пуритане с трудом сдерживали растущий напор жестоких и неуправляемых солдат лорда Дерби. В Йоркшире граф Ньюкасл при умелой поддержке сурового сэра Мармадьюка Ленгдейла вдохнул в дело короля новую жизнь. В Тедкастере он застал врасплох и разгромил младшего Ферфакса, вынудив его отступить к Селби, в то время как роялисты вторглись в Западный Райдинг и перекрыли поставки еды и пожертвований, которые Ферфаксы рассчитывали получить от развитых текстильных городов, населенных пуританами. На помощь ему поднялись местные роялисты, и предполагаемое перемирие, которое вывело бы Йоркшир из войны, было отвергнуто обеими сторонами. Старший Ферфакс в смятении взывал к парламенту: «Враг силен и является хозяином положения. Его величество, паписты и другие зловредные полностью снабжают его деньгами и всем необходимым».

На западе Мидлендса парламентский командующий граф Стемфорд с войском, которое он собрал за свой собственный счет, был оттеснен от Херефорда и отступил в пуританский Глостер. Центры производства шерсти, за исключением Шрусбери, были преимущественно пуританскими. По этой причине сторонники короля поступили бы правильно, заблокировав поставки шерсти в центры дистрибуции и в Лондон. Отчасти имея это ввиду, отчасти чтобы освободить путь из Оксфорда на юго-запад, Дигби предложил Уилмоту напасть на Мальборо и задать жару «круглоголовым». Каждому из них хотелось совершить дерзкую атаку во имя короля и при этом не делиться славой с Рупертом.

Ранним утром понедельника 5 декабря они пошли в атаку с отрядом драгун. Город был весь выстроен вдоль широкой главной улицы с тремя-четырьмя постоялыми дворами. Их обширные конюшни с открытыми стойлами являлись уязвимыми точками, которые невозможно было защитить полностью. Через одну из таких точек часть кавалеров пробила себе дорогу внутрь, в то время как другие начали атаку с обоих концов длинной главной улицы. Защитники устраивали баррикады и стреляли из окон, но были опрокинуты. Победоносные кавалеры играючи разоряли амбары, конюшни и склады. Они увезли с собой тюки с тканью, чтобы пустить ее на обмундирование королевской армии, и забрали «весь сколь-нибудь стоящий сыр на сумму 200 фунтов». Пленных связали одной веревкой и отправили в Оксфорд. Беззащитные жители города были сильно напуганы и купили себе мир за деньги. Одному из горожан, который ссылался на бедность, поскольку имел 11 детей, злобный кавалер (бедняга был убежден, что это лорд Дигби собственной персоной) посоветовал пойти и утопить их. Лондонские памфлетисты посвятили разграблению Мальборо не меньше строк, чем погрому в Брентфорде, но самый важный аспект произошедшего для парламента заключался в том, что теперь роялисты могли направлять шерсть и ткань из Уилтшир Доунса мимо Лондона и этим душить торговлю, от которой зависели многие сторонники парламента.

По мере того как новости становились мрачнее, слабели переменчивые симпатии лондонцев к Пиму и его партии. Многие роялисты в Сити были исключены из Городского совета, некоторые же остались в правлении Сити, но еще больше их было среди состоятельных торговцев, которые могли обеспечить подчинение подмастерьев и поддержку друзей короля. Исаак Пеннингтон, избранный лордом-мэром вместо роялиста сэра Ричарда Герни, был в ноябре 1642 г. переизбран на следующий год. Исключительно богатый и имевший свои интересы в торговле тканями, а также в торговле с Восточной Индией и Левантом, он оказывал щедрую поддержку парламенту, а в самые критические месяцы войны проявил себя энергичным лидером, хотя временами ему приходилось сносить оскорбительные выпады «злобных растленных хлыщей» из партии короля.

С закрытыми театрами, уехавшим двором, жестко контролировавшимся трафиком в город и из него, и установленным ежемесячным постным днем Лондон стал холодным, тусклым и встревоженным подозрениями. Еда стоила дорого из-за проблем на дорогах и водных путях, торговля шла вяло, а во время осеннего наступления короля магазины и вовсе закрыли на десять дней. Из-за блокады Ньюкасла не хватало угля, хотя памфлетист, описывая характер лондонской жены, писал, что «уголь – не первая необходимость, другое дело – мужья, теплые в постели и полезные в доме», и предсказывал восстание женщин, если мужчины в ближайшее время не вернутся из армии. Рассказывали, что 800 жителей города были внесены в черные списки как роялисты, и частым явлением стало разоружение подозреваемых и обыски в их домах. От горожан постоянно требовали проявлять милосердие, облегчать участь раненых солдат или их жен и детей, помогать жертвам грабежа и бедным людям из Брентфорда и других пострадавших приходов. «Ордонанс о всеобщем взносе», изданный 8 декабря, стал сигналом к четырехдневным волнениям. Все началось с проблем во дворе Галантерейного зала, который теперь стали называть Залом грабителей, поскольку там проходили заседания парламентского Комитета по сбору денег. Когда купцы-пуритане входили внутрь, над ними смеялись и толкали их. Потом купцы-роялисты подготовили петицию о мире, но Городской совет Лондона запретил им передавать ее в палату общин. После этого податели петиции, как и другие до них, обратились за помощью к горожанам. Вдохновленные такими популярными персонажами, как смотритель медвежьего садка и клоун из недавно закрытого театра «Ред Бул», они пошли к Гилдхоллу, где заседал Городской совет, заполонили все подходы к нему, осадили двери, избили слугу генерала Скиппона, который попытался пробиться через толпу, и в конце концов милиции пришлось их разгонять.

В этот момент король Карл в Оксфорде выпустил декларацию, достаточно убедительную, чтобы пошатнуть каждого колеблющегося сторонника парламента. В сдержанных выражениях, позволяющих предположить авторство Эдварда Хайда, он отменял несправедливые налоги, введенные парламентом без согласия подданных, конфискацию собственности и необоснованное заключение в тюрьму, свидетелями которых так часто становились лондонцы за последние месяцы. На самом деле все это, как утверждал король, было сделано не парламентом, а его зловредной фракцией, узурпировавшей его имя, – всего лишь пятой частью палаты лордов и 80 или около того, депутатами, завладевшими палатой общин. Даже правительство гордого древнего лондонского Сити, указывал король, было сломлено и оказалось в руках немногих.

Чтобы отвлечь внимание людей, партии Пима срочно нужна была победа. К счастью, 13 декабря в Хемпшире драгуны парламента под началом сэра Уильяма Уоллера напали на небольшой отряд кавалерии роялистов, стоявший в Винчестере, и ворвались в город так же стремительно, как кавалеры в Мальборо. Роялистам позволили спокойно отступить в Оксфорд, но горожане, раздраженные их требованиями и беспорядками, погнали их прочь, забросав камнями. Силы парламента, проявившие больше уважения к собственности жителей, чем их потерпевшие поражение враги, отметили свою победу уничтожением гобеленов, церковных облачений, книг и грамот в кафедральном соборе. В довершение всего они разбили в щепки орган. Получив известия об этом, парламент приказал звонить в колокола и зажигать костры, что подчеркивало скорее его потребность в какой угодно победе, чем важность конкретного успеха.

III

В суете и сутолоке войны король, находившийся в Оксфорде, чувствовал себя уверенно и безмятежно. Студенты вместе с горожанами рыли траншеи и трудились на земляных работах, которые должны были усилить оборонительные укрепления. В Осни работала мельница, где делали порох, а в Уолверкоте – фабрика по изготовлению мечей. Главным складом стал Нью-колледж. В школах музыки и астрономии хранилось белье и мундиры для солдат, школы права и логики были завалены овсом для лошадей, а бриджи и другое снаряжение складировали в древней школе риторики. Бездомный и отобранный у фермеров скот согнали на огромную четырехугольную территорию Церкви Христа, чтобы затем перепродать или забить в зависимости от потребностей армии. В сложившихся обстоятельствах город благоденствовал – никогда еще горожанам не удавалось так дорого продавать еду, напитки и постель, – а университет влачил жалкое существование. В эти тревожные годы новые люди почти совсем перестали приходить в город, и мало кто из студентов продолжал сидеть за книгой. Часть в конце лета уже ускакала с Байроном. В октябре, когда король стал приближаться к городу, Энтони Вуд писал, что его старший брат «бросил свое платье на окраине города и умчался в Эджхилл». Вероятно, он был не единственным, кто так поступил. Через месяц среди тех, кто остался, когда король разместил в Оксфорде свою штаб-квартиру, лишь немногим удавалось держаться в стороне от армейских учений и муштры, а также от пьянства и ругани солдат. Даже люди науки и профессора сменили свое платье на кожаные защитные камзолы. Уильям Беу из Мертон-колледжа (позднее богослов и епископ) взял в руки оружие и за свой счет снарядил нескольких своих учеников. Одним из первых, несмотря на то что ему было за пятьдесят, в армию поступил савилианский профессор геометрии Питер Тернер.

Всю зиму к королю стекалось роялистское дворянство. Одни приходили во главе отрядов своих арендаторов, другие – в качестве добровольцев-одиночек, как один бедный джентльмен из Уэльса, который мог предложить королю только «испанский клинок на боку и валлийское сердце в груди». Переполненный войсками город стал шумным и разгульным, среди молодых горячих офицеров часто случались дуэли, а покой мирных горожан нарушали пьяные драки. В конце концов, чтобы как-то ограничить эти безобразия, пришлось запретить продажу спиртного после девяти вечера. Парламентские шпионы сообщили, что сам принц Руперт разнимал двух людей, которые дрались друг с другом тупой стороной алебард.

В качестве награды за доблесть король, по предложению Томаса Бушелла, стал выпускать красивую медаль, созданную по эскизам Томаса Роулинса, «Отчаянная надежда», которую давал тем, кто добровольно шел на опасные задания. На одной стороне серебряного круга был изображен король, на другой – принц Уэльский. Вероятно, это была первая военная награда в Англии. На других медалях, которые давали за особые заслуги, была изображена голова королевы, а на одном своеобразном изделии красовалось изображение принца Руперта, взятое с его портрета работы Ван Дейка, написанного за пять лет до этого.

Легенда о кавалерах росла. Несмотря на нехватку денег, многие офицеры щедро тратили их на экипировку своих людей. Блестящие доспехи и алебарды лейб-гвардии короля под командованием его белокурого кузена лорда Бернарда Стюарта так слепили глаза, что ее стали называть «парадным войском». Атмосфера, которую создавало присутствие придворных-солдат, была веселой и беззаветной, хотя в Лондон приходили сообщения о разногласиях между офицерами-профессионалами и знатными дилетантами.

Король назначил церемониймейстера и привез в Оксфорд художника Уильяма Добсона. Рождественские праздники он провел торжественно и пышно в колледже Христовой Церкви, который с того времени стал его резиденцией. Проректор университета подарил ему на Новый год чашку, до краев наполненную золотыми монетами, и сказал: «Нам хотелось бы, чтобы она была неисчерпаемой, как Индия».

Принц Руперт был гением королевской армии. После событий у Повик-Бридж его репутация быстро росла. Парламент назвал его главным злодеем, кавалеры – героем. Ему приписывали способность передвигаться быстрее ветра, быть в нескольких местах одновременно и осуществлять разведку с использованием маскировки собственного изобретения. Говорили, что он неуязвим для пули, что он в союзе с дьяволом и что он каннибал. Для своей партии он сразу стал вторым Черным принцем, а белая собака, которая всюду следовала за ним, получила в народе почетное звание сержант-майор-генерал Бой.

Принцу было 23 года, он был высоким, худощавым и чернобровым. Его природный открытый и великодушный нрав после трех лет заточения в австрийской крепости стал более суровым и сдержанным, а горечь разочарования обострила его врожденную стремительность. Однако при венском дворе после освобождения принц поразил венецианского посла «благородством своих мыслей». Это замечание было справедливым и глубоким, поскольку среди множества амбициозных и легкомысленных людей, окружавших короля, принц выделялся своим возвышенным и искренним духом, свободным от лживости и эгоизма. Руперт хотел быть моряком и больше интересовался технической стороной своей профессии – артиллерией, фортификациями и осадными механизмами, чем кавалерийским боем, благодаря которому он так быстро завоевал репутацию. Быстрота, с которой он принимал решения и действовал на поле боя, и нетерпение, с которым он слушал более взрослых и медлительных королевских советников на заседаниях Совета, отражали и быстроту его интеллекта, поскольку он умел быть спокойным и терпеливым, когда этого требовали обстоятельства, как, например, во время занятий со своими людьми. (Позднее он овладел мастерством гравировки – искусством, требующим бесконечного терпения и сосредоточенности.) При таких многочисленных достоинствах ему недоставало простых светских навыков, и он был склонен прятать свою неловкость в общении с придворными и политиками за сардоническим остроумием и презрительными манерами. Но в тех, кто знал его лучше, он пробуждал долгую и глубокую привязанность. Принц с легкостью завоевал и сохранял любовь и уважение своих солдат, поскольку был вынослив в тяжелых ситуациях, бесстрашен при встрече с опасностью, быстро признавал достоинства в людях и, будучи равнодушен к похвале в свой адрес, был щедр на похвалу другим.

Однако он слишком мало считался с мнением своих коллег и, как все молодые люди, слишком легко и открыто шел на поводу своих симпатий и антипатий. С самого начала Руперт невзлюбил генерального комиссара кавалерии хитрого и амбициозного Уилмота и был в плохих отношениях с Джорджем Дигби, которого он, сам того не желая, оттеснил с позиции главного королевского фаворита. Вместе с тем он приобрел полезного друга в лице герцога Ричмонда, сдерживающее влияние которого несколько смягчило неблагоприятное впечатление от его резкого необщительного характера.

В делах военных принц Руперт был очень уверен в своем мнении. Он советовал королю укреплять местные города и, таким образом, изматывать мятежников в осадах. Используя эти укрепленные пункты, чтобы сковать значительные силы противника, королевская кавалерия могла стремительными атаками обстреливать их с флангов, отрезать обозы и устраивать рейды по оставшейся без защиты сельской местности. Недостатком этого плана, который с успехом использовался голландцами в войне против испанцев, являлись большие затраты на фортификации. Руперт был невысокого мнения о любительских земляных сооружениях, построенных в Рединге. Если ресурсы короля не позволяли такого обширного строительства, то главной надеждой Руперта было численное укрепление сил пехоты. Возможно, он даже пытался убедить принца Оранского отпустить четыре английских пехотных полка, находившиеся у него на службе. Хорошо экипированная профессиональная инфантерия была жизненно необходима, поскольку ни одна война не может быть выиграна одной только кавалерией.

Руперт обращал слишком мало внимания на политические проблемы. Если бы английских солдат, находившихся на голландской службе, отпустили, они, весьма вероятно, предпочли бы сражаться на стороне парламента. Наибольшее число профессиональных военных, предложивших свои услуги королю, принадлежали в значительной степени к противоположному лагерю – католикам, служившим во Фландрии у испанцев. В Брюсселе сэр Генри Гейдж, старый английский военачальник с длинным списком выдающихся достижений, старался убедить своих освободившихся со службы соплеменников присоединяться к силам короля. Таким образом, в этой войне Карл неизбежно оказался и на суше, и на море связан (как был связан в мирное время) с испанско-фламандско-австрийским альянсом в Европе. Его старший племянник курфюрст Палатин, преследуя свои интересы как протестантского принца, посчитал полезным публично осудить своих братьев Руперта и Морица за то, что они встали на сторону короля, и заставил свою мать, королеву Богемии, сделать то же самое.

На море за последний год дюнкеркские приватиры[19], действовавшие под защитой испанцев, перевозили оружие и людей для ирландских повстанцев и свободно использовали свои порты и базы, чтобы охотиться на голландские и английские суда. Теперь Ирландская Конфедерация в Килкенни официально назначила одного из этих пиратов своим вице-адмиралом, и на ближайшие семь лет Вексфорд стал основной базой ирландско-дюнкеркского флота из почти 90 кораблей. Кроме этого, вопреки желанию правительства Франции, они пользовались бретонскими портами и перекрывали все западные подступы к Каналу для судов, направлявшихся в Лондон или в порты Голландии. Ирландско-дюнкеркские пираты не выступали открыто союзниками короля, но не нападали на его корабли, а моряки и капитаны из лагеря роялистов считали их своими друзьями, поскольку у них был общий враг.

К этому времени роялисты начали бросать вызов контролю парламента на море. Лоялисты с запада страны предоставили свои корабли в распоряжение короля, губернаторы Гернси и Джерси, являясь его сторонниками, удерживали крепости на своих островах, а их порты были, вопреки мнению жителей, открыто на его стороне. Остров Ланди, острова Силли, остров Мен, родина лорда Дигби, – все они предоставляли укрытие или устанавливали орудия для защиты кораблей роялистов. Суссекские кавалеры захватили и недолгое время удерживали Чичестер, и, хотя к концу декабря их оттуда выбили, опасность повторного нападения присутствовала постоянно. Роялисты не могли вступать в столкновения на море, но смогли сделать крайне небезопасным для всех судов путь в порты, контролируемые парламентом. Лондонские купцы требовали более надежную защиту, но граф Уорик и военный флот парламента были слишком загружены патрулированием Северного моря и Канала с целью не пропускать корабли, везущие оружие королю, в Ньюкасл или на побережье Корнуолла.

IV

В Лондоне росло недовольство и страх. Раздавались возмущенные жалобы на повышение налогов. Король объявил, что любой, кто заплатит не санкционированные им таможенные сборы, будет обвинен в измене. Запрет испугал фермеров, и в начале января они объявили, что больше не могут давать парламенту денег в кредит. Горожане, которые под давлением или в порыве преходящего энтузиазма подписались летом на предоставление займа, теперь приуныли от перспективы затягивания конфликта.

В палате общин преобладало мрачное настроение. Дензил Холлес, раненый и расстроенный поражением своих людей в Эджхилле и Брентфорде, инициировал требование начать мирные переговоры и был поддержан юристами Мейнардом, Уайтлоком и Джонном Глинном. Против этих обеспокоенных людей выступил ряд экстремистов: суровый молодой Вейн, несгибаемый республиканец Гарри Мартен, Александр Ригби – депутат-пуританин от Вигана, возмущенный выходками лорда Дерби в Ланкашире, и другие им подобные. Среди тех 200 членов, которые оставались в палате общин, не было единства, и только лидерство Пима удерживало палату от раскола и анархии, вызванных разногласиями депутатов, принадлежавших к разным фракциям. В Комитете безопасности царил такой же разлад, как и в палате в целом, и ожесточенные высказывания экстремистов грозили пробить непреодолимую брешь между ним и более умеренной и миролюбивой палатой лордов.

И снова Джон Пим, благодаря своему спокойствию и хитрости, сумел обойти эту опасность. В отличие от Вейна и Мартена он не был готов идти на любые крайние меры против короля. Он искренне верил в те слова, которые парламентская комиссия направила графу Эссексу, и хотел, чтобы король вернулся к своему верному парламенту и правил под присмотром такой гвардии, которую парламентарии сочтут приемлемой для этой цели. Но он ясно видел то, что отказывались понимать Холлес и другие: что на данный момент мирные переговоры не приведут к желаемому результату. Король должен быть разбит на поле боя, только тогда он может согласиться на такое ограничение своей власти, которого хотел Пим. (Пим не мог знать, что даже поражение на поле боя не изменит отношения короля, изложенного им 2 декабря того же года в одном личном письме – полушутливом и в то же время совершенно серьезном, – где он писал, что будет либо «увенчанным славой королем, либо терпеливым мучеником», и никакая другая роль его не устроит.) Но для Пима, который, вполне естественно, предполагал, что король смирится с логичными последствиями военного поражения, проблема состояла в том, чтобы сражаться и победить в войне против него.

Но войну невозможно вести, если парламент расколот, а самым верным способом расколоть парламент было дать партии войны волю блокировать любые возможные попытки договориться с королем. Такая непреклонность оттолкнула бы лордов, напугала растерянных и неуверенных в том, стоит ли им примкнуть к партии мира или вообще уйти из парламента. Кроме того, она и вызвала бы опасения среди сомневающихся или нейтральных обитателей Сити, чьи деньги и поддержка были совершенно необходимы. Партия войны, предоставленная сама себе, шла бы вразрез с их общей целью. Снова, как и год назад, Пим понимал, что может заставить большинство принять те меры, которые действительно необходимы, только если обнадежит и сохранит контроль над сомневающимися членами палаты, людьми, которых пугают крайности. С хладнокровной ловкостью он всю зиму поддерживал требования партии мира о переговорах, но одновременно с этим любыми способами стимулировал поддержку партии войны во всем, что касалось реального развития конфликта: в голосовании о выделении денег, в формировании военных сил, в поддержании хороших отношений с Шотландией.

Он был совершенно убежден, что король в его нынешнем положении не предложит и не примет никаких приемлемых для парламента условий. В то же время лондонский Сити уже слишком предан делу парламента, чтобы отказать ему в помощи, когда снова дойдет до войны. В результате Пим убедил своих друзей в Сити просить заключения договора с королем, но только для вида, а не для того, чтобы предложить ему мир по существу.

Традиционное презрение двора к Сити под действием войны меньше не стало. И когда делегация лондонских олдерменов в холле Крайст-Черч стала убеждать короля, что они желают лишь того, чтобы он гарантировал свободы своих подданных и вернулся в Лондон, окружавшие его придворные разразились издевательским хохотом. Сам король вежливо ответил: «Я не знаю, как заставить вас доверять мне, но было бы лучше, чтобы вы верили тем, кто меньше лжет». После такой оценки правдивости парламентариев он отпустил делегацию, пообещав в свое время дать письменный ответ. Покидая город, они попытались отблагодарить часового на мосту Магдален, но тот отказался, сказав, что ничего не возьмет у «круглоголовых». Позднее король наградил его за это проявление лояльности.

V

Визит делегации Сити совпал с новым поворотом в политике Карла. Джордж Дигби, который по-прежнему доминировал в его политической – но не военной – стратегии, предложил публиковать роялистский новостной листок, что стало бы ответом на официальные и неофициальные бюллетени, бурным потоком лившиеся из Лондона, нанося урон делу короля своими рассказами о его зверствах и сообщениями о его поражениях. В январе 1643 г. появился первый новостной листок кавалеров Mercurius Aulicus. В дальнейшем он стал выходить в Оксфорде еженедельно по цене в один пенни и регулярно переправлялся в Лондон. По-видимому, этим занимались женщины, которые бродили по дорогам под видом нищенок. Они забирали в условном месте пакеты с запрещенными оксфордскими памфлетами и передавали дальше. Чтобы удовлетворить спрос, который не покрывали оксфордские издатели, лондонские роялисты тайно печатали свои листки, не всегда полностью совпадавшие с оксфордскими прототипами, и продавали сочувствующим аж за 18 пенсов. Обычно Aulicus стоил этих денег. Издателем был Джон Биркенхед, молодой член совета колледжа Всех Душ, живое и нелестное описание которого дал Джон Обри: «Он был очень уверенным, остроумным, не питал большой благодарности к своим благодетелям и умел чертовски врать. Роста он был среднего, с большими выпуклыми глазами и выглядел не слишком приятно». Джордж Дигби следил за тем, чтобы его снабжали информацией, но Биркенхед очень скоро превратил свой новостной листок в нечто большее, чем просто календарь событий. Он свободно владел искусством высмеивать и быстро поднял на смех парламентских борзописцев: «Сэр Джейкоб Астли, недавно убитый в Глостере, желает знать, как его убили, из мушкета или из пушки». Но не он, а его лондонский подражатель утверждал, что недавно один проповедник воззвал к Всевышнему: «О Боже, когда же ты возьмешь стул и сядешь в палате среди пэров и когда, о Боже, когда, спрашиваю я, ты будешь голосовать в палате общин?»

Насмешки кавалеров потекли рекой. В сотнях издевательских баллад они пародировали торжественный стиль своих оппонентов.

Роялисты с удовольствием взяли себе некогда оскорбительное прозвище «кавалеры». Сам король дал добро на его использование. «Доблесть кавалеров прославила это имя… – сказал он, – оно означает всего-навсего джентльмена, который несет службу своему королю на коне».

В ответ парламентские авторы попытались изменить слово «круглоголовые» на «здравомыслящие»[20] и, если непременно нужно упомянуть голову, то называть роялистов Rattlepates (пустоголовые) или еще каким-то унизительным именем, не подразумевающим никакого благородства. «Пусть мы круглоголовые, но мы не бессердечные», – утверждал один памфлетист. Однако их пропаганда и даже рассказы о зверствах были чрезвычайно скучными: жуткие истории об изнасилованных девицах и зажаренных младенцах, о сделках с дьяволом и небесном правосудии, а иногда о кавалере, который заживо сгорел, потому что пламя из его пистолета подожгло его локоны, и это показало, что думает Господь о таких неподобающих прическах.

Естественно, лучшими сочинителями баллад были роялисты. Популярный сочинитель дурацких стишков Тейлор и самый известный автор песенок на злобу дня Мартин Паркер были убежденными сторонниками короля, и вскоре Паркер преподнес своей нетерпеливой публике балладу, которая, будучи положена на знакомую мелодию, стала неофициальным гимном кавалеров: «Когда король снова возьмет свое».

Парламентарии в своих людях поощряли – поначалу не очень успешно – торжественную набожность. «Разве кому-нибудь весело? Пусть поют псалмы», – советовал один автор, и для удобства использования войсками было выпущено много маленьких книжечек, из которых услужливый пастор составил «духовный рюкзак», а командующий лондонской милицией Филип Скиппон опубликовал свои личные молитвы под заголовком «Христианский центурион». Если Мартин Паркер и Джон Тейлор отдали свои бойкие таланты на службу королю, то парламент использовал Джорджа Уайтера, чтобы праздновать свои победы и пропагандировать свои идеи. Однако им нечего было противопоставить Aulicus, пока в Лондоне не появился – не санкционированный официально, но поощряемый – Mercurius Britanicus, «прелестная новая вещица, родившаяся на этой неделе», – насмехался Aulicus. Он вместе с его неправильно написанным названием стал самым долгоживущим сатирическим изданием со стороны парламента. Его успешные редакторы Томас Одли и Марчмонт Недхем так же стремительно, как Биркенхед, вцеплялись в слабости оппонентов и поднимали их заявления на смех. Пока шла война, дуэль между Aulicus и Britanicus продолжалась. Они бросали друг другу вызов, высмеивали друг друга и забивали друг другу голы. Это длилось неделя за неделей и стало привычным аккомпанементом конфликта.

В ту первую зиму войны роялисты получили возможность ведения своевременной и разумной пропаганды. Определенный эффект имело осуждение парламента, сделанное королем в декабре по случаю первой попытки парламентариев собрать налоги. В январе анонимный памфлет, в котором обсуждалась та же тема, получил в Лондоне широкое хождение и совпал с ответом короля на предложение Сити о мире.

«Жалоба в палату общин», как предполагалось, была написана теми в Лондоне и Вестминстере, кто хотел мира. В ней парламент обвинялся в затягивании ненужной войны, поскольку больше года назад король провел ряд «хороших и полезных законов» и положил конец тирании епископов и Звездной палаты. Тирания по-прежнему существует, как и ограничение свобод подданных, но король не имеет к этому отношения. Теперь парламент без суда сажает людей в тюрьму, отбирает их землю и имущество. Парламент принимает и насильно собирает налоги и пошлины. Парламент, отменивший монополии и изгнавший из палаты общин монополистов, которые были друзьями короля, теперь благоволит и поощряет монополистов, предложивших ему деньги. Поскольку всех депутатов, которые были в оппозиции Пиму и Хэмпдену, заставили молчать или изгнали, теперь у нас нет ни законного, ни справедливого, ни свободного парламента, а есть фракция, которая покупает и продает власть в зависимости от «поддержки той или иной стороны», которая грабит граждан, чтобы вести несправедливую войну, и продвигает «сектантов-раскольников и попрошаек» на должности офицеров своей армии, которая с помощью хитроумного сочетания силы и мошенничества «под видом защиты наших законов и религии»… нашла «новый способ лишить нас законов, свободы и собственности».

В то время как аргументы, подобные приведенным выше, стимулировали рост политического недовольства, посланец, который привез ответ короля на мирные предложения Сити, распространял сказки о том, какие опасности сгущаются вокруг Лондона. Он рассказал венецианскому послу, несомненно, с намерением, чтобы тот пересказал это другим, что весной войска Карла начнут одновременное наступление в Эссексе и в Кенте и зажмут Лондон в клещи, завладев обоими берегами устья Темзы выше Сити и перекрыв любые поставки.

Ответ короля на мирные предложения был официально оглашен в Гилдхолле 13 января 1643 г. К тому времени в городе сложилась очень напряженная обстановка. Казалось бы, Карлу следовало еще больше расшатать своими убедительными словами настрой и без того обеспокоенных горожан. Вместо этого он обвинил лорд-мэра и трех олдерменов в измене. Пим, который находился в Гилдхолле вместе с другими представителями парламента, использовал это, чтобы показать, насколько опасно вести переговоры с королем. Этот ответ ослабил с таким трудом созданные позиции роялистов в Сити. Несмотря на это, спустя три дня они предприняли еще одну отчаянную попытку переломить ситуацию на заседании Городского совета, созванного для сбора денег. Возглавил атаку олдермен Гаррауэй (который, будучи лорд-мэром, так старался помочь королю в 1640 г.). Он обвинил парламент в ограблении горожан и, заявив, что король – истинный защитник и свободы, и собственности, потребовал ареста тех, кого король назвал тварями, продающими Сити коррумпированной фракции парламента. После его слов поднялся страшный шум, раздались крики: «Никаких денег! Мир! Мир!», и заседание пришлось закрыть из-за беспорядков.

Однако Гаррауэй недооценил реальную силу парламента в Сити. Филип Скиппон был предан ему, и, пока он командовал милицией, друзьям Пима в Сити ничего не угрожало. Исаак Пеннингтон остался лорд-мэром, и главным результатом беспорядков стало укрепление позиций Пима за счет замены строптивых фермеров-традиционалистов на людей, имевших большую готовность служить делу парламента. Таков был неоднократно повторявшийся паттерн попыток роялистов вернуть себе Сити. Им хватало сил для того, чтобы устроить беспорядки, но не для того, чтобы пересилить противника, поскольку колеблющиеся, чья помощь была им необходима, всегда оказывались ненадежны. В решающий момент они отворачивались от роялистов, и каждая новая попытка перехватить контроль над Сити служила предлогом для новых арестов и преследований сторонников короля.

В Сити осудили ответ короля, но Пим продолжал аккуратно разыгрывать в парламенте карту мирного договора. Он видел, что ничего не теряет от замедления военных действий, и даже может довольно много выиграть. Он хотел выиграть время, чтобы поставить финансирование войны на более регулярную основу, и знал, как использовать период переговоров, чтобы провести через парламент ордонансы, необходимые для содержания и увеличения армии. Таким образом, Пим положительно отнесся к тому, что уполномоченные от обеих палат во главе с графом Нортумберлендом сделают еще одну попытку отправиться к королю по поводу договора.

В Оксфорде делегация парламента приватно намекнула королевским советникам, что если разрешение на переговоры будет получено, они постараются взять под контроль и усмирить неистовую партию войны и предложат его величеству разумные условия. Говорить так было опрометчиво, поскольку настроение палаты менялось чуть ли не ежедневно, но Пим очень искусно играл на страхах и предубеждениях колеблющихся. Пока делегация находилась в Оксфорде, поступавшие в Вестминстер сообщения из Йоркшира от Ферфакса, в которых говорилось, что граф Ньюкасл вооружает католиков и открыто нанимает их в качестве офицеров своих войск, вызвали тревогу и возмущение и существенно ослабили позиции умеренных, ратовавших за мир.

Король, со своей стороны, как и Джон Пим, тоже был не прочь использовать замедление военных действий в своих интересах. Он не питал иллюзий в отношении конечных целей лидеров парламента, поскольку не питал их и в отношении своих целей. «Нужно обладать силой того, кто создал мир из ничего, чтобы сотворить мир из этих переговоров», – откровенно писал он Ормонду. Как и Пим, он собирался воевать. Исподтишка по двору пустили слух, что, возможно, ирландские бунтовщики будут сражаться за короля Англии. Эту чрезвычайно опасную идею, которая была высказана королевой в письме мужу, продвигал лорд Тааффе, один из лордов Пейла, служивший в кавалерии Руперта. Но независимо от того, был ли Карл согласен с этим планом, он и сам видел, что, заполучив правительственные войска из Ирландии, он мог бы пополнить ими свою английскую армию. Правда, для этого там нужно было прекратить военные действия. Имея это в виду, он написал письмо своему Совету в Дублине, приказывая заключить с повстанцами какой-нибудь мир.

В Оксфорде король, стараясь выиграть время и изображая честные намерения, подыгрывал своим умеренным советникам, позволив им сделать некоторые предварительные шаги в сторону договора с парламентом.

Его первое требование, которое, как он знал, приведет к полезной для него отсрочке, заключалось в том, чтобы на период переговоров сложить оружие. Карл выставил это требование, имея сильную позицию, поскольку прибытие уполномоченных от парламента в Оксфорд совпало с победой роялистов.

VI

С юго-запада нежданно пришли хорошие новости. Вытесненный из Дорсета и Сомерсета маркиз Хертфорд, этот сбитый с толку вояка-любитель, сел в Майнхеде на корабль и переместил свою активность в Южный Уэльс, чтобы набрать людей и поспорить о первенстве с другим дилетантом, лордом Хербертом Регланом. Защищать интересы короля на юго-западе он предоставил двум более упорным профессиональным военным, сэру Роберту Хоптону и сэру Джону Беркли. Они с горсткой кавалерии отступили в Корнуолл, где к ним присоединились четверо корнуолльских дворян: сэр Бевил Гренвилл, сэр Николас Сленнинг, Джон Тревенион и Джон Аранд ел. Все четверо были храбрыми, состоятельными и имели большое влияние в графстве. Они набрали 15 сотен человек и приготовились дать отпор силам парламента, посланным против них из Девона. Перспективы корнуолльских роялистов выглядели безрадостно, поскольку в плане лояльности графство было разделено, численно противник превосходил их, к тому же они были плохо экипированы, хотя Сленнинг носился с планом купить оружие во Франции в обмен на корнуолльское олово и с этой целью уже снарядил корабль. Как раз в это время четыре корабля, направлявшиеся в Лондон с грузом оружия и деньгами, были прибиты ветром и непогодой в прибрежные воды недалеко от Фалмута. Небольшая команда Сленнига, воспользовавшись этим, быстро загнала их в зону досягаемости пушек замка Пенденнис, находившегося под контролем Джона Арандела. Не найдя другой возможности, они причалили в гавани Фалмута, где их встретили люди Хоптона и забрали их драгоценный груз. Усилив себя таким образом, корнуолльские роялисты выступили против сил парламента, которые после того, как заняли Лоствитиль, пошли через возвышенность на север в сторону Бодмина, чтобы перекрыть им путь.

Войска парламента, имевшие численное преимущество и лучшую экипировку, чувствовали себя уверенно. Они находились в двух шагах от обширных поместий дружественного лорда Робартеса, видного парламентария, чей великолепный дом в Ленхидроке особенно ярко свидетельствовал о размере его состояния. На неровном обманчивом гребне Бреддок-Доун в зарослях утесника они увидели то, что, по их мнению, было жалкими остатками корнуолльцев Хоптона, и сразу же быстрым шагом пошли на них в полной уверенности, что один бросок решит исход дела. Но Хоптон основную часть своих войск спрятал за выступами гребня и замаскировал шесть отличных пушек, которые теперь имелись в его распоряжении. Неожиданная канонада остановила наступающих, а когда из зарослей утесника выскочили кавалеры, заминка обернулась разгромом. Войска парламента в беспорядке бросились бежать вниз в Лоствитиль. Их кавалерия, натыкаясь на пехоту, топтала ее на узких улочках городка. В результате им не удалось восстановить строй, и они просто бежали, бросив свой обоз, деньги, почти тысячу мушкетов и «четыре отличных орудия», которые достались победоносным корнуолльцам.

Новости, пришедшие к королю из других частей страны, были не такими приятными. Город Честер остался верен ему, благодаря влиянию епископа Бриджмена и его сына Орландо, некогда успешного барристера, который потратил свое состояние на содержание гарнизона и укрепление обороны города. Но остальная часть графства после тщетной попытки объявить его нейтральным была мобилизована на борьбу против короля сэром Уильямом Бреретоном, выбившим роялистов из Нантвича и поставившим его под контроль парламента. В Ланкашире грубое насилие, которое применил лорд Дерби при наборе рекрутов, привело к тому, что молодые мужчины начали уходить в гарнизоны пуританских городов, где их лучше вооружали, лучше расселяли и обращались с ними более гуманно. Оценив ситуацию, ланкаширские пуритане захватили и укрепили замок Ланкастер, заняли Престон и стойко защищали Болтон от атак кавалеров.

В Йоркшире шла упорная борьба за контроль над Западным Райдингом с его процветающей торговлей шерстяными тканями. 18 января 1643 г. роялисты потеряли Бредфорд, где жители графства, вооружившись косами, поднялись, чтобы помочь маленькому отряду парламентских войск, захватившему церковь. За восемь часов упорной перестрелки на улицах маленького городка и на соседней вересковой пустоши они вытеснили роялистов, при отступлении потерявших несколько человек, оружие и деньги.

Через неделю младший Ферфакс взял Лидс. Город был хорошо укреплен, но, как и в Бредфорде, на помощь войскам парламента пришли местные добровольцы, вооруженные дубинками. Последние дрались с особенным упрямством, проистекавшим отчасти из их веры, отчасти из местной вражды, поскольку большинство этих людей были из Галифакса, а Галифаксу, более старому городу, не нравилась возрастающая значимость Лидса в производстве шерсти. Ферфакс, «человек, снискавший самую большую любовь и доверие мятежников севера», понимал и разделял религиозный пыл этих людей. Он выбрал девизом дня имя Иммануил, и атака началась с громкого пения псалма «Да восстанет Бог, и враги Его рассеются». К позднему вечеру в город проникло столько сторонников парламента, что дальнейшее сопротивление стало невозможно, и лучшее, что могли сделать роялисты, – это бежать в сторону Понтефракта. По дороге они встретили своих товарищей из Уэйкфилда, тоже не устоявших в схватке. Ферфакс захватил в плен около 460 человек, но затем отпустил их, заставив поклясться, что они больше никогда не будут воевать против парламента. Эта процедура, которая была также применена к пленным в Чичестере, со временем стала для роялистов серьезным препятствием при наборе рекрутов.

Контрибуция в виде ткани, денег или чего-то еще, чем мог быть интересен Западный Райдинг для каждой из сторон, зависела от поддержания производства и коммерции, что, в свою очередь, определялось сложным взаимодействием фермеров-овцеводов и производителей ткани. Между ними имелись посредники, которые покупали необработанную шерсть и распределяли ее по деревням, где ее мыли, пряли и ткали из нее ткань, после чего ткань собирали и продавали на рынке. Посредники проходили свой путь по дорогам от горных ферм до карабкающихся по крутым склонам деревень, где сбегавшие вниз потоки воды вращали сукновальные машины, а потом вели в рыночные городки своих вьючных лошадей, груженных тюками с шерстью и рулонами ткани. От этих хождений зависела вся экономика региона. Но в последние месяцы дороги стали небезопасны из-за солдат враждующих сторон. Ткани могли отобрать, стада разогнать. И пока та или иная сторона не могла полностью завладеть Западным Райдингом, от обеих не было никакого толку. Тем временем одной из главных причин беспокойства фермеров и торговцев была предстоящая зима, грозившая беднякам безработицей и голодом. Ткацкие станки в домах Западного Райдинга замерли, а неумолчно журчащие ручьи вращали мельничные колеса вхолостую.

Армии обеих сторон предлагали здоровым голодным мужчинам еду, шансы узаконенного воровства и – для обиженных и озлобленных – мести богатым фермерам и алчным торговцам. Это опасное настроение подметил сын Джона Хотэма. «Вскоре потребности людей во всем королевстве возрастут многократно, – хмуро предсказал он. – Если такой неуправляемый элемент станет всадником с оружием, он пронесется по всем графствам Англии, подобно лесному пожару». Что-то похожее действительно было отмечено дворянами и в других регионах, когда в руки простых людей попало оружие и им дали указание сражаться с теми, кто стоял выше их на социальной лестнице. Не стоит удивляться, что это навело их на мысль о восстании против традиционного общественного устройства. «Дворяне, – говорили они, – долгое время были нашими хозяевами, а теперь у нас есть шанс стать их хозяевами». Их мнение обобщил один роялист: «Теперь они знают свою силу. Это будет тяжело, но они ею воспользуются».

Капитан Хотэм, не стесняясь, выразил свои сомнения в письме графу Ньюкаслу. Его отношение, высказанное в переписке с командующим роялистов, было типично, учитывая вновь вспыхнувшее желание добиться какого-нибудь умиротворения если не во всей стране, то хотя бы в Йоркшире. Так, сэр Хью Чолмли, губернатор Скарборо от парламента, сообщая в палату общин о своем поражении от роялистов в Гисборо, писал: «Я был вынужден обнажить меч не только против своих земляков, но против многих из тех, кто были мне почти друзьями и союзниками, кого я знал как больших поборников религии и ценителей свобод».

Благородные сомнения, менее благородные страхи и предчувствия овладели обеими сторонами. На Севере в Ньюкасле был арестован сомневающийся роялист лорд Сэвил по подозрению, что он участвовал в заговоре с целью захватить королеву, когда она высадится в Англии, и передать ее парламенту как заложницу, чтобы заставить короля заключить мир.

Королева была на пути домой. Под залог драгоценностей короны она получила заем в 180 тысяч фунтов частично в Испанских Нидерландах, частично в Соединенных провинциях. Фламандские ростовщики потребовали 12 процентов годовых, город Амстердам, со своей стороны, сделал ей небольшой беспроцентный дар. Так или иначе, к январю 1643 г. у нее было несколько кораблей с оружием для мужа и ряд выдающихся профессиональных военных, ждущих отправки в Англию в сопровождении адмирала Тромпа. Ее первая попытка закончилась неудачей не из-за бдительности парламента, а вследствие вмешательства сил природы. Ее конвой в течение шести дней боролся со штормом. Фрейлины королевы, которые не могли подняться с кроватей, оглашали узкую, качающуюся каюту криками ужаса. Сама королева пребывала в героическом настроении. Страдающая от морской болезни, но неустрашимая, она уверяла их, что королевы Англии никогда не тонули, и смеялась, слыша, как они готовились к смерти, признаваясь в самых интимных грехах такими громкими голосами, что перекрывали шум волн и треск ломающегося дерева. Отброшенные назад, корабли в конце концов снова причалили к берегам Голландии. «Королева роз и лилий» была измучена, больна и перепачкана в грязи, но решительно настроена – чем вызвала восхищение адмирала – плыть снова, как только он сможет отремонтировать свои поврежденные суда.

Генриетта Мария страстно желала быть с мужем, помогать ему сопротивляться умеренным, которые хотели переговоров и которым она не доверяла. Но она могла не опасаться, что он даст слабину. Карл только что опубликовал в Оксфорде «Толкование государственной измены» сэра Роберта Холборна, сочинение, посвященное в основном эссекскому восстанию 1601 г. и судьбе его участников. Холодность, с которой он отнесся к недавно прибывшим в Оксфорд уполномоченным парламента, показала, как мало у них надежд на заключение договора. Хорошие новости с Запада от Хоптона и от Руперта, находившегося неподалеку, подталкивали короля требовать много и предлагать мало. В один из унылых дней уполномоченные увидели, как по улицам Оксфорда провели огромную толпу пленных, полураздетых, замерзших и голодных, которых затем затолкали в церковь Святого Михаила. Это было все, что осталось от защитников парламента в Сайренсестере.

Два дня назад город взял Руперт. Для роялистов это было жизненно важно, поскольку открывало линии коммуникаций с юго-западом. Кроме того, они надеялись перекрыть доставку шерсти из Лондона в Глостер и, если получится, перенаправить прибыль от торговли и пожертвования производителей шерсти и тканей в королевские сундуки. Растущие войска короля нуждались в еде, одежде и корме для лошадей, и наилучшим источником всего этого были фермы, амбары и склады региона Котсуолд. Руперт планировал совершить нападение в начале января, соединившись с войсками маркиза Хертфорда, набранными последним в Южном Уэльсе, но Хертфорд не сумел прибыть вовремя, и попытка не состоялась.

Сильный снегопад в конце января не позволил сторонникам парламента перебросить в Сайренсестер подкрепление. Как в большинстве мирных английских городов, стены Сайренсестера не предназначались для ведения современной войны, а окружавшие его сады, дома и прочие строения служили хорошим прикрытием для нападавших. Руперт привел из Оксфорда кавалерию и привез пушки, и на этот раз Хертфорд, вопреки снегопаду, успешно встретился с ним. Утром 2 февраля 1643 г. они пошли в атаку. Сам Руперт с основной частью своих войск находился к северо-западу от города и начал пробиваться по пригородной улице к главным городским воротам. Небольшому отряду конницы он приказал напасть с северной стороны, чтобы заставить и без того перегруженный гарнизон вести бой в двух направлениях. Тем временем его огромная пушка «дала грозный залп по домам». Защитники вели отчаянный бой. Мушкетеры стреляли из маленьких окошек крытых соломой хижин, на каждой улице выросла баррикада из телег и различной крестьянской утвари. Но ничто не могло устоять против натиска сил кавалеров, и менее чем через два часа они штурмом ворвались в город и завладели им.

Карл использовал эту победу, чтобы укрепить свое преимущество в переговорах с представителями парламента. Он отправил к Руперту человека с указанием обеспечить поставку шерсти, белья, льняного полотна, серы, веревки, скобяных изделий, конской сбруи и сыра для его растущей армии. Руперт, который был на пути в Сайренсестер, получил для своей кавалерии около 2000 лошадей при помощи незамысловатого процесса под названием «прочесывание общин» и теперь собрал дворян и фермеров региона и получил от них обещание платить по 4000 фунтов в месяц деньгами или как-то иначе на содержание королевских войск.

Новости усилили стремление к миру среди колеблющихся парламентариев, в особенности членов палаты лордов, и подтолкнули более фанатичных противников короля, рупором которых выступал молодой Вейн, потребовать более решительного ведения войны. 11 февраля этой партии удалось добиться, чтобы палата общин отклонила запрос палаты лордов о продолжении работы по заключению договора, несмотря на слишком незначительную заинтересованность короля. Лорды, возмущенные этим оскорблением со стороны палаты общин, отказались поддержать билль, который фиксировал суммы взносов на ведение войны от каждого графства. Вейн выступил за то, чтобы порвать с лордами, но Пим и его йоркширский приспешник Филип Степлтон не допустили этого, и на втором голосовании палата общин высказалась за продолжение контактов с королем. В ответ на это палата лордов, следуя уговорам друзей Пима, утвердила билль о взносах. В результате этой сложной торговли лорды и партия умеренных получили лишь воображаемое преимущество, а Пим – реальное. Они продолжили переговоры, которые никогда не привели бы к миру, а Пим обрел средства для финансирования войны. Эти средства были ему необходимы, поскольку требования оружия и жалованья становились все более настоятельными, и он посчитал, что будет разумно, чтобы он сам написал сэру Джону Хотэму в Халл и попросил его проявить терпение в ожидании прихода денег. Существовала постоянная опасность, что люди неустойчивые в своих пристрастиях выберут ту сторону, которая сможет лучше платить.

Помимо огромного преимущества, полученного от принятия билля о взносах, сторонники более решительной военной политики в парламенте и вне его предприняли еще одно действие, призванное возместить поражение в Сайренсестере. Они назначили члена палаты и влиятельного землевладельца, который в молодости был профессиональным военным, сэра Уильяма Уоллера на должность главнокомандующего в Глостершире. Пока не поздно, им нужно было консолидировать свои силы в богатой пуританской долине Северна и создать барьер между победоносными кавалерами из Оксфорда и новыми войсками, набранными в Корнуолле, и теми, набором которых занимался лорд Херберт в Южном Уэльсе.

VII

На последней неделе февраля королева, не обращая внимания на предостережения астрологов, указывавших на опасное сочетание планет, снова пустилась в плавание. Воспользовавшись своим вынужденным пребыванием в Голландии, она настояла, чтобы голландцы отпустили корабль с оружием для короля, который они удерживали по запросу посланца английского парламента. Она дала обет Пресвятой Деве Лиесской, любимой святой ее семейства, что пожертвует ей корабль чистого серебра, если благополучно доберется до английского берега. Пресвятая Дева посредством адмирала Тромпа успешно довезла ее до Бридлингтонского залива. Корабли парламента с вооруженными угольщиками, патрулировавшими район Ньюкасла, прибыли слишком поздно, чтобы остановить ее высадку, но начали обстреливать дома вблизи причала, пока Тромп не пригрозил открыть ответный огонь, после чего они – то ли от страха, то ли из-за прилива, который отнес их слишком далеко, – сдались. Опасность ничуть не испугала королеву, которой пришлось, встав с постели, прятаться в канаве, после чего она вернулась назад, чтобы забрать свою комнатную собачку, которую ее фрейлины забыли на борту.

На следующий день ее настроение улучшилось, поскольку прибыл капитан Хотэм под предлогом обмена пленными. Его ненадежная преданность делу парламента и ревность к семейству Ферфакс были хорошо известны королеве и ее советникам, которые сочли, что могут расположить его к себе. Когда в течение следующих дней королеву сопроводили в Йорк, было замечено, что Хотэм не делал попыток ее задержать. В Йорке королева с комфортом устроилась в роскошном доме сэра Артура Ингрема, расположенном неподалеку от собора. Здесь она приняла нескольких шотландских роялистов, младшего сына Хантли лорда Эбойна и сына Эирли лорда Огилви, приехавшего вместе с Монтрозом, чтобы убедить ее, что репрессивное правление Аргайла в Шотландии непопулярно. Роялисты ждали только знака от короля, чтобы восстать против правительства, узурпировавшего его власть. Таким образом, королева, которая всего за несколько недель до этого убеждала короля в необходимости создать военную партию в Шотландии, была рада обнаружить, что ее надежды и прожекты подтверждаются.

Она меньше всего думала о мире и в Йорке увидела войну, ведущуюся с такой элегантностью, что ей это понравилось. Но вежливые беседы и хорошие манеры при дворе, который держал в Йорке граф Ньюкасл, производили хорошее впечатление не на каждого наблюдателя. Один злобный критик писал, что этот «изнеженный генерал лежал в постели до одиннадцати, причесывался до двенадцати, потом шел к королеве, и на этом вся его работа заканчивалась». Даже мягкий Филип Уорик, позднее писавший мемуары о войне, сомневался, что Ньюкасл на своем месте: «Он был величавым джентльменом, великодушным, обладавшим твердостью и смелостью, но… в нем был какой-то налет романтизма, и он имел несчастье быть в некотором роде поэтом. В результате он выбрал в качестве своего генерал-лейтенанта сэра Уильяма Дейвенанта, выдающегося поэта и преданного джентльмена…» Эти комментарии в отношении Ньюкасла были несправедливы, поскольку до сих пор он успешно поддерживал боевой дух йоркширских роялистов. Он нанял профессионалов, чтобы восполнить пробелы в своих знаниях, оказывал неоценимую помощь двум талантливым кавалерийским командирам – сэру Мармадьюку Ленгдейлу и Джорджу Горингу – и с готовностью принял выдающегося ветерана шведской армии генерала Джеймса Кинга, которого привезла с собой королева и который вскоре стал его правой рукой.

В такой благоприятной обстановке королева оценивала ситуацию на Севере. В Ланкашире граф Дерби взял и безжалостно сжег город Ланкастер, хотя ему не удалось ни выгнать мятежников из крепости, ни надолго удержать город. Он снова взял Престон, который недолгое время удерживали сторонники парламента, разграбил Блекберн, увел скот и лошадей у фермеров-пуритан и заставил их вступить в свои разбойные войска. К устью реки Вайр штормом прибило испанский корабль, который вез в Нидерланды солдат и пушки. Прежде чем Дерби успел до него добраться, сторонники парламента напали на беззащитное судно и захватили восемь бронзовых пушек. Потом появился Дерби. Не имея возможности увезти груз, он сжег корабль до ватерлинии и – как странным образом назвал это – «освободил испанцев» в количестве 400 человек. Высадив на негостеприимный берег, он бросил их там, предоставив самим позаботиться о себе. Оставшуюся часть груза – пушки и оружие – вытащили из болтавшегося на воде каркаса судна солдаты парламента.

Граф Дерби был ограниченным, тщеславным и глупым. Он вел войну жестоко, поскольку считал и внушал своим солдатам, что восстание в Ланкашире – это личная обида для дома Стенли (к которому он принадлежал. – Пер.), называл его бунтом неблагодарных вероломных холопов против законного хозяина. Его манера вести кампанию вызывала возмущение и критику со стороны более разумных роялистов Ланкашира, которые видели, какой вред он наносит делу короля, сообщая об этом в Йорк как о череде славных побед.

В Йоркшире во главе кавалерии, собранной местным дворянством, встал Джордж Горинг. Этот эксцентричный, амбициозный военный был на пике формы и, как грамотный командир, пользовался популярностью у подчиненных, благодаря своей изобретательности, веселости и храбрости. Он присоединился к королеве в Нидерландах после того, как прошлой осенью сдал парламенту Портсмут, где был губернатором, но без особого труда объяснил свое поведение. Его отец, долгое время бывший ее фаворитом, не сомневаясь, помог ему вернуть расположение королевы, и оба – и отец и сын – приложили немало усилий, договариваясь о займах и покупке оружия от ее имени. Свой первый подвиг весной 1643 г. он совершил в Сикрофт-Муре, где неожиданной атакой разбил младшего Ферфакса, который в то время отводил войска своего отца из Селби в безопасный Западный Райдинг. Горинг оттеснил его назад в Лидс, при этом Ферфакс понес большие потери. Горинг мог бы пойти дальше и напасть на город, но его более взрослые коллеги-профессионалы, особенно генерал Кинг, не верили, что Лидс можно взять штурмом, и, поскольку у них не было ни ресурсов, ни приспособлений для осады, от этой мысли отказались.

Королева добилась бескровного успеха, когда сэр Хью Чолмли, губернатор Скарборо от парламента, после нескольких месяцев самокопаний и сомнений объявил себя сторонником короля. Таким образом, достаточно ценная крепость и гавань перешли в руки кавалеров. Они не без оснований надеялись, что Хотэм в Халле может последовать примеру Чолмли. Перспектива войны казалась королеве куда более светлой, чем унылая картина мирных переговоров с Пимом и его хунтой. Сообщая своему мужу о бескровной победе над Чолмли, она предупредила, что он не должен заключать мир без роспуска «вечного парламента», поскольку, если он это сделает, «я абсолютно точно уеду во Францию, чтобы снова не оказаться в руках этих людей».

Однако перспективы роялистов в Мидлендсе выглядели куда менее благоприятными. Силы парламента под началом лорда Брука захватили Личфилд. Последний оплот кавалеров, кафедральный собор, был взят только после отчаянного штурма. В минуту затишья лорда Брука, сидевшего у окна, сразила шальная пуля, что было воспринято благочестивыми роялистами как приговор, вынесенный ему патроном Личфилда святым Чадом, поскольку бой пришелся как раз на день этого святого. Для парламента это стало серьезной потерей, так как в Мидлендсе Брук, благодаря своей энергии и влиянию, являлся доминирующей фигурой. Но через две недели роялисты сами понесли не менее тяжелую потерю. Почувствовав себя в безопасности в Личфилде, командиры парламентских войск увидели возможность соединиться с силами сэра Уильяма Бреретона из Чешира и консолидировать свой контроль над севером Мидлендса. Когда сэр Джон Гелл пошел через Стаффордшир, чтобы соединиться с Бреретоном, стаффордширские роялисты обратились за помощью к графу Нортамптону, который поспешил спасать их и на Хоптонской пустоши близ Стаффорда встретился с Бреретоном и Геллом. Несмотря на неудачное место, испещренное предательскими кроличьими норами, кавалерия Нортамптона остановила войска парламента и заставила их отступить с потерей практически всей артиллерии. Но сам Нортамптон, человек не менее влиятельный в стане короля, чем Брук в стане парламента, был убит еще в начале боя. Бреретон и Гелл отказались выдать его тело для похорон, если роялисты взамен не вернут им пушки. Разгневанный сын лорда Нортамптона, принявший командование вместо своего отца, отказал им, и кавалеры надолго запомнили непристойную сделку, которую пытался заключить Бреретон.

На юго-западе принц Руперт пошел в атаку на Бристоль. Если бы королю удалось взять этот морской порт, второй по величине в королевстве, это значительно усилило бы его позиции как на суше, так и на море. Но в Бристоле стоял сильный гарнизон, а заговор городских роялистов, собиравшихся открыть Руперту одни из ворот Бристоля, был своевременно раскрыт защитниками. В городе арестовали свыше 80 подозреваемых, что положило конец надеждам кавалеров получить помощь изнутри. Руперт отступил, чтобы обдумать другие планы.

К тому времени генерал-майор войск парламента в Глостершире, сэр Уильям Уоллер, набрал среди местных йоменов-пуритан достаточно рекрутов и пошел на Бристоль, чтобы помочь губернатору, сыну лорда Сея Натаниэлю Файнсу, советом и людьми. По пути он выбил роялистов из Малмс-бери и повернул в сторону Северна, чтобы разобраться с армией, которую лорд Херберт вел к королю из Южного Уэльса. Эти достаточно большие силы уже пять недель находились без движения в Хайнеме прямо напротив Глостера, расположенного на другом берегу реки, и не могли перейти ее, поскольку в Глостере стоял гарнизон парламента. Судя по всему, они не хотели предпринимать никаких действий, пока Руперт или какой-нибудь другой опытный военный им не поможет. Уоллер быстро и с мастерством профессионала перешел эстуарий Северна чуть ниже Глостера по наведенному мосту из лодок, прошел через Форест-оф-Дин и 24 марта рано утром напал на людей лорда Херберта. Самого лорда Херберта в лагере не было, как не было ни одного другого опытного офицера. Их разведка оказалась никуда не годной, и они не знали, что Уоллер перешел Северн, поэтому для них стало сюрпризом, когда его армия внезапно появилась на валлийском берегу реки, отрезав им отступление в родные места. Когда Уоллер приблизился, гарнизон Глостера предпринял стремительную вылазку. Немногочисленная кавалерия роялистов бежала из закрывающейся ловушки, а вся валлийская пехота сдалась без боя. Король потерял 14 сотен человек, а Уоллер получил ценный обоз с оружием, порохом и артиллерией.

В то время как Уоллер спасал ситуацию сторонников парламента в Глостершире, Оливер Кромвель топтал тлеющие угли роялизма в Восточной Англии, за неделю заняв нелояльные парламенту города Лоустофт и Кингс-Линн. В Лоустофте он застал врасплох отряд дворян-роялистов, которые надеялись удержать этот маленький порт, и отвел их пленными в Кембридж. Здесь обнаружил заседание консистории, окружил его и продержал всех взаперти долгой холодной ночью, пока они не проголосовали за оказание помощи силам парламента. Чистка университета не заставила себя долго ждать.

VIII

Несмотря на эти неудачи, король считал себя сильным. Кавалерия Руперта контролировала территорию вокруг Оксфорда, его отряды прочесывали Чилтернс до самого Эйлсбери в поисках лошадей, скота и фуража. В самом Оксфорде в начале марта король принял уполномоченных парламента во главе с графом Нортумберлендом, которые слегка повеселили кавалеров, поскольку привезли с собой большие запасы еды, ошибочно полагая, что у короля и его сторонников не хватает провизии. Парламент выдвинул следующие условия: ликвидация епископства, ужесточение уголовных законов для католиков и наказание главных злодеев, под которыми подразумевались нынешние советники короля, в особенности лорд Дигби и принц Руперт. Король, со своей стороны, требовал, чтобы ему передали все укрепленные пункты королевства, чтобы парламент распустил все свои войска и чтобы парламент переехал из Вестминстера в какой-нибудь нейтральный регион, где он мог бы собираться без угрозы применения силы.

Таким образом, условия были совершенно несовместимы друг с другом, и понимающим людям с обеих сторон было очевидно, что ни парламент, ни король не считали, что они будут всерьез рассмотрены противоположной стороной. Секретарь Николас в письме к Руперту определил политику Пима следующим образом: «Правда в том, что парламент не желает договариваться, но был бы рад, если бы люди поверили, что он не смог добиться мира». Король в своих письмах королеве ясно дал понять, что не считает условия, выставленные парламентом, достойными обсуждения, но хотел бы переложить вину за окончательный разрыв на парламентариев. В ответ она сердито повторила совет, который уже давала ему: «Не вздумайте соглашаться на роспуск своей армии или заключать какой-нибудь мир, пока с этим парламентом не будет покончено… Помните: если согласитесь заключить мир прежде, чем будет распущен парламент, вы погибли». И король, и королева надеялись – и в значительной мере верили, – что могут выиграть войну за несколько месяцев, одержав такую громкую победу над своими врагами, что их позиция станет сильной, как никогда, и они вернут монархии блеск и данную Богом безусловную власть.

На время проведения переговоров из-за вынужденного четырехдневного перемирия между армиями Эссекса и Руперта воцарилась тревожная тишина. Нежелание каждой из сторон заключать более длительное перемирие демонстрировало истинные намерения их командиров. Знаковым для представителей парламента стало частое присутствие на переговорах принца Руперта. Он молча сидел рядом с более взрослыми и сведущими гражданскими представителями короля, но все знали, что за последние недели благосклонность короля к Руперту заметно возросла, и на данный момент он был «абсолютным фаворитом двора».

Само его присутствие, больше чем его слова, усиливало впечатление, что Карл не имеет намерения заключить мир. Но гораздо более неприятным было перехваченное парламентом письмо от короля королеве, где он откровенно признавался, что мирный договор его нисколько не интересует, и приводил несколько «прекрасных идей» для продолжения войны. Помимо этого, из докладов, приходивших в Вестминстер от друзей, находившихся в Дублине или около него, парламент наверняка знал, что Карл планировал получить помощь из Ирландии. Частные письма Карла к Ормонду, возможно, и избежали чужих глаз, но то, что он поручил дублинскому Совету договориться с ирландскими повстанцами, стало достоянием общественности, как и его категорический приказ, изданный в марте в Оксфорде, что двое уполномоченных парламента в Дублине должны быть изгнаны без промедления.

Всем этим король играл на руку Пиму. Имея желание заключить постоянный мир не больше, чем король, Пим мог спокойно позволить умеренным и колеблющимся в Вестминстере играть в заключение мира до тех пор, пока они окончательно не разочаруются. Тем временем он использовал любую новую информацию о двуличии короля, чтобы стимулировать принятие необходимых для ведения войны ордонансов. До конца марта ему удалось добиться принятия самой важной меры для получения денег – общего порядка секвестра всех поместий роялистов. Были назначены комитеты для надзора за проведением секвестра в каждом графстве, расходы которых предполагалось покрыть за счет захваченной собственности. На самом деле эта мера узаконивала и делала всеобщей практику, которая уже применялась, поскольку в каждом регионе, контролируемом парламентом, лидеры его сторонников захватывали запасы и деньги противоположной партии. Этот ордонанс, узаконивавший грабеж, не сильно отличался от санкционированных королем мер по перенаправлению ренты «недовольных» землевладельцев в королевские сундуки и захват их продовольствия и скота для удовлетворения собственных нужд. Таким образом, обе партии расшатывали структуру английского сельского сообщества, нарушая глубоко укорененные права собственности, на которых оно зиждилось. Но на тот момент ни одна из них не давала себе труда задуматься о последствиях своих действий.

Только в одном Пима, похоже, перехитрил один из его умеренных сторонников. Ни он, ни другие уполномоченные парламента в Оксфорде не догадывались, что кто-то из них вел свои частные переговоры с королем. И это были переговоры совсем иного сорта. Эдмунд Уоллер, член парламента от валлийского округа Святого Айвза, поэт, одно время придворный, друг Фолкленда и Хайда, чувствовал себя в партии парламента не совсем уютно. Он искренне желал мира и понимал, что мир не входит в планы Пима. Уоллер поддерживал контакты с лондонскими роялистами, которые еще не утратили надежду и готовы были действовать. Под прикрытием переговоров в Оксфорде он обсуждал с Фолклендом план отвоевания Лондона сторонниками короля и, таким образом, прекращения войны. Детали плана были весьма запутанными. Друзьям короля в Лондоне, видимо, следовало подготовиться и начать внезапную общегородскую демонстрацию. Руперт и его кавалерия подошли бы к городу как можно ближе. Король, имея в своих руках Рединг, мог без труда дойти почти до внешних укреплений. В назначенный момент в Сити предполагалось зачитать документ о королевских полномочиях на проведение военного набора, и роялисты должны были приветствовать это одобрительными криками. Тогда парламент, оказавшийся между двух огней – вторжением извне и восстанием изнутри, был бы бессилен. Война закончилась бы в один момент. Создатели этого не в меру оптимистичного «мирного заговора» недостаточно серьезно отнеслись к тому, что Филип Скиппон и лондонская милиция были беззаветно преданы парламенту, а также исключили из своих расчетов мощную линию фортификаций, которую всю зиму строили вокруг внешнего контура Лондона, и внутренние городские укрепления, брустверы и непробиваемые из мушкета заставы во всех стратегических точках.

Король не утратил своего пристрастия к разнообразию планов, поэтому среди его прожектов на март и апрель были шотландский, ирландский и лондонский. К тому времени до Оксфорда добрались шотландские представители – канцлер Лоудун от эдинбургского Совета и Хендерсон от Церковной ассамблеи Шотландии. Они привезли петицию о глубокой, не терпящей отлагательств реформе англиканской церкви. Лоудун передал королю, что если он согласится с их просьбой, то в нынешней войне может рассчитывать на поддержку своего Совета в Шотландии. Если же он откажется, то Лоудун сможет предложить ему только свои услуги в качестве посредника между королем и парламентом. Гамильтон посоветовал Карлу обойтись с этими представителями любезно, но не дать им поехать в Лондон. Тот последовал второму совету, но проигнорировал первый. Он принимал шотландцев исключительно на публике и с подчеркнутой холодностью. Даже подумывал арестовать Хендерсона, у которого, в отличие от Лоудуна, не было охранного свидетельства. Следуя примеру короля, кавалеры оскорбляли их на улицах, все их письма были вскрыты, предложения, как и петиция, отвергнуты.

Обхождение короля с шотландскими представителями давало основания предполагать, что он намерен порвать с ковенантерами и принять план роялистского восстания в Шотландии, с которым Монтроз, Эйбойн и Огилви обратились к королеве в Йорке. Но Карл, напротив, считал, что следует совету Гамильтона, и с присущей ему непоследовательностью отговаривал королеву от принятия предложений Монтроза, пока у нее не будет возможности узнать мнение Гамильтона на этот счет. Последний, когда добрался до Йорка из Эдинбурга, заверил ее, что может гарантировать нейтралитет Шотландии, по крайней мере, до конца лета, если какое-нибудь роялистское восстание не спровоцирует кризис. Поскольку, по мнению королевы, война в Англии почти наверняка закончится к осени, было бы глупо принимать план Монтроза, подразумевавший ненужную дополнительную войну в Шотландии.

Таким образом, король, отказав ковенантерам в Оксфорде, настаивал, чтобы его жена успокоила их в Йорке. Принимая точку зрения Гамильтона, что Шотландия может сохранить нейтралитет, Карл не сознавал, что она не будет оставаться нейтральной бесконечно, если войне суждено продлиться больше года, и тем более если он будет настаивать на своей нынешней политике, подразумевающей заключение мира с Ирландией.

Ковенантеры, в особенности Аргайл с его смотрящими на запад прибрежными землями, уязвимыми для ирландских налетчиков, никогда не приняли бы никакого иного итога ирландского восстания, кроме полного разгрома «папистско-ирландских мясников». Любая договоренность короля с ними наверняка подтолкнула бы Аргайла и ковенантеров в целом к более тесному сотрудничеству с парламентом.

Весна в 1643 г. пришла рано и принесла с собой ясную теплую погоду. «Светло, спокойно и благоприятно для роста растений, – написал в своем дневнике один сквайр-роялист и добавил: – Боже, помоги нам и избавь нас от проблем и бедствий». Однако армии, за исключением зоны перемирия между Лондоном и Оксфордом, продолжали действовать. В Ланкашире сторонники парламента взяли, но почти сразу же снова сдали Виган, а люди из Манчестера после поражения в Уоррингтоне отступили за линию фортификаций и положились на молитву, пока своевольные отряды лорда Дерби терроризировали графство. Но нежданное возмездие было не за горами. Депутат парламента от этого графства Ральф Эшертон собрал своих соседей из Рочдейла, вдохнул в них боевой дух и сформировал войско, усилив его несколькими ротами мушкетеров, вооруженных соответственно и имеющих некоторое представление о своем оружии. Лорд Дерби стремительно рванулся вперед по холмистой местности, чтобы бросить им вызов и разгромить. Возле аббатства Уолли он перешел Колдер и, оставив основные силы с пушками в низине у воды, отправил отряд конницы и пехоты вверх по склону в сторону деревни Падихам на поиски врага. Рельеф в тех местах – крутой и холмистый, с узкими дорожками, обрамленными сухими каменистыми стенами. Мушкетеры Эшертона затаились вдоль этих стен и встретили беспечно наступавших кавалеров жалящим огнем, от которого лошади взвились и понесли. Теперь мушкетеры пошли вперед, за ними последовали остальные силы Эшертона. На звуки стрельбы из коттеджей стали выглядывать мирные жители. Когда они увидели, что люди лорда Дерби бегут, то достали оружие, у кого какое было, и присоединились к армии Эшертона. Основные силы кавалеров, стоявшие внизу, услышали стрельбу и с ужасом увидели яростную толпу солдат и местных жителей, несущуюся с холма прямо на них. Чернь, составлявшая пехоту, бросилась врассыпную и, побросав оружие, пошла вброд через реку. Кавалерия сделала попытку устоять. Дерби с трудом удалось бежать. Он спас несколько своих орудий и горстку солдат. Больше ему никогда не удавалось собрать для короля армию.

В Мидлендсе судьба роялистов складывалась лучше. Когда мирные переговоры безнадежно застопорились, главной заботой Руперта стала расчистка прохода от Оксфорда на север, чтобы роялисты могли более свободно связываться со своими силами в Ньюкасле и с королевой. Взяв с собой артиллерию и часть лучшей кавалерии, он отправился брать Личфилд. В Пасхальный понедельник 3 апреля он стоял перед небольшим враждебно настроенным городком Бирмингем, занимавшимся производством железа и ножевых изделий. Когда началась война, город занялся изготовлением мечей для парламента. Чтобы пробить себе дорогу внутрь, Руперт поджег пригород и расстрелял гражданских, которые сопротивлялись. Подчинив Бирмингем, его можно было использовать для изготовления оружия для армии роялистов. Через три дня Руперт вызвал на бой Личфилд. Гарнизон, повиновавшийся парламенту, лишившись храброго лидера в лице лорда Брука, отступил из нижнего города и закрепился во внутреннем дворе кафедрального собора. В то же время Руперт начал спускать грязную воду, скопившуюся на южном склоне ниже собора, и устанавливать там батареи орудий, чтобы выбить его оттуда.

Граф Эссекс, проявивший некоторую медлительность, к началу второй недели апреля замкнул кольцо вокруг Рединга. Теперь призрачные надежды на мир окончательно растаяли. 7 апреля король в Оксфорде окончательно ответил Лоудуну, что не потерпит посредничества шотландцев между ним и его английскими подданными. Никакого посредничества здесь быть не должно. 8 апреля парламент объявил, что предложения короля неприемлемы. Карл, желая переложить вину за разрыв на парламентариев, слегка изменил свои предложения, но они снова были отвергнуты. В субботу 15 апреля парламент отозвал своих уполномоченных. На следующий день пушки Эссекса ударили по Редингу, а Руперт бросил на Личфилд осадные отряды с раздвижными лестницами и ручными гранатами.

Карл отправил из Оксфорда письмо Руперту, в котором пытался урезонить его, поскольку сожжение Бирмингема дало очередную порцию пищи парламентским памфлетистам. Он призвал принца избегать кровопролития и стремиться не наказывать заблудших подданных, а исправлять их, «завоевывая более их расположение, чем их города». Но как бы изящно ни выражался король на бумаге, наказание одних пленных лидеров оппонентов и полное равнодушие к судьбе других более правдиво отражали его чувства к мятежным подданным. Джон Лилберн, приговоренный к смерти за измену, был спасен от виселицы только благодаря тому, что парламент угрожал ответными репрессиями, и если не королю, то всем остальным командирам его армии было очевидно, что суд над военнопленными мог подать очень опасный пример. Рядовых пленных, которые не пожелали вступить в армию Карла, держали в церквях Оксфорда и в Оксфордском замке без тепла и постели. Иногда им давали так мало воды, что они пили из луж, стоявших в жалких загонах, которые выделяли им для прогулок. Врачей им не полагалось, а горожан, которые хотели помочь, отгоняли прочь. В то же время комендант замка плохо обращался с ними, бил их, желая заставить вступить в армию короля. Более эффективной мерой убеждения было предложение денег и еды, если они согласятся работать на строительстве городских укреплений.

Король подготовился вести войну до конца любыми доступными ему способами. После провала переговоров он написал своему шотландскому Совету, разоблачая английский парламент и предупреждая против любых посулов и предложений с его стороны. «Мы никогда не отказывались давать ничего, что нас просили дать по закону, и сами не просили ничего, что по действующим законам нам не принадлежит». Условия мира были «полностью и с презрением отвергнуты» жалким меньшинством, узурпировавшим название «парламент». Шотландцы не должны обманываться и верить, что Пим и его друзья принимают близко к сердцу интересы пресвитерианской церкви. Их ряды пополнили анабаптисты, которые способны принести церкви Шотландии только беспорядок, разрушение и анархию. В таком же ключе король написал городу Эдинбургу, напоминая обо всех прошлых благодеяниях, которые он оказал ему, и предупреждая его против потока лести и лжи, льющегося на него теперь из Лондона.

Сразу же после этого, в воскресенье 23 апреля 1643 г. – День святого Георгия – он дважды написал графу Ормонду в Дублин. Первым было официальное письмо, в котором снова убеждал его в необходимости заключения мира с ирландскими повстанцами, вторым – личное письмо, в котором приказывал ему, как только этот мир будет заключен, записать на королевскую службу в Англии столько солдат, сколько он сможет, как английских, так и ирландских.

Фатальная неразбериха усугублялась. Вблизи побережья Англии голландский адмирал Маартен Тромп останавливал дюнкеркских пиратов, которые теперь демонстративно утверждали, что действуют на законных основаниях, предоставленных им властью Ирландской Конфедерации или королем Англии, а иногда обоими вместе. Дело короля было справедливым протестантским и конституционным, когда он защищал его на бумаге, но для его защиты на море и на суше он с готовностью привлекал незаконных морских разбойников и ирландских мятежников. По этой причине среди его подданных находились те, кто никогда не простил бы его.

Часть вторая

Первая гражданская война

Апрель 1643 – октябрь 1645

Глава 1

Фортуна в нерешительности

Апрель-сентябрь 1643

I

Первые важные новости, дошедшие до Вестминстера после провала мирных переговоров, приводили в уныние. Непобедимый Руперт взял территорию кафедрального собора Личфилда. Он соорудил дамбу на мутном потоке под холмом, на котором стоял собор, и заминировал стену, огораживавшую его территорию. Перед тем как поджечь фитиль, он в последний раз предложил гарнизону сдаться. Гарнизон отказался, и 20 апреля 1643 г. Руперт взорвал первую мину в Англии и пошел на штурм в дыму от взрыва, поднявшего в воздух несколько тонн каменной кладки и стаффордширской глины. «Круглоголовые» защищали пролом в стене весь день, но, когда наступила ночь, они поняли, что больше не могут драться, и запросили условий сдачи. Руперт позволил им выйти с почетом и обеспечил свободный проход на Ковентри.

Из Личфилда принц поспешил в Оксфорд, куда его срочно вызвали, поскольку силы парламента окружили Рединг. Господствуя над главной дорогой из Лондона в Оксфорд, долиной Темзы и самым широким просветом в Чилтернских холмах, он являлся ключевым элементом стратегии короля, и, начиная с декабря прошлого года, Руперт тщетно настаивал, что его необходимо более тщательно укрепить. Сэр Артур Астон, его губернатор и профессиональный военный с большим самомнением, не захотел рисковать своей репутацией, защищая какой-то малонаселенный и плохо укрепленный город. Получив ранение от упавшей на него во время осады черепицы, он очень кстати лишился дара речи. Теперь ответственность за оборону Рединга легла на плечи его заместителя Ричарда Филдинга.

Королю не удалось отправить гарнизону подкрепление из Оксфорда на барже, поскольку батареи Эссекса простреливали реку. Он сделал вторую попытку перебросить свежие силы по мосту Кавершем, но она тоже оказалась неудачной и закончилась большими потерями. Наконец, с помощью Руперта, подоспевшего из Личфилда, он попытался совместить атаку на силы Эссекса и вылазку из города. Разведчик переплыл реку и должен был передать сообщение Филдингу, но тот не смог отреагировать должным образом, и роялисты после небольшой бессмысленной перестрелки отступили.

На следующий день Филдинг сдался. Гарнизону позволили с честью покинуть город и предоставили безопасный проход до Оксфорда, но Эссекс, в отличие от Руперта в Личфилде, не смог удержать своих людей, которые оскорбляли и грабили побежденных кавалеров. Когда они дошли до Оксфорда – сэр Артур Астон, по-прежнему безмолвный, ехал на носилках, – их возмущение обернулось против Филдинга. Его отдали под трибунал и приговорили к смерти за отказ подчиниться приказу и действовать совместно с подкреплением. В свое оправдание он уверял, что в то время согласился на перемирие с Эссексом и посчитал бесчестным возобновить военные действия без предупреждения. Один лишь великодушный Руперт согласился, что дилемма была реальной, и благодаря вмешательству принца Уэльского смог добиться от короля помилования. Вскоре после этого сэр Артур Астон, к которому вернулся дар речи, получил в награду пост губернатора Оксфорда.

Падение Рединга стало настоящей катастрофой. Несмотря на то что король разместил свои гарнизоны в Эбингдоне и Уоллингфорде, Эссекс теперь находился в опасной близости к Оксфорду. Помимо этого у парламента были и другие, пусть менее важные, но приятные достижения. Уоллер после захвата армии лорда Херберта Уэлша в Хайнеме разместил небольшие гарнизоны в Монмауте и Чипстоу, чтобы не дать роялистам набирать в тех местах рекрутов. Затем ненадолго занял Херефорд, отобрал замок Уордур у его хозяина-католика и поставил там комендантом стойкого молодого пуританина Эдмунда Ладлоу.

Кроме того, парламентские пропагандисты раздули шумиху из небольшой заварушки на Западе, где темной грозовой ночью сэра Ральфа Хоптона застали врасплох на холмах над Окхемптоном. Молодой джентльмен из Девона Джеймс Чадлей, который уже служил во время ирландской войны, с небольшим отрядом конницы устроил засаду для наступающей армии. Армия Хоптона – 3000 пехотинцев и 600 кавалеристов и драгун – угодила прямо в ловушку. Темнота, гроза и внезапность сделали свое дело, и солдаты обратились в бегство, оставив в руках Чадлея 1000 мушкетов, пять бочек пороха и, что самое главное, портмоне Хоптона с бумагами, среди которых был список лояльных дворян, поддержавших его армию деньгами. Лондонские памфлетисты широко освещали это «западное чудо», пока кавалеры не подняли их на смех.

Несмотря на потерю Рединга и более мелкие неудачи, у кавалеров был повод для веселья. Эссекс воспринял свою победу с неожиданной мрачностью. Всю зиму из его армии тянулся непрекращающийся ручей дезертиров, а теперь ее поредевшие ряды косила болезнь. Полк лорда Брука испарился после смерти полковника и казначея, полк Дензила Холлеса, сильно потрепанный в Брентфорде, развалился, когда Холлес (как было сказано, из-за нытья своей чертовой жены) оставил фронт и вернулся в Вестминстер. При таких обстоятельствах Эссекс не мог продолжать военные действия, пока парламент не пришлет ему денег, чтобы заплатить войскам и набрать новых рекрутов.

Во второй половине апреля 1643 г. Лондон выглядел уныло. Количество раненых мужчин с женами и детьми, объявлявших себя жертвами войны, превысило количество нищих. Теперь домовладельцам приходилось платить деньги на помощь жертвам войны, на укрепление лондонских фортификаций, на солдат, лошадей и оружие для Эссекса. Более богатых горожан вынуждали давать деньги в долг под сомнительное обеспечение в виде «общественного доверия» – слов, которые уже стали произносить с презрением. По воскресеньям с церковных кафедр их увещевали делать пожертвования в пользу пострадавшего Брентфорда, беженцев из Ирландии, больных, раненых и сирот. Еды пока хватало, но вести хозяйство стало сложно, поскольку непрерывные поставки из соседних графств уменьшились или шли с перебоями из-за роялистов, добывавших себе пропитание в Чилтернсе и в Вейл-Эйлсбери, из-за последствий разрушений, но больше всего из-за конфискации лошадей и повозок у перевозчиков. Самой большой проблемой было топливо, поскольку уголь не поступал ни из блокированного Ньюкасла, ни из шотландских шахт, а дров, на которые теперь вынужден был полагаться Лондон, не хватало. Цена угля взлетела выше, чем могли себе позволить рядовые домохозяйства, и намного выше той, которую установил парламент. Терпение лондонцев было на грани.

Свое недовольство лондонцы частично вымещали на оставшихся монахах и священниках, которые теперь лишились защиты и пожертвований богатых католиков, покинувших столицу вместе с двором. Всевозможный сброд напал на жилище маленькой общины капуцинов в Сомерсет-Хаус, разгромил их часовню, уничтожил запрестольный образ работы Рубенса и сжег изображение «обманщика и колдуна» Франциска Ассизского. Некоторые монахи нашли приют у португальского посла, другие были депортированы во Францию. 17 апреля в Тайберне был повешен и «выпотрошен» молодой священник-миссионер отец Генри Нит. Другие священники оставались в тюрьме и, пребывая в крайней нужде из-за отсутствия пожертвований, терпеливо ждали, когда парламент сочтет политически целесообразным назначить другую жертву.

Чтобы согреться, люди вломились в вестминстерскую церковь Святой Маргариты – или просто Маргариты, как ее теперь называли, чтобы убрать налет папизма, – где они «вдребезги разбили все окна». Парламент посчитал нужным подтолкнуть их дальше, на то, чтобы сокрушить «памятник идолопоклонства» – Чипсайдский крест, тем более что его олово и металл могли пойти на изготовление оружия. Но этот акт протестантского благочестия дал осечку, поскольку некоторые лондонцы очень любили свой крест, и пришлось отправить отряд конницы, чтобы не допустить драки из-за попытки его уничтожения.

Злословие и подозрения росли. Открыто говорилось, что члены парламента устраивают свои дела, набивая карманы деньгами и серебром, которое проходило через их руки, и придерживая самых лучших лошадей, захваченных в конюшнях роялистов. Без сомнения, некоторые так и делали. Стандарты порядочности в государственных делах были весьма растяжимы, и все знали, что сборщики налогов, уполномоченные по военно-морскому флоту, и другие чиновники центральной администрации покрывают свои расходы, пользуясь служебным положением.

По возвращении парламентских уполномоченных из Оксфорда едва удалось избежать ссоры между палатами лордов и общин. Граф Нортумберленд, разгневанный, что его личное письмо было вскрыто Генри Мортеном, одним из самых крайних экстремистов в палате общин, ударил этого маленького человечка в лицо тростью. Но Пим не хотел ссоры по поводу «прав», и этот неблаговидный инцидент спустили на тормозах.

II

Теперь перед обеими сторонами стояла реальная перспектива долгой войны. В любом случае им пришлось бы держать свои армии в боевой готовности по меньшей мере еще год и где-то с помощью силы, убеждения или займа добывать деньги.

Когда началась война, армии собирали, как придется. Джентльменам, которые оплачивали экипировку и содержание пехотной роты или отряда конницы, нравилось самим командовать ими. Несмотря на то что богатые и рьяные Брук, Хэмпден, Холлес собирали целые полки, армия Эссекса в первые месяцы войны состояла в основном из отрядов и рот, набранных частным образом и не организованных в полки. Постепенно, по мере того как они понимали требования военной службы, многие из независимых командиров уходили, уступая свои места профессионалам или тем, у кого была склонность к армейской службе. Часто вместе с хозяином домой уходили и его люди, и у Эссекса оставались только самые плохие рекруты, не имевшие ни хозяина, ни работы, и потому в армии им было лучше, чем в мирной жизни, даже если им не платили.

В графствах силами энтузиастов было создано большое число гарнизонов и мелких независимых отрядов. К счастью, наиболее проницательные местные командиры быстро поняли, что, если каждое графство станет вести войну само по себе, бесценная энергия будет растрачена впустую. Члены парламента, лорды и люди простого звания, активно действовавшие в своих местах, приезжали в Вестминстер с планами сотрудничества и в течение зимы получали разрешение на объединение нескольких графств в целях ведения совместных военных действий. Из таких объединений самым знаменитым стала Восточная ассоциация. Ее командующим стал лорд Мандвилл, после смерти своего отца получивший титул графа Манчестера; лорд Грей из Гроуби, младший сын графа Стемфорда, был назначен командующим в Мидлендсе, где после смерти лорда Брука место лидера оставалось вакантным. На Севере войну за парламент вели лорд Ферфакс и его сын сэр Томас, в Чешире и на границе с Уэльсом – сэр Уильям Бреретон, на Юге – сэр Уильям Уоллер.

Основной силой по-прежнему являлась армия Эссекса, хотя границы его власти над другими командующими оставались весьма неопределенными. В Вестминстере оба – и он, и Манчестер – заседали в Комитете по безопасности, если могли найти на это время. Но ситуация полностью изменилась с того дня в августе, когда в Нортамптоне Эссекс принял под свое командование тысячи сторонников парламента и, встав во главе, пошел в наступление, чтобы освободить его величество от «зловредных» и привезти его домой к своему верному парламенту. Структура нового формирования стала более эффективной и всесторонней, но в нем значимость самого Эссекса уменьшилась, и в целом армия оказалась заметно слабее. Многие из его лучших офицеров вместе со своими людьми вошли в состав новых подразделений. Например, Оливер Кромвель, теперь получивший чин полковника под началом Манчестера, быстро становился его правой рукой. По слухам, не лишенным оснований, Эссекс ревновал к Манчестеру и его Восточной ассоциации, но еще больше к сэру Уильяму Уоллеру.

Джон Хэмпден в эти трудные месяцы действовал как связной между Эссексом и палатой общин. Эссекс очень доверял ему, поскольку в то время было трудно найти другого человека с таким опытом, влиянием и ресурсами. С присущим ему тактом и доброжелательностью Хэмпден сглаживал резкости и выражение недовольства со стороны командующего и отстаивал в палате общин необходимость соответствующего снабжения армии, которая прикрывала Лондон и обеспечивала столице жизненно необходимые коммуникации.

Вечной проблемой были деньги. Секретарь Николас дальновидно предсказывал, что люди в Сити, которые давали парламенту деньги в долг, будут настаивать на продолжении войны, чтобы вернуть свои деньги. Но в конце концов даже самые большие оптимисты должны были начать взвешивать, насколько разумно давать еще и каковы шансы когда-нибудь получить свои вложения назад. Высокие проценты – теперь обычными стали 8 и 12 процентов – могли помешать делу, поскольку, чтобы выплатить долю, нужно было занять больше денег. Весной представители крупных банковских домов Амстердама вели консультации с людьми из Сити и с парламентариями. У некоторых из этих домов имелись связи с Шотландией. За стремлением получить финансы для ведения войны можно было заметить постоянное давление Пима на его коллег из Вестминстера и его друзей в Шотландии с целью создания военного альянса против короля.

Как и в другие времена, по мере того, как со стоном собирались новые суммы, простые люди начинали сознавать загадочную истину. Барристер Джон Грин писал в своем дневнике: «Теперь мы, согласно человеческому разумению, начинаем понимать, что королевство не так просто разрушить и что обычно его держат более глубокие корни, чем мы себе представляли. Если Бог не решит иначе, мы выдержим еще два или три года, только будем становиться все беднее и беднее».

Для финансирования войны нужно было найти какой-то более длительный и надежный способ. В то время, когда мирные переговоры дали желанную отсрочку, Пим получил одобрение своих ордонансов о сборе взносов со всей страны и о секвестре поместий кавалеров, что гарантировало армиям парламента устойчивый приток денег. Ответственность за сбор еженедельной суммы, которую Вестминстер определял отдельно для каждого графства, возложили на местные комитеты графств. В обязанности этих комитетов входило справедливое распределение бремени и обеспечение того, чтобы ренты и прибыли землевладельцев-роялистов в регионах, находившихся под контролем парламента, стекались в руки этих комитетов, оставляя их семьям лишь минимум, необходимый для жизни.

Успешность сбора взносов и секвестра варьировалась в зависимости от эффективности и усердия местного дворянства. Иногда они сталкивались с обманом и увертками. «Мне как-то не хотелось есть из оловянной посуды, – признавалась графиня Суссекс, – и я действительно смогла спрятать большую часть моего серебра, заявив, что оно продано». Известному роялисту маркизу Вустеру было сказано, чтобы он пустил членов местного комитета в замок Реглан. Сделав это, он велел слуге включить одну из шумно ревущих гидравлических машин своего сына и, разыграв неподдельное беспокойство, заявил: «Похоже, все мои львы вырвались на свободу», после чего члены комитета в спешке ретировались.

Но самое удивительное, с какой легкостью эта общенациональная налоговая система начала работать и как быстро она стала общепринятой, хотя и нелюбимой частью местной жизни. Комитеты графств получили новое имя, или имена, поскольку иногда их было два или три: Комитет по взносам, Комитет по секвестру, Комитет по расчетам и далее, возможно, Объединенный комитет. Но по своей природе они были не новы. Во время войны парламент зависел – как зависел король в мирное время – от доброй воли и сообразительности местных дворян, заместителей председателей советов графств и мировых судей. В прежние дни, когда проводилось голосование по субсидиям, эти люди отвечали за сбор денег регион за регионом, сотня за сотней. В 1630-х они отвечали за сбор «корабельных денег», теперь – за сбор взносов на войну. Но новые поборы были одновременно и срочными, и продолжительными. Сборы проводились как минимум раз в неделю, и раз в неделю деньги утекали в Вестминстер на покрытие расходов нации, а точнее, в штаб-квартиры местных войск. Из-за этого местным дворянам приходилось регулярно встречаться и завести некий административный центр со своим штатом. Кентский комитет взял себе замок Ноул, не платя ренту роялистам Сэквиллям, но, чтобы освободить их огромный дом, этот «великолепный сераль», как называли его кавалеры, и превратить его одновременно в офис и хостел, потребовалось много работы. Эффективность администрирования и административные расходы (покрываемые из собранных взносов) варьировались от графства к графству. Сэр Уильям Боутлер, занимавшийся финансами Бедфордшира, применял логарифмы, но обычно использовались более простые методы.

Размер еженедельного платежа для каждого графства определяли в Вестминстере, исходя из предполагаемых ресурсов графства. Девоншир, с его богатым сельским хозяйством, лидировал с суммой еженедельного взноса в 1800 фунтов. Расположенный на отшибе Уэстморленд был замыкающим с взносом в 27 фунтов 5 шиллингов. Со всего Уэльса полагалось собирать чуть больше 400 фунтов. Определять пропорцию для каждого конкретного собственника должны были местные комитеты. Снова и снова назначая и собирая еженедельный платеж, они отвечали также за управление подвергшимися секвестру поместьями роялистов, этого источника доходов, который в долговременной перспективе оказался менее прибыльным, чем прямой сбор взносов.

Сеть комитетов распространилась на всю территорию, где парламент обладал неоспоримой или оспоримой властью. В некоторых графствах существовали также роялистские комитеты, хотя они, как правило, работали менее эффективно и в своей способности собирать деньги больше зависели от своих солдат. Во многих районах границы между противоборствующими сторонами оставались неопределенными, постоянно меняющимися, с анклавами на территории каждой из них. Были районы, находившиеся практически под двойным контролем и платившие поочередно еженедельный взнос комитету графства и налоги солдатам короля. Однако приходские власти обычно оказывались достаточно упорны и способны постоять за себя, и случаи, когда обеим сторонам удавалось взять деньги за одну и ту же неделю, бывали крайне редки, если вообще бывали.

Суровость с которой обращались с оппонентами, как и в целом справедливость и несправедливость размеров взноса, варьировалась от графства к графству и зависела от характера людей, доминировавших в комитетах. «Близость и кровное родство портят все», – писал один из членов парламента, возмущенный снисходительностью некоторых своих коллег. Но близость и кровное родство часто становились спасительной благодатью, которая предотвращала ужесточение конфликта. В других случаях местная вражда и личные ссоры усугубляли бедствия войны. «Если это называется правами парламента и свободой подданного, я молю Бога исправить это!» – восклицал один оштрафованный роялист из Стаффордшира. «Одного случайного слова, сказанного человеком, достаточно, чтобы конфисковать ценности всей семьи», – жаловался другой роялист, пострадавший от злобных соседей. Горькая правда состоит в том, что во времена политических распрей один завистливый доносчик может нанести вред, который не под силу исправить благами сотен людей. Мстительный член комитета всегда мог найти причины для преследования своих врагов, какими бы нейтральными и безобидными они ни старались быть. В кентском комитете старый ожесточенный сэр Энтони Уэлдон безжалостно разорил сэра Роджера Твисдена, умеренный роялизм которого, выражаясь его словами, не позволял ему «одобрять и беспрекословно соглашаться с их ужасными методами». В Норфолке бедный беспомощный поэт Эдвард Бенлоуз возражал против требований комитета, вызванных, как он считал, личной враждой: «Я боюсь, что эти вещи произрастают из неких личных предпочтений… когда верх берут страсти». В некоторых графствах наиболее способные люди ушли воевать, оставив работу в комитетах более жадным и менее галантным. Граф Манчестер, к которому обратилась леди Пестон, чей муж сбежал за границу, пытался смягчить негативные последствия, вызванные жадностью члена комитета Майлза Корбета. Он писал, что хотел бы побеждать не жесткостью, а учтивостью.

Иногда тон задавали командиры военных отрядов, особенно когда они одновременно являлись членами комитетов. Так, на западе Мидлендса Бреретон со стороны парламента и Байрон со стороны короля действовали жестко и непреклонно. На Севере Ньюкасл и Ферфаксы соревновались в вежливости, хотя их подчиненные не всегда следовали их примеру. Обращения к Ферфаксам от дворян-кавалеров, иногда претендовавших на родство с ними, всегда принимались доброжелательно. С особым вниманием Ферфаксы отнеслись к вдове и дочерям Страффорда, к этому «несчастному поверженному семейству из Вудхауса». В Ланкашире сэр Ральф Эштон сделал все, что мог, чтобы защитить от разграбления хозяйства своих соседей-роялистов, когда в графстве господствовала его собственная партия. Даже в конце войны полковник Херберт Морли, активно выступавший за парламент, мог обратиться к своему соседу в Суссексе, воевавшему в армии короля, с просьбой подыскать для его жены какое-нибудь безопасное место.

Военные и экономические проблемы короля были во многом теми же самыми, что и у парламента, только разрешить их оказалось сложнее. Многие из его отрядов и почти вся кавалерия были набраны в поместьях благодаря щедрости лояльных к нему лордов и дворян. Старый друг Страффорда сэр Уильям Пеннимен экипировал, привел и выплачивал жалованье целому конному полку и еще одному пехотному полку, а невероятно богатый Бушель одел лейб-гвардию и еще три полка и дал королю 26 пушек помимо неограниченного запаса олова для пуль. Но энтузиазм некоторых капитанов-любителей, теплой осенью присоединившихся к армии короля с 30 всадниками, заметно поостыл, когда наступила зима и война не закончилась к Рождеству. Многие после первой кампании отправились по домам. Другие, поместья которых находились на территории, оказавшейся под угрозой, ушли, когда получили ордера на секвестр, по той вполне разумной причине, что, оставаясь при оружии, они просто передали бы свои земли и ренту под управление мятежников для использования против короля. Однако многие остались в строю, полагая, что их коллеги-профессионалы и старшие по званию отнесутся к ним с уважением, подобающим их социальному положению и той материальной помощи, которую они оказали делу короля.

Некоторые джентльмены на местах укрепили свои дома, вооружили слуг и следили, чтобы никакая помощь парламенту деньгами или как-то иначе из ближайших к их жилищу окрестностей не поступала. Так же действовали сторонники парламента, поэтому мелкие местные войны между такими враждующими гарнизонами стали еще одной характерной чертой этой войны. Так, замок Брамтон-Брайан, принадлежавший сэру Роберту Харли, оставался парламентской крепостью в роялистском Херефордшире. Мидлендс был нашпигован такими укрепленными пунктами, из которых самым известным являлся Рашалл-Холл близ Бирмингема и который долгое время удерживали роялисты. Оттуда их кавалерийская бригада постоянно наносила ущерб противнику. Другими роялистскими крепостями стали дом сэра Джона Уинтера в Форест-оф-Дине, «лесной чуме» и занозе на правом фланге парламентского гарнизона Глостера, и красивое здание аббатства Кум-Хир в Редноршире, источнике постоянной угрозы любым действиям сторонников парламента в тех местах. По ходу развития войны такие независимые гарнизоны стали своего рода напастью даже для той стороны, которую поддерживали, поскольку их командиры собирали дань с окрестностей, но не желали делиться своей прибылью даже с дружественными войсками. Из Северного Уэльса поступили жалобы на некоторых роялистских полковников, которые «пьют свой эль среди камней, не позволяя никаким другим военным частям квартировать поблизости, поскольку опасаются, что им помешают собирать дань».

Добровольных защитников короля трудно было подчинить дисциплине, так как они редко соглашались отрешиться от той социальной иерархии, которая определяла их поведение в мирное время. Один кавалер со своими старыми друзьями из числа пленных «круглоголовых» устроил среди ночи кутеж по случаю их пленения, и когда офицер, отвечавший за охрану пленных, потребовал, чтобы он ушел, его оскорбили и прогнали прочь. Капитаны кавалерии Руперта, хотя и подчинялись своим командирам, презирали и оскорбляли офицеров артиллерии. «Офицеры ваших войск наотрез отказываются подчиняться, и этому примеру следуют солдаты из их частей», – писал принцу расстроенный губернатор Абингтона. Сам Руперт старался поддерживать дисциплину и часто возмущался, когда его надменные знатные коллеги подавали плохой пример. «Позвольте мне выразить вашему высочеству мое крайнее недовольство тем, что вынужден служить в таких условиях», – высокомерно жаловался на его приказы Уилмот.

На стороне парламента проблем, вызванных социальными различиями, было не меньше. «Он был недоволен, что служит под моим началом, и укорял меня… в отношении моей профессии, поскольку я торговец, – жаловался один офицер из армии «круглоголовых» на своего дерзкого подчиненного, – но я сказал ему, что, хотя и занимаюсь торговлей, я джентльмен и могу показать свой герб».

Рядовому составу с обеих сторон дисциплина была неведома. В первые месяцы войны войска парламента не поддавались никакому контролю со стороны своих неопытных и часто напуганных офицеров, которые «не осмеливались использовать никаких имевшихся в их распоряжении дисциплинарных инструментов, кроме собственной шляпы». После захвата Рединга Эссекс оказался не в состоянии удержать своих людей от ограбления побежденных. Солдаты короля были немногим лучше. Корнуолльская пехота – вскоре она стала самой известной и лучшей за всю войну – с готовностью шла за своими командирами в бою, но в другое время делала то, что ей вздумается. Не отличались от нее и другие части королевской армии. Один кавалерийский офицер так описывал свои попытки обуздать подчиненных: «Я уговаривал их со всей настойчивостью, но вся команда уже спала». Другой заявлял, что «наши люди неуправляемы и, я полагаю, такими и останутся, если кое-кого из них не повесить».

Граф Форт, принц Руперт и сэр Джейкоб Астли прикладывали массу усилий, чтобы установить высокие стандарты дисциплины, но на протяжении всей войны в армии короля оставалось слишком много командиров, которые интерпретировали свои обязанности на свой вкус. Кроме того, неприязнь между профессионалами и дилетантами, чьи деньги и титулы купили им продвижение по службе, не исчезла, а перерастала в ожесточение.

На Севере графы Дерби и Ньюкасл готовили независимые отряды. В Южном Уэльсе лорд Херберт благодаря огромному состоянию своего отца набрал собственную армию, но, потеряв ее, не смог набрать другую. Его отец маркиз Вустер вовсе не был готов постоянно разбрасывать деньги, и между ними имели место жаркие споры и семейные сцены, а со стороны лорда Херберта совершенно недобросовестные уловки. «Вы сделали своей профессией, – кричал старый лорд, – обманывать своего отца, чтобы помочь королю!» Лорд Херберт страшно возмущался любым попыткам вмешиваться в то, как он ведет свои военные дела, но результативность этих дел постоянно отставала от его обещаний. Он обещал дать 20 000 фунтов на боеприпасы, но получено было только 400. «Я совершенно уверен, что если бы у него был миллион, он отдал бы его, чтобы послужить его величеству, но с деньгами у него проблемы», – писал занимавшийся для него набором рекрутов сэр Уильям Вавасур. Но сам Вавасур, способный военный, прежде служивший в Ирландии, очень быстро пробудил в душе Херберта раздражение и зависть.

Другой богатый аристократ-католик, маркиз Винчестер, чье состояние послужило королю, превратил свой огромный дом в Бейзинге в крепость на дороге из Лондона в Уилтшир – Даунс. Географическое положение Бейзинга сделало эти щедрые, но локальные траты менее полезными, чем траты лорда Херберта на армию, которую он потерял в Хайнеме. Правда, Бейзинг сыграл заметную роль, затруднив лондонскую торговлю шерстью, хотя остается вопрос, стоило ли это в деньгах и усилиях того, что было потрачено. К несчастью для Карла, его самые богатые сторонники исполнились решимостью помогать ему так, как считали нужным они сами.

Денежные проблемы короля были сложнее, чем аналогичные проблемы парламента. Из доходов от таможни, на которые так полагалась корона, Карлу удалось собрать только то, что заплатили в нескольких портах, остававшихся в руках роялистов. Когда парламент заблокировал Ньюкасл, король лишился пошлин от добываемого там угля. Однако сохранил, по крайней мере отчасти, один из источников дохода короны – Суд опеки и ливреи[21]. За прошедшие два года парламент не сумел ликвидировать этот источник дохода по той простой причине, что лорд Сей, являвшийся распорядителем суда, не хотел терять свои доходы. Король приказал перевезти суд в Оксфорд, но парламент запретил этот переезд. В результате чиновники суда разделились, и всю войну у Оксфорда и Вестминстера был свой Суд опеки и ливреи, позволявший им брать все, что можно, с имущества несовершеннолетних. Конечно, король едва ли получал из этого источника столько, сколько в мирное время, но тем не менее за два года он принес ему около 26 000 фунтов.

В остальном он конфисковывал поместья своих врагов, когда они оказывались в его власти, продавал древесину из их лесов, забирал содержимое их кладовых и отстреливал их дичь. Он пользовался разработанной парламентом системой начисления взносов с районов, городов и деревень и не платил за постой своих войск. Согласно этой системе, город, графство и университет Оксфорда платили 2700 фунтов в месяц. Военные операции в районе Оксфорда, Мальборо и дальше в долине Эйлсборо часто представляли собой не более чем кражу лошадей или угон овец и крупного рогатого скота и были предназначены не допустить поставок продуктов в Лондон и пополнить запасы в королевских казармах. Украденные продукты складывали во внутреннем дворе церкви Христа, чтобы затем продать их в ближайший базарный день, и фермеры часто просто выкупали назад свое. Теоретически король стремился соблюдать закон и не причинять вреда гражданским. На практике он редко мог себе это позволить.

В вопросах содержания и размещения войск царила бесконечная путаница. Уже к зиме 1642/43 г. сапоги и мундиры поизносились, и кавалеристы, которым к тому же плохо платили, не могли добиться, чтобы им подковали лошадей. Часто войска прибывали на постой в деревню, где все уже было занято, и солдаты дрались друг с другом за место. Полкам и гарнизонам назначались районы, с которых они могли брать продукты и деньги, но часто такое назначение дублировалось, что приводило к бурным перепалкам между полковниками и дракам между отрядами фуражиров. Существовало и еще одно затруднение. Офицеры-роялисты, которые сами платили своим солдатам, иногда обнаруживали, что их арендаторов уже так обобрали, что они не в состоянии заплатить ренту. Лорд Нортамптон указывал Руперту, что его способность содержать набранные им войска зависит от процветания его поместий и, если другие полковники будут разорять его арендаторов, он лишится доходов.

Нортамптон изъяснялся на простом английском, который хорошо понимали обе партии. Несмотря на неизбежные случаи грабежа и разрушения, намеренный угон лошадей и скота, кражу овец и неуплату за постой, обе стороны понимали, что они не могут разорить страну, не уничтожив себя. Они могли брать излишки, но не то, что необходимо для поддержания жизни людей. Если они хотели, чтобы налоги платились и взносы собирались, то нужно было, чтобы зерно было посеяно и урожай собран, чтобы свиньи жирели, ягнята росли и рынки работали. Обе партии постоянно издавали приказы об укреплении дисциплины в войсках, о том, что нельзя уничтожать посевы, портить пахотную землю и плодовые деревья. Обе стороны делали все, что могли, чтобы жизнь в стране продолжалась. В этом им очень помогала твердость, опыт и здравый смысл мировых судей и приходских властей.

Обычный мировой судья не представлял собой ничего особенного. Более того, можно было сказать много плохого о каком-нибудь сельском эсквайре Роберте Шеллоу или о городском судье Оверду, но за спиной этих обыкновенных людей была долгая традиция поведения в непредвиденных обстоятельствах. Они знали, что делать, если погиб урожай, случился падеж скота, пожар уничтожил амбары или наводнением смыло дома со своих мест. Их естественной задачей было помогать людям в нужде и не допускать беспорядков, чтобы пульс страны бился ритмично. Взаимодействуя с той или иной стороной, с обеими сразу или ни с одной из них, они следили, чтобы тяготы войны не становились нестерпимыми и каркас законности и порядка не разрушался.

Парламент, в распоряжении которого были порты королевства и ресурсы Лондона, находился в лучшем положении, чем король. Карл стремился компенсировать это, перекрывая трафик между Лондоном и остальной страной, перенаправляя поток котсуолдской шерсти и запрещая находившимся под его контролем регионам торговать с лондонцами. Все это удавалось ему далеко не полностью. Обычно перевозчики ездили между Лондоном и Оксфордом через Хай-Уиком, и большинству приходилось получать два разрешения на проезд: от Оксфорда в Уиком от имени короля и от Лондона в Уиком от парламента. Являвшийся пунктом выдачи этих разрешений Уиком переживал период небывалого процветания.

Парламент, лучше обеспеченный деньгами, помимо этого лучше снабжался оружием, чем король, который начал войну с потери своих главных арсеналов и складов. Основной регион по производству железа, Суссекс, находился в руках парламента, и на него же работали кузнецы-оружейники Хаунслоу. У короля был Форест-оф-Дин, где сэр Джон Уинтер отливал для него пушки. У него были свинцовые рудники Уэльса и литейные цеха в Стаффордшире и Шропшире, но он не смог удержать Бирмингем – главную кузницу по производству мечей, снабжавшую армию парламента. Вместе с тем в руках Карла оставалось олово Корнуолла, и, благодаря изобретательности сэра Николаса Сленнинга и губернатора Джерси Джорджа Картрета, оно регулярно продавалось в Нормандию и Бретань, а вырученные средства шли на оружие. Уголь Ньюкасла, на доходы от которого Карл тоже очень рассчитывал, не приносил денег из-за морской блокады.

Решение о поддержке той или другой стороны больше не было уделом меньшинства. Теперь вся страна оказалась вовлеченной в конфликт. Большинству людей необходимость принять чью-то сторону несла нежелательное беспокойство, которого они с радостью избежали бы. Почти нигде не возникало спонтанного политического оживления. Люди, приехавшие из Бакингемшира, чтобы поддержать Джона Хэмпдена после попытки ареста пяти членов парламента, в большинстве своем соглашались с политикой, которую он отстаивал, но, прежде всего, они выступали просто за Джона Хэмпдена – своего выдающегося земляка, влиятельного и любимого. Кентские податели петиции за «Общую молитву», несомненно, выступали за короля против парламента, но их горячность и численность определялись прежде всего естественным нежеланием, чтобы жителям Кента диктовал свои условия какой-то парламент, состоявший из чужаков из других графств Англии. Точно так же, когда корнуолльские войска решили встать на сторону короля, возглавлявшие их дворяне были убежденными роялистами, но их солдаты были прежде всего и более всего корнуолльцами, полными решимости продемонстрировать свою доблесть и постоять за честь своего графства. Роялистов из других мест они не любили и презирали не намного меньше, чем врага, с которым шли воевать. В первые дни войны лучшими солдатами показали себя те, кого воодушевляла гордость за свой край, сыновья йоменов, желавшие прославить свои родные места, или арендаторы, считавшие себя обязанными или просто бесконечно преданные древним фамилиям своих лендлордов. Такое феодальное влияние сильно сказывалось с обеих сторон. Роялистов вроде Генри Гастингса в Лестершире и Бевила Гренвилла в Корнуолле можно сравнить с такими сторонниками парламента, как Ферфаксы в Йоркшире, Ральф Эштон в Ланкашире и Бреретон в Чешире.

Однако существовали регионы, где большую силу обрело пуританство, и там оно определяло выбор людей. Так было на побережье, особенно на юго-востоке, в районах, занятых производством шерсти, и на Севере, где глубоко укоренился католицизм, что внушало страх пуританам. Народное сопротивление кавалерам в Манчестере и Болтоне было вызвано религиозными убеждениями, поэтому многие пленные, захваченные в Сайренсестере, несмотря на жестокости, которым они подвергались, отказывались вступать в армию короля или выполнять для него какую-то другую работу. С другой стороны, пленные солдаты армии Эссекса, как правило, соглашались вступать в королевские войска, а гарнизон Бенбери после Эджхилла просто перешел на другую сторону. Это позволяет предположить, что сформировавший его лорд Сей не был лендлордом, способным вдохновить своих людей силой собственных политических убеждений.

В начале войны религиозные и политические убеждения можно было встретить в основном у офицеров. Роялисты часто внушали своим людям лояльность к их лидерам или к более отстраненной, но и более впечатляющей фигуре короля. Для сторонников парламента задача поначалу была сложнее, поскольку идею парламента как носителя королевской власти невозможно было объяснить простыми словами, и сама эта концепция казалась слишком тяжеловесной, чтобы вызывать энтузиазм у необразованных людей. Но их сила заключалась в религиозном пыле немногих, протестантских предубеждениях многих и растущем влиянии среди солдат пуританских проповедников. Те, кто умел читать, имели представление о Библии, сочинении Фокса «Книга мучеников» и, пожалуй, все. В Библии содержалось множество упоминаний о справедливых войнах, которые они могли применить к себе. Фокс в своей «Книге мучеников» рассказывал не только о героических страданиях их протестантских праотцев, но ясно проповедовал, что миссия Англии – это борьба с антихристом. Возможно, содержание этих источников перемешивалось в головах людей, но оно было вполне совместимым и могло стать почвой для рождения праведной воинствующей веры.

У роялистов не было ничего столь же простого и твердого, что могло бы объединять их сторонников. Личная преданность, которая хорошо работала в первые годы войны, в итоге превратилась в разъединяющий элемент, а англиканская церковь обращалась скорее к образованным людям, чем к рядовому составу. Кроме того, капелланы часто были приспешниками знатных людей, иногда секретарями офицеров и почти всегда людьми зависимыми, тогда как парламентские капелланы чаще являлись (как все пуритане) талантливыми проповедниками, желавшими общаться и влиять на как можно большее число людей. Все это постепенно, но непрерывно работало против короля.

Люди с образованием и положением оказались разделены между двумя партиями почти поровну. Двор и его прихлебатели с очень небольшим исключением стояли на стороне короля, и это придавало его партии аристократический лоск, внешнюю элегантность, способную производить ложное впечатление, будто большая часть аристократов королевства являлись его сторонниками. Но это было не так, хотя в его партии состояло большинство сановников, тех, кто занимал прибыльные должности при короне и чья благодарность или личный интерес заставляли их держаться короля. Однако даже среди них нашлись диссиденты, и прежде всего старый и молодой Вейны, чьи связи с двором никак не противоречили ни личным пристрастиям отца, ни фанатизму сына. Хранитель королевской сокровищницы сэр Хэмфри Мерфи тоже перешел (вместе с частью этих сокровищ) на сторону парламента.

Да, в Вестминстере оставалась меньшая часть лордов, но из тех, кто ушел, лишь немногие присоединились к королю, и совершенно невозможно было выделить какие-то общие особенности пэров каждой из партий. Из двух самых могущественных представителей феодальной знати, сохранившейся в Англии, граф Дерби был за короля, граф Нортумберленд – за парламент. Видные лорды последнего поколения, создавшие себе положение во время промышленной революции за счет разрушения монастырей и расширения торговли, тоже оказались вовсе не на какой-то одной стороне. Нортам – птон и Кревен выступали за короля, Пемброк, Солсбери, Манчестер – за парламент, Клер пребывал в состоянии неуверенного нейтралитета. Наиболее состоятельные жители крупных городов тоже разделились пополам, и не в последнюю очередь в Лондоне, где парламент, безусловно, поставил своих сторонников на все ключевые посты и где горожане-роялисты с большим достатком находились в нескончаемой и непрерывной опасности. Помимо религиозных и политических убеждений, свою роль играли и другие вещи. Торговцы из Вест-Индской компании возненавидели короля, потому что во время своего полновластия он попытался в своих интересах создать соперничающую компанию. Но в то же время он был им должен 100 тысяч фунтов, которые занял в 1641 г., и парламент, отказавшись принять этот долг на себя, дал компании серьезный повод желать победы королю.

Армия каждой из сторон представляла собой срез английского общества и указывала на разделительные линии, если столь многообразные и запутанные различия можно назвать линиями. Лицо страны в этой войне отражало ее лицо в мирное время со всеми сложными, переплетающимися или конфликтующими интересами и пристрастиями.

В обозримом будущем проблемы с организацией, финансированием и снабжением выглядели уныло для обеих противоборствующих сторон, но перспективы у короля в случае, если ему не удастся получить существенную помощь из-за границы, были мрачнее, чем у парламента. Если он не выиграет войну в течение года, то, вероятнее всего, вообще не выиграет ее. Парламент обладал большим запасом прочности.

III

Король надеялся, что получит помощь из Дании, и в оплату услуг датского флота предлагал уступить ей Оркнейские острова. Он поддерживал связь с португальским послом, который покупал в Голландии оружие якобы для короля Португалии, но на самом деле – для короля Англии. Однако главные надежды Карла сосредоточились на Ирландии, откуда он с нетерпением ждал известий о заключении перемирия, которое должно было дать ему возможность задействовать освободившиеся там войска. Королева, по-прежнему находившаяся в Йорке, следовала своему собственному оптимистичному плану, вдохновленному главным образом графом Антримом. Будучи взятым в плен в родном Ольстере, тот сумел бежать и теперь объявился в Йорке, предлагая заключить мир между всеми партиями Ирландии и, собрав 20-тысячное войско, пойти против шотландских ковенантеров. Этот план захватил королеву, и она сразу дала Антриму разрешение приступить к его исполнению, пока она, находясь в Йорке, подтолкнет Монтроза, Эйборна и других шотландских роялистов, следуя их замыслам поднять в Шотландии восстание. Правда, нужно сказать, что по совету Гамильтона этот замысел был отвергнут королем, но королева не видела препятствий, чтобы тайком продолжить его выполнение. Некоторые выразили готовность пойти на это, но Монтроз, не любивший подобные закулисные действия, отказался следовать любому плану, который не будет официально одобрен королем. Он остался в Йорке, но впал у королевы в немилость и разошелся со своими товарищами-роялистами. Несмотря на такое разочарование, королева пылала надеждой. «Я очень давно не чувствовала себя такой веселой и довольной, как сейчас», – писала она королю 17 мая 1643 г.

Спустя три дня, в Духов день, военные дела короля на севере резко изменились в худшую сторону. Сэр Томас Ферфакс, войска которого пополнились молодыми добровольцами из занятых производством шерсти пуританских деревень Западного Райдинга, внезапно напали на Уэйкфилд. К действиям Ферфакса подтолкнуло недовольство бедноты. После его поражения месяц назад кавалеры удерживали пленных с целью получения выкупа. Те, кто мог, купили себе свободу, но многие по-прежнему оставались в неволе, голодали и подвергались плохому обращению со стороны своих тюремщиков и надеялись, что их земляки из жалости соберут денег на выкуп. Теперь их несчастные жены толпились вокруг Ферфакса, призывая его помочь. Нападение на Уэйкфилд было предпринято в основном для того, чтобы захватить пленных для последующего обмена. В городе стоял достаточно сильный гарнизон под командованием Джорджа Горинга, но Ферфакс нашел слабое место в фортификациях и, хотя его защищали с яростным упорством, сумел ворваться в город. Там он разделил своих людей на небольшие отряды, которые направил по разным улицам, создав у роялистов впечатление, что город взят, хотя на деле это было не так. Роялисты потеряли уверенность и после одного-двух часов отдельных бессвязных стычек сдались. Как выразился Томас Ферфакс, «это было скорее чудо, чем победа».

В его руках оказались пушки, оружие и склады в большом количестве, а также сколько угодно пленных, включая Джорджа Горинга – самого талантливого кавалерийского офицера королевских войск на севере. Однако удержание самого Уэйкфилда не входило в намерения Ферфаксов, и они, забрав добычу, отошли: старший – в Лидс, младший – в Бредфорд.

Королеву не смутило ни поражение в Уэйкфилде, ни известия, которые вскоре пришли из Лондона: палата общин официально обвинила ее в измене. Всего за несколько недель до этого она с удивлением получила письмо, подписанное Пимом, Хэмпденом и другими, в котором ее просили использовать свое влияние на короля, чтобы он согласился заключить мир. В тот момент это могло показаться признаком слабости с их стороны, но, более вероятно, явилось неким предварительным шагом, последним предоставленным ей шансом перед предъявлением обвинения. Находясь в безопасности среди свиты своих доблестных и льстивых солдат, она могла смеяться и над просьбами, и над угрозами, а тем временем убеждать короля, чтобы он, не теряя времени, объявил, что нынешняя вестминстерская хунта не является истинным свободным парламентом.

На Западе Хоптон, оправившись от поражения, нанесенного ему Чадлеем, собирался вести своих корнуолльцев через границу Девона. 16 мая 1643 г. между холмами и побережьем в местечке Страттон он захватил командующего парламентскими войсками на западе графа Стэмфорда. В ходе тяжелого боя корнуолльцы оттеснили с дороги людей Стэмфорда, которые при этом понесли тяжелые потери. В плен попал сам молодой Чадлей. Стэмфорд поспешил в Вестминстер, где обвинил Чадлея, что он не смог поддержать его в бою. Обвинение получило серьезное подтверждение, когда Чадлей согласился занять пост в войсках короля. После этого его отец, крупнейший землевладелец Девона, тоже ушел из армии парламента, и корнуолльцы Хоптона беспрепятственно прошли через разделенный Девон, по ходу дела совершив в базарный день налет на Тотнес, откуда угнали нужных им лошадей. Тем временем король отправил из Оксфорда на соединение с ними маркиза Хертфорда и принца Морица. Казалось, скоро весь юго-запад будут контролировать силы короля.

Вести о наступлении Хоптона дошли до сэра Уильяма Уоллера, который вел успешную кампанию в Западном Мидлендсе. Не желая терять людей, оставляя в городах гарнизоны, он велел Херефорду эвакуироваться и теперь стоял перед многострадальным Вустером, который снова заняли роялисты. Город решительно настроился обороняться, но его спасло скорее известие о наступлении Хоптона, чем собственные силы. Уоллер снял осаду и направился спасать Херефорда, по возможности не допустив его встречи с Хоптоном.

Поражение парламентских сил в Страттоне отвлекло внимание от не столь крупного сражения, произошедшего на той же неделе в другой части Англии. В графстве Ланкашир, контроль над которым оспаривали противоборствующие стороны, полковник Оливер Кромвель, патрулировавший район Большой северной дороги, был застигнут врасплох превосходящими силами короля в холмистой местности к северу от Грентама вблизи маленькой деревушки Белтон. По оценкам Кромвеля, у роялистов имелся 21 кавалерийский взвод и три или четыре взвода драгун. У него было 12 взводов кавалерии, в основном его собственные люди из Восточной Англии. Противники с сомнением смотрели друг на друга в гаснущем свете весеннего вечера. Мушкетеры с обеих сторон обменялись несколькими выстрелами, но кавалеры сочли, что уже слишком поздно, чтобы имело смысл ввязываться в бой. Кромвель же прямо перед тем, как сгустились сумерки, пошел в атаку. Он повел своих людей на расслабившиеся войска роялистов «довольно бодрой рысью», ошеломил врага внезапным наскоком и захватил четыре или пять штандартов. Этот эпизод, принесший роялистам скорее бесславие, чем урон, доказал, что Кромвель смог сделать из своих рекрутов солдат, на которых можно положиться.

Кромвель, этот скорее надежный, чем выдающийся член партии Пима в палате общин, выделялся среди других дворян Восточной Англии своей энергией и инициативностью. Ему исполнилось 44 года. Он был крупным мужчиной, костистым и угловатым, а его могучая духовная сила и интеллект не находили применения в жизни сельского джентльмена с его маленьким домиком, властной матерью, бережливой женой и подрастающими ребятишками. В ранние годы его практические и организационные способности были ограничены местной политикой и управлением маленьким поместьем, а его пытливый ум не имел другой пищи, кроме собственной жизни и слова Божьего. Задумчивый и смутно ощущавший себя несчастным в той жизни, которая подавляла его природные силы, он страдал меланхолией, ипохондрией, а временами даже впадал в маниакальное состояние. В возрасте 30 лет Кромвель пережил духовные муки и религиозное возрождение. По его словам, он «жил во тьме и любил ее» и с трудом пробился к дневному свету истинной веры. Он нашел Бога путем тяжелой духовной работы и со всей страстью верил, что каждый человек имеет право и обязан найти собственный путь к Богу.

Война дала ему наконец возможность применить свои способности. В течение нескольких месяцев Кромвеля стали повсеместно считать самым активным человеком в восточных графствах. Не имея никакого опыта военных действий, он быстро овладел техническими знаниями, необходимыми для выполнения его задач. Первая маленькая победа в Белтоне подтвердила то, во что он всегда верил: люди, которые боятся Бога и знают, за что борются, «пойдут так далеко, как могут пойти джентльмены» и разобьют кавалеров.

Кромвель не был ни скромным, ни тщеславным, но чувствовал, что его коснулась длань Господа, и воздавал славу Ему, громогласно восхваляя свои победы. Враги, которые принимали это за тщеславие, были к нему несправедливы. Он был совсем не так прост, как какой-нибудь лицемер или человек, склонный к самообману. Он стремился к суровой простоте и чистым, непосредственным отношениям со своим Создателем. Каждое письмо, которое он писал, каждый отряд, который он набирал, каждый гарнизон, который он укреплял, каждая деревня, которую он занимал, или удачно закончившаяся перестрелка – все это были его псалмы, непрерывно славившие Бога.

Набожность и крепкая дисциплина солдат Кромвеля быстро привлекли внимание. «Жители тех мест, куда они приходили, прыгали от радости», – писал один из лондонских журналистов. Однако бывали и исключения. Кромвель с самого начала настаивал, что при назначении младших командиров личные достоинства для него важнее общественного положения. Его люди были по большей части «свободными землевладельцами или сыновьями свободных землевладельцев, которые ввязались в этот конфликт по воле совести», а его капитаны если не приходились ему родней, то не всегда были дворянами. Такое пренебрежение общественными правилами возмутило молодого Хотэма, войска которого случайно встретились с отрядами Кромвеля, когда те занимались фуражировкой на границе Линкольншира. Хотэм, весьма далекий от того, чтобы при их приближении прыгать от радости, угрожал, что будет стрелять, если они зайдут на его территорию.

В середине мая граф Эссекс, оставив свои поредевшие и измученные болезнью войска, приехал в Вестминстер и потребовал от парламента и Сити, чтобы ему немедленно выдали более 100 000 фунтов. Для него с трудом нашли треть того, что было необходимо. Рассматривались экстраординарные меры, и во время дебатов в палате общин то и дело слышалось голландское слово accijs (акциз), означавшее налог на покупку. Сначала этот акциз был отвергнут парламентом, но теперь рассматривался одним из комитетов.

С приходом весенней погоды Лондон стал выглядеть веселее, чем в последние несколько месяцев. Вечера стали длиннее, и после закрытия магазинов отряды добровольцев с лопатами на плечах под звуки военной музыки маршировали на строительство фортификаций. Девушкам предлагалось присоединяться к ним, возможно, не столько из-за работы, которую они могли выполнить, сколько потому, что их присутствие привлекало мужчин. Тем временем Эдмунд Уоллер занимался подготовкой заговора, который разрабатывался под прикрытием мирных переговоров в Оксфорде. 19 мая бойкая вдова убитого под Эджхиллом кузена короля, леди д’Обиньи, приехала в Лондон будто бы по личному делу. Но в действительности она тайком привезла королевское предписание о проведении военного набора. По согласованию с влиятельными роялистами Сити его должны были обнародовать, как только король пришлет весть о начале наступления на Лондон. Нужно было захватить Тауэр и взять в заложники нескольких ведущих парламентариев. Уоллер пытался втянуть в это лорда Нортумберленда, который не проявил заинтересованности, а также графа Портленда и лорда Конвея, которые, по-видимому, изъявили большую готовность участвовать в его планах. Возможно, Уоллер что-то узнал о параллельном заговоре, который спонсировал невероятно богатый сэр Николас Крисп, купец-роялист, зимой бежавший в Оксфорд, но сохранивший связь с друзьями короля в Лондоне. Какими бы ни были намерения этих заговорщиков, из них ничего не вышло, поскольку в тогдашнем обществе, не способном держать язык за зубами, сведения о нем не могли не просочиться наружу. 31 мая 1643 г. Уоллер и другие подозреваемые были арестованы.

Леди д’Обиньи поспешила в дом французского посла и потребовала защиты. (Ее муж, господин д’Обиньи, имел определенные права как подданный Франции.) Парламент ничего не стал слушать и, несмотря на ее бурное возмущение, отправил леди в Тауэр. Ее пол и общественное положение защитили ее от большей опасности, а Эдмунд Уоллер выкупил свою бесславную жизнь, назвав имена всех, кто ему помогал, и даже униженно умолял их подтвердить его обвинения. Его показания были настолько подробны, что венецианский агент счел заговор фикцией, придуманной Уоллером и палатой общин, чтобы иметь повод для ареста подозреваемых роялистов. По делу об этом заговоре были повешены три жителя Лондона, но Уоллер, отсидев в тюрьме пятнадцать месяцев, заплатил штраф в 10 тысяч фунтов и отправился в изгнание.

Содержание этого несостоявшегося заговора было менее существенным, чем его результаты. Колеблющиеся, умеренные и те, кто уповал на мирные переговоры, были напуганы угрозой предательства. Одно дело – урегулирование в результате переговоров с королем, но совсем другое – его триумф за счет предательства их соратников. Был подготовлен новый текст клятвы, подтверждающей верность делу парламента, которую должны были принести все парламентарии и люди, занимавшие должности, облеченные доверием. Пим в очередной раз убедил своих коллег в необходимости достижения более тесного взаимопонимания с шотландцами, а палату лордов, смущенную тем, что под подозрением оказались некоторые лорды из их числа, вынудили присоединиться к палате общин и выбрать уполномоченных для отправки в Эдинбург от имени парламента.

Более важным было решение, принятое парламентом, чтобы указать на его желание привести церковь в большую гармонию со словом Божьим. В соответствии с этим парламент выпустил ордонанс в адрес Ассамблеи богословов, чтобы они разработали реформу церкви по примеру Шотландии и других протестантских стран.

Появление этой Ассамблеи ознаменовалось взрывом насмешек лондонской прессы в адрес архиепископа Лауда, который по-прежнему беспомощно томился в Тауэре. Уильям Принн, которому поручили непростую задачу подготовить обвинения против него, незадолго до этого побывал в камере Лауда в Тауэре и вынес оттуда его личные бумаги, включая дневник, в который тот время от времени записывал свои сны. Позднее эти сугубо личные записи были обнародованы с соответствующими комментариями. Осмеянный Принн стал хозяином судьбы Лауда, доктор Бёртон проповед овал целым конгрегациям, Звездная палата и Суд Высокой комиссии, органы, с помощью которых король и прелаты держали в узде своих оппонентов, исчезли. Настала очередь парламента почувствовать необходимость каким-то образом ограничить опасную свободу, созданную им самим. Избавленные от страха преследований памфлетисты теперь публиковали точки зрения, которые, по мнению богобоязненного, кальвинистски настроенного большинства, угрожали и стабильности, и морали общества. На следующий день после созыва Ассамблеи парламент выпустил ордонанс об учреждении палаты цензоров, без разрешения которой в будущем нельзя будет ничего публиковать. Издатели и памфлетисты, опьяненные свободой, которой они наслаждались последние два года, не обратили на это почти никакого внимания.

Опасность предательства изнутри не перестала существовать. Через две недели после раскрытия заговора в Лондоне в решающую стадию вступили тайные переговоры, которые вели граф Ньюкасл из Йорка и Хотэмы из Халла. Старший Хотэм, завидовавший Ферфаксу и разгневанный поведением Кромвеля, созрел, чтобы сдать Халл и присоединиться к партии короля. Его сын, хотя и не меньше отца был готов предать, терзался сомнениями. Он жаловался Ньюкаслу, что слишком многие из офицеров короля – жестокие и плохо воспитанные люди, и он не хотел бы служить с ними. Пока Хотэмы колебались, у их товарищей возникли подозрения. 18 июня губернатор Ноттингема, полковник Хатчинсон, арестовал капитана Хотэма. Тому удалось бежать в Линкольн, но его снова схватили. Его встревоженный отец тоже попытался бежать, но ему помешало падение с лошади, и он был отправлен в Лондон.

Катастрофы в Халле едва удалось избежать, но из долины Темзы, с Чилтернских холмов и с запада в парламент приходили плохие известия. Сэр Уильям Уоллер устремился в Уэльс и призвал жителей Сомерсета присоединиться к нему, но сделал это слишком поздно, чтобы не дать Хертфорду, принцу Морицу и оксфордской кавалерии выступить навстречу Хоптону и корнуолльской армии. Корнуолльцы упорно шли вперед. В Тонтоне местные отряды уступили им дорогу, и они беспрепятственно прошли через долину Авалона в Уэльс. Уоллер с недостойной поспешностью ушел из Уэльса перед их приходом, но принц Мориц и лорд Карнарвон с кавалерией, перейдя Мендипские холмы, следовали за ним по пятам. В ходе боя, вспыхнувшего во время его отступления, сам принц Мориц попал в плен, и, хотя он был спасен, это поразило, разозлило и унизило его.

Западная часть страны была достаточно далеко, и новости оттуда вызывали в Лондоне лишь легкое смущение. Другое дело – известия с долины Темзы и с Чилтернских холмов. Эссекс продолжал требовать больше денег и людей, в чем его в личных письмах к своим друзьям энергично поддерживал Хэмпден. В середине июня Кромвель сообщил, что королева вскоре выедет из Йорка в сопровождении 1200 всадников и 3000 пехотинцев, и нужно сделать все возможное, чтобы помешать ей. Эссекс, вынужденный действовать, постарался приблизиться к Оксфорду и дошел до Уитли, расположенного от него в пяти милях, но был отброшен при попытке пересечь Темзу в Ислипе. В дальнейшем его действия были парализованы контратакой принца Руперта, который в ходе внезапного ночного рейда ворвался в самый центр его расположения.

Действуя на основании информации, полученной от именитого дезертира из армии парламента полковника Харри, Руперт выступил из Оксфорда 17 июня с отрядом почти из 1000 человек отборной кавалерии и 800 драгун и пехотинцев. Переправившись через Темзу в Чизелхемптоне, он под прикрытием ночной темноты бесшумно прошел по территории, занятой Эссексом, и напал на расположение войск сэра Сэмюэла Люка в Стокенчерч на Чилтернском хребте. Перед рассветом он появился в спящей деревне Чиннор, где Эссекс разместил несколько отрядов, недавно прибывших из Бедфордшира. Кавалеры напугали и разогнали их и едва не настигли конвой, который направлялся в штаб-квартиру Эссекса с деньгами для войск. Во всем расположении войск Эссекса их действия вызвали тревогу и страх. После этого Руперт, сохраняя полный боевой порядок, повернул назад в Оксфорд. Он выслал вперед отряд, чтобы обеспечить себе беспрепятственный проход по мосту в Чизелхемптоне и далее на всем пути отступления. Сэр Филип Степлтон, который в отсутствие Эссекса командовал войсками в Таме, воодушевил своих людей, велел собрать всех, кого можно было найти на окрестных аванпостах, и вместе с Джоном Хэмпденом двинулся за кавалерами. Отступающий Руперт заманивал их все дальше и дальше, пока они не оказались в невыгодной позиции на поле в Чалгроуве, а потом повел всех своих всадников в атаку и разбил их. Он вернулся в Оксфорд в середине дня 18 июня, блестяще выполнив свою задачу внести сумятицу в войска Эссекса и напугать их так, чтобы они отказались от попытки блокировать Оксфорд.

В начале того жестокого и сумбурного боя Джон Хэмпден был ранен в плечо. Он с трудом вернулся в Таме, где через шесть дней скончался. «Бедный Хэмпден мертв, – писал племянник и правая рука Пима. – У меня едва хватает сил писать это слово. Никогда еще королевство не несло такой тяжелой утраты в лице одного из своих подданных. Никогда у него не было более искреннего и преданного друга». Хэмпден никогда не изменял своей верности Пиму и, возможно, своей убежденности, что в этой войне король должен быть побежден. Он, как никто другой, с непревзойденным тактом и неослабевающей энергией сглаживал сложные отношения между Эссексом и парламентом, подкреплял доверие к нему, поддерживал его требование денег, оправдывал и извинялся за ворчливый тон его писем. В его лице умер обладавший наибольшей силой убеждения и повсеместно популярный член партии парламента, тот, кого все считали ее самым благородным представителем. Человек огромной политической проницательности, который мастерски вел свои собственные дела и дела парламента, он был бессознательно ненавидим теми, включая Эдварда Хайда, кто, как они считали, был обманут его сладкими речами в поддержку политики, о которой они потом пожалели. Но очень многие его любили, и образ безупречного патриота, закрепившийся за ним, когда он вступил в противостояние с королем по поводу «корабельных денег», остался с ним до конца. Искренняя вера может сочетаться с умным расчетом, а благородные взгляды не всегда противоречат прозорливости в каждодневной политической борьбе. Джон Хэмпден был хорошим парламентарием в политическом смысле слова, но он был хорошим парламентарием и в самом широком смысле.

Его чистые помыслы были свободны

От любой скверны. Он ценил друзей,

Хорошее поместье и цели, которые ставил себе сам,

Высокое положение или что-то еще,

Но не выше чистой совести и любви нации…

Анонимный поэт, опубликовавший эту элегию в Лондоне, сказал правду, и солдаты, и коллеги по парламенту, которые несколько дней спустя шли за его телом до места упокоения среди буковых лесов его поместья, знали цену лидера, которого потеряли.

Используя информацию, полученную от Харри, Руперт усилил свои рейды в Чилтернс и на дорогах, ведущих в Лондон. Его отряды активно добывали фураж в Бэкингемшире, угоняли крупный рогатый скот и упитанных овец из долины Эйлсбери, проносились через парламентские аванпосты и грабили деревни, снабжавшие Лондон. Через неделю после Чалгроув отряд под началом полковника Харри промчался через Чилтернс и разорил Уэст-Уиком. В ту ночь лондонцы в панике простояли всю ночь с оружием в руках. Без Джона Хэмпдена, который мог бы сдержать ее, палата общин отреагировала на возмущение лондонцев, резко потребовав от Эссекса покончить с Рупертом. Эссекс, измученный кавалерами и болезнью, косившей его армию, и без того ослабленную дезертирством и постоянной нехваткой денег, и с трудом поддерживавший порядок, бросил им в ответ угрозу отставки. Пим, который добавил к своим обязанностям бремя Хэмпдена, утихомирил палату общин, польстил командующему и на время восстановил спокойствие.

Не успел он это сделать, как из Йоркшира сообщили о куда худшем поражении. Лорд Ферфакс и его сын, надеясь раз и навсегда избавить Западный Райдинг от кавалеров, собрали вместе все свои силы из Лидса и Галифакса и двинулись в сторону Бредфорда, к которому быстро приближалась плохо вооруженная, но намного более многочисленная армия Ньюкасла. Сэр Томас Ферфакс, уступив своему отцу право командовать сражением, сам командовал только кавалерией. 30 июня прямо перед Бредфордом на Эдвалтонской пустоши они сошлись с основными силами роялистов, состоявшими примерно из 15 000 пехотинцев и 4000 всадников. Кавалеры заняли тропы и коттеджи на краю пустоши, но были выбиты оттуда решительной атакой сил парламента. К несчастью, этот успех был неверно истолкован, поскольку роялисты, вдвое превышавшие их по численности, по-прежнему владели господствующей высотой, и Ньюкасл ввел в дело отряд конницы, который, сделав круг под прикрытием живых изгородей и небольших холмов, внезапно напал на сторонников парламента с тыла. Решив, что они окружены, усталые солдаты Ферфакса поддались панике. Молодой Ферфакс увел часть кавалерии в сторону Галифакса, но пехота бросилась бежать на все четыре стороны. Значительная часть артиллерии была утрачена, а старый Ферфакс с большим трудом и доброй долей удачи сделал лучшее, что мог, – отступил в Лидс.

Считая Западный Райдинг потерянным, Ферфаксы решили отойти назад в Халл, где они смогли бы набрать новых рекрутов. Сэр Томас с большой ловкостью избежал встречи с силами роялистов и вернулся в Бредфорд в надежде увести оставшиеся там войска, а также свою жену и ребенка. Город, где почти не осталось боеприпасов, уже был окружен, и «карманные пистолеты королевы», как роялисты называли свои пушки, обстреливали его оборонительные сооружения. Прорыв из города был тщательно спланирован и смело осуществлен, но численный перевес оказался слишком велик, и вырваться удалось лишь нескольким отрядам. Леди Ферфакс схватили прямо на глазах ее мужа, хотя их маленькой дочке с няней удалось ускользнуть. Соединившись с войсками из Галифакса и Лидса, Ферфакс попытался перейти реку Уз в Селби, но роялисты не дали ему это сделать и оттеснили в направлении побережья Линкольншира и эстуария Хамбера. Оставив там пехоту, он погрузил жалкие остатки своей кавалерии на корабль и отплыл в Халл, куда прибыл измученным и окровавленным. Ферфакс провел 40 часов в седле, был в Селби ранен в плечо и, как ему показалось, видел, что дочь умирает прямо у него на глазах. В Халле он получил временную передышку и деньги из сундуков Хотэма, которыми смог расплатиться со своими войсками. Леди Ферфакс присоединилась к мужу благодаря галантности Ньюкасла, который отправил ее в Халл в своей собственной карете, а у ребенка после хорошего ночного сна не обнаружилось никаких нарушений самочувствия.

Отдых оказался коротким. Ньюкасл по команде из Йоркшира открыл шлюзы, защищавшие от морской воды низкие берега эстуария, и затопил всю местность вокруг Халла. У кавалерии Ферфакса не осталось ни фуража, ни воды, и ему ничего не оставалось делать, как уйти из города и увести свои отряды в Линкольншир, чтобы там держать совет с Кромвелем.

Королева, «ее величество Генералиссима», как она шутливо именовала себя, была на пути из Йорка к своему супругу в сопровождении 3000 пехотинцев, 30 отрядов конницы и шести отличных пушек. Пока она двигалась на юг, парламентарии, ошеломленные поражением Ферфакса, спорили, колебались, но в результате так и не смогли ее остановить.

IV

На юго-западе сэр Уильям Уоллер отступил в Бат. Здесь он получил сообщение от Хоптона с предложением встретиться с ним для личной беседы. Двадцать лет назад во время германских войн они были товарищами по оружию, и Хоптон, естественно, считал, что Уоллер, как и многие другие, может оказаться восприимчивым к аргументам и искренним призывам друга, которого уважал. Но Уоллер отказался от этой встречи в выражениях, вызвавших огорчение многих честных людей с обеих сторон:

«Безусловно, моя любовь к вам настолько неизменна, что сами по себе военные действия не могут изменить моей дружбы с вами лично. Но я должен хранить верность делу, которому служу. Старое правило usque ad aras[22] никуда не делось, и, когда речь идет о моей совести, все остальные обязательства отходят в сторону. Я был бы рад нашей встрече, как вы того желаете, но вижу, что вы находитесь на той стороне и не имеете возможности отступить… Великий Боже, заглядывая в мою душу, знает, с каким тяжелым чувством я несу эту службу и как ненавижу эту войну, где нет врага… Но мы оба стоим на сцене и должны играть те роли, которые назначены нам в этой трагедии. Будем же делать это достойно и без личной неприязни, каким бы ни был исход…»

Несколько дней спустя Уоллер написал парламенту, срочно требуя денег. Помощь иного рода, а именно – отряд из 500 «великолепно вооруженных» всадников, так называемых «лобстеров» сэра Артура Хаслерига, уже добрался до него, но он сомневался, что без денег сможет поддерживать дисциплину и численность своей армии.

Бат и Девайзес

Тем временем роялисты быстро приближались, и Уоллер приготовился остановить их, если сможет, на крутом обрыве возле Бата. Они, со своей стороны, перешли Эйвон в Бредфорде-на-Эйвоне и повернули на северо-запад в сторону Бата, чтобы отрезать ему коммуникации с Лондоном. Уоллер поставил отряд на другой стороне реки и 31 июля в Монктон-Фарли напал из засады на их передовые части. Понимая, что основная армия Уоллера находится на противоположном берегу реки южнее Бата, роялисты решили обогнуть город с севера и занять доминирующий хребет холма Лэнсдаун. Но в тот день они слишком устали и расположились на ночь в Батистоне. Ночью Уоллер пошел вперед и на рассвете 4 июля сам занял хребет Лэнсдаун. Роялисты попытались выманить его, перенеся свою штаб-квартиру дальше на север в Маршфилд, который контролировал дорогу на Бристоль.

Местность между Лэнсдауном и Маршфилдом круто уходит вниз и изобилует лесистыми выступами и извилистыми тропами, спускающимися к илистому дну, откуда так же резко уходит вверх. Уоллер разместил в перелесках и на тропинках мушкетеров, и, когда 5 июля кавалерия роялистов пошла в наступление на его позиции, ее сначала остановил мушкетный огонь, а когда она попятилась, то была обращена в беспорядочное бегство кавалерийской атакой. Однако корнуолльская пехота стояла на месте, пока кавалерия не восстановила строй, и роялисты снова пошли в атаку. На этот раз корнуолльцы, упрямо, цепь за цепью двигаясь вперед, заставили мушкетеров Уоллера отступить, в то время как роялистская кавалерия постепенно рассеивала или заставляла отступить конницу противника. Но, несмотря на то что Уоллер потерял нижнюю часть склонов, его армия при помощи грозной артиллерии и достаточно большого кавалерийского отряда по-прежнему удерживала хребет Лэнсдауна. Профессиональный военный счел бы его позицию неприступной, но корнуолльская пехота, состоявшая из непрофессионалов, кричала, что они «захватят эти пушки». Ее вел сэр Бевил Гренвилл, который сам шел во главе своих копейщиков. Слева от него шел отряд мушкетеров. Три раза сквозь такой плотный дым, что никто не видел дневного света, корнуолльские пехотинцы поднимались на вершину хребта, но дважды их сбрасывал вниз орудийный огонь и стремительные контратаки конницы Уоллера. Они бесстрашно пошли в третий раз, Гренвилл все так же шел впереди. На этот раз корнуолльские копейщики дошли до хребта, выстроились квадратом и, сдерживая яростный натиск врага, стояли, «словно на карнизе дома, но неподвижно, как скала».

Здесь, среди грохота выстрелов и черного дыма, Гренвилл был убит, однако его люди продолжали драться с еще большей решимостью.

Это не была отвага, рожденная природой, не то,

Что мы зовем доблестью, приходящей в нужное время.

Это была священная ярость, высокая и неистовая

Храбрость, доведенная до экстаза…

Так впоследствии оксфордские поэты прославили это героическое восхождениие, а позднее их почтенные, но все еще романтичные потомки увенчали высоту, где погиб Гренвилл, монументом. Стойкость и мужество корнуолльских копейщиков совершили невозможное, в то время как кавалерия роялистов, рассеянная по склону и дезорганизованная, не могла им помочь. Но теперь вперед снова пошли мушкетеры роялистов. Их нарастающий огонь теснил уставшую кавалерию Уоллера, и они, поднявшись на хребет, встали за спиной своих товарищей. Уоллер нехотя отступил, чтобы занять оборонительную позицию за стеной камней. Наступление темноты обе армии встретили лицом к лицу друг к другу на плоской вершине Лэнсдауна.

Спорадические выстрелы, раздававшиеся в течение ночи, держали роялистов в напряжении. Со стороны лагеря Уоллера они могли видеть вспыхивавшие огни костров. Но перед рассветом роялистские разведчики сообщили, что противник ушел, оставив лишь горящий запальный шнур, подвешенный на камнях, чтобы обмануть их. На поле боя и в лагере победители обнаружили 500 мушкетов, 14 бочек пороха и груду копий, которыми пополнили свой арсенал. Лондонские газеты с некоторой изворотливостью сообщили, что кавалеры «теперь на собственном опыте поняли, что наше отступление вовсе не идет им на пользу», но оксфордский Mercurius Aulicus объявил о победе, что в большей степени соответствовало действительности.

Их триумф, омраченный смертью Гренвилла, был недолгим. Уоллера остановили, но не разбили, он восполнил свои потери людьми и оружием из Бристоля и 7 июля пошел на кавалеров. Но те были не в состоянии снова драться. Значительная часть кавалерии разбежалась, им не хватало мушкетных патронов и снарядов для пушек, а на следующий день после боя Хоптон получил серьезное ранение при взрыве повозки с порохом. Расстроенные этим несчастьем, ослабленные потерями в бою за Лэнсдаун, кавалеры обнаружили, что местное население настроено враждебно. Им с трудом удавалось раздобыть еды, но еще труднее было добиться от жителей информации. Ближе к вечеру в воскресенье 9 июля в трех милях от Девайзеса авангард кавалерии Уоллеса атаковал их тылы. Принц Мориц с трудом собрал конницу и, задержав врага, дал пехоте время отступить в Девайзес. Уоллер сразу же занял господствующее меловое возвышение Раундуэй-Даун, откуда его батареи могли обстреливать расположенный ниже городок, где укрылась армия роялистов.

Казалось, их положение безнадежно, но Хоптон, полуслепой и замотанный повязками, сохранил ясную голову. Вечером на военном совете он согласился удерживать город силами пехоты, а тем временем принц Мориц с маркизом Херефордом и графом Карнарвоном отправятся в Оксфорд за помощью. Они выехали в сопровождении кавалерии, делая вид, что отступают в сторону Солсбери, но, как только миновали аванпосты Уоллера, от них отделился отряд, который поскакал в Оксфорд. Туда он прибыл ранним вечером во вторник 11 июля и обнаружил, что в городе почти не осталось кавалерии, поскольку Руперт умчался встречать королеву, которой предстояло проехать по опасной территории Мидлендса. В результате вся конница, которую им удалось собрать, составила 1800 всадников. Командовали ими Уилмот и сэр Джон Байрон. Херефорд был не в силах провести еще одну ночь в седле, но принц Мориц добровольно вызвался ехать назад. Они выехали во вторник поздней ночью и в четверг в три часа пополудни увидели войска Уоллера на спуске к Девайзес.

Помощь подоспела как раз вовремя. Роялисты, засевшие в городе, выдержали уже два дня и две ночи боя с коротким перемирием, пока Хоптон вел переговоры, а его измученные люди спали. Уоллер, войска которого существенно превосходили их в численности, мог вести наступление почти непрерывно. Роялисты в городе плавили водосточные трубы, чтобы отлить себе пули, использовали матрасные шнуры вместо запалов, порох же у них почти закончился. Люди Уоллера прорвались через внешние оборонительные укрепления, но сильный дождь не позволил им эффективно использовать артиллерию. Чувствуя себя более чем уверенно, Уоллер не стал торопиться. Он заказал на соседнем постоялом дворе пива и бренди, считая, что Эссекс не допустит, чтобы из Оксфорда подошли какие-нибудь свежие силы.

Когда разведчик сообщил Уоллеру о приближении роялистов, тому едва хватило времени подтянуть свои войска к Раундуэй-Дауну. Однако Уилмот, по-видимому, обошел их с фланга и своими намного меньшими, но гораздо более проворными силами почти сразу привел войска парламента в смятение. Даже твердокаменные «лобстеры» Хаслерига, поначалу державшие строй, после повторной атаки Байрона дрогнули и в беспорядке побежали вниз по обрывистому меловому склону. Сам сэр Артур Хаслериг был схвачен капитаном-роялистом, который долго преследовал его, пытаясь пистолетом и мечом пробить его доспехи, – подвиг, по поводу которого король произнес одну из своих редких шуток, сказав, что если бы сэр Артур «был так же хорошо накормлен, как экипирован, то мог бы выдержать осаду». Оставшись без прикрытия кавалерии, пехотинцы Уоллера, не защищенные от нападения конницы роялистов, побросали оружие и стали разбегаться. В это время вышедшая из города корнуолльская пехота ударила по ним сзади. Поражение Уоллера было стремительным и абсолютным. Он потерял 36 штандартов, 1400 человек убитыми или взятыми в плен, все свои пушки, все снаряды и весь обоз. И все это он проиграл войскам вдвое меньшим по численности, состоявшим из одной кавалерии, в которой многие всадники перед боем проскакали 40 миль из Оксфорда. «Никто и никогда не проводил атаку лучше, чем мы в тот день», – с вполне оправданной гордостью сообщал один капитан из отряда принца Морица. «Нам должно видеть в этом могучую руку Господа, действовавшую против нас, – писал озадаченный парламентский офицер, – потому что только она могла заставить нас бежать». Другие авторы, настроенные менее философски, разразились обвинениями, а Уоллер с возмущением набросился на Эссекса, утверждая, что это он пропустил роялистскую кавалерию. Но кто бы ни был виноват, катастрофа западной армии парламента была очевидной.

Вечером того дня, когда его кавалерия разбила Уоллера в Раундуэй-Дауне, король воссоединился со своей королевой в том месте, где ранее произошло крупное кавалерийское сражение, – в Эджхилле. Принц Руперт встретил ее в Стратфор-де-на-Эйвоне, где она провела ночь в Нью-Плейсе в качестве гостьи внучки Шекспира. Королева была в восторге от своего летнего путешествия в таком неформальном стиле и от еды al fresco[23] в обществе сопровождавших ее галантных солдат. Однако не для какого-нибудь солдата, а для своего платонического обожателя, своего секретаря, камергера, шталмейстера и своей правой руки Гарри Джермина она сразу же попросила награды в виде звания пэра. Король с улыбкой согласился, и 14 июля их веселая кавалькада въехала в Оксфорд, где ее встретили известия из Раундуэй-Дауна и поэтические комплименты от университетских острословов. В искусных и утонченных образах один молодой поэт восславил триумф царственности и красоты:

Сияйте вдвое ярче, чтобы мятежники могли

Или спать во тьме, или узреть этот день.

И сгинет измена, которой ваши чары велят,

Либо целовать вам руки, либо страшиться вашего оружия.

Долгожданное оружие и деньги, доставленные королевой, укрепили положение короля, и скорая победа казалась почти неизбежной. Тем не менее Карл продолжал лелеять свой план по привлечению правительственных войск из Ирландии, чтобы они сражались за него в Англии. За последние недели он осознал, что этот прожект не осуществится, пока в дублинском Совете сидят люди, которые водят дружбу с парламентом. Из-за их сопротивления Ормонд не мог ни заключить перемирие Ирландской конфедерацией, ни отправить войска в Англию в помощь армии короля. Поэтому за несколько дней до того, как встретить королеву, Карл написал Ормонду, приказывая ему арестовать четырех других советников и, таким образом, добиться от дублинского правительства лояльности и содействия его планам.

Теперь, казалось, все шло так, как нужно королю. Тем временем потерпевший поражение Уоллер отошел назад в Бристоль, а затем неуверенно двинулся в Глостер. Руперт, оставив Уилмота охранять Оксфорд, бросился вслед за ним, взяв с собой лучшие силы кавалерии, 14 полков пехоты и грозный артиллерийский эшелон. Когда он подошел ближе, Уоллер с «жалкими 15 отрядами конницы» – все, что осталось от его армии, – бежал в Ившем. Оттуда, временно передав командование другим, он поспешил в Лондон, чтобы обвинить Эссекса и потребовать помощи.

В воскресенье 23 июля в двух милях от Бристоля Руперт соединился с Западной армией. До конца дня он занял позицию к северу от города и установил батарею на территории церкви деревни Клифтон, в то время как Западная армия расположилась южнее на другом берегу Эйвона. Оборонительные укрепления Бристоля были хорошо спланированными и прочными, особенно с южной стороны. Город защищали ров и стены протяженностью «полных пять миль», украшенные башнями, где были установлены пушки. Но когда после Лэнсдауна Уоллер захотел пополнить свои силы, то урезал гарнизон, оставив для защиты всего этого обширного хозяйства всего около 1800 человек. Непопулярный губернатор Натаниель Файнс, любимый сын лорда Сея, пребывал в мрачной уверенности, что не сможет удержать город. Однако на предложение Руперта о сдаче ответил отказом, и 24 июля пушки роялистов открыли огонь, начав артподготовку, которая продолжалась весь день и преследовала цель измотать защитников города. Капитаны восьми кораблей, стоявших на реке прямо за городом с грузом серебра и других ценностей, принадлежавших бристольским купцам, уступили настойчивым советам корнуолльских офицеров и объявили, что переходят на сторону короля.

Тем временем в Ноуле, в штаб-квартире Западной армии, Руперт провел военный совет. Принц Мориц и командиры корнуолльцев высказались в пользу того, чтобы теснее окружить город, заминировать подходы к нему и морить защитников голодом, пока они не сдадутся. С южной стороны, которая была самой неприступной для штурма, это, несомненно, был наиболее разумный и экономный способ. Однако и Руперт, и окфордские командиры считали, что с севера, где земля не годилась для минирования, укрепления, на которых оставалось мало солдат, можно будет с легкостью взять штурмом. Их точка зрения возобладала, и 26 июля еще до рассвета в сумерках короткой летней ночи начался штурм Бристоля.

Даже на слабой северной стороне защитники встретили нападавших смертельным огнем, и, похоже, только личное присутствие Руперта удержало солдат от бегства. Наконец полковнику Вашингтону удалось пробить брешь и расчистить путь кавалерии. Теперь роялисты оказались внутри внешних укреплений с северной стороны. Внутренняя линия обороны, которую еще предстояло взять, представляла собой частично реку Фром, частично – старую городскую стену. За ней стояла крепость, где располагалась штаб-квартира Файнса. На этой более короткой линии защитники города дрались с удвоенной силой, и Руперт отправил Морицу сообщение, что они пробили внешнюю линию и теперь ему нужно 1000 корнуолльских пехотинцев, чтобы обеспечить себе победу. Но с южной стороны героические усилия Западной армии не имели успеха, а потери были ужасающими. Морицу неоткуда было взять 1000 человек, и он привел с собой только 500. К тому времени люди Руперта оттеснили защитников города за реку Фром. Файнс запросил прекращения огня и переговоров. У него не хватало боеприпасов защищать крепость, а жители не соглашались продолжать сопротивление, из-за которого город мог сильно пострадать. Той же ночью Файнс подписал условия сдачи. Оставив победителю боеприпасы, оружие и 60 пушек, он вышел из города во главе своего удрученного гарнизона. «Где ваш царь Иисус?» – насмешливо кричали им вслед кавалеры, копируя пуританских проповедников, гнусаво поющих: «Где ты был, о Господь, и где ты сейчас?» Солдаты из Оксфорда, помня, как плохо с ними обошлись люди парламента во время сдачи Рединга, оставили строй и кинулись грабить побежденных, пока Руперт, разгневанный таким нарушением дисциплины, не отогнал их прочь.

Бристоль дорого обошелся роялистам. При штурме они понесли тяжелые потери на северной стороне, где командовал Руперт, но еще тяжелее они были на южной стороне, где корнуолльцы несколько часов находились под прямым огнем защитников города, тщетно пытаясь забраться на стену. Но заметно поредели не только ряды корнуолльцев, – несколько наиболее выдающихся из их офицеров были убиты или ранены без надежды на восстановление. В войне, где так много зависело от характера и влияния местных лидеров, потеря таких людей могла иметь катастрофические последствия. Не далее как в начале февраля корнуолльцы потеряли Сидни Годолфина, убитого в Чагфорде случайной пулей. В Лэнсдауне погиб незаменимый Гренвилл. При штурме Бристоля сэр Николас Сленнинг и его друг Джон Треванион были смертельно ранены. Место Сленнинга как организатора поставок для короля с западной части страны займет сэр Френсис Бассет, а другие мужественные джентльмены будут храбро сражаться за него, но никогда больше у корнуолльцев не будет такой команды лидеров, как та, которая руководила ими в эти первые героические месяцы.

Нет больше четырех колес у колесницы Карла —

Убиты Гренвилл, Годолфин, Сленнинг, Треванион…

Взятие Бристоля вызвало всплеск недовольства среди главных королевских командиров. Пожилой, медлительный и величавый Херефорд чувствовал себя оскорбленным двумя принцами. Эти братья, оба профессиональные военные, не имели ни времени, ни желания принимать во внимание его переживания, и он жаловался, что они проводят операции по-своему, совершенно не считаясь с ним. После взятия Бристоля он восстановил свой попранный авторитет тем, что немедленно и ни с кем не советуясь назначил губернатором Бристоля Ральфа Хоптона. Но принц Руперт уже написал королю с просьбой оказать эту честь ему. На этот раз Карлу, который знал о возникшей между его командующими напряженности, удалось принять тактичное решение. Заверив Херефорда, что больше не может обходиться без такого мудрого советника, он отозвал его в Оксфорд. Хоптон на правах заместителя Руперта остался фактическим губернатором Бристоля, а Мориц стал командующим Западной армии.

Король, которого распирала фамильная гордость за доблесть своего племянника, приехал в Бристоль, где жители, меньше месяца назад приветствовавшие Уоллера, встретили его праздничными кострами и возгласами одобрения. Предпочтения в их городе разделились, но в целом они были скорее в пользу короля, чем парламента. Два их представителя в парламенте, оба крупные оптовики с огромными состояниями и влиянием, были изгнаны из палаты – мера, которую Пим едва ли допустил бы, если бы не сомневался в их лояльности своей партии.

В довоенное время бристольских купцов возмутило вмешательство короля и его безжалостная попытка уничтожить их мыльное производство, но в то же время они завидовали Лондону и в трудное время войны с радостью воспользовались желанием короля уничтожить лондонскую торговлю и поощрять их собственную. Чтобы добиться этого, король вскоре выпустил грамоту, в которой Бристоль назначался вместо Лондона единственным портом, откуда могли осуществлять заморскую торговлю Левантийская, Восточная, Русская компании и Компания лондонских купцов-авантюристов. Естественно, это никак не влияло на членов этих компаний, находившихся в Лондоне, которые были твердыми сторонниками парламента, но открывало новые возможности для купцов-роялистов, чем и воспользовались некоторые из них. Поначалу преимущества этого внезапного превращения в соперника Лондона могли показаться существенными, но вскоре бристольскими торговцам предстояло обнаружить, что поддерживать короля и его армию – дело весьма накладное. Так крупные подарки, которыми они постарались ублажить его, оказались всего лишь первоначальными тратами, и только на содержание гарнизона городу был назначен еженедельный сбор в размере 400 фунтов.

V

Потеря Бристоля стала тяжелым ударом по стратегии парламента. За ней в течение нескольких недель последовала сдача Пула, Дорчестера, Портленда, Уэймута и Мелкомба. Когда пал самый большой город, «более мелкие гарнизоны поспешили подчиниться королю». Военный флот под командованием графа Уорика уже не мог как следует охранять западные подступы к Англии. Ирландско-дюнкеркские пираты и корнуолльские капитаны успешно проскакивали из портов и с островов вдоль устья Канала, губернаторы Джерси и Гернси были на стороне короля, острова Силли давали приют его кораблям, возникли планы по восстановлению разрушенного замка Ланди (который принадлежал вездесущему финансисту Томасу Бушелю) и превращению острова в очередную базу роялистов. Французское правительство позволяло королевским кораблям пользоваться гаванями на побережье Нормандии и Бретани. Рыбацкие лодки и мелкие торговые суда из портов, принадлежавших парламенту, то и дело подвергались ограблению или уводились пиратами короля. К этому можно добавить, что теперь король контролировал второй по значимости морской порт королевства со всеми его богатствами, снабжением и масштабными торговыми интересами и захватил четыре военных корабля, стоявшие на рейде в Бристоле. Когда в начале войны он потерял свой военный флот, то лишился уважения иностранных государей. После взятия Бристоля и восстановления своей морской силы с ним снова начинали считаться. Карл выбрал момент и выпустил декларацию о своей верности протестантской вере и свободам своих подданных, а также предложил прощение всем, кто был введен в заблуждение его врагами. Эта декларация вместе с прокламацией, выпущенной им месяцем раньше в Оксфорде с осуждением тех, кто остался в Вестминстере и не мог считаться свободным парламентом, должна была подорвать их авторитет и действительно угрожала это сделать.

Пелена злобы окутала Лондон и Вестминстер. Королевские посты на главных дорогах перекрыли поставку в столицу еды и других товаров. На рынке Смитфилд исчез крупный рогатый скот, на Блэкуэл-Холл пропали ткани. Ощущалась нехватка зерна, сыра и овощей. 18 июля вспыхнуло роялистское восстание в Кенте, и всю неделю эстуарий Темзы и сам лондонский порт были под угрозой. Толпы озлобленных вооруженных людей завладели городками Тонбридж и Севеноакс. Они грабили дома богатых сторонников парламента и взяли в плен сэра Гарри Вейна, вышедшего, чтобы их урезонить. Затем они направились к реке, где захватили несколько пушек, стоявших на кораблях парламента. Так в давние времена неуправляемые банды Уота Тайлера и Джека Кейда шли на Лондон. Легенда о них жила, и растерянный город содрогнулся от страха, потому что, хотя говорилось, что это восстание за короля, его истинной целью очень быстро сделался обыкновенный грабеж. «Мы должны грабить только „круглоголовых“», – твердил один добросовестный восставший, на что другой отвечал: «Для нас „круглоголовым “ будет любой, у кого есть что взять».

Когда тревога достигла предела, парламент издал долго и беспокойно обсуждавшийся указ под названием «Ордонанс об акцизах». Постоянные расходы на содержание армии и флота равнялись почти 3,5 миллиона фунтов в год. Чтобы осилить это неподъемное бремя, «Ордонансом об акцизах» вводился налог на покупку вина, сахара, пива, полотна, кожи и других товаров, выбранных на том основании, что, хотя спрос на них был высоким, они не являлись товарами первой необходимости. В дальнейшем, пока шла война, акцизом обложили и эти товары, но поначалу была надежда, что крайних мер удастся избежать.

Сразу после введения акцизов под сильным давлением графа Манчестера и Оливера Кромвеля, действовавших в Восточном Мидлендсе, парламент выпустил еще один ордонанс, преследовавший цель быстро набрать 7000 всадников. Сделать это было самое время, поскольку кавалерия Ферфакса и Уоллера была практически уничтожена, а конница Эссекса деморализована болезнями и нуждой. На фоне катастрофических известий о падении Бристоля Пим еще больше сузил круг тех, кто руководил войной. Комитет безопасности оказался слишком медлительным и склонным к ненужным спорам при принятии решений, и в августе Пим учредил Военный совет, состоящий из более узкой группы парламентариев, единодушно и решительно выступавших за продолжение войны, и нескольких купцов и военных, способных давать практические советы.

Ссоры и зависть разобщали парламент и угрожали парализовать армии. В атмосфере страха и отчаяния последних недель Пим, поначалу присоединившийся к всеобщей критике Эссекса, осознал опасность этого курса. Эссекс, после своих угроз подать в отставку, в начале июля в очередном письме с жалобами указывал спикеру, что считает желательным возобновление переговоров с королем. Это очень сильно воодушевило партию мира в палате лордов во главе с графом Холландом, кузеном Эссекса и сводным братом Уорика. С другой стороны, это стало стимулом и для радикальной партии войны в палате общин, которая под руководством безответственного Гарри Мартена откололась от Пима и провозгласила Уоллера своим единственным героем и спасителем. Когда он прискакал в Лондон с таким щеголеватым видом, будто никогда не терял армию, его встретили аплодисментами. Он заявил, что единственным виновником его поражения является Эссекс, позволивший королевской кавалерии выехать из Оксфорда. На волне ложного энтузиазма палата утвердила решение, что комитет во главе с Гарри Мартеном должен набрать в Лондоне армию для Уоллера, независимую от Эссекса.

В это время уставший сверх всякой меры Эссекс потребовал, чтобы было проведено расследование катастроф на Западе, прежде чем новая армия будет доверена командующему, который уже потерял одну. Он просил, чтобы деньги были отправлены его голодным и терзаемым болезнью войскам. Его солдаты, деморализованные обрушившейся на него критикой, дезертировали, а офицеры его презирали. Почему, спрашивали Эссекс и его друзья, его винят за ошибки других людей? Где были Ферфакс и Кромвель, когда королева со своим обозом беспрепятственно ехала из Йорка в Оксфорд? Как так вышло, что Уоллер со всей своей конницей, пехотой и орудиями был разгромлен горсткой королевских кавалеристов?

Джон Пим почти потерял контроль над ситуацией. Мартен и экстремисты, пугая своих более умеренных коллег по палате общин, невольно подталкивали их к партии мира, которая теперь доминировала в палате лордов. Граф Холланд, этот сбитый с толку придворный политик, неизвестно как оказавшийся на стороне парламента в начале войны, теперь стоял во главе этой группы лордов и обещал им, что их поддержит сам Эссекс. Условия, которые они намеревались предложить, были равносильны капитуляции. Они были готовы вернуть Карлу контроль над вооруженными силами, что являлось самым важным аспектом всего спора между парламентом и королем. Их страх – если не восхищение Карлом – можно было понять. Король повсеместно одерживал победы. Ссора между Эссексом и Уоллером и лихорадочное возвышение Уоллера безнадежно подрывали усилия парламента по стабилизации положения и консолидации своих сил против роялистов. В разгар ссор, неразберихи и взаимных обвинений пришли убийственные известия о падении Бристоля. Нерешительным казалось, что война окончена и смиренная мольба о мире – это лучший способ выхода из катастрофы, в то время как горячие головы зря тратили свою энергию на риторические речи и яростные споры, а рекруты так и не приходили.

В этот отчаянный час Пим не потерял головы и направил палату общин по более разумному и твердому пути. Он понял, что нужно прекратить споры и вернуть уверенность Эссексу. Тогда, благодаря возобновлению и силе их поддержки, Эссекс сам не поддастся паническим настроениям своего кузена Холланда и лордов из партии мира. Кроме того, он ясно видел, что после поражения Ферфакса на Севере союз с Шотландией, к которому он упорно склонял своих коллег, стал настоятельной необходимостью.

Одновременно с ним к такому же выводу пришли и ковенантеры, и в эти бурные дни в Вестминстер из Эдинбурга пришло официальное предложение о заключении союза. После возвращения Лоудуна и Хендерсона из Оксфорда от недружелюбно настроенного короля маркиз Аргайл безошибочно уловил сигналы приближающейся опасности. Граф Антрим, которому опять не повезло, был схвачен шотландским патрулем в Ирландском море, когда возвращался из Йорка от королевы. Из найденных при нем писем и признаний его слуги тюремщики узнали о его плане поднять свой клан – клан ольстерских Макдоннелов – на вторжение в Шотландию. Эти доказательства связи короля с ирландцами переправили в Лондон, где они сыграли свою роль в критические летние дни. Кроме того, они узнали имена шотландских роялистов, причастных к этому заговору, и что Монтроз отказался в нем участвовать.

Тем летом в Шотландии часто ходили слухи о тайных встречах роялистов. Говорилось, что Монтроз провел три дня с Хантли, но так и не смог договориться с ним ни о каких совместных действиях, и после двух неудачных попыток повести роялистов по тому пути, который казался ему правильным, он в ярости удалился. Аргайл, в кои-то веки проявивший неосторожность, поверил в эту историю и отправил ему личное письмо, в котором призвал образумиться. Александер Хендерсон, вернувшийся из Оксфорда без каких-либо иллюзий относительно политики короля, в течение двух часов, прогуливаясь с Монтрозом вдоль реки в Стерлинге, вразумлял его. Он ясно дал понять, что в армии, которую предполагалось набрать для подавления ирландцев и войск «зловредных», а также при необходимости для вторжения в Англию, Монтроз займет очень высокий пост. Монтроз воздержался от ответа, и через несколько дней в Эдинбурге узнали, что он бежал из страны. Известие вызвало ужас, поскольку ему позволили узнать слишком много. Никто не сомневался, что он едет к королю, чтобы передать ему свои опасные знания.

В этой тревожной атмосфере канцлер Лоудун созвал Комитет сословий. Поскольку король запретил созывать парламент, он проконсультировался с опытным и хитрым лордом-адвокатом сэром Томасом Хоупом, который заявил, что в чрезвычайной ситуации для сбора денег (но не для принятия других законов) Комитет сословий можно созвать и без согласия короля. Братья Гамильтон, как обычно пребывавшие в растерянности, просто отказались присутствовать. Но когда Комитет собрался, то, к своему огорчению, обнаружил, что его английские братья, погрязшие в собственных проблемах, не прислали уполномоченных, чтобы совещаться с ним. Теперь настала очередь шотландцев осознать, что они должны действовать с англичанами сообща, пока не станет слишком поздно. Во всей Северной Англии силы короля побеждали, и стало очевидно, что в его планах стояло вторжение в Шотландию совместно с ирландцами. Прибытие в штаб-квартиру короля Монтроза с его информацией могло с легкостью стать для Карла сигналом повернуть против них. Таковы были опасения, подтолкнувшие Комитет отправить английскому парламенту официальное предложение о союзе, за которое среди хаоса и волнений, царивших в Вестминстере, как за спасательный трос, ухватился Пим. Он отправил в Эдинбург делегацию во главе с молодым Вейном. Это был разумный выбор, поскольку Вейн с его искренним усердным характером мог хорошо поладить с шотландцами. К тому же он активно критиковал Эссекса, и его присутствие в парламенте, когда Пим старался вернуть главнокомандующему уверенность, было нежелательным.

В то время как Вейн и его коллеги в Лейте поднимались на борт «Антилопы» и отплывали – дорогу по суше перекрыли королевские войска, – роялисты Севера шли в наступление на Линкольншир. Силы Кромвеля из Восточной ассоциации не смогли помочь парламентскому гарнизону Гейнсборо. Город обстреливала артиллерия графа Ньюкасла, к которому стекались местные роялисты со своими людьми и деньгами. В результате Гейнсборо сдался, и остатки его гарнизона поспешили уйти из Линкольншира. Графства, над которыми нависла угроза, стремительно охватывала паника, войска дезертировали. Кромвель обрушился на колеблющиеся власти с упреками и приказывал: «Больше никаких споров, выходите немедленно все, кто может. Поднимайте свои отряды, отправляйте их в Хантингтон, созывайте всех добровольцев, подгоняйте своих лошадей». И еще: «Да, вы действительно отправили свой отряд из двух тысяч пехотинцев, но, придя, они так же быстро вернулись назад. Можно ли так спасти королевство?.. Торопитесь… Вероятнее всего, враг будет здесь в течение десяти дней».

Пока Кромвель старался консолидировать рассыпающийся фронт, Пим вернул себе контроль над Вестминстером. Неправильное распределение Гарри Мартеном взносов, которые предполагалось собрать для Уоллера, подорвало репутацию экстремистской партии. Волна критики в адрес Эссекса спала. Очередное обращение за поставками для его армии было с сочувствием воспринято палатой общин, а палата лордов опубликовала официальное подтверждение правоты его действий. Переменчивые симпатии публики отвернулись от Уоллера. Ободренный Эссекс отозвал из палаты лордов свое обращение, в котором поддержал партию мира, и 7 августа 1643 г. их пораженческие предложения о проведении мирных переговоров были отвергнуты большинством голосов палаты общин. Городские священники проповедовали необходимость войны, подозреваемые роялисты на фоне демонстраций враждебности были для большей надежности временно переведены из тюрем в трюмы кораблей, стоявших на реке, и в царившей атмосфере страха и злобы было выдвинуто скандальное предложение, что их следует продать в рабство на Барбадос. Лорд-мэр инициировал петицию против мирного договора, и у Вестминстера стали собираться толпы с криками: «Нет миру! Нет миру!» Однако их поддержка одними криками и ограничивалась, а набор рекрутов по-прежнему шел вяло. В действительности зачислено было «не менее 15 крепких парней», – издевался Mercurious Aulicus.

Но Пим хорошо знал, что укрепление армии последует, как только он вернет уверенность существующему командному составу и заставит замолчать экстремистов, чьи попытки вознести Уоллера могли лишь угробить армию Эссекса раньше, чем будет создана какая-то другая, и в результате оставить парламент ни с чем.

Трагический эпилог не заставил себя долго ждать. Когда условия мира были отвергнуты и толпы разошлись, в Вестминстер явилась большая группа несчастных женщин с запоздалой просьбой о мире. Они никак не уходили, и стража стала разгонять их пинками и бездумными выстрелами, в связи с чем имели место несколько несчастных случаев, и среди них гибель молодой девушки, которая не участвовала в демонстрации, а просто шла набрать в реке воды.

Марш прямо на Лондон обсуждался в штаб-квартире короля и до, и после взятия Бристоля. Утверждалось – главным образом гражданскими советниками, – что Лондон созрел для падения и что нужно всеми силами поддержать восстание в Кенте. Но военные сомневались, что королевская армия достаточно сильна для такого предприятия, и советовали ему до того, как он начнет долгий марш на Лондон, усилить свои позиции за счет привлечения в армию свежих сил, набранных для короля в Южном Уэльсе лордом Хербертом, и взятия Глостера. Этот непокорный пуританский город, центр торговли костуолдской шерстью, занимал ключевую позицию на реке Северн, блокируя удобный водный путь из роялистских Шрусбери и Вустера в Бристольский эстуарий, а также отрезал основным королевским армиям кратчайший путь к литейным цехам Форест-оф-Дина и региону Южного Уэльса, где маркиз Вустер и его сын по-прежнему занимались набором рекрутов. Однако решение идти на Глостер не было единодушным, и армия короля потеряла несколько дней, прежде чем начала наступление. Эта отсрочка, как позднее утверждал пуританский автор, дала находившимся в ссоре фракциям Лондона время «выпустить пар» и снова послужить общему делу. Но осада Глостера дала им нечто большее, чем время, – она воодушевила их.

Губернатору Глостера полковнику Эдварду Мэсси было, как и принцу Руперту, всего 21 год. Младший сын чеширского джентльмена, он, возможно, недолгое время служил в Голландии, до того как поступил в армию короля в качестве капитана пионеров шотландской войны 1640 г. Недовольный милостями, которые оказывались католикам или тем, кого он считал не лучше, Месси летом 1642 г. ушел с королевской службы и принял назначение парламента. В его послужном списке не было ничего, что могло бы позволить его хозяевам из Вестминстера предположить, что он будет служить их делу лучше, чем Нат Файнс в Бристоле, и, когда вскоре после падения Бристоля Мэсси неуверенно предложил начать переговоры о сдаче, все решили, что он, подобно Чолмли и Хотэмам, готов предать свою команду. Король определенно в этом не сомневался и решил идти на Глостер в полной уверенности, что он сразу же капитулирует, но Мэсси, отрезанный от помощи и новостей, просто старался выиграть время. Когда 10 августа король появился на подступах к городу, то обнаружил, что этот молодой командующий исполнен решимости сопротивляться, в чем его полностью поддерживают горожане, которые все последние дни плечом к плечу с гарнизоном трудились, укрепляя оборонительные сооружения города.

Временами, когда после череды военных поражений какая-то нация или ее часть бывает почти полностью разбитой, случается так, что очередная угроза рождает героический порыв и возвращает к жизни то, что казалось полностью уничтоженным. В 1574 г. подобный порыв позволил спасти будущее голландцев в их войне с Испанией во время знаменитой осады Лейдена. Такую же роль в английской гражданской войне суждено было сыграть осаде Глостера.

Глостер мужественно сопротивлялся королю, и внезапно Лондон вынырнул из мутного болота злобы и отчаяния, чтобы, сплотившись, помочь своему побратиму. Отряды лондонской милиции строились в боевые порядки, собирались новые полки, которые граф Эссекс должен был вести, чтобы освободить Глостер. Друзья Уоллера, огорченные и притихшие, смотрели, как подмастерья стекаются в толпы, чтобы встать под его знамена. Всего месяц назад комитет Мартена, призывавший Лондон встать «как один человек», собирал чуть больше одного человека. Теперь же «этот галантный город, понимая, в каком отчаянном положении находится Глостер, дал его светлости возможность выступить в поход с пятью новыми полками пехоты и, по меньшей мере, 1000 всадников с обмундированием для всей его старой армии и 30 000 фунтов, чтобы заплатить ей». Существующие городские пехотные полки были приведены в боевую готовность, появилось три новых, был сформирован конный полк. Генри Мартен, брошенный своими сторонниками в палате, внезапно оказался в Тауэре. Из-за своих неосторожных республиканских высказываний он был пойман на слове и обвинен в нарушении клятвенно подтвержденного намерения парламента уважать особу короля. Для Пима это стало удачным избавлением.

В разгар суеты по набору рекрутов в Вестминстер пришли новости из Ирландии. Ормонд, тщательно выбрав время, выполнил приказ короля и одним внезапным ударом исключил сэра Уильяма Парсонса и других советников, симпатизировавших парламенту, из дублинского Совета. Его персональное влияние в армии, без которого было бы невозможно существование дублинского правительства, позволило ему осуществить этот переворот, и теперь его власть стала доминирующей. Это было сделано по требованию короля прежде всего для того, чтобы ускорить заключение мира с ирландцами и чтобы Карл смог вывести правительственные войска в Англию. Известие, которое несколько недель назад вызвало бы смятение в палате общин, теперь послужило стимулом для усиления их стремления бороться с королем и его зловредной папистской политикой.

22 августа Эссекс встретил лондонские полки на Хаунслоуской пустоши. «Он подъехал к ним верхом, сняв шляпу, и поклонился». В их вещевых мешках лежал запас хлеба и сыра на неделю, а жители местностей, по которой они ехали, снабдили их пивом «в огромном количестве». В приподнятом настроении они свернули на дорогу, ведущую в Глостер. Но осада длилась уже двенадцать дней, и Нат Файнс, оправдывая свою сдачу Бристоля, предрекал, что Глостер не дотянет до прихода помощи.

Мощные королевские батареи, установленные с севера и с юга от города, практически не давали защитникам отдыха. Руперт хотел было взять город штурмом, как взял Бристоль, но это решение отклонили из опасения потерять слишком много людей. Вместо этого было решено пробить бреши в стенах Глостера, заминировав их, хотя Руперт отказался взять на себя ответственность за результат, поскольку считал, что для удачного осуществления такого плана земля слишком мокрая. Из Форест-оф-Дина на помощь были спешно вызваны минеры, и в заданное время королевские пионеры для начала перекрыли водопровод, снабжавший горожан питьевой водой, а затем перенаправили поток, крутивший их мельницы, моловшие муку.

Мэсси стал качать питьевую воду из Северна и снова запустил мельницы. Он объехал город в хорошем, спокойном настроении, и горожане, вдохновленные его уверенностью, продолжили с улыбкой защищать свой город. Молочницы выгоняли своих коров на пастбище, невзирая на огонь неприятеля, домохозяйки, взяв ведра с водой, выбегали тушить ручные гранаты роялистов. Для защиты от королевской артиллерии стены были укреплены землей и дерном, а наиболее открытые места защитили от обстрела тюками с шерстью.

Снаружи города, в Метсон-Хаус, король вечерами собирал официальный двор, а днем объезжал позиции и наблюдал за работой минеров, оставляя двух своих сыновей взаперти, где единственное, чем они могли себя занять, было вырезание собственных имен на деревянных панелях. Принц Руперт, когда ему удавалось поспать, ночевал в Принкнаш-Парке, но в основном он день и ночь трудился в траншеях с минерами, временами прибегая к математическим познаниям доктора Чиллингворта. Иногда воцарялась обманчивая тишина, и тогда вечером Чиллингворт с лордом Спенсером в сопровождении Фолкленда шли в его деревянный коттедж на обед. Пушки молчали, и трое друзей могли, забыв о своих невзгодах, просидеть до поздней ночи, обсуждая теологию, как они делали это в Грейт-Тью в более счастливые времена.

24 августа король дал Мэсси последний шанс сдаться до того, как будут взорваны мины, стены рухнут и победоносные кавалеры свободно войдут в город. Мэсси верил в Бога, парламент и в результат работы, которую провел, укрепляя внутреннюю оборону Глостера. В ту ночь маяк к северу от холма Вейндоуд просигналил, что спасительная помощь идет. Еще до наступления утра двухнедельный период ясной погоды, самый длинный в то лето, закончился проливным дождем. Королевские мины залило водой, и взорвать их не удалось. Четырнадцать дней были потеряны напрасно, и все нужно было начинать сначала.

Но спасительная помощь двигалась медленно, а город находился в плотной осаде. Королевские войска терзали его продолжающимися обстрелами и листовками с плохими новостями, которые прикрепляли к стрелам. Что должны были думать жители, отрезанные от любых других новостей, ждущие спасительной помощи, которая, казалось, никогда не придет? Мэсси, по-прежнему спокойный, твердый и уверенный, день за днем смотрел на пустые холмы на востоке в ожидании первых признаков приближающейся армии.

В лагерь под Глостером прибыл из Шотландии Монтроз со своим кузеном Огилви и историей о том, что ковенантеры вооружаются, чтобы присоединиться к английским мятежникам. Король был занят, поскольку собирался в сопровождении Руперта ехать в Оксфорд, и отказался их выслушать, хотя Монтроз настаивал и всю дорогу скакал рядом с Рупертом. Карл не желал слышать о роялистском восстании в Шотландии, поскольку Гамильтон обещал ему, что до зимы шотландцы будут сохранять нейтралитет, а к зиме война должна закончиться.

За те два дня, что он провел в Оксфорде, король виделся с графами Бедфордом, Холландом и Клером, которые только что приехали из Вестминстера. Он не знал, стоит ли прощать этих кающихся ренегатов, а королева выразила сильное неудовольствие, когда Руперт, считавший, что не будет никакого вреда, чтобы слегка приободрить их, привел их в королевскую приемную. Но если в этом не было вреда, то не было и пользы. За месяц до того их партия в палате лордов при поддержке Эссекса могла бы заставить лордов подписать мирный договор, но теперь все изменилось. Эти три лорда не обладали ни влиянием, ни информацией, способной помочь королю, а король был уверен, что через несколько недель выиграет войну без их помощи. 28-го король и принц вернулись в лагерь под Глостером. Тем временем помощь продолжала свой путь. 1 сентября в Брекли лондонские полки соединились с основными силами Эссекса. Оттуда им оставалось пройти около 60 миль по Котсуолдским холмам, где каждый житель был готов подставить плечо, чтобы остановить проклятую королевскую кавалерию. Погода стояла холодная для этого времени года, запас еды подходил к концу, и ночью они не осмеливались зажигать костры из страха выдать свое расположение вражеским патрулям. Но духом были тверды. Уилмот, выехавший из Оксфорда с отрядом кавалерии, попытался остановить их наступление, но не смог. Руперт, собрав конницу, которая была у него под Глостером, напал на них сразу за Стоу-он-зе-Уолдом, но их было намного больше. Копейщики стояли как вкопанные, а огонь мушкетеров остановил атаку. Руперт ушел в сторону Челтенхэма, и они продолжили идти вперед.

Темным вечером 5 сентября с гребня холма Престбери они наконец увидели широкую долину Северна, поблескивающую гладь реки и большую башню кафедрального собора в Глостере. Эссекс дал залп салюта и услышал в отдалении ответный выстрел. Он попытался продолжить движение в опускающихся сумерках, не обращая внимания на дождь, но его повозки застревали, и несколько штук перевернулось на скользком спуске. Эссекс остановил наступление. Утром он увидел поднимающийся над Глостером дым и решил, что гарнизон предпринял вылазку и сражается с королевской армией. Однако, когда его войска подошли ближе, стало ясно, что ночью королевская армия ушла, оставив лишь полные воды траншеи и тускло догорающие кучи мусора.

VI

Глостер был спасен. Но какой ценой! Эссекс опасливо озирался по сторонам. Где-то, скрытая холмами, по которым он пришел сюда, затаилась королевская армия. Конница, пехота и пушки ждали, чтобы уничтожить его на обратном пути. Освободить Глостер было первой частью его задачи, вернуться назад в Лондон – второй и более трудной. «Эссекс застрял здесь и хочет назад в Лондон», – сообщал наблюдательный роялист. Если его армия будет уничтожена, как была уничтожена армия Уоллера, Лондон останется практически без защиты и станет легкой добычей кавалеров.

Таков и был план, о котором договорились король и лорд Форт, когда уходили из-под Глостера. Они отправили гонца к Руперту с призывом «как можно скорее» присоединиться к ним, чтобы дать бой Эссексу. Но хотя Руперт был готов поддержать их, план застопорился, поскольку король был подавлен. Расказывают, что на пути из Глостера он остановился отдохнуть у мильного камня и, когда один из его сыновей спросил, поедут ли они теперь домой, ответил: «У нас нет дома». Разочарование, постигшее его в Глостере, затмило в его глазах вполне реальную надежду на то, что войну еще можно выиграть, если он решительно двинется наперерез Эссексу. В то время как Руперт отправлял отряды своей кавалерии на разведку и раздражался из-за задержки, король сидел, погрузившись в мрачные размышления о своих перспективах.

После падения Бристоля доблестная корнуолльская армия, лишившаяся своих лучших командиров и ослабленная тяжелыми потерями, перестала участвовать в операциях, и теперь Карл с запозданием пытался реанимировать ее, составив красивое благодарственное письмо – работы Фолкленда, – которое должны были распространить по всему Корнуоллу. Консолидация сил запада продолжалась. Пока основные части королевской армии стояли под Глостером, принц Мориц осадил Эксетер. Парламент отправил графа Уорика для укрепления обороны города со стороны моря, но Эксетер располагался в узком эстуарии, и осаждавшие могли с обеих сторон обстреливать продольным огнем посланные ему на помощь корабли. Граф Уорик ничем не смог помочь, и 4 сентября город сдался кавалерам. Взятие Эксетера роялистами едва ли могло компенсировать неудачу в Глостере, но дало им западную столицу – город, пользовавшийся влиянием и известностью, где король в дальнейшем разместил монетный двор и откуда мог эффективно управлять ведением войны. Одновременно с этим на северном побережье Девона роялистам сдались города Барнстепл и Байдефорд.

Консолидация сил на западе была важна вдвойне с учетом планов короля в отношении Ирландии, которые продолжали зреть. В дни, последовавшие за отступлением из-под Глостера, он снова писал Ормонду, настойчиво требуя поторопиться с заключением перемирия с ирландцами и отправкой английских войск на помощь ему в Англии.

Прожект короля в отношении получения подкреплений из Ирландии продвигался медленней, чем план Пима по заключению альянса с Шотландией. Английские представители во главе с Вейном прибыли в Эдинбург 7 августа. Партия колеблющихся в Генеральной ассамблее церкви Шотландии по-прежнему утверждала, что любое участие в делах Англии возможно только в духе строгого нейтралитета по отношению к противоборствующим сторонам, но Уорристон своими страстными и в то же время практичными аргументами «действительно показал тщетность этой позиции и ее невозможность». Следующее препятствие возникло из-за различий во взглядах между шотландцами и англичанами. Англичане хотели заключить конвенциональный политический альянс, но шотландцев устраивала только религиозная клятва, иными словами, обе нации должны были заключить договор, заверенный клятвой, которую они давали не друг другу, а Богу.

Аргайл и Вейн стоили друг друга. Оба были фанатичны в своих убеждениях, но в политике их действия отличали спокойствие, ясная голова и изобретательность. Друг к другу они с самого начала относились с пониманием и уважением. За десять дней была разработана формула «Торжественной лиги и Ковенанта» для обеих наций, и через две недели, пока Карл еще находился под Глостером, шотландский Комитет сословий приказал всем здоровым мужчинам быть в состоянии круглосуточной боевой готовности и отправил текст Ковенанта Вестминстеру. Парламент обсудил его, пока его армия шла через Костуолдс, а Карл спустя несколько дней после отступления от Глостера резко осудил его и запретил своим подданным его подписывать.

Тем временем Эссекс отошел от Глостера к Тьюксбери и ждал момента, чтобы двинуться в обратный путь. 15 сентября он сделал вид, что идет в Вустер, потом в сумерках внезапно свернул на юг и после ночного марша к трем часам утра 16 сентября неожиданно напал на роялистов, стоявших в Сайренсестере, и отрезал путь конвою с провизией, направлявшемуся в Оксфорд. Воодушевленные этим успехом, его люди помчались по лондонской дороге через Криклейд. Руперт в это время рыскал по Костуолдсу, поскольку на тот момент король и лорд Форт потеряли с ним связь. К тому времени, когда он их нашел сидящими за игрой в пикет, Эссекс был уже далеко, и их задача превратилась из перехвата в погоню. Руперт с кавалерией поспешил вперед, чтобы остановить отступающего врага. Карл и лорд Форт с пехотой и орудиями пошли следом в надежде, что им еще удастся вынудить Эссекса принять бой. Невзирая на штормовой ветер и проливной дождь, королевская армия быстро двигалась вперед. В ночь на 17 сентября кавалерия Руперта миновала Фарингтон и дошла до деревни Стенфорд-ин-зе-Вейл, король и пехота находились на несколько миль сзади в Алскоте и старались не отставать, невзирая на голод, натруженные ноги и то, что они промокли до нитки.

Эссекс был в Суиндоне. Теперь, двигаясь вперед, его войска, которые уже разжились провизией, захваченной в Сайренсестере, добавляли к своему рациону орехи, ежевику и яблоки. Однако настроение было подавленным, особенно у пехотинцев. В грязи под дождем их движение сильно замедляли краденые овцы и крупный рогатый скот, который они гнали с собой. Руперт понял, что быстрым броском на юг сможет отрезать их кавалерию от остальной армии и замедлить отступление. Рано утром в понедельник 18 сентября он напал на парламентскую конницу, когда она шла по зеленым возвышенностям Олдборн-Чейза, бывшим охотничьим угодьям короля Джона, но, несмотря на внезапность атаки, она, сохраняя строй, отступила к своей пехоте, и плотный мушкетный огонь не позволил Руперту нанести ей существенный урон. Однако он смог замедлить ее движение и сосредоточился на том, чтобы настичь Эссекса в Ньюбери и заблокировать ему дорогу на Лондон. Его другу герцогу Ричмонду, находившемуся вместе с королем, удалось поднять боевой дух Карла, и королевская пехота из последних сил устремилась вперед. Когда вечером 19 сентября Эссекс и его люди, промокшие и измученные, подошли к Ньюбери, где они надеялись найти сухие квартиры и обильную еду, то обнаружили, что кавалеры пришли туда за два часа до них.

К королю присоединились свежие силы кавалерии из Оксфорда и с Запада от принца Морица. В количестве всадников и орудий он имел преимущество над Эссексом, а его пехота ненамного уступала парламентской, но патронов было критически мало, а поставки из Оксфорда не пришли. В тот вечер на военном совете в Ньюбери Руперт высказался против того, чтобы давать бой на следующий день. Эссекс не имел возможности куда-то уйти, так что они могли позволить себе подождать, пока подвезут боеприпасы.

Руперта не послушали. На следующее утро кавалеры заняли возвышенность у Уош-Коммона, расположенную сразу же к юго-западу от города. Эссекс, штаб-квартира которого находилась в Энборне, выслал вперед полк хэмпденовских ветеранов, чтобы они захватили и удерживали Биггс-Хилл, занимавший выгодное положение у них на фланге, откуда, как он считал, они смогут вступить в бой и задержать какую-то часть королевской кавалерии. Тем временем его пехота пошла в наступление на плоском участке между Ньюбери и Уош-Коммон, весьма искусно используя, чтобы просочиться на позицию врага, возможности, которые давали проходы между живыми изгородями и огороженные овощные огороды. Очень скоро королевские мушкетеры, усталые и промокшие, как и их противники, начали испытывать нехватку патронов и больше не смогли оказывать эффективное сопротивление. Место, хотя прекрасно и подходило для мушкетной стрельбы, было слишком тесным для кавалерии и совершенно не годилось для маневров копейщиков. Руперт повел на выручку свою кавалерию, обошел врага с фланга и нанес его пехоте несколько резких ударов. Отряды лондонской милиции, которые первыми оказались на пути новой опасности, дрогнули, но Эссекс вовремя подоспел к ним, поддержал копейщиков и ободрил мушкетеров. В этом замкнутом пространстве кавалеры не могли нападать широким фронтом, и мушкетеры парламента привели маленькие отряды Руперта в состояние страшного хаоса.

К концу дня люди короля, ослабленные нехваткой боеприпасов, сдали свои позиции. Под непрекращающимся огнем мушкетеров, на который они не могли ответить, они ушли из Уош-Коммона и с наступлением ночи вернулись в город. Их потери были ужасны. Всю ночь повозки везли с поля боя под Ньюбери мертвых и умирающих. Принц Руперт, который провел в седле все время с вечера до рассвета, снова собрал свою кавалерию, чтобы напасть на врага, если утром он двинется на Лондон. В какой-то момент этой беспокойной ночи он написал короткую записку Эссексу с вопросом, нет ли у того среди пленных лорда виконта Фолкленда или его тела.

Жизнь Фолкленда, опустошенную разделенной надвое преданностью и угасшей надеждой, оборвала мушкетная пуля.

Все, что нам известно о его мыслях и чувствах в те последние дни, основано исключительно на догадках несчастного, потрясенного Эдварда Хайда, которому больше никогда не суждено было иметь такого друга. Шансы на достижение мира путем переговоров исчезли в апреле, последняя иллюзорная надежда растаяла летом, когда партия мира в парламенте окончательно проиграла. В течение следующих недель Фолкленд наблюдал, как зреет план короля получить помощь из Ирландии, и слышал о происходящем в Шотландии. Он принял участие в неистовом преследовании Эссекса, во время которого на королевских советах верховодил Руперт и другие пылкие военные, и даже мягким Ричмондом овладело возбуждение от этой погони. Все это было для Фолкленда крайне неприятно. Он видел, как война распространяется на все владения короля, как стороны становятся все более непримиримыми, а хаосу и разрушению нет конца. И даже если бы королю было суждено победить под Ньюбери и промчаться дальше до Лондона, Фолкленд опасался бы его безраздельной победы, которая могла уничтожить законное умеренное правление, в которое он верил. С таким настроением он сражался в Ньюбери как доброволец королевской кавалерии и принял свою смерть.

Среди мертвых были и два других аристократа – графы Сандерленд и Карнарвон, оба хорошо знакомые королю. Позднее говорили, что король пришел на постоялый двор, где лежал умирающий Карнарвон, и «не отходил от его постели, пока последняя надежда на жизнь не угасла». Карнарвон, вспыльчивый молодой человек с копной золотистых кудрей, не пользовался особенной благосклонностью короля. Возможно, в его лице король оплакивал всех молодых храбрецов, известных и неизвестных, которые так бесплодно лишились жизни на мокрых тропах Уош-Коммона, под стенами Бристоля и на склонах Эджхилла.

На следующий день граф Эссекс тщетно прислушивался к звукам со стороны королевского лагеря. Незадолго до полудня он продолжил свой поход в Лондон, справедливо считая, что королевские пушки и мушкетеры больше не могут ничего сделать. Единственную опасность представляла кавалерия. Эссекс поставил свою пехоту в середину колонны, которую спереди и сзади защищали конные отряды. В трех милях от города, «в конце пустоши» на узкой дороге, идущей между живыми изгородями, кавалерия Руперта напала на него сзади и мгновенно дезорганизовала движение. Парламентская конница запаниковала и едва не начала давить собственную пехоту, но мушкетеры, засевшие в кустах, открыли стрельбу и остановили атаку. Началась небольшая перестрелка и рукопашный бой. Сэр Филип Степлтон, маленький худосочный человечек, с твердым сердцем подъехал к Руперту и выстрелил в упор прямо ему в лицо. Пистолет дал осечку, и Степлтон в смятении умчался прочь от несокрушимого принца. Потрепанный, но не понесший серьезных потерь Эссекс увел свою армию в сторону Рединга, но, решив, что город не удастся удержать разумными усилиями, забрал оттуда парламентский гарнизон и завершил свой поход в Лондоне. Его встретили с энтузиазмом и поздравлениями, для чего в его большой дом на Стренде явилась делегация от Сити и палаты общин во главе со спикером и лорд-мэром. Его солдаты с лавровыми ветвями на шляпах прошли по улицам, по обеим сторонам которых собрались ликующие толпы.

Король разместил гарнизон в Ньюбери в замке Доннингтон, чтобы заблокировать «большую дорогу, по которой шла торговля Лондона с западной частью страны». Помимо этого, он великодушно и мудро распорядился, чтобы в Ньюбери был организован уход за ранеными пленными. Затем вернулся в Оксфорд, отпраздновавший королевский триумф приветственными кострами. Однако Карл понимал, что за тринадцать месяцев войны не приблизился к победе. У парламента по-прежнему была боеспособная армия, и в его руках находилась столица. Победный парад в Лондоне лишь ненадолго отвлек внимание людей от продолжающихся невзгод. Глостер был спасен, но Бристоль потерян, потерян и Эксетер, оставлен Рединг, и конца войне не предвиделось. «Все они были англичанами, – писал Балстроуд Уайтлок о сражении в Ньюбери, – жаль, что такое мужество потрачено, чтобы проливать кровь друг друга». Но в дальнейшем уже не все были англичанами, поскольку обе стороны призвали на помощь других союзников. План короля по привлечению помощи из Ирландии, как и план Пима по созданию альянса с шотландцами, зрели одновременно. С этого времени политика Ирландии и Шотландии отражалась на ходе войны, меняла ее цели и способствовала ее продолжению.

Глава 2

Приход шотландцев

Сентябрь 1643 – март 1644

I

25 сентября 1643 г., когда Лондон радовался успеху в Ньюбери, члены обеих палат парламента с уполномоченными представителями из Шотландии подписали «Торжественную лигу и Ковенант». Подписание состоялось в церкви, которую теперь называли церковь Маргариты Вестминстерской. Это был не обычный светский альянс, а, говоря словами Филипа Ная, читавшего проповедь по этому случаю, клятва в «верности и преданности царю царей – Христу».

Соглашение с шотландцами стало компромиссом между непримиримыми идеями, договором, рожденным необходимостью и вскормленным иллюзорными надеждами. Приближавшаяся победа короля угрожала шотландским ковенантерам ненамного меньше, чем английскому парламенту, и они сомкнули ряды перед лицом общей опасности. Но, кроме этого, общего у них было мало.

Позднее шотландцы обвинили англичан, что те обманывали их, но в то время обе стороны вступали в альянс с открытыми глазами. Сэр Гарри Вейн, проводивший переговоры, не был и не притворялся пресвитерианцем. Но, несмотря на фанатизм, ему не нравилась идея придавать политическому договору духовную силу религиозного предприятия. Он настоял, чтобы рядом с библейским термином «Ковенант» стояло слово «лига», то есть чтобы истинный характер договора не был скрыт. Шотландцы согласились на это, как после долгих споров согласились и на изменение условий, касавшихся религии. Первоначально они требовали ликвидации епископата в Англии, на что Вейн с радостью согласился, и насаждения пресвитерианской дисциплины, против чего Вейн возражал. На этом этапе священник из Стерлинга Генри Гатри, известный своими роялистскими симпатиями, попытался разрушить альянс, выступив со страстным осуждением англичан за двусмысленность их намерений в отношении религии. Намек, что англичане скорее предпочтут секты, чем пресвитерианскую церковь, был излишен, поскольку большинство коллег Гатри очень хорошо это знали.

Но у них были подозрения относительно его мотивов, поэтому его выступление против альянса лишь, напротив, убедило их в его необходимости. В результате они навязали англичанам пункт, вынуждавший их привести церкви трех королевств в соответствие друг другу, под чем и понимали соответствие шотландской церкви. Но Вейн настоял на добавлении слов, что это взаимное реформирование должно проводиться «согласно слову Божию».

Это «слово Божие» мог интерпретировать сэр Гарри Вейн или какие-нибудь другие англичане, и, значит, оно могло сильно отличаться от пресвитерианского понимания. Шотландцы прекрасно сознавали цель дополнения, но считали, что смогут свести его на нет, отчасти представив теологическое доказательство, в которое сами верили со всей страстью, что пресвитерианская дисциплина и ничто иное соответствует слову Божию отчасти за счет подавляющего влияния на дела Англии, которое будут иметь после того, как непобедимые шотландские солдаты выиграют войну. Испытание, ниспосланное провидением, столь же удивительное, сколь и отрадное, заставило англичан умолять их о помощи в борьбе против «этих звероподобных, рожденных адом людей… от жестокостей которых мы истекаем кровью и, – как гласила их мольба, – если не вмешается милосердие, мы умрем». Кто мог сомневаться, что Бог, волей которого это происходило, будет и дальше благословлять их работу? В таком убеждении одновременно и религиозном, и практическом, ковенантеры сделали Вейну эти мелкие уступки и приготовились поддерживать англичан с оружием в руках, как только будут согласованы технические детали.

Всем мужчинам от 16 до 60 был дан приказ встать под знамена, имея при себе для предстоящего похода запас продуктов на 40 дней. Младший из братьев Гамильтон, граф Ланарк, будучи государственным секретарем, именем короля дал приказу зеленый свет. В тот год урожай собрали рано, поэтому никто не сомневался, что деньги от налогов придут быстро. Лорд Ливен согласился быть главнокомандующим. За два года до этого он поклялся королю, что больше никогда не поднимет против него меч, но нынешнюю чрезвычайную ситуацию посчитал не имеющей отношения к этой клятве. Ассамблея шотландской церкви, совпадая в этом с английским парламентом, отправила Карлу послание с уверениями, что шотландцы вступают в войну целиком и полностью в его интересах. Комитет сословий одобрил выделение денег на нужды армии, и Аргайл стал первым в списке лиц, предоставивших частные займы, подписавшись на 12 000 фунтов. Эдинбург подал пример, предложив набрать и «снарядить» за счет города 1200 солдат, которые должны были явиться «по зову барабана в своих лучших доспехах» и в дальнейшем подтвердить солидарность двух народов.

Однако обе стороны сознавали различия, разделяющие их вопреки нынешнему единству. Знаменательным стал сам выбор Филипа Ная в качестве проповедника, выступавшего по случаю официального подписания лиги. Еще в Эдинбурге его проповедь с сильным национальным колоритом звучала достаточно агрессивно. Теперь в Вестминстере он подчеркнул, что цель, которую они перед собой ставят, – это очищение отправления религиозных обрядов в соответствии не с национальным образцом, а согласно тому, «что гласит Слово». Когда Най закончил, Александер Хендерсон, выступая от имени шотландцев, вежливо, но твердо добавил собственные наставления и привлек всеобщее внимание к «примеру близкого соседа – церкви королевства Шотландия».

На тот момент непримиримые разногласия можно было не заметить. Опасность, грозившая их общим интересам, становилась серьезней с каждым часом. И Аргайл в Эдинбурге, и Пим в Вестминстере еще до конца сентября 1643 г. знали, что маркиз Ормонд именем короля заключил перемирие с ирландцами. Если Карл собирался рука об руку с этими «мясниками-идолопоклонниками» вести войну со своими разумными, благочестивыми подданными, то, по мнению любого ковенантера, пришло «самое время для всех честных шотландских мужчин и настоящих патриотов… взяться за оружие».

15 сентября 1643 г. при содействии католика-лоялиста Кланрикарда Ормонд подписал с Ирландской конфедерацией перемирие, или, как его все называли, Прекращение. Независимо от настоятельной потребности короля задействовать войска Ормонда в Англии, можно было многое сказать в пользу перемирия в ирландской войне. Она зашла в бесцельный кровавый тупик, в котором ни одна из сторон, похоже, не могла получить решающего преимущества. Весной Ормонд, взяв город Нью-Росс, пытался возобновить контакты с Дублином и манстерскими лоялистами, но за его временным успехом последовал ответный удар со стороны командующего Конфедерацией Томаса Престона, профессионального вояки, прошедшего подготовку у испанцев, который захватил всю окружающую местность, заставив очередную стаю бездомных поселенцев искать убежища в переполненном Дублине.

Ирландцы редко одерживали победы в генеральных сражениях, но носились по дикой местности, нападая на незащищенные города, деревни и изолированные опорные пункты. Ни войска Ормонда, кружившие вокруг Дублина, ни силы Инчиквина в Манстере, ни шотландцы под началом Монро в Ольстере не могли выбить ирландцев из их крепостей или обуздать их набеги, но были достаточно сильны, чтобы не допустить, что поначалу казалось вполне возможным, завоевания конфедератами всей Ирландии. Лорда Маскерри отогнал от Корка сам злобный патриарх граф Корк, своими силами защитивший свой город. Оуэн Роу О’Нилл потерпел поражение от Монтро, когда пытался заманить в ловушку и разделаться с армией шотландцев в Ольстере. Несмотря на профессиональных военных, которые теперь возглавляли ирландские отряды, оказалось невозможно эффективно организовать армию Конфедерации. Налеты – вот разновидность боевых действий, которая была понятна ирландцам. На севере О’Нилл позволил значительной части своих войск сохранить естественную клановую структуру и на марше брать с собой свои стада – крупный рогатый скот, который кочевал вместе с ними. Даже в застойные зимние месяцы из штаб-квартиры конфедератов невозможно было удержать кипучих ирландцев на месте, как единую армию. Они постоянно «носились туда-сюда, чтобы повидаться с друзьями», загоняя своих лошадей.

Военные действия ирландцы вели абсолютно нетрадиционно. Иногда доходило до смешного. Что еще можно сказать о случае с маленьким правительственным гарнизоном, размещенным в замке Баллимартер и до смерти запуганным нечистой силой в виде «существ в белых балахонах», которые стягивали белье с их постелей и терзали их разными другими способами, пока один из солдат, спустившись в подвал, не обнаружил там «самого главного дьявола Гиббалони, сидевшего на бочке со свечой в руке и курящего трубку», после чего в Баллимартере не осталось никакого гарнизона. Но если отбросить такие забавные моменты, то англичане и шотландцы действительно были склонны подозревать ирландцев в оккультных способностях, и иногда этот суеверный страх находил выход в жестоком обращении с пленными.

Если бы из Англии приходили войска и деньги, война в Ирландии была бы закончена (как она, в конце концов, и закончилась) за несколько месяцев. Но теперь это стало невозможно. Правительственным войскам не платили, они были плохо экипированы, бунтовали и дезертировали. Война могла тянуться годами, не принося решающего преимущества ни одной из сторон. Это было очевидно по меньшей мере некоторым из командиров, которые с радостью встретили перемирие. Но ирландские священники думали иначе. Они считали, что страна уже почти освобождена и не станет слушать ни о каких договоренностях с Ормондом, поскольку они не восстановили католицизм как религию Ирландии со всем имуществом ее церкви. В этом их решительно поддерживал эмиссар Ватикана Пьер Франческо Скарампи, прибывший в Ирландию летом 1643 г. Уже на переговорах, которые предшествовали перемирию, начали проявляться разногласия в стане конфедератов. Священники при поддержке основной массы населения выступали за полное восстановление католической религии. Большая часть знати с юристами и другими профессионалами (среди ирландцев они составляли небольшую, но влиятельную группу) стояли за компромиссное урегулирование. Разделительная линия интересов проходила очень близко к национальной, отделявшей «старых» ирландцев и норманнов от англоирландцев. Точно так же, как враждебная политика английского парламента в начале восстания подтолкнула лордов Пейла, норманнов и англоирландских католиков к союзу с мятежниками, теперь страх продолжения беспорядков, слишком жесткие ирландские требования и, самое главное, потеря приобретенных земель, которые могли вернуть церкви, подталкивали англоирландцев к мысли о компромиссном соглашении с дублинским правительством во главе с Ормондом. Характер этого правительства полностью изменился после того, как из него вывели сэра Уильяма Парсонса и советников-пуритан.

Как бы ни ругали этих англоирландцев – «ормондистов», как их позднее стали называть, – у них, как у ирландцев и у христиан, было гораздо более здравое и практичное понимание проблем, стоявших перед их страной. Они знали, что то, на что надеялись священники, никогда не дал бы им ни Ормонд, ни любой другой лорд-лейтенант, и считали, что будет мудрее прекратить военные действия и консолидировать преимущества, полученные согласно компромиссному соглашению, у которого имелись шансы быть принятыми Англией после окончания войны. Благодаря их влиянию состоялось подписание Прекращения, но на практике острые разногласия между ирландцами и их религиозная непримиримость сделали из него не более чем соглашение о временном прекращении военных действий на суше и на море – перемирие сроком на год с обоюдным освобождением пленных, во время которого обе стороны удерживали и сообразно собственным идеям управляли той частью страны, которую контролировали. Но в нем не были предусмотрены никакие условия мира и не предлагалось никакой основы для их обсуждения.

На тот момент разногласия среди ирландцев волновали Ормонда куда меньше, чем разногласия среди поселенцев. Ирландские священники выступали против перемирия, но против него были и многие поселенцы. Английский парламент его осудил. Совет в Дублине, из которого вычистили сторонников парламента, если и защищал его, то только на том вполне разумном основании, что от Вестминстера поступало слишком мало помощи, чтобы они могли продолжать военные действия. Однако вскоре поселенцы повсеместно обнаружили, что лидеры конфедератов не способны контролировать рейдерские отряды ирландцев и что из-за Прекращения они остались беззащитными перед «этими безжалостными, кровожадными негодяями». В Ольстере правительственные войска совместно с шотландцами охарактеризовали перемирие как «дело рук дьявола». После этого Ормонд прекратил им платить, а конфедераты, со своей стороны, дали О’Нилу разрешение на продолжение войны. Подозрения поселенцев, что король желал не только перемирия, но и альянса с ирландскими повстанцами, оправдались. Хотя поначалу официальная политика короля предполагала использование в Англии только правительственных войск, сразу же после Прекращения Ирландская конфедерация проголосовала за выделение ему 30 000 фунтов, преимущественно в виде крупного рогатого скота. Через месяц после подписания перемирия лорд Тааффе сказал, что у него есть 4000 ирландских солдат, готовых к отправке королю, и спрашивал только, имеет ли он «право уничтожить» сначала шотландцев, которые мутят воду. Сам король не испытывал никаких сомнений в этом вопросе и вполне цинично хотел бы, чтобы ольстерские шотландцы отказались от Прекращения и стали добычей ирландцев вместо того, чтобы, приняв его, уехать к себе домой и пополнить армию ковенантеров.

В таком клубке противоречий между лоялистами и мятежниками, католиками и протестантами, англичанами и ирландцами неудивительно, что в английских войсках короля то тут, то там слышалось какое-то возмущенное бормотание, какие-то позывы к бунту, когда из Ирландии стали прибывать эти новые проблемные союзники. Первыми были правительственные войска Ормонда, почти все протестанты и англичане или люди английского происхождения. Естественно, они высаживались в портах бристольского канала или в Честере, в тех самых регионах, которые два года назад с большим беспокойством принимали суда с бежавшими из Ирландии поселенцами. Кроме того, в прошлом Чешир в течение двух поколений отправлял в Ирландию большое число колонистов, поэтому дворяне этого региона с особенной горечью возмущались Прекращением, которое считали предательством поселенцев. Проблемы начались сразу же. Солдат из этих войск постоянно называли «ирландцами», а беженцы, обосновавшиеся в Честере, утверждали, что узнавали среди них убийц своих мужей и сыновей. Люди повсеместно вели себя враждебно по отношению к вновь прибывшим, отказываясь пускать их на постой или кормить. На западе страны в Бриджуотере войска роялистов взбунтовались и отказались служить вместе с ними. Иногда ситуация еще больше осложнялась, если солдаты правительственных войск из Дублина, которые вели тяжелую войну с ирландскими католиками, с возмущением обнаруживали в армии английского короля офицеров-католиков. Одна рота наотрез отказалась помогать паписту, владельцу замка Уордор, освобождать его дом от протестантского гарнизона, размещенного там силами парламента.

Еще в Ирландии у Ормонда возникали проблемы с некоторыми из его офицеров. Так, полковник Майкл Джонс отказался исполнять свои обязанности, перед этим подав петицию против перемирия. Ормонду пришлось арестовать профессионального шотландского военного Лоуренса Кроуфорда, который яростно возражал против перевода его войск в Англию, где им пришлось бы воевать бок о бок с папистами. Одно время губернатор Дублина, человек хорошо известный и любимый во всех слоях армии как «честный Джордж Монк», отказывался давать особую клятву верности королю, которую должны были дать все офицеры, отправлявшиеся в Англию. Ормонд, стремясь, чтобы король не потерял особо ценного профессионального воина, отправил Монка в Англию под почетной опекой в надежде, что личная встреча с его величеством разрешит его сомнения.

II

Осенью 1643 г. ситуация глазами парламента по-прежнему вызывала тревогу, хотя ее заметно облегчило освобождение Глостера и благополучное возвращение Эссекса. Гарнизон Рединга пришлось эвакуировать, и кавалерия Руперта могла беспрепятственно совершать рейды в Чилтернс, подвергая опасности подходы к Лондону. По-прежнему сохранялась реальная возможность, что король может заставить свою столицу сдаться раньше, чем на помощь ей придут шотландцы.

В то время как Хоптон, получивший полномочия набирать рекрутов в графствах Суррей и Суссекс, пытался продвинуться к югу от Лондона, Руперт планировал перекрыть каналы снабжения города из Мидленда. 6 октября силы роялистов под командованием сэра Льюиса Дайва захватили Ньюпорт-Пагнелл. Эссекс рассчитывал, что этот уютный маленький городок в тростниковых зарослях Бэкингемшира станет на зимние месяцы «теплым гнездышком» для его усталых солдат. Но Ньюпорт представлял собой нечто большее, чем просто удобное место для зимних квартир, он был ключевым пунктом сухопутных и речных коммуникаций, по которым в Лондон шли товары и взносы из восточных графств. После захвата его роялистами оказался перекрыт один из каналов, за счет которых жил город.

Парламент продолжал требовать денег сверх регулярных взносов. Из-за ослабления торговли акцизы приносили слишком мало. Вестминстер не мог удовлетворить законные требования армии и флота и должен был ускорить подготовку к приходу шотландцев. Решено было собрать почти 70 000 фунтов с помощью принудительного займа. Купцы-авантюристы откликнулись первыми и дали 30 000, но ресурсы Сити были истощены до предела, а роялистское пиратство в открытом море угрожало всем товарам, направлявшимся в Лондон. Кроме того, начинала чувствоваться конкуренция со стороны Бристоля. Нехватка топлива, которая очень расстраивала жителей, в случае холодной зимы стала бы серьезной проблемой, поэтому был выпущен приказ о вырубке деревьев – начиная с королевских парков – в радиусе 60 миль, чтобы обеспечить Лондон дровами. Шотландские союзники парламента перевели угольные шахты Файфшира на более длинный рабочий день и направили большую часть угля в Лондон, невзирая на требования собственных, более выносливых земляков.

Из валлийского болотного края Бреретон мрачно сообщал, что Шропшир поражен «гнилью» роялизма, а Мэсси жаловался из Глостера, что его люди дезертируют и переходят на сторону противника из-за того, что им не платят. Летнее восстание в Кенте оставило гнетущее ощущение страха перед грядущими невзгодами, особенно если Хоптону удастся наступление на Лондон с юга. Кроме того, поступали тревожные сигналы о действиях роялистских агентов. У Восточной ассоциации возникла серьезная проблема, поскольку жители Кингс-Линн отказались платить свою часть взноса, а затем внезапно объявили, что поддерживают короля, и под командованием норфолкского роялиста сэра Хэмона Лестрейнджа почти месяц с непреклонной решимостью удерживали город. Они рассчитывали на помощь маркиза Ньюкасла, который к августу стал неоспоримым хозяином Севера. Если бы он сразу пришел к ним на выручку, что он мог сделать после взятия Гейнсборо, то захватил бы графства Восточной ассоциации раньше, чем Кромвель направил свои войска на ее защиту. Но вместо этого он прислушался к мольбам йоркширских роялистов, которым хотелось видеть побежденным Халл, и позволил своим войскам заниматься осадой города, который был практически неприступным, если не считать доступ с моря. 16 сентября героическое восстание в Кингс-Линн закончилось капитуляцией, и одна из важнейших возможностей этой войны была упущена.

Пройдя через Хамбер, где не было патрулей Ньюкасла, Кромвель вошел в Халл, чтобы проконсультироваться с двумя Ферфаксами. Лорд Ферфакс как губернатор остался там, но его сын Томас через эстуарий вернулся в Линкольншир с Кромвелем, забрав с собой остатки своей кавалерии и драгун. Во время кризиса конца лета граф Манчестер сменил молодого и некомпетентного лорда Грея на посту командующего войсками Восточного Мидлендса и графств, входящих в ассоциацию. В эти тревожные недели вместе с невероятно активным и успешным Кромвелем он делал все возможное для восстановления уверенности и силы армии, от которой теперь зависело окончательное освобождение Халла и безопасность Восточного Мидлендса.

На второй неделе октября профессиональный военный из Шотландии, исполнявший от имени короля обязанности губернатора Ньюарка, сэр Джон Хендерсон, с 80 ротами кавалерии и драгун пошел в наступление на силы Манчестера, расквартированные вблизи Хорнкасла. В распоряжении Манчестера были оба Ферфакса и Кромвель, а также некоторое количество пехоты и артиллерии для поддержки его кавалерии. Все его силы не превышали половины от войск Хендерсона, но он решил, что самым разумным будет проявить инициативу. Он приблизился к Хендерсону на краю Линкольншир-Уолдс вблизи Уинсби. Кромвель, уверенный в своей дисциплинированной кавалерии, напал первым. Под ним убили лошадь, но он так хорошо подготовил своих людей, что они продолжали неустрашимо идти вперед, несмотря на происшествие с командиром и огонь кавалеров. Люди короля дрогнули. В этот момент Ферфакс со своей кавалерией ударил им во фланг, что довершило замешательство. После этого второго удара, как сообщил Манчестер, «нашим людям оставалось только преследовать убегающего врага, что они и сделали». Они взяли больше 800 пленных, а также лошадей, оружие и 26 знамен. Битва при Уинсби стала самой быстрой и легкой победой, когда-либо одержанной в этой войне, и, хотя роялисты утверждали, что вина за поражения лежит на нескольких трусах, им пришлось признать, что теперь кавалерия парламента, вопреки их ожиданиям, хорошо обучена и хорошо вооружена. Методы Кромвеля начинали говорить о себе.

В то же самое время ветеран Мелдрам освободил Халл. Мощный прилив затопил осадные сооружения роялистов, и вылазка, предпринятая гарнизоном, заставила Ньюкасла отступить, оставив часть пушек в руках врага, и еще несколько – застрявшими в грязи. Манчестер, воспользовавшись общим разбродом в рядах линкольнширских сторонников короля, потребовал от города Линкольн сдаться, что тот немедленно сделал, передав ему значительные запасы продовольствия и оружия.

Удивительное возрождение войск Восточной ассоциации – результат совместной работы Кромвеля и Манчестера – принесло бы мало пользы делу парламента, если бы роялисты, воспользовавшись тем, что в их руках был Ньюпорт-Пагнелл, отрезали их от Лондона. Но все зависело от того, как быстро гарнизону сэра Льюиса Дайва будут отправлены боеприпасы, а в Оксфорде не было свободных телег. Руперт разразился потоком сообщений, призывая поторопиться, но в штаб-квартире короля ничего не смогли сделать. К тому времени, когда они нашли необходимые телеги, было уже слишком поздно. Кто-то не потрудился сообщить Дайву, что патроны уже в пути, и 27 октября он ушел из Ньюпорта перед наступлением армии парламента то ли потому, что ему нечем было отстреливаться, то ли потому, что получил неправильный приказ. Руперт был неразговорчивым человеком, но короткая запись, сделанная его секретарем, отражает настроение принца: «Ошибка с Ньюпортом, которая все испортила».

Значение провала в Ньюпорт-Пагнелле не сразу стала очевидна королю, и он не слишком активно поддерживал принятые Рупертом в следующем месяце срочные меры по укреплению расположенного к северо-западу от Ньюпорта города Тоучестера с целью его аналогичного использования для блокирования поставок в Лондон. Оксфорд утешался хорошими новостями с юга. Хоптон двигался в направлении Суррея, а Уоллер потерпел еще одну неудачу в Байзинг-Хаус, крупном аванпосте роялистов, который перекрывал дорогу на Лондон из юго-западных районов производства шерсти. Его люди, обескураженные яростным сопротивлением гарнизона и измученные ненастной холодной погодой, начали дезертировать. Целые роты лондонских рекрутов с криками «Домой! Домой!» уходили прочь. С тем, что осталось от его армии, он под проливным дождем дотащился до Фарнхема и, обеспечив им крышу над головой, написал парламенту сообщение с требованием срочно прислать патроны, одежду и денег.

Но хотя замешательство Уоллера радовало, лидеров роялистов встревожило внезапное успешное продвижение врага в валлийских болотах. Здесь 9 ноября 1643 г. Бреретон завладел Рексхемом, местом, откуда, как они опасались, он мог напасть на долгожданные войска из Дублина, самый короткий путь которых пролегал через Северный Уэльс.

Когда наступила вторая зима войны, комбатанты смотрели друг на друга с настроением, которое в равной степени сочетало в себе страх и надежду. Ни одна из сторон не одержала решающей победы, но ни одна и не отчаивалась по этому поводу и ничего не могла бы выиграть от мирных переговоров. Французский посол граф д’Аркур, присланный этой осенью с идеей посредничества между враждующими сторонами, зря терял время. С начала войны в Англии во Франции сменились правители, но не характер их правления. Кардинал Ришелье умер в декабре 1642 г., а его властелин, Людовик XIII, скончался спустя пять месяцев, в то самое время, когда его войска одержали свою первую серьезную победу над испанцами в Рокрое. От этой перемены король Карл и королева ожидали многого, но ученик и преемник Ришелье кардинал Мазарини вскоре добился такой глубокой и прочной власти над новым правителем, которой Ришелье никогда не имел над Людовиком XIII. Этим новым правителем от имени малолетнего Людовика XIV стала красивая и влюбчивая королева-мать Анна Австрийская, а мудрый светский галантный Мазарини играл роль ее преданного и почтительного воздыхателя, за что был награжден ее нежным доверием. Таким образом, никаких политических изменений в отношениях между двумя королевствами не произошло, поскольку Мазарини следовал заветам Ришелье и каким-то удивительным образом убедил ревностную католичку, принцессу из дома Габсбургов, продолжать то, что делал ее муж, то есть быть в союзе с протестантскими Швецией и Данией против католических Испании и Австрии ради усиления и расширения национального влияния Франции в Европе.

Все, что интересовало Мазарини и посла, которого он отправил в Англию, – это чтобы результат английской войны не привел к негативным последствиям для европейской политики Франции. Граф д’Аркур страдал от погружения в грубую английскую политику военного времени. Несмотря на то что лондонская толпа встретила его доброжелательно, парламент вывез всю мебель из дворца королевы Сомерсет-Хаус, где он должен был жить. Следующей неприятностью стал случай, когда солдаты, которым давно не платили денег, вломились к нему в дом и украли столовое серебро. В его свите скрывался переодетый фаворит королевы, католик Ват Монтегю, который надеялся перебраться к королю в Оксфорд. Парламент выследил его, лишил дипломатической неприкосновенности и отправил в Тауэр. Но, несмотря на такую невежливость, д’Аркур понимал, что интересам Франции лучше послужит поддержание хороших отношений с парламентом.

Когда он добрался до Оксфорда, король принял его любезно, а королева, придававшая его приезду большое значение, передала теплые слова Анне Австрийской. Но домой д’Аркур сообщил, что двор кишит друзьями Испании. Многие из королевских командиров действительно до этого находились на испанской службе во Фландрии. Фламандское оружие и корабли из Дюнкерка отстаивали дело короля на суше и на море. Французы, несомненно, могли обеспечить Карлу достаточную поддержку, чтобы он не зависел от испанской и фламандской помощи, если бы считали, что оно того стоит. Д’Аркур посчитал, что не стоит. Это было бы слишком дорого, и, пока парламент контролировал военный флот, было бы неразумно усугублять проблемы Франции, делая из него ненужного врага. Что же касается посредничества в мирных переговорах, то короля возмущал даже намек на это. В письме к принцу Руперту он утверждал, что не рассматривает в будущем никаких иных вариантов, кроме переговоров лично с Эссексом, как «главным мятежником», что было логичным следствием его летнего заявления, в котором он отказался признавать законным парламентом тех, кто остался в Вестминстере. В таких обстоятельствах Карл и французский посол расстались с взаимными комплиментами и взаимным неудовлетворением.

Отношения короля с португальским представителем Антонио де Соуза были более сердечными. Парламент относился с подозрением к этому деятельному скрытному человеку, который успешнее других своих коллег умудрялся быть полезным обеим партиям. Он являлся одним из основных каналов связи короля с его друзьями в Лондоне, но последние три года Португалия бунтовала против Испании, и парламент не мог предпринять каких-либо действий против нации, которая боролась с ее традиционным врагом, тем более торговые отношения с Португалией имели для него существенное значение. Таким образом, Соуза успешно воспользовался своим пропуском в Оксфорд, где после дружеской беседы организовал для короля поставки в порт Фалмут оружия, купленного в Голландии на португальские деньги. Правда, на практике этот изощренный план оказался вне его контроля, и, когда оружие было в конце концов отправлено на голландском корабле, капитан, несомненно помня о симпатии короля Карла к Испании и к ненавистным дюнкеркцам, отказался идти в Фалмут и вместо этого отвез свой груз в Лиссабон.

Той зимой практически все надежды короля на получение иностранной помощи оказались тщетны. Ни голландские Генеральные штаты, ни принц Оранский не стремились делать что-либо большее, чем быть посредниками в мирных переговорах, хотя король намекал на возможный брак между принцем Уэльским и дочерью принца Оранского. Эти намеки не отменяли других робких шагов, предпринятых в направлении единственной французской принцессы, союз с которой представлялся возможным, дочери герцога Орлеанского. Подобные планы не были полностью отброшены, даже когда список возможностей пополнился третьей невестой – 5-летней португальской инфантой. Но самой большой неудачей для короля стала возобновившаяся война между Данией и Швецией. Король Христиан IV делал Карлу серьезные предложения о помощи военным флотом, но теперь они отпали, поскольку флот понадобился ему самому для борьбы со шведами.

С приходом осени в штаб-квартире короля воцарилась депрессия. Болезнь, косившая летом армию Эссекса в долине Темзы, к августу распространилась на королевские войска и город Оксфорд. Лето было сырым и жарким, нездоровая погода сказывалась на переполненном людьми городе, где солдаты спали на матрасах прямо на улицах, а дворяне на переполненных душных чердаках, где не хватало прачек и в целом рабочей силы, где трубопровод и канализация были забиты отходами. Эпидемия была скорее масштабной, чем грозной, хотя среди немногих умерших были поэт Уильям Картрайт и губернатор Оксфорда сэр Уильям Пеннимен. Принц Мориц в своем лагере под Плимутом тоже опасно заболел, но король послал к нему знаменитого Уильяма Харви, и принц пошел на поправку.

Конец победного лета принес неутешительный урожай в виде взаимных обвинений в лагере кавалеров. Королевская армия не была расколота таким очевидным соперничеством, как соперничество между Эсексом и Уоллером на стороне парламента, но была изъедена завистью и пронизана интригами. После возвращения королевы в каждом углу снова поднялся прежний заговорщицкий шепот. Она почти сразу стала ревновать к тому влиянию, которое имел на короля Руперт. После смерти Фолкленда государственным секретарем стал Джордж Дигби, и теперь он при помощи королевы вернул себе доминирующую роль в Королевском совете, которую утратил с появлением Руперта.

Неутомимый принц занимался укреплением Таучестера, набором рекрутов в валлийских болотах, планированием приема и распределения сил из Ирландии, организацией непрерывной – а для лондонцев действующей на нервы – серии рейдов в Чилтернс и долину Темзы. Время от времени он появлялся в Оксфорде, присутствовал на ужине или танцах, которые давала королева, играл в теннис с королем и двумя младшими принцами. Но это были мимолетные визиты, короткие перерывы в исполнении суровых армейских обязанностей. У него не было времени заниматься укреплением своих позиций при дворе, и по характеру он не мог тягаться с Дигби в качестве придворного или дипломата. Его целеустремленность и концентрация на нуждах войны и невосприимчивость к чувствительности других создавали ему врагов. Герцог Ричмонд, который в последний год сглаживал его проблемы в кругу придворных, был отправлен королем с миссией в Париж, и Руперт, слишком простодушный, чтобы кого-то подозревать или противостоять дворцовым интригам, на два-три критических месяца остался без друга в королевской спальне.

Он без колебаний обвинил Уилмота, что тот позволил Эссексу с его войсками дойти до Глостера, а Гарри Перси – в провале снабжения Ньюпорт-Пагнелла, и, таким образом, нажил себе среди друзей королевы двух непримиримых и коварных врагов. Молодые придворные, у которых возникали проблемы из-за их военной некомпетентности, делали язвительные замечания в его сторону с безопасной высоты своего привилегированного положения. Сын Эндимиона Портера жаловался на «хмурые взгляды, которые его высочество соизволил бросать на меня», но хмурые взгляды ничего не могли сделать с высокомерным неподчинением этих привилегированных придворных. Другие, которые считали, что, на их вкус, принц слишком прямолинеен и своеволен, скрывались от него на гарнизонной службе. Между тем кавалерия после летних рейдов вышла из-под контроля, и его осаждали жалобами. Кавалеристы, расквартированные в Ньюбери, ни в грош не ставили коменданта соседнего замка Доннингтон полковника Бойса, а офицеры подначивали их досаждать пехоте. Между разными полками возникали недоразумения из-за квартир, регулярно случались стычки из-за размещения и фуража. Один предприимчивый младший кавалерийский офицер повел своих людей воровать и грабить на большой дороге ради личной выгоды и при общей путанице в полномочиях не соблюдал дисциплины, заявляя, что подчиняется некоему полковнику, который находился слишком далеко, чтобы повлиять на него. С помощью преданных людей Руперт делал все возможное для поддержания порядка, но проблема была слишком масштабной, чтобы ее мог решить один человек.

Неразбериха и споры по поводу старшинства командиров не знали конца. В Южном Уэльсе и прилегающих к нему болотах самым способным и эффективным командующим на тот момент был сэр Уильям Вавасур. Поначалу он помогал маркизу Вустеру и лорду Херберту набирать войска после разгрома их первой армии при Хайнеме. Вскоре, к большому недовольству лорда Херберта, военный совет в Оксфорде стал отправлять приказы непосредственно Вавасуру. После этого Вавасуру оставался один шаг до того, чтобы начать действовать независимо от Херберта, который, как он намекал, не пользовался популярностью в Южном Уэльсе. Вавасур считал, что он должен командовать если не в самом Уэльсе, то хотя бы с английской стороны границы. К сожалению, двое других питали такие же надежды. В Северном Уэльсе старый архиепископ Уильямс после отъезда из Йорка засел в своем укрепленном замке Конвей и заявил, что является королевским комендантом, чем сильно возмутил сэра Артура Кейпела, которого король назначил своим командующим в тех местах, и наиболее активное роялистское дворянство, считавшее, что планы архиепископа постоянно входят в противоречие с их собственными.

Наряду с победами короля споры между командирами множились и расходились кругами от пронизанного интригами двора. В награду за денежные пожертвования и военные заслуги король щедро раздавал баронство и рыцарство, но с ростом числа награжденных росло и число недовольных. Байрон, получивший после Ньюбери титул пэра, хотел, чтобы его назначили губернатором к принцу Уэльскому, и пытался заручиться помощью Руперта. Он сетовал, что именно его, а не какого-нибудь богатого олдермена из Честера следовало сделать губернатором этого города. Хертворд, которого с почетом освободили от его воинских обязанностей, продолжал уверенно вмешиваться в дела армии, и его кандидат на должность губернатора Уэймута, молодой влиятельный в тех местах джентльмен Энтони Эшли Купер, обошел военного, которого продвигал принц Мориц. Через шесть месяцев Эшли Купер перешел на сторону парламента, но жалеть было уже поздно.

III

И все же раздоры в штабе короля, похоже, были не такими глубокими, как на стороне парламента. Эссекс и Уоллер открыто враждовали, сын лорда Сея Нэт Файнс, взбешенный обвинениями в трусости, потребовал расследования обстоятельств сдачи Бристоля и после сурового разбирательства был приговорен к смерти. По стране пошли слухи, что лидеры парламента переправляют свои ценности в Голландию или даже в Новую Англию, и, пока его друзья и враги соревновались, кто больше верит в то, что «их последняя надежда – благословенные братья-шотландцы», сами шотландцы с опаской смотрели на сектантов, наводнивших Лондон и армию.

Кромвеля обвинили в пособничестве анабаптистам. «Они не анабаптисты, – писал он, – они честные умеренные христиане». Но многие, как и шотландцы, подозревали, что «честные умеренные христиане» Кромвеля в итоге могут оказаться опасными. Он сделал из своих скромных земляков из Восточной Англии замечательных солдат, он дважды побеждал роялистскую кавалерию и в критические недели летнего наступления роялистов практически в одиночку предотвратил катастрофу в Восточном Мидлендсе. Как солдат он был незаменимым оплотом парламента, но не станет ли он опасен, когда война закончится? Этот вопрос уже задавали. На данный момент Кромвель вел себя приемлемо. Он принял Ковенант, как и многие из тех, чьи представления о церковных реформах не отвечали пресвитерианскому образцу. Некоторые из них, подобно Джону Селдену, приняли его с циничной мыслью, что лучше просто дать эту клятву, словно глотаешь пилюлю не разжевывая.

Пим стремился обуздать критический настрой шотландцев, подчеркивая те пункты, которые не вызывали у сторон разногласий. Осень и зима ознаменовались дальнейшими преследованиями «прелатской» партии. Необходимость принятия Ковенанта вызвала ряд перестановок и исключений. Около трети сотрудников кембриджских колледжей ушли, или они были исключены, и университет подвергся серьезному реформированию. Из часовен при колледжах исчезли хористы, хотя Тринити-колледж каким-то чудесным образом продолжал платить 40 шиллингов в год органисту, «чтобы он не играл на органе». В Суффолке приехавший от имени парламента Уильям Доузинг энергично объехал все приходские церкви и приказал уничтожить картины, фигуры ангелов и «другие мерзости». В кафедральном соборе города Или Оливер Кромвель, если верить классической традиции, положил конец использованию молитвенника, прервав священника, который вел службу, словами: «Оставьте ваши глупости и спускайтесь». Процесс по обвинению архиепископа Лауда, долгое время откладывавшийся за недостаточностью доказательств, был возобновлен, хотя шотландцы усмотрели в этом просто желание успокоить их. «Теперь он являет собой персону столь ничтожную, что мы не придаем значения этому процессу», – писал шотландский уполномоченный из Глазго доктор Бейли. Он прибыл в Англию со священниками, которые должны были следить за соблюдением интересов Шотландии и исполнением Ковенанта их английскими союзниками, и в течение следующих нескольких лет его живые откровенные письма освещали происходящее.

Затем были приглашены шотландские богословы, чтобы принять участие в Весминстерской ассамблее. Ее заседания, по крайней мере, обогревались хорошим угольным камином (причем уголь был шотландским), но, если не считать комфорта, они не удостоились похвал критически настроенных ковенантеров. По их мнению, религия в Англии пребывала «в состоянии самой прискорбной анархии и неразберихи», которую многословные книжные аргументы английских богословов, похоже, только усиливали. Когда обсуждался вопрос искоренения папизма, один из них на целый час задержал дебаты, рассуждая о значении слов. «Было бы очень хорошо понять, что есть католицизм и что означает его искоренение». От членов-мирян Джон Селден с мрачной иронией пародировал аргументы книжников: «Все это вы можете прочитать в ваших маленьких карманных Библиях с позолоченными листочками, но на иврите это читается так…» Вместо того чтобы участвовать в демонстрации учености и языковых познаний, шотландцы хотели видеть, как будет низвергнут и заменен великий идол Англии – «Богослужебная книга». Они были потрясены, когда узнали, что Ассамблея не имеет власти выдвигать идеи, а может лишь обсуждать церковную реформу, которую укажет парламент, – типично английский эрастианский[24] план, который они попытались обойти путем создания совместного комитета членов Ассамблеи и парламента для разработки программы церковной реформы.

В светской политике они уже приняли меры, добавив к плодовитой лондонской прессе свою газету The Scottish Dove («Шотландский голубь»). Этот еженедельный посланец с ковчега нес в клюве оливковую ветвь и свиток с надписью: «Благословенна святая невинность». Внутри были новости, рассказанные с позиции ковенантеров, однако их влияние на политику Англии зависело прежде всего от их военной силы.

В то время как в Вестминстере были разработаны детали военного соглашения, в Эдинбурге правительство приняло меры, чтобы предотвратить возникновение любого роялистского движения внутри Шотландии. «Торжественную лигу и Ковенант» нужно было распространить по всей стране, чтобы мужчины подписали ее, а неграмотные женщины дали торжественную клятву устно. В Стерлинге, где предвиделись трудности, документы сопровождали три отряда конницы. Заметные протесты имели место только на земле Гордонов вокруг Абердина. Хантли, этот сбитый с толку разорившийся глава Гордонов, ничего не делал, но сэр Джон Гордон из Хаддо опубликовал королевское осуждение нового Ковенанта и призывал членов своего клана не подписывать его. Однако Аргайл внес в клан Гордонов фатальный раскол тем, что привлек на свою сторону популярного старшего сына Хантли лорда Гордона. Этот молодой человек, сын сестры Аргайла, не был любимцем своего отца. Он подписал Ковенант и вошел в Абердин с сотней всадников. Активный радушный и любимый своим кланом больше, чем его надменный отец, он привел к подписанию Ковенанта большую часть своих соседей-дворян.

Гамильтон сделал последнюю попытку объединить друзей короля, но роялисты не доверяли ни его лояльности, ни его суждениям. Их самые отважные руководители Монтроз и Огилви уехали в Оксфорд, а Хантли показал свою беспомощность перед лицом собственного сына, примкнувшего к ковенантерам. Роялисты решили, что при таких обстоятельствах не могут бунтовать, и Гамильтон в смятении духа поехал в Оксфорд сообщить о своем провале, в то время как его несгибаемая мать подняла мужчин в своих землях для пополнения армии ковенантеров. Французский посланник, спешно отправленный д’Аркуром в Шотландию, чтобы посмотреть, сможет ли он предотвратить расползание войны, вернулся назад с мрачными вестями. Шотландцы больше не были заинтересованы в традиционной дружбе с Францией. Они упрямо и ошибочно верили, что Франция хочет помочь королю, а старый протестантский вояка лорд Ливен, опьяненный перспективой протестантского крестового похода, твердил об объединении с французскими гугенотами и свержении папы после изгнания папистов из Англии.

Для образа мысли ковенантеров было типично сочетание болезненного фанатизма с вниманием к практическим деталям. Планы на будущее были призрачными, но неотложные меры – кристально ясными. Ближе к концу ноября стороны заключили военное соглашение: шотландцы пошлют в Англию 18 000 пехотинцев и 2000 всадников с соответствующим эшелоном артиллерии. Англичане будут платить этой армии до окончания войны и не станут заключать мир без участия шотландцев.

В то время, когда шли эти переговоры, Джон Пим серьезно болел. Он не мог есть и стремительно худел, мало спал и часто терял сознание от слабости. Однако по-прежнему посещал парламент и все так же, не жалея сил, работал над созданием и укреплением альянса с Шотландией, который в конце концов был официально оформлен в Эдинбурге 23 ноября. В тот же день в Лейт прибыл принадлежащий парламенту корабль с первым траншем обещанных денег, денег, которые ни за что не удалось бы найти, если бы не финансовая ловкость неутомимого Пима. Спустя две недели, в 7 часов вечера 8 декабря 1643 г., он умер.

Кавалеры сразу же заявили, что он, подобно царю Ироду, был заживо «съеден червями». Парламентарии утверждали – и это было более правдоподобно, – что Пим слишком много работал и умер от переутомления. Однако посмертное заключение, подписанное самым знаменитым лондонским доктором Теодором де Майерном и еще шестью врачами, ясно указывает, что у него был рак нижнего отдела кишечника. После двух дней прощания с покойным его с почестями похоронили в Вестминстерском аббатстве. Шотландцы, осуждавшие погребальные церемонии, как пережитки папизма, отказались присутствовать. Стивен Маршалл со скорбным красноречием прочитал перед потрясенными членами парламента проповедь на смерть этого «мастера своего дела, который трудился, чтобы восстановить наш разрушенный дом». Всю свою жизнь, сказал он, Пим посвятил общественному служению. Оно было для него «хлебом насущным, работой, возможностью проявить себя, отдыхом, удовольствием, целью – всем. Вся его суть – это содействие общественному благу. Ради него он жил, и ради него он умер».

Джон Пим умер так же скрытно, как и жил, и поминальная проповедь Стивена Маршалла остается наиболее полным рассказом о его личности, оставленным потомству. За последние три года за счет политики, которую он проводил в парламенте, Пим осуществил конституционные изменения, навсегда ограничившие привилегии и изменившие ход английской истории. В свои последние 18 месяцев, благодаря его управлению парламентом, его вниманию к финансированию войны и его решимости привлечь шотландцев, были созданы условия для победы над королем. Однако как личность этот человек, один из великих создателей парламентской системы, остается для нас неизвестным. Его личные письма слишком скудны, чтобы дать представление о его натуре. На портрете неизвестного художника мы видим настороженное улыбающееся лицо, которое мало что говорит нам. Гравюры наделяют его хитрой ухмылкой, которая может быть показательной, если только не проистекает от неумения художника. Его карьера предполагает в нем человека, наделенного феноменальной энергией, настойчивостью и политической проницательностью, человека, чрезвычайно ловкого в делах, обладавшего необычайной силой убеждения и лидерскими качествами. Он вписал свой политический гений в ткань английской истории, и это все, что мы с уверенностью знаем о нем.

Когда Пим умер, поражение парламента на поле боя еще могло уничтожить конституционные изменения, которые он осуществил. Он принял финансовые, военные и парламентские меры, сделавшие победу возможной, но задачу завоевать ее оставил своим преемникам. В последующие критические годы эту задачу выполняли трое из них: Оливер Сент-Джон, Гарри Вейн и Оливер Кромвель.

Ведущий адвокат Сент-Джон являлся общепризнанным преемником Пима в палате общин. Кроме того, он был другом и рупором Оливера Кромвеля, отсутствовавшего в Вестминстере в силу своего непосредственного участия в военных действиях. Будучи способным юристом, который впервые привлек к себе общественное внимание, защищая Хэмпдена в истории с «корабельными деньгами», он в течение трех лет работал совместно с Джоном Пимом в парламенте, а до этого – в правлении компании «Провиденс». Интересы и родственные узы связывали его с группой, членов которой объединяло пуританство и стремление расширить английскую колониальную власть в пику Испании. Возглавляли эту группу Уорик и Сей. Всего за несколько недель до смерти Пима, несмотря на все трудности войны, был учрежден новый комитет для защиты интересов англичан в Западной Индии и в особенности в Карибском море, где более ранние начинания компании «Провиденс» совсем недавно закончились катастрофой и где в это время против испанцев действовал капитан Джексон с тремя кораблями, отправленными графом Уориком. В этот комитет, названный «Комитетом по защите заморских предприятий англичан», входили также Вейн и Кромвель. Несмотря на возникавшие время от времени разногласия, все они, как и Джон Пим, свято верили в правоту и значимость колониальной экспансии, направленной против Испании.

Юридические знания Сент-Джона и его острый логический ум были весьма полезны партии Пима, но любили его далеко не все. «Смуглый и хмурый лицом, очень гордый, водящий знакомство лишь с теми немногими, кто разделял его настроение и склонности», он не был тем человеком, который после Пима мог бы взять на себя роль лидера. Совсем другим был его главный товарищ по палате общин молодой сэр Гарри Вейн. Его долгие годы называли «молодым», чтобы отличать от отца, старого сэра Гарри, но в то время он действительно был молод, около тридцати. Сын королевского чиновника, воспитанный в элегантном обходительном обществе, Вейн на всю жизнь сохранил изящные манеры, приобретенные в юности, и в тех случаях, когда его сердце не было глубоко затронуто, ловко находил способы управлять людьми. Однако в том, что касалось его религиозных чувств, он мог быть бескомпромиссным до фанатизма, и когда видел, или думал, что видит, какую-то желанную цель, то мог быть на удивление неразборчив в средствах. В детстве Гарри отличался веселым нравом и, по его собственным словам, был «предан доброму товариществу», но в пятнадцать лет пережил религиозную Реформацию и после этого, к большому разочарованию своей светской семьи, следовал внутреннему духовному свету, в какие бы переделки это его ни заводило. «Я, слава Богу, никогда не сделаю ничего, – писал он своему отцу, когда начались проблемы, – что противоречило бы моей чести и совести и за что я не был бы готов страдать». Такое умонастроение Вейн сохранил до конца своих дней. Но он был более интеллигентным, склонным к рефлексии и во многих отношениях более толерантным, чем большинство пуритан. Начитанный, наделенный беспокойным пытливым умом, мучимый сомнениями и открытый новым идеям, Гарри Вейн казался своим критикам переменчивым и бесчестным, но друзья знали его как человека, который искренне стремился постичь неуловимую истину. В качестве парламентского лидера он обладал обаянием и умением убеждать людей, которого недоставало грубоватому Кромвелю и неприступному Сент-Джону, к тому же был прекрасным оратором, спокойным, четким и рациональным. Несмотря на то что его неправильные черты – большой нос и светлые глаза навыкате – нельзя было назвать привлекательными, когда он начинал говорить, его лицо оживляло искреннее воодушевление, что вкупе с модно причесанными кудрями и хорошей фигурой оставляло яркое и приятное впечатление.

Вейн зафиксировал официальное заключение альянса с шотландцами, хотя ковенантеры понимали, что его религиозные симпатии не полностью соответствуют их собственным. Знали они и то, что представления Сент-Джона и Кромвеля от них еще дальше. Но на тот момент самым главным как для ковенантеров, так и для парламентариев являлась военная победа.

IV

До победы, казалось, еще далеко. Флот, который из-за действий роялистов с Запада и дюнкеркских пиратов был разбросан в разные стороны, не мог ни защитить суда лондонских купцов, ни предотвратить доставку войск из Ирландии. В Мидлендсе силы парламента были слишком слабы, чтобы остановить двигавшегося в направлении Чешира лорда Байрона, который расчищал ирландским войскам путь в Оксфорд. Вскоре, понадеявшись на раздоры и уныние в стане врага, маркиз Ньюкасл попытался подкупить полковника Хатчинсона, чтобы тот сдал замок Ноттингем. «Вам больше пристало бы, – ответил Хатчинсон, – прийти с десятью тысячами вооруженных солдат, чтобы штурмовать наши хорошо укрепленные стены, чем устраивать осаду честного сердца с помощью презренного золота». Высокое благородство этого ответа было сокрушительным, но сам факт, что подобное предложение было сделано, указывал на слабость парламентской партии.

В начале декабря Хоптон, с некоторым трудом наступавший по раскисшим грязным дорогам, где его орудия скользили и застревали в грязи, обошел Уоллера с фланга и добрался до Суссекса. Это имело существенное значение не только потому, что представляло серьезную угрозу Лондону, но и потому, что основную часть своего оружия парламент привозил из литейных мастерских суссекского Вельда. В промежутке между смертью и похоронами Пима Хоптон завладел мощным замком Арундел. Он оставил в Элтоне отряд под командованием лорда Кроуфорда, поручив ему вести наблюдение за Уоллером. Кроуфорд, которому не хватало спиртного и, судя по всему, благоразумия, послал к Уоллеру за вином, обещая взамен прислать жирного быка. Уоллер прислал вина, но Кроуфорд отказался отдавать быка и предложил, чтобы Уоллер сам забрал его, если посмеет. Уоллер, который воспользовался этим обменом любезностями, чтобы осмотреть позицию Кроуфорда, сразу пошел в атаку. Кроуфорд оказался абсолютно не готов к нападению и сбежал с кавалерией, оставив пехоту саму заботиться о себе. Один молодой офицер, капитан Доуз, со своими людьми организовал в церкви Элтона героическую оборону и отбивался, пока не был убит в алтаре, а оставшиеся в живых солдаты – окружены. Однако сам город и все, кто был внутри его, стали легкой добычей. Уоллер захватил больше 500 пленных, из которых по меньшей мере 100 человек записались в его войска. Остальных отправили в Лондон, где провели по улицам для демонстрации своей победы.

Теперь дорога на Суссекс была свободна. Уилмот, отправленный с отрядом оксфордской кавалерии остановить Уоллера, не смог его задержать, и войска парламента, воодушевленные успехом и добычей, устремились в Суссекс вслед за Хоптоном. В море грязи, под проливным дождем они выбили кавалеров из города Арундел и заперли их в замке. В гавани Арундела они остановили фламандский корабль, направлявшийся в Испанию. Среди прочего корабль вез картину, изображавшую свадьбу святой Урсулы, которая предназначалась для церкви в Севилье. Это полотно, несмотря на протесты наиболее интеллигентных парламентариев, какое-то время выставлялась в Лондоне как картина, изображавшая короля Карла и королеву Генриетту, передающих Англию в качестве подарка римскому папе.

Тем временем в Оксфорде оформилась будущая политика короля. На третьей неделе декабря из Шотландии прибыли братья Гамильтон и, к своему большому удивлению, были сразу же арестованы. Теперь, желая посоветоваться с шотландцами, король консультировался с Монтрозом, Огилви и младшим сыном Хантли, лоялистом Эйборном. Они заклинали его не доверять Гамильтонам, и в процессе расследования обнаружилось достаточно доказательств, оправдывающих их арест. Карл отказался даже видеться с Гамильтоном, хотя, к своему большому сожалению, не мог забрать назад герцогский титул, которым пожаловал его в начале прошлого лета в полной уверенности, что он не допустит вовлечения шотландцев в войну. Гамильтона спешно перевезли в надежное место в Бристоле. Но его младший брат, переодевшись, бежал в Лондон, где открыто примкнул к ковенантерам. «Бог спас его не только от власти врагов, он избавил его от того ложного пути, по которому он шел слишком долго», – сказали его новые благочестивые друзья.

Граф Антрим, который, горя энтузиазмом, прибыл из Ирландии на той же неделе, что и Гамильтоны, был принят в Оксфорде с радостью. С присущей ему изобретательностью и везением он ускользнул от шотландских тюремщиков в Ольстере, заглянул к ирландским конфедератам в Килкенни, предложил себя в качестве командующего всеми силами, которые они отправили в Англию, и теперь объявился в Оксфорде как генерал и командующий ирландскими войсками. Лишь по прошествии нескольких месяцев выяснилось, что конфедераты вовсе не назначали его на этот пост. Но какими бы еще полномочиями он ни обладал, согласно собственным представлениям, Антрим, бесспорно, являлся вождем ирландских Макдоналдов и в эти зимние недели получил королевское одобрение на организацию совместно с Монтрозом союза его людей с их преследуемыми соплеменниками с островов и с шотландского Хайленда, чтобы затем поднять всеобщее восстание против Аргайла, Кэмпбеллов и Ковенанта. Монтроз надеялся, что к этому движению в конце концов присоединятся пребывавшие в унынии роялисты из других частей страны и со временем, возможно, Хантли и Гордоны.

Военные планы короля, похоже, все более открыто подтверждали выдвинутое его оппонентами обвинение, что он нанимает папистов, ирландцев и других головорезов, но в своей гражданской политике он стоял на том, что защищает единство нации и закон.

Однако Карлу не удалось удержать на своей стороне структуры, осуществлявшие отправление закона. Он не смог перевести в Оксфорд юридические институты, хотя при нем была большая печать королевства и ее хранитель Эдвард Литтлтон. В ноябре 1643 г. прямо перед смертью Пима парламент после долгих дебатов решил наконец ввести в употребление собственную большую печать и аннулировать все документы, на основании которых другая печать была «тайно и вероломно увезена». Но в декабре король нанес ответный удар. Воспользовавшись смертью Пима и неприязнью, которую, по его мнению, испытывали многие из его подлинных сторонников к альянсу с шотландцами и новому Ковенанту, он выпустил прокламацию – подготовленную, естественно, Эдвардом Хайдом, – осуждавшую этот альянс и призывавшую членов парламента, отказавшись от дьявольской хунты, продавшей Англию шотландцам, присоединиться к нему в Оксфорде и заново созвать там свободный парламент. Всем тем, кто выступал против него, Карл предлагал «всеобщее прощение… чтобы весь мир увидел, с какой готовностью и желанием мы способны забыть нанесенные нам оскорбления и раны, и, благодаря единению английских сердец, предотвратить несчастья, которые несет нашему королевству иноземное вторжение». Из-за исключения, дезертирства и просто отсутствия число присутствующих на заседаниях палаты общин уже уменьшилось в среднем на 200 человек из первоначальных 600 членов. Палата лордов, где на заседаниях присутствовало 15–20 человек, имела еще более жалкий вид. За счет своих сторонников король мог бы собрать более многочисленную палату лордов и обойтись палатой общин не намного меньшей, чем в Вестминстере. Такой парламент в Оксфорде мог составить серьезную конкуренцию своему сопернику из Вестминстера. По меньшей мере теоретически Карл мог бы снова собрать вместе пошатнувшуюся власть короля, палаты лордов и палаты общин.

Пока шла подготовка к открытию парламента в Оксфорде, король снова носился с идеей заговора. Все началось с некоего Томаса Огла, затем к делу подключился отец Дигби, граф Бристоль, который предположил, что можно привлечь на сторону короля индепендентов[25], пользуясь их страхом перед шотландцами и пресвитерианцами. Он считал, что такие люди, как Филип Най и влиятельный проповедник Томас Гудвин, согласятся на возвращение епископства и возрождение церкви, достаточно лишь королю обеспечить определенную терпимость к сектам. Заговорщики утверждали, что обеспокоенный Лондон хочет одного лишь мира, и многие влиятельные горожане, несомненно, поддержат любое серьезное движение в этом направлении. Им поможет сэр Бейзил Брук, ярый роялист и католик, хотя на данный момент он в тюрьме и его помощь несколько ограничена. Но есть еще ювелир Вайолет, старый посредник, которого прежде уже использовал двор, он отвезет письма короля его друзьям в городе. Была надежда получить поддержку нового лорд-мэра сэра Джона Волластона. Губеренатор Эйлсбери, полковник Мосли, обещал в нужный момент сдать город. Самым полезным из тех, кто присоединился к заговорщикам, был видный парламентарий генерал Райли, предлагавший свою помощь в организации масштабного дезертирства из армии парламента. С виду заговор обещал даже больше, чем заговор Уоллера в прошлом июне, но на деле был фикцией, поскольку Мосли обманывал не парламент, а короля и обо всем, что проходило через его руки, сообщалось в Вестминстер.

Лондон, погруженный во мрак депрессии, казалось, подготовился к очередным неприятностям. Ни публичных представлений, ни травли медведей; даже кукольные представления редкость, – лишь время от времени унылые процессии пленных. Ни двора, ни знати. Разве что казнь католического священника отца Белла и какого-то шпиона роялистов внесли некоторое разнообразие в обычную череду наказаний воров. Из экономии «никаких представлений у лорд-мэра, только обед». Еженедельный пост, установленный парламентом, каждую среду, и еще один, который соблюдали и добрые англикане, и непокорные роялисты, – каждую пятницу. И в довершение всего – обыски в каждом доме в поиске дезертиров. Но тут вмешался новый мэр, который заявил, что не будет отвечать за порядок в Сити, если не прекратится это бессмысленное давление, и лондонцам, дезертировавшим из армии Уоллера, не разрешат вести свою обычную гражданскую жизнь.

В этой унылой атмосфере возникли первые споры между парламентариями и шотландскими представителями. Последние были потрясены, обнаружив, что их английские союзники предлагают приостановить все дела на день Рождества. Лидеры парламента, стремившиеся сохранить с ними хорошие отношения, сразу пошли на попятный и заявили, что к Рождеству следует относиться по примеру пресвитерианцев, то есть считать его обычным рабочим днем. Но англиканские богословы из Вестминстерской ассамблеи – причем некоторые из них уже подготовили свои рождественские службы – не дали себя запугать. Они очень опечалили своих шотландских коллег тем, что закрыли сессию и отправились проповедовать своим прихожанам в Лондоне и его окрестностях, словно никакой праведной кальвинистской реформации не было.

В январе 1644 г. ковенантеров еще более глубоко взволновали действия нескольких священников-индепендентов. Под руководством Томаса Гудвина и Филипа Ная они опубликовали и представили парламенту труд под названием Apologetical Narration («Апологетическое повествование»), в котором вежливо осуждали крайности некоторых наиболее оголтелых сектантов, но утверждали, что их конгрегационалистская церковь ближе к практике ранних христиан и больше соответствуют изменчивости времен, чем пресвитерианская приходская система. В Вестминстерской ассамблее индепенденты составляли меньшинство, но их движение было хорошо приспособлено, чтобы доносить до парламента и общества свою точку зрения без риска возникновения дебатов и голосования в самой ассамблее, где их переспорили бы и задавили численно.

К несчастью для них, публикация этого обращения совпала с разоблачением королевских махинаций, имевших цель объединить индепендентов с роялистами из Сити для свержения парламента. Заговор предали изнутри в самый критический момент. Оливер Сент-Джон осудил его как «мятежные иезуитские действия и планы, скрывавшиеся под лицемерной видимостью достижения мира… чтобы подчинить и парламент, и город замыслам врага… с намерением разрушить и обнулить существующий парламент и вовлечь нас в мирный договор без участия и согласия с нашими братьями из Шотландии». Говоря более простыми словами, этот роялистский заговор следовал тому же плану, что и более ранняя попытка Уоллера. Требования мира в Лондоне должны были совпасть с созданием парламента в Оксфорде, заключением договоренности с индепендентами и наступлением Руперта через Эйлсбери на Лондон.

Этот заговор, обычно называемый заговором Брука, – хотя маловероятно, чтобы сэр Бейзил Брук был его организатором, – закончился арестом главных преступников и самым заметным последствием имел подозрения, которые бросал на индепендентов. Лишь очень немногие из них лично принимали в нем участие, хотя король по совету Огла предлагал Филипу Наю должность королевского капеллана, а сам Огл искал подходы к Томасу Гудвину. Таким образом, неудивительно, что, когда эти двое представили парламенту свое Apologetical Narration, ковенантеры сочли их действия частью «очень коварного заговора» сэра Бейзила Брука с целью закончить войну, добившись взаимопонимания между «прелатистами» и индепендентами.

Вейну и Сент-Джону пришлось немало потрудиться, чтобы отмести от себя подозрения и сохранить дружбу шотландских представителей. В то же время лорд-мэр сэр Джон Волластон стремился снять подозрения относительно собственного поведения, дав банкет – строгий, но исполненный достоинства – для парламентариев и шотландских представителей, к которому в качестве подходящего развлечения для своих гостей добавил костер в Чипсайде, где сжег идолопоклоннические картины, книги и распятия. Лондонцы снова согнулись под дорогостоящим бременем войны. Стивен Маршалл пытался воодушевить обобранных горожан на дальнейшие усилия, похвалив их за то, что уже было сделано: «Господь дал тебе великое богатство и имущество; не жалей, что вложил это в Его дело, хотя на него уходит фунт за фунтом, тысяча за тысячей и полк за полком».

К тому времени шотландская армия «Торжественной лиги и Ковенанта» приготовилась выступить. Командующим был старый лорд Ливен. Его кавалерией командовал Дэвид Лесли, еще один военный, прошедший подготовку на шведской службе. Артиллерия – 60 орудий – была под началом Александера Гамильтона, которого обычно называли «дорогой Сэнди». Он прославился тем, что ассистировал великому Густавусу в его экспериментах с легкой артиллерией. Священник и светский старейшина от каждого полка составляли совет по поддержанию духовного благополучия войск и  уходу за больными. Браниться, грабить и держать шлюх запрещалось, так же как непочтительно или дерзко отзываться о короле (поскольку эти войска были не мятежниками, а верными подданными его величества, действующими во имя его же блага). Всей армии в целом предписывалось «жить вместе, как друзья и братья, воздерживаться от непристойных слов, бесчестья, презрения и упреков, лжи и любых провокаций словом и жестом». Благородство устремлений и единство целей в войсках ковенантеров вызывало невольное восхищение.

По дорогам, покрытым снегом, армия шотландцев прошла маршем от Данбара до Бервика, для защиты которого маркиз Ньюкасл не предпринял никаких шагов. Здесь к ней в качестве командира собственного полка присоединился Аргайл, который сочинил манифест для роялистов английского Севера, призывая их присоединяться к наступающим шотландцам против «папистской и прелатистской фракции» и ради спасения «персоны и чести его величества, к несчастью опутанного советами тех, чьи действия свидетельствуют, что их цели немногим лучше папизма и тирании». Послание было принято с насмешкой, но сочинялось искренне. Аргайл и большая часть тех, кто был с ним, действительно верили, что спасают своего сбившегося с пути короля от ошибки. Юридически их позиция тоже выглядела сильнее, чем у людей парламента. Санкционировавший альянс Совет в Эдинбурге являлся, по сути, Советом, назначенным королем, и приказы о формировании войск, благодаря удивительной ловкости Ланарка, вышли с официальной подписью короля. Карл не давал своим английским подданным права восставать, но по той или иной случайности он уполномочил сделать это своих шотландских подданных.

Принц Руперт немедленно послал из Оксфорда своего лучшего кавалерийского офицера сэра Чарльза Лукаса с 2000 всадников, чтобы помочь маркизу Ньюкаслу защитить Север. Но Ньюкасл хотел, чтобы к нему присоединился Байрон, и был зол на то, что вместо этого у него забрали такую большую часть войск Мидлендса, чтобы укреплить Честер и встречать свежие подкрепления из Ирландии.

На юге наступление роялистов на Суссекс из-за дождя и грязи закончилось в Арунделе. Не имея в достатке еды и воды, роялисты, осажденные в замке, отбили одну жестокую атаку людей Уоллера, но уже через несколько дней сдались. Уоллер забрал у них оружие и всех, кто пожелал перейти к нему.

Среди его пленных был Уильям Чиллингворт, скромный и рассудительный автор книги «Религия протестантов», этой толерантной защиты англиканской церкви, которая в прежние спокойные мирные дни так понравилась королю. Он умирал из-за тягот осады, и пуританский богослов Фрэнсис Чейнелл попросил разрешения ухаживать за ним в Чичестере, чтобы избавить его от долгого путешествия по холоду в Лондон. За этим последовал маленький зловещий фарс. Чейнелл добросовестно заботился о телесных нуждах пленника, но решительно настроился спасти его душу, пока тот не умер. День за днем он спешил опровергнуть сделанное в его книге нечестивое утверждение, что турки и паписты не лишены возможности спасения. Чиллингворт, несмотря на усталость, оставался тверд в своих великодушных верованиях, он говорил, что не вправе спасать или проклинать себе подобных. Когда смерть положила конец этой безжалостной катехизации, Чейнелл оплатил приличествующие похороны с пирогами, вином и веточками розмарина тем, кто пришел, и даже новые перчатки для несущих гроб. Но он отказался исполнить желание Чиллингворта, который хотел быть похороненным в чичестерском кафедральном соборе, и похоронил его «во внутреннем дворе среди старых монахов и католических священников, о которых всю жизнь был хорошего мнения». Он не дал провести англиканскую службу, а когда гроб опускали в могилу, положил на него экземпляр «Религии протестантов» со словами: «Уходи, порочная нечестивая книга, земля к земле, прах к праху: иди в место гниения, где ты сгниешь вместе со своим автором». Сделав это, он пошел в кафедральный собор и провел службу со словами: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, но ты иди и проповедуй Царствие Господне».

Потеря Элтона и падение Арундела положило конец наступлению роялистов на юго-востоке и сохранило для парламента литейные мастерские Суссекса. Хоптон отступил в Винчестер и неожиданно для себя оказался в непростом затяжном конфликте с кавалерией Руперта за поставки еды и боеприпасов. Но теперь наступила зима с ее долгой ожесточенной яростью. В середине января по всей Англии целую неделю непрерывно шел снег. Шотландцы не могли перейти границу, а Ферфакса, который уехал из Йоркшира, чтобы остановить королевские подкрепления из Ирландии в болотах Уэльса, задержали в Манчестере.

Плохая погода и слишком большие трудности с поиском подходящего жилья в Оксфорде уменьшили ожидаемое число членов королевского парламента, но 22 января 1644 г. Карл официально открыл его сессию в зале церкви Христа. Для начала у него было всего 100 членов палаты общин и около 30 лордов, включая нескольких недавно получивших титул пэра, среди которых был принц Руперт, получивший титул герцога Камберлендского, и несколько других командиров. Карл говорил с достоинством. Он выразил сожаление по поводу неизбежного беспорядка в его войсках и обвинил вестминстерский парламент, что тот «пригласил иностранную державу вторгнуться в это королевство». Затем призвал своих парламентариев «хранить и отстаивать» свою истинную религию, восстановить его «честь и права, которые неразрывно связаны с вашими собственными интересами», и обеспечить и укрепить «ваши свободы, собственность и привилегии, без которых я не был бы королем».

Пока король обращался к одному парламенту в Оксфорде, другой в Вестминстере проголосовал за официальное исключение своих коллег-ренегатов. Оксфордский парламент начал с того, что сделал все, чего желал король. Парламентарии отправили укоризненное послание графу Эссексу, призывая его сложить оружие и почтительно присоединиться к оксфордской палате лордов. Они объявили шотландцев захватчиками. В этом их поддержали Монтроз и другие шотландские пэры, находившиеся в Оксфорде, которые подписали красноречивое отречение от своих «земляков-предателей».

В процессе этого успешного политического маневра король получил плохие вести. Лорд Байрон встретил отправленную из Ирландии пехоту. С первым же контингентом он попытался очистить Чешир от врагов короля и с непростительной жестокостью расправился с деревней Бартомли, где сжег и убил в церкви ряд гражданских жителей, после чего осадил Нантвич. Воспользовавшись сильным морозом, он обложил Нантвич с двух сторон замерзшей реки Уивер, но, получив известие о приближении Ферфакса и испугавшись возможной оттепели, в ночь на 23 января попытался собрать вместе разрозненные части своей армии. Ферфакс и оттепель подошли одновременно, 24-го утром, и Байрон не успел этого сделать. Более того, внезапно поднявшаяся вода смыла хлипкий мост через реку. Пока отставшие силы Байрона шли шесть миль до ближайшей переправы, у Ферфакса, который соединился с местными войсками Бреретона, было время занять выигрышную позицию. Байрон обнаружил, что вынужден драться в ограниченном пространстве, где его кавалерия оказалась практически бесполезна. В то же время его пехота, численно уступавшая противнику, будучи атакованной, почти в полном составе сдалась. Самому Байрону вместе с кавалерией удалось вырваться и добраться до безопасного Честера. Захваченная в плен пехота – правительственные войска из Ирландии – перешла под знамена парламента. Отказались лишь немногие, и среди них полковник Джордж Монк. Он виделся с королем в Оксфорде и, обязавшись служить ему, счел недостойным и бесчестным изменить своему слову. В качестве пленного его отправили в Лондон, где он, сидя в заключении более двух лет, пережевывал в уме проблему воинского долга и лояльности.

Победоносный Ферфакс не слишком радовался. В сообщении о победе, которое он послал своей жене (с надписью «для тебя, дорогая»), больше места было отведено тревогам по поводу ссор между офицерами парламента, чем его собственному успеху. Он потратил значительную часть своих личных ресурсов на экипировку и обмундирование своих войск и чувствовал себя больным от холода, беспокойства и страшной неуверенности в будущем. Нежелание радоваться победе и упрямый отказ падать духом при поражении были сильной стороной Ферфакса. Да, он действительно захватил довольно большой контингент пехоты из Ирландии, но еще больше было на пути в Англию, и флот парламента не всегда мог помешать этому. Ферфакс отдавал должное силе роялистов на поле боя и не возлагал слишком больших надежд на помощь шотландцев. К тому времени они перешли заснеженную границу, но на Севере роялисты были сильны, о чем Ферфакс знал на собственном опыте прошлого года. Возможно, шотландцы не смогут идти вперед так быстро, как надеется парламент, их даже могут отозвать назад в собственную страну, если у них в тылу возникнут проблемы.

В Оксфорде король с Антримом и Монтрозом планировали, что проблемы в Шотландии возникнут непременно. К концу января реализация этих планов зашла достаточно далеко. Монтроз должен был собрать на севере Англии достаточно большое войско, чтобы пересечь границу, Антрим – ехать в Килкенни и оттуда отправить ему 10 000 ирландцев (такова была его максимальная оценка). Предполагалось, что они соединятся с жителями Хайленда, которых надеялся поднять Монтроз, и с роялистами из Лоуленда и разожгут пожар по всей Шотландии.

Этот оптимистический прожект вкупе с постоянно растущими надеждами короля, что Ирландская Конфедерация отправит ему войска, позволяли невозмутимо принять катастрофу в Нантвиче. Однако он сознавал, что его политика непоследовательна и что его многократные заверения в уважении к законам и приверженности протестантской вере не соответствуют намерению развязать руки максимально возможному числу воинов из ирландских кланов как в Англии, так и в Шотландии. Это противоречие Карл разрешил к своему полному удовлетворению, скрывая половину своих прожектов от тех советников, которые их не одобряли. Эдвард Хайд, занимавшийся гражданской политикой короля и управлением оксфордским парламентом, обладал лишь неполными косвенными знаниями о планах короля по привлечению ирландцев, но и эти знания вызывали тревогу. «В этой операции очень много такого… что мы с вами никогда не сочли бы достаточно разумным, чтобы это советовать», – жаловался он государственному секретарю Николасу. Осторожный Николас выполнял ежедневную работу государственного секретаря, но все дела, касавшиеся Ирландии, вел не он, а его коллега лорд Дигби. На пути ирландских планов Карла было еще одно препятствие, которое требовалось устранить. Парламент назначил преемником Страффорда, лордом-лейтенантом Ирландии графа Лестера. В то время Карл, будучи недостаточно силен, не смог настоять на назначении Ормонда. Лестер, бесцветный тревожный человек, подчинившись приказу короля отложить поездку в Ирландию, весь прошлый год просидел в Оксфорде, разрываясь между лояльностью королю и своим крайним несогласием с его политикой. Теперь Карл заставил его отказаться от должности лорда-лейтенанта и назначил Ормонда.

Тем временем среди членов оксфордского парламента росли критические настроения. Жилье в переполненном людьми городе было никудышным и дорогим, а обычная повседневная жизнь – неудобной и утомительной. Многим из них не нравилась атмосфера насилия и безрассудное веселье, порождаемое войной. Они слишком серьезно воспринимали клятвы, оскорбления и пьянство, которые слышали и видели и против которых тщетно выступали главные королевские капелланы. Они верили досужей болтовне профессиональных солдат, весело предрекавших, что при должном управлении «эта война продлится еще лет двадцать». Как они прекрасно знали, современные им гражданские войны в Германии длились двадцать пять лет; французские гражданские войны прошлого века были еще длинней, войне Испании в Нидерландах пошел уже восьмой десяток. Члены оксфордского парламента содрогались от ужаса при мысли, что война в Англии тоже может стать затяжной. Но по меньшей мере одной печалью в Оксфорде стало меньше. Маршалл Смит, этот безжалостный страж пленных в Оксфордском замке, был снят по их просьбе. Тем не менее один из парламентариев, Эдвард Деринг, посчитал, что две недели в Оксфорде – это все, что он может вынести, и сбежал в Вестминстер, где, раскаявшийся и смущенный, рассказывал, что в штаб-квартире короля полно ирландцев и папистов.

Горькие чувства Эдварда Деринга разделил ирландец, приехавший в Оксфорд той же зимой. Мурроу О’Браен лорд Инчиквин был единственным влиятельным ирландским вождем, который с самого начала восстания твердо и активно поддерживал англичан. После смерти его свекра сэра Уильяма Сент-Леджера, лорда-президента Манстера, он взял под свое покровительство поселенцев и последние восемнадцать месяцев вел безжалостную и достаточно эффективную войну со своими соплеменниками. Почти с самого момента смерти Сент-Леджера было сделано представление на назначение Инчиквина лордом-президентом Манстера. Он был человеком молодым, амбициозным и горячим и надеялся на никак не меньшую награду.

Но в Оксфорде его ждал холодный прием. Он обнаружил, что быть протестантом, лояльным английской власти, еще не значит пользоваться благосклонностью короля. Любимцем двора был лорд Антрим, заявлявший, что прибыл из Килкенни с полномочиями от Ирландской Конфедерации. За всю преданность Инчиквина, за все опасности и лишения, которые он перенес, в награду он не получил ничего. Президентство в Манстере было обещано кому-то другому. Он уехал назад в Ирландию, и самое мягкое, что мог сказать о своем пребывании в Оксфорде, это что «чуть не лопнул от злости».

V

Всю зиму источником беспокойства в стане парламента было соперничество между Уоллером и Эссексом. Теперь, когда ушли и Пим, и Хэмпден, у Эссекса в палате общин осталось меньше активных друзей, чем активных врагов. Самым надежным его сторонником был Дензил Холлес, но хотя он принадлежал к дюжине самых видных парламентариев, но не унаследовал лидерство после смерти Пима. Он слишком часто и слишком глубоко интересовался различными вариантами заключения мира посредством переговоров. Действуя сообща, палатой общин управляли Вейн и Сент-Джон, и они же определяли ее политику. Серьезную поддержку им оказывали Кромвель и Хаслериг, когда они, оставив свои войска, приезжали в Лондон. Все это создавало для Эссекса неблагоприятную ситуацию. Но Уоллер, хотя его пошатнувшаяся репутация восстановилась после того, как он сохранил под контролем парламента суссекские литейные мастерские, едва ли мог претендовать на пост главнокомандующего, поэтому Эссекс оставался глух ко всем намекам подать в отставку.

Главная задача Вейна и Сент-Джона заключалась в выработке способов эффективного взаимодействия с шотландцами в ведении войны. Очевидно, лучше всего было бы делать это с помощью парламентского комитета, куда вошли бы шотландские представители. Определение состава и полномочий нового комитета шотландцы доверили Вейну. Больше всего их беспокоило, чтобы друзей Эссекса, из которых самым влиятельным по-прежнему оставался Холлес, держали под контролем, и их в равной степени пугала как неэффективность Эссекса, так и его склонность к попыткам примириться с королем. Кроме того, было известно, что он не питает большой любви к шотландцам. В старом Комитете по безопасности Холлес играл важную роль, но в последние месяцы самые неотложные дела, касавшиеся военных действий, взял на себя Военный совет, созданный в период кризиса прошлым летом. Этот совет не был обычным парламентским комитетом, поскольку в него входили представители армии, не всегда являвшиеся членами какой-то из палат. Точно так же новый Комитет Обоих королевств должен был состоять из шотландских уполномоченных и членов парламента, которым предстояло сообща определять ход войны. Как и Военный совет, этот комитет должен был стать как совещательным, так и исполнительным органом, отдающим приказы полевым генералам. Фактически парламент делегировал ему свои полномочия.

Ордонанс, которым этот комитет наделялся такой огромной властью и в котором указывались имена его членов, удалось провести через парламент не без умелого маневрирования со стороны сэра Гарри Вейна. После разработки его первым делом утвердили в палате лордов, в чем большую поддержку оказал Нортумберленд. Теперь, когда его земли на севере в значительной степени оккупировали шотландцы, он, естественно, стремился поддерживать с ними хорошие отношения. Кроме него, палата лордов выдвинула в состав комитета Вейна, Сент-Джона, Кромвеля и еще 11 человек. Примечательно, что туда не включили Дензила Холлеса, единственного оставшегося активного сторонника Эссекса в палате общин, который по-прежнему демонстрировал некоторую склонность к мирным переговорам.

Однако в палате общин поддержка Вейна и его друзей (как и Пима до него) не была устойчивой. Ордонанс отклонили, отчасти потому, что он исходил от палаты лордов, отчасти из-за реально существовавших сомнений по поводу состава комитета. После этого Вейн и Сент-Джон польстили палате общин, инициировав с той же целью новый ордонанс, который после рассмотрения и обсуждения был принят, хотя практически не отличался от отклоненного. Тем временем Эссекс узнал, что вновь создаваемый комитет будет враждебным по отношению к нему, и создал в палате лордов группу для противодействия принятию ордонанса. Однако лордам показалось слишком нелогичным возражать против документа, который был так похож на тот, который они одобрили всего за несколько дней до этого. Они проголосовали за ордонанс, и Комитет Обоих королевств без участия Дензила Холлеса стал реальностью.

Из шотландских уполномоченных самой сильной личностью в новом комитете на тот момент был лорд Джон Мейтланд. Этот 28-летний молодой человек отличался крепким телосложением, отчего выглядел более зрелым. Сообразительность, обширные юридические познания и объективность в оценках Мейтланда сделали его именно таким выразителем интересов ковенантеров в Англии, в котором они больше всего нуждались, и коллеги смотрели на него с опасливым уважением.

В качестве помещения для нового комитета выбрали дом Дерби, украсив его картинами, позаимствованными в одном из пустующих дворцов Карла. Проблемы с управлением войной начались почти сразу же. Уоллер не позволил королю завладеть Суссексом, а Ферфакс остановил крупный контингент из Ирландии, но другие продолжали прибывать. Это были закаленные войска, имевшие двухлетний опыт ведения жестокой войны. Их встречал Байрон, после чего их направляли в Шрусбери, чтобы усилить войска, состоявшие из новобранцев, которых набирал Руперт в Уэльсе. Ферфакс после своей первой победы в Нантвиче не смог больше ничего сделать, чтобы их остановить, поскольку должен был помешать маркизу Ньюкаслу, действовавшему в Йоркшире против прибывающих шотландцев. Комитет Обоих королевств приказал ему на обратном пути навести порядок в Ланкашире. Благочестивый гарнизон Ливерпуля тревожили роялистские корабли, патрулировавшие север Ирландского моря. Графиня Дерби, муж которой уехал на проявлявший признаки мятежа остров Мен, превратила фамильную крепость Латом-Хаус в источник ужаса для всей округи. Ее гарнизон совершал рейды, шантажируя и похищая с целью получения выкупа всех, в чьей лояльности она сомневалась. Ферфакс предложил ей сдаться, но она, сидя за двойным кольцом укреплений с запасом продовольствия, оружия и преданным ей гарнизоном, презрительно отказалась. Ферфакс доверил дальнейшее проведение операции члену парламента от Вигана Александеру Ригби и ушел в Йоркшир, а могучая непобедимая леди, стоявшая на своем, на несколько ближайших месяцев сковала значительную часть ланкаширских войск.

После радужных надежд января в феврале и марте на парламент обрушился новый шквал катастроф. В грязи, под проливными дождями, последовавшими за январским снегопадом, шотландцы дошли до Ньюкасла, который рассчитывали с легкостью взять, но были отбиты. В результате, не получая почти никакой помощи от окружающего графства, значительная часть их сил увязла в осаде, в ходе которой полностью зависела от морских поставок из Шотландии и испытывала острую нехватку корма для лошадей. Их квартиры в Корбридже подверглись нападению, и многие были взяты в плен сэром Мармадьюком Ленгдейлом, грозным сухопарым йоркширским роялистом, чья стремительная кавалерия напала на старшего Ферфакса в Помфрете и разгромила войска, которые он вел на соединение с ковенантерами. К концу февраля стало ясно, что шотландцы застряли и этой зимой лондонцы не получат угля из Ньюкасла.

В Мидлендсе сэр Джон Мелдрам, собрав местные парламентские силы и хорошо подготовившись, пошел на Ньюарк с намерением выгнать роялистов и разорвать их коммуникации с силами Севера. Войсками роялистов в Ньюарке командовал сэр Ричард Байрон, младший брат лорда Байрона, который уже показал себя надежным, активным и способным командиром. Однако ему предстояла непростая работа – воодушевить гарнизон и укрепить дух жителей города. Со своей стороны Мелдрам, хотя и был озабочен ссорами и нарушением субординации среди подчиненного ему местного дворянства, хорошо снабжался окружающим графством. Комитет Обоих королевств, чтобы удовлетворить шотландцев, поддержал его замысел и велел другим своим командирам поступать так же.

В Вестминстере недовольное ворчанье в сторону шотландцев звучало все громче. Спустя два месяца после того, как их армия, такая разрекламированная и хорошо финансируемая, пересекла границу, город Ньюкасл оставался в руках короля, и роялисты по-прежнему доминировали на севере. «Наши друзья опечалены, наши враги говорят и пишут с презрением, – писал доктор Роберт Бейли, – наши глаза устремлены к Господу». Многословные дебаты в Вестминстерской ассамблее наводили скуку и утомляли его, а действия священников-индепендентов беспокоили почти так же, как действия врагов. Опасаясь, что им навяжут пресвитерианскую систему, они тянули с обсуждением каждого пункта соглашения. Группа таких людей, почти все из Новой Англии, – смельчаки, побывавшие в дальних краях и видевшие больше, чем большинство их коллег, – выстраивала барьеры возражений по каждому решению. Доктор Бейли считал, что дерзкая опрометчивость таких людей, как Хью Питер, причиняла вред как в гражданских, так и в религиозных делах. Филип Най имел наглость заявить, что план шотландцев по учреждению национальной Церковной ассамблеи представляет опасность для светской власти. Его заявление признали неправомерным, но атака состоялась, и для Ная это было самым главным. У индепендентов обнаружился ценный союзник в лице Джона Селдена, который не слишком интересовался их взглядами, но ему доставляло удовольствие набирать юридические очки, чтобы «посрамить этот созданный по божественному праву корабль пресвитерианства». Он довел шотландцев до бешенства, холодно заявив, что некоторые практики, которые они хотят реформировать, до сих пор являются неотъемлемой частью английского законодательства, и «мы поклялись защищать законы королевства».

И шотландцы, и англичане понимали, что возникшие разногласия были как политическими, так и религиозными. Ковенантеры верили в монолитное государство, где светская и религиозная власть неким волшебным образом действуют как единое целое. Индепенденты, взгляды которых и в Ассамблее, и вне ее, и в парламенте, и вне его становились все более популярны, верили в мягкое государство, где люди свободно делают свой выбор в религии и стремятся (как они надеялись) к благочестию без жестко организованной церкви. Шотландцы, как сообщал домой проницательный секретарь-венецианец, видели большую опасность для себя в этой новой «демократической силе нации, которая всегда была враждебна им». Победа индепендентов в Англии могла с легкостью подорвать пресвитерианскую систему в Шотландии.

Однако в воскресенье 24 марта 1644 г. споры между союзниками стихли, и воцарилась оглушающая тишина, за которой последовало страшное известие, что Мелдрам, потерпев поражение под стенами Ньюарка, запросил у принца Руперта перемирия. Он бросил все свое огнестрельное оружие: 4000 мушкетов, столько же пистолетов, все патроны и 30 пушек. Многие из его людей перешли к роялистам. Самому ему с 2000 «голых пехотинцев» позволили отойти в Халл. Так закончился план парламента по овладению Ньюарком: оружие и деньги потеряны, посрамленная, разоруженная, поредевшая армия выведена из строя, сторонники разочарованы, а победившие роялисты укрепились, перекрыв дорогу на Север.

В день отдыха собрался Комитет Обоих королевств. Время было неподходящим для благочестивых угрызений совести. Войска и оружие перенаправили от Уоллера на юге к Эссексу, поскольку он один мог удержать подходы к Лондону с севера. Лорд-мэру приказали сделать запасы продовольствия и предусмотреть возможность раздачи пайков. Нехватка продуктов могла быстро превратиться в голод. Существовала вероятность осады. «Это побудит многие сердца приблизиться к Богу» – такой мыслью пытался утешить себя бедный доктор Бейли, чувствуя злость, укоризну и разочарование окружавших его коллег.

Призыв короля спасти Ньюарк застал Руперта в Честере, где он готовился встречать войска из Ирландии и одновременно с этим набирал рекрутов из Уэльса. Получив от своего дяди путаные противоречивые сообщения, он 12 марта выехал из города, забрал из Шрусбери мушкетеров, только что прибывших из Ирландии, по дороге соединился с подкреплениями из Мидлендса и с Севера и к 20 марта был в 8 милях южнее Ньюарка, в Бингеме. За такое короткое время он собрал такую большую армию, что Мелдрам отмахнулся от донесения о его приближении, посчитав его недостоверным, после чего было уже слишком поздно занимать адекватную диспозицию.

Руперт, который стремился не только освободить Ньюарк, но и нанести серьезный урон Мелдраму, пошел вперед при свете луны и, когда разведчики сообщили, что Мелдрам отводит войска, вдвое увеличил скорость своего авангарда. Но Мелдрам просто отводил свою пехоту и орудия под защиту крепкого остова сгоревшего дома, стоявшего сразу же к северу от города под названием Спиттал. За ним был мост из лодок через реку Трент, связывавший его с большим плоским островом, расположенным к северо-западу от города. Руперт отошел к югу, потом у деревни Балдертон резко свернул на север, чтобы, таким образом, оказаться между городом и вероятной линией отступления Мелдрама в Линкольншир.

Чуть раньше 9 утра 21 марта 1644 г. Руперт со своим авангардом стоял на вершине холма Бикон и смотрел на Ньюарк и Спиттал, где видел пушки Мелдрама и его пехоту. Кавалерия толпилась перед ним. Принц сразу пошел в атаку, не сомневаясь, что его великолепная кавалерия с легкостью навяжет бой кавалерии противника, пока не подоспеет оставшаяся часть его армии. Несмотря на то что кавалерия Мелдрама мужественно старалась дать отпор, уверенность Руперта в своих людях полностью оправдалась, и вскоре всадники Мелдрама уже неслись по мосту из лодок в сторону острова. Теперь Мелдрам оказался окружен с трех сторон суши от Спиттала, хотя у него еще оставался путь для отступления на остров по мосту. Он отправил людей охранять мост Маскхэм, расположенный в дальнем конце острова, чтобы обеспечить себе связь с внешним миром. Но в это время гарнизон Ньюарка предпринял вылазку на остров и перебил всю немногочисленную охрану этого моста. К 9 вечера Мелдрам обнаружил, что окружен полностью и не имеет пространства для маневра, и еды у него осталось на два-три дня, не больше. Так, благодаря скорости и неожиданности, Руперт одержал блестящую победу.

Но он не мог позволить себе медлить, поскольку различные части его армии, наскоро собранные вместе, долго не продержались бы, и, когда Мелдрам предложил договориться, Руперт согласился выпустить его с условием, что тот оставит пушки и другое оружие. Более жесткие условия могли спровоцировать врага продолжить сопротивление, чего Руперт не хотел допустить.

Условия не были соблюдены в точности, и кавалерия роялистов, нарушив строй, весело бросилась грабить безоружного отступающего противника. Порядок удалось восстановить, по крайней мере, в присутствии самого Руперта. Как и в Бристоле, он отогнал своих неуправляемых людей и собственноручно вернул одному из офицеров парламента штандарт, который неправомерно у него отняли.

Слух об этой победе быстро разнесся по всему региону. Пока солдаты Мелдрама тащились в направлении Халла, их командиры быстро эвакуировались в Линкольн, Гейнсборо и Слифорд. В Ноттингеме суровый полковник Хатчинсон укрепил свою оборону и приготовился защищать город до последнего.

В Оксфорде в честь триумфа принца Руперта звонили в колокола и зажигали праздничные костры. «Придворные, ученые и простые люди всех возрастов и полов едины в своем желании поздравить вас с успехом», – писал один из его агентов. Король и двор, «полностью разделяя это идолопоклонство», в один голос поздравляли его с победой и предсказывали, что он спасет Север, разобьет шотландцев и доведет дело своего дяди до окончательной блестящей победы. Освобождение Ньюарка стало наиболее впечатляющим ратным подвигом принца. В последующие тринадцать лет военной службы на суше и на море ему больше ни разу не удалось нанести такого ловкого, экономичного и своевременного удара. Это был его звездный час, и, к счастью, он этого не знал.

Глава 3

Север и запад

Март-октябрь 1644

I

Оксфорд переживал очередной всплеск надежды. Если бы кавалеры смогли разбить Уоллера на юге, как разбили Мелдрама в Мидленсе, то остался бы только север, и война была бы почти выиграна.

Большая часть войск Уоллера находилась в Хемпшире, в регионе, расположенном к югу от дороги Винчестер – Лондон. Роялисты из гарнизонов Винчестера и Бейзинг-Хаус, контролировавшие саму дорогу, теперь подошли к нему на угрожающе близкое расстояние. 27 марта 1644 г. лорд Форт, который вел из Оксфорда подкрепление, соединился с Хоптоном близ Олресфорда. Вместе с кавалерией под началом Уилмота, одержавшего в прошлом году победу в Раундуэй-Даун, у них насчитывалось около 5000 пехотинцев и 3000 всадников.

Тревогу, охватившую Уоллера в последние несколько недель, усилило дезертирство одного из наиболее значимых офицеров. Сэр Ричард Гренвилл, младший брат сэра Бевила, был среди первых офицеров войск Ормонда, которых отправили из Ирландии. В Ливерпуле его схватили, и он предложил свой меч парламенту. Учитывая, что он был опытным профессиональным военным, его приняли на службу, хотя репутация повесы, от которого ушла жена и который имел проблемы с законом, будучи обвиненным в клевете и непредумышленном убийстве, не предвещала ничего хорошего. У самого Гренвилла не было других похвальных мотивов, кроме желания обеспечить себе выплату задолженности за его службу в Ирландии. Зиму он провел, участвуя в кампании Уоллера в Хемпшире и Суссексе, но в начале марта в сопровождении 30 других кавалеристов ускакал к королю в Оксфорд, прихватив с собой 600 фунтов парламентских денег и карету, запряженную шестеркой лошадей. Кроме того, он вез с собой информацию о силах Уоллера и детали плана по захвату Бейзиг-Хаус с помощью измены. В Оксфорде он сделал заявление, в котором цинично отрекся от своих бывших хозяев. В Лондоне ответили, символически казнив его через повешение.

Уоллеру пришлось распрощаться с надеждой взять Бейзинг-Хаус, и теперь он с тревогой наблюдал за угрожающими передвижениями Хоптона, Форта и Уилмота вдоль Олресфордского хребта. Его проблемы усугубились втрое после того, как он получил приказ отправить большую часть кавалерии под командованием ветерана Бальфура для усиления армии Эссекса, защищавшей северные подходы к Лондону. Как только кавалерия уйдет, он станет слишком слаб, чтобы дать генеральное сражение, и не мог решить, стоит ли вступить в бой прямо сейчас, пока Бальфур с ним, – что было бы желательно – или совсем отказаться драться. В ночь среды 27 марта Уоллер занял позицию у деревни Хинтон-Ампнер, находившейся в болотистой низине перпендикулярно маленькой речушке и просматривавшейся с Олресфордского хребта. Хребет контролировали роялисты, стоявшие в деревне Олресфорд, и их передовые посты располагались на склоне в сторону долины под прикрытием изгородей и мелких перелесков, часть которых была на расстоянии ружейного выстрела от караулов Уоллера.

Утром в пятницу 29 марта движимые слабой надеждой лондонские полки пошли в наступление на аванпост роялистов в лесу Черитон, но были отброшены шквальным огнем. Когда они стали отходить, часть кавалерии роялистов, не дожидаясь приказа, устремилась за ними. Хаслериг, который достаточно насмотрелся на роялистскую кавалерию в Раундуэй-Даун, что этого хватило бы на всю оставшуюся жизнь, на минуту засомневался, но бравый полковник Берч ободрил его словами: «Сэр, это ерунда, победа будет за нами». После этого Хаслериг повел своих людей вперед и прорвал фланг роялистов. Увидев, что у их товарищей проблемы с людьми Хаслерига, остальная часть кавалерии роялистов бросилась им на помощь и вскоре оказалась в опасной близости к узким тропинкам, где не могла маневрировать. Пока кавалерия была лишена свободы действий, пехота Уоллера с методичным упорством пробивалась вверх по склону в сторону Олресфордского хребта, оттесняя солдат короля от одной изгороди к другой. Опасаясь за свои склады в Олресфорде, лорд Форт приказал эвакуироваться из деревни, которую поджег с обоих концов длинной, поднимающейся вверх улицы.

Теперь Бальфур поддержал действия Уоллера, атаковав кавалерию противника, и начал теснить ее, заставляя пятиться на свою отступающую пехоту. Силы кавалеров пришли в полное расстройство. Конница бросилась на все четыре стороны, и только искусство и опыт Хоптона и Форда позволили им увести обоз в сторону Винчестера, оставив Уоллера тушить огонь в Олресфорде, чтобы занять деревню до темноты. По словам сэра Уильяма Бальфура, это была, «вопреки ожиданиям, огромная победа над врагом».

Материально катастрофа роялистов была не такой страшной, как та, которую потерпел Мельдрам в Ньюарке. Почти все оружие и багаж остались невредимы, а разбежавшуюся кавалерию можно было собрать, хотя двое ее лучших командиров – молодой кузен короля лорд Джон Стюарт и сэр Джон Смит, чье мужество спасло штандарт под Эджхиллом, – получили смертельные ранения.

Однако для парламента значение битвы у Олресфорда невозможно было оценивать только как стратегический выигрыш или захват пленных и оружия. С самого начала войны, несмотря на не столь важные победы и завоевания, силы парламента постоянно были вынуждены обороняться. Король не выиграл войну, но выиграл все крупные сражения. Уоллера разбили в Раундуэй-Дауне, Ферфакса – в Адвалтон-Муре. Кромвель и Манчестер прошлым летом остановили наступление роялистов, а Эссекс в Ньюбери не дал королю пройти на Лондон, но эти действия спасали от поражения и катастрофы, они не были победами, которые могли ознаменовать превосходство парламента на поле боя. Олресфорд стал большим и неоспоримым триумфом сил парламента, первым в этой войне. Роялисты хотели дать бой (в их заранее просчитанных маневрах не было ничего случайного), но потерпели полное и бесславное поражение. Это событие укрепило дух колеблющихся, окончательно разгромило партию мира в палате общин и позволило парламенту после празднований и слов благодарности – на этот раз полностью оправданных – поднажать на лондонцев, чтобы получить от них больше денег и помощи.

Репутация Уоллера снова взлетела ввысь, и был издан приказ о наборе 3000 пехотинцев и 700 кавалеристов и драгун для его армии. На это Эссекс, не получивший даже обещанной кавалерии под началом Бальфура, разразился громким протестом. Он сказал, что, если бы его как следует поддержали, он не позволил бы Руперту дойти до Ньюарка, что значило бы больше, чем сделал Манчестер и все почитаемые парламентом командиры из Восточной ассоциации. Победа, одержанная Бальфуром и Уоллером, – он намеренно назвал их в таком порядке – кажется очень красивой, но что, если бы они проиграли? Тогда от жалкого остова, который называется его армией, стали бы ждать, что он в одиночку спасет дело. Противник, не встречая сопротивления, «набирал очки с запада до севера, – писал он. – Ньюарк не взят, Линкольншир потерян, Глостер лишился поставок, и на прошлой неделе мы были в шаге от смерти и (что еще хуже) рабства». Победа в Олресфорде, возмущался он, будет бесполезна, если у него не будет сил воспользоваться ею и атаковать роялистов в окрестностях Оксфорда, пока они не восстановили силы. Несмотря на его ревность к коллегам, его слова отчасти были справедливы. В Гилдхолле прозвучал очередной призыв к лондонцам делать пожертвования и набирать добровольцев для Эссекса, после чего горожан призвали «объединить свои кошельки, свои тела и свои молитвы» в последнем усилии, которое после победы в Олресфорде непременно принесет победу в войне.

Эссекс, жалобы которого стали стимулом для этого усилия, сделал еще одно мрачное предостережение: «Моря по-прежнему открыты для ирландцев». Однако в последние несколько недель молодой человек, который когда-то был его пажом, ловко отвоевал для парламента ряд ключевых позиций в графстве Пемброк, выступающем в Ирландское море на самом юго-западе Уэльса. На Пемброк не обращали особого внимания, пока ирландские планы короля не сделали для него жизненно важным обеспечить контроль над ним, а для парламента – не позволить ему контролировать побережье напротив Ирландии. Роялисты начали действовать первыми. Шериф соседнего графства Кармартен, сэр Генри Воан, стоял за короля. Со своим родственником лордом Карбери он занял Тенби и Хаверфордвест и при помощи нескольких королевских кораблей из Бристоля угрожал Пемброку и Милфорд-Хевену. Карбери, жестокий человек и большой говорун, грозил огнем и мечом всем мятежникам и, как утверждали, поклялся законопатить поддерживавшего парламент мэра Пемброка в бочку и бросить ее в море.

На тот момент военным лидером парламентской партии в графстве считался Роуленд Лохарн, одно время служивший пажом у Эссекса и получивший определенную военную подготовку в Нидерландах. Спокойный, опытный и бесстрашный, Лохарн как солдат с самого начала превосходил шумных королевских представителей. На море его наземные операции эффективно поддерживал капитан Свонли со своей эскадрой. Лохарн занял наиболее важные большие дома вокруг Тенби и постепенно двигался вперед, сжимая кольцо вокруг города, а Свонли сначала обстрелял и выбил роялистов из Милфорд-Хевена, а потом загнал королевские корабли в узкий залив около Тенби и стал угрожать его маленькому порту с моря. Карбери выскользнул из закрывающейся ловушки. Сэр Воан принял бой и ушел из Хаверфордвеста. Оставшись в одиночестве, Тенби под началом решительного командира Джона Гвинна держался, сколько мог, но после трехдневного обстрела и с суши, и с моря Лохарн пробился внутрь. «Если бы Тенби спасли, графство можно было бы с легкостью контролировать кавалерией, – писал возмущенный роялист. – А теперь они заняли все укрепленные пункты: Пемброк, Тенби и Хаверфорд». Однако самым важным приобретением был Милфорд-Хевен, поскольку обладание этой ценной гаванью давало Свонли и его парламентской эскадре удобную базу для патрулирования подходов к Бристолю и Ирландскому морю. К концу марта Лохарн контролировал весь регион, а Свонли был готов останавливать транспорты из Ирландии.

Ирланские планы короля становились все более сложными. Пока его войска сражались в Олресфорде, Карл принимал в Оксфорде делегацию Ирландской Конфедерации во главе с лордом Маскерри. В ответ на свою военную помощь он просил свободы исповедовать собственную религию и приостановки дискриминационного Акта Пойнинга, согласно которому законы, принятые парламентом в Вестминстере, действовали также и в Ирландии.

Визит лидеров Конфедерации всколыхнул в сознании Карла беспокойство по поводу Ормонда, которое обернулось недоверием, когда до него дошли сведения, что Ормонд не дает Антриму собирать войска, которые тот обещал. Ормонд подтвердил это, выразив в своих депешах королю вполне разумное сомнение в способностях Антрима и опасение, что, предоставляя ему свободу, король в конце концов лишится поддержки англичан из Ольтера.

У короля была причина желать, чтобы ирландцы пришли быстро, чего бы это ни стоило, поскольку его успехи, которые в марте выглядели такими обнадеживающими, в апреле резко пошли на спад. На север весна пришла поздно, и тяжелый снежный покров парализовал лорда Ливена и его шотландцев до середины марта. Но когда зима ослабила свою хватку, они двинулись на юг, оставив часть армии держать осаду Ньюкасла. 24 и 25 марта они с помощью сильных обстрелов оттеснили уступавшие им в численности силы роялистов за реку Уир. Маркиз Ньюкасл обратился из Дархема с призывом к принцу Руперту, и его манера все преувеличивать с трудом скрывала искреннюю тревогу. «Во-первых, я поздравляю вас с теми огромными блестящими победами, которые определенно характерны именно для вашего высочества… Я должен заверить ваше высочество, что по численности пехоты шотландцы не уступают мне, а их кавалерия, боюсь, намного лучше нашей, поэтому, если ваше высочество не соизволит прибыть сюда, и как можно быстрей, большая игра вашего дядюшки будет в опасности, если не сказать – проиграна; но если вы будете поблизости, то мы непременно выиграем. Так что я не сомневаюсь, что ваше высочество прибудет, и очень скоро.

Ваш самый страстный почитатель В. Ньюкасл».

«Самый страстный почитатель» его высочества даже в эти критические дни нашел время обидеться на какое-то послание из Оксфорда и пригрозил уйти в отставку. От этого намерения его удержало льстивое письмо королевы. Когда раздражение прошло, он при содействии профессионального военного Джеймса Кинга, недавно ставшего лордом Эйтином, предпринял энергичные усилия, чтобы удержать приближающихся шотландцев. Однако 8 апреля они были в двух милях от Дархема и стремились отрезать ему путь к отступлению. 12-го он получил пугающие известия, что сэр Джон Белласис, которого он оставил командовать войсками в Южном Йоркшире, подвергся в Селби атаке двух Ферфаксов, и его орудия, боеприпасы и большая часть пехоты были захвачены силами парламента. Теперь эти силы контролировали большую часть Южного Йоркшира и главную дорогу на юг.

Падение Селби и, как следствие, опасность того, что войска из Йоркшира и из Восточной ассоциации могут напасть на Йорк, заставили маркиза Ньюкасла без промедления отступить перед наступавшими шотландцами, чтобы заняться обороной северной столицы. Оставив Дархем ранним утром 13 апреля, он со своей пехотой укрылся за крепкими стенами Йорка. Сэр Чарльз Лукас с кавалерией без потерь прошел через Ньюарк, чтобы соединиться с другими частями кавалерии роялистов, после чего они смогли облегчить давление на Йорк, прочесывая графство в южном направлении.

Шотландцы, упорно следовавшие по пятам Ньюкасла, и Ферфаксы, наступавшие из Селби вверх по течению реки Уз, встретились 20 апреля близ Уэтерби. В следующие два дня они окружили Йорк с обеих сторон от Уза и встали двумя лагерями меньше чем в миле от стены города, для преодоления которой у них имелись «отличные стенобитные штуковины». Вместе две армии насчитывали около 16 000 пехотинцев и 4000 кавалеристов. Чтобы оттеснить их, по самым оптимистичным подсчетам, требовалось по меньшей мере 10-тысячное войско.

Маркиз Ньюкасл, а вернее, лорд Эйтин организовал оборону и с исключительной тщательностью распределил запасы провизии. Паек для гражданских был ограничен одной плотной едой в день, солдатам полагалась унция сливочного масла, хлеб на один пенни и порция бобов. Эль, мясо и сыр добавлялись к этому по мере возможности. При такой системе с адекватным запасом патронов и хорошей артиллерией Йорк, окруженный своими мощными древними стенами, смог бы выдержать длительную осаду.

Когда до него дошел призыв Ньюкасла, принц Руперт находился на своем посту в Шрусбери, где усиленно тренировал рекрутов из Уэльса и из Ирландии. После этого снятие осады с Йорка стало его главной задачей. Дигби, который частенько брался давать военные советы, после освобождения Ньюарка убеждал его оставаться в Мидлендсе, чтобы, таким образом, снять угрозу для Йорка со стороны Юга. Совет был бы хорош, если бы король располагал достаточно большой армией, чтобы одновременно с этим обслуживать и другие потребности, но Руперт не мог больше нескольких дней держать войска, которые он собрал для похода на Ньюарк, вдали от западной части Мидлендса и границы Уэльса, где у них имелись неотложные обязанности. Если бы он дольше оставался в Ньюарке, то мог бы предотвратить катастрофу в Селби, но это не значит, что проблемы не возникли бы в других местах. Правда заключалась в том, что война распространилась слишком широко, и принц Руперт, как самый активный из роялистских командующих, был нужен в слишком многих местах. После битвы в Орлесфорде его немедленно вызвали в Оксфорд для консультации по поводу обороны города, который оказался открыт для возможного нападения. Потом его вызвали снова, поскольку королева была беременна и хотела удалиться в Бат. Не успел он подчиниться, как этот нелепый приказ был отменен, но опасность, грозившая Оксфорду, оставалась тревожным фактором в его планах на предстоящую кампанию.

Армию, посрамленную и разбежавшуюся в Орлесфорде, снова собрали, и 11 апреля в Олбурне король провел смотр 6-тысячной пехоты и 4-тысячной кавалерии. Возвращаясь в Оксфорд, он объявил перерыв в работе своего парламента, чтобы уменьшить количество ртов в и без того переполненном городе. 17 апреля в Великий четверг Карл с двумя сыновьями проводил королеву, переезжавшую в Бат, до Абингдона. Там они расстались. Королеву преследовал страх, что она умрет в предстоящих родах, но ей предстояла более долгая пытка, которой суждено было навсегда разлучить ее с супругом.

Внешне король сохранял присутствие духа. По возвращении в Оксфорд он довольно холодно принял посланцев из Дублина, которых прислал Ормонд, чтобы они разъяснили ему сложность ситуации в Ирландии. Они ясно дали понять, что лояльные ему ирландские подданные-протестанты не согласятся ни на какой окончательный мирный договор с Ирл андской Конфедерацией, который не будет предусматривать возвращения всей их собственности, восстановления протестантской религии и суда над главарями мятежников.

На Пасху Карл вместе с двумя своими милыми мальчиками прогуливался в саду церкви Христа, где за ним с восхищением наблюдал Джон Тейлор, впоследствии сочинивший следующие строки:

Тогда в саду церкви Христа я наблюдал радостное зрелище:

Там был мой господин-король и много пэров и рыцарей,

Принц, полный надежд, и Джеймс, герцог Йоркский,

Которых Бог хранит от посягательств мятежников.

Но в тот самый день король получил сообщение разведки об отступлении Ньюкасла в Йорк. Тем временем Эссекс созвал генеральное совещание в Эйлсбери. Силы противника замыкали кольцо вокруг Оксфорда. Королевские командиры хотели ответить на эту угрозу атакой, чтобы смыть позор Ор-лесфорда. Однако Руперт, прискакавший из Шрусбери, чтобы принять участие в военном совете, рекомендовал проявить осторожность. Было бы глупо рисковать, давая большое сражение на юге, когда положение дел на севере по-прежнему оставалось таким неопределенным. Оксфордской армии следовало ограничиться оборонительными действиями. Гарнизоны на внешнем периметре – Рединг, Бенбери, Абингтон и Уоллигфорд – следовало насколько возможно усилить пехотой. Небольшим силам кавалерии необходимо было патрулировать местность, прилегающую к Оксфорду, а все остальные войска следовало отправить на соединение с силами, которыми командовал принц Мориц. С зимы они удерживали оставшиеся крепости на западе, но их число неуклонно сокращалось. Если бы король, таким образом, резко сократил свои оксфордские войска, то неизбежно должен был ограничиться обороной, в то время как Руперту предстояло идти на выручку Йорку. Год еще только начинался, и, если бы дела на севере пошли хорошо, у них осталось бы время до конца лета справиться с Эссексом и Уоллером.

План Руперта был принят, хотя это, как, вероятно, опасался принц, не гарантировало того, что он будет исполнен, поскольку военный совет не был ни единодушным, ни надежным. Руперт, когда он там присутствовал, мог заставить замолчать любого, даже Уилмота, который обычно не соглашался с ним и мог кричать почти так же громко; лорд Форт дипломатично пользовался своей глухотой, чтобы ни с кем не ссориться; сэр Джейкоб Астли почти в любом споре отставал от других на несколько доводов; король следовал совету того из своих советников, кто на данный момент был его фаворитом, и лорд Дигби впоследствии менял неудобные решения на более подходящие лично для него. В такой непростой обстановке лучшее, что мог сделать Руперт, – это надеяться, что его друг герцог Ричмонд, теперь вернувшийся из Франции, не допустит изменения плана после его отъезда. Тем временем он ускакал назад в Шрусбери, где его вновь созданная армия была почти готова к походу на север.

II

«Шотландцы – вот главное зло», – писал лорд Дигби. Однако пока Руперт в Шрусбери готовился к походу на север, зашевелились шотландские роялисты. Они посчитали, что настало благоприятное время. Отовсюду слышалось ворчанье людей, недовольных введением акцизов и давлением, которое оказывали на них, побуждая вносить свой вклад в поддержку армии. Недовольство тем, что их так «ощипывают и неволят», было сильнее в тех регионах, где ковенантеры никогда не пользовались популярностью, особенно в Абердине, но чувствовалось по всей стране.

Жесткая политика правительства в сфере религии, ставшая более эффективной после учреждения Церковной комиссии, транслировалась вниз через региональные синоды, местные пресвитерии, старейшин и служителей церкви и затрагивала каждого. Малейшее сопротивление в виде полива капусты и отбеливания полотна в субботу или еще каких-либо «трудов в поле» во время церковной службы могло привести к публичному порицанию или наказанию. На традиционные праздники и суеверия смотрели хмуро, как на покушения на моральные устои, а межевые знаки, пережившие иконоборчество Реформации, грубые резные изображения и древние каменные кресты валили на землю. Насаждение пресвитерианской дисциплины иногда приглушало фамильную вражду и межличностные ссоры, но иногда усиливало их. Знати и дворянству было особенно трудно принять нарушение их привилегий и вторжение в их личную жизнь, что временами приводило к неповиновению. «Как бы тебя ни сравнивали с собакой, здесь ты лаять не будешь», – сказал Дейм Гризел Гамильтон, преграждая непопулярному проповеднику путь к своей кафедре. Доносчики множились, преследования за колдовство расцветали особенно пышно. Однако значительная часть Шотландии признавала достоинства этой жесткой дисциплины, даже если ее применение часто не приветствовалось. И если людей раздражало требование пресекать игру на волынке и времяпровождение в хорошей компании, то пьянство, блуд и драки действительно следовало прекратить, а таких шлюх, как «Хайленд Мери, служанка Джеймса Бальфура», проводившая свое свободное время, «скандальным образом беседуя» с солдатами в Стерлинге, нужно было как следует отчитать и отослать домой. В Лоуленде лишь меньшинство населения по религиозным, политическим или личным причинам было категорически против всевластия церкви. Но любой, кто критиковал правительство, вероятно, заслужил бы тайную симпатию со стороны соседей, потому что лишь немногие особо стойкие могли жить, строго следуя утвержденным теперь нормам. Однако оппоненты ковенантеров обманывали себя, когда принимали эту пассивную случайную симпатию за признак повсеместной ненависти к власти священников. Это было не так. Большинство тех, кто слушал жалобы других и изливал свои беды за кружкой эля, в более трезвом состоянии были убеждены в правильности или, по меньшей мере, в полезности нового устроения.

Оппозиция Ковенанту концентрировалась в определенных районах Хайленда. Чтобы искоренить древние кельтские обычаи и католическую веру, которая упрямо продолжала существовать, правительство убеждало студентов, говорящих на гэльском, становиться священнослужителями. Но чтобы результаты этой политики стали ощутимы, должно было пройти много лет. Между тем старый антагонизм между кельтским Хайлендом и саксонским Лоулендом вызывал в горах естественное возмущение правительством ковенантеров и в особенности тем, что синоды пытались покончить с беззаконием кланов, используя в качестве оружия отлучение от церкви. Вместе с тем часто деление по политическим и религиозным причинам еще больше запутывалось из-за соперничества и личных интересов отдельных вождей.

Кэмпбеллы, доминировавшие в Западном Хайленде, были беззаветно преданы своему вождю Аргайлу. Однако это только сильнее настраивало против Ковенанта многочисленные кланы, которые враждовали с Кэмпбеллами, а именно Макдоналдов с островов и основной территории, Маклинов из Ардгура и Дуарта, и такие объявленные вне закона кланы, как Мак-Грегоры и Мак-Набы. Враждебность Кэмеронов по отношению к Кэмпбеллам сдерживал тот факт, что Аргайл забрал их молодого вождя на учебу в Инверэри, но Стюарты из Атолла, запуганные и обиженные внезапным нападением Аргайла в 1640 г., были в лучшем случае ненадежными союзниками правительства.

Обитавший дальше к северу граф Сифорт из клана Маккензи в молодости был активным ковенантером, но позднее связался с Монтрозом в попытке подорвать влияние Аргайла. Его нынешняя позиция вызывала сомнения. В то же время граф Сазерленд, соперничавший с ним за доминирование в регионе, был первым, кто в 1638 г. подписал Ковенант и никогда не отступал от него, и можно было положиться на то, что его влияние удержит большую часть дальнего севера в подчинении правительству. Однако лорд Грей из Сратнавера был роялистом, а о Маклеоде из Ассинта ходили слухи, что он тоже из «зловредных». Но самая большая потенциальная опасность исходила от Гордонов. Их глава Хантли оставался непоколебимо – хотя и не продуктивно – верен королю. Многие из людей его клана были католиками и разделяли скорее взгляды епископальной (англиканской) церкви, теологический центр которой находился в соседнем Абердинском университете. Местные обыватели, всегда неприязненно относившиеся к Ковенанту, ворчали на высокие налоги и обижались на своего главного пресвитерианского священника Эндрю Канта, который, прибыв к ним, на два года лишил их доступа к таинству евхаристии, сказав, что за меньшее время не сможет сделать их достойными участвовать в нем.

Ближе к началу века в рамках всеобщего движения к примирению крупнейших кланов Хантли женился на сестре Аргайла, и в последние годы Аргайл приобрел большое влияние на своего старшего племянника, наследника Хантли. Напряженность между отцом и сыном дошла до разрыва, когда молодой лорд Гордон придумал план, согласно которому Хантли мог избежать выплаты своих долгов (самым большим был долг Аргайлу), передав большую часть своих земель наследнику. Договоренность об этом так и не была достигнута, и явно недовольный Хантли разругался с Гордоном. Однако из-за долгов ему стало сложно покидать свой дом, и лорд Гордон при поддержке сторонников Ковенанта из своего клана стал контролировать регион, хотя и не пытался исполнить приказ об аресте своего отца, выданный в январе Комитетом сословий.

Поскольку Хантли не мог действовать в интересах короля, это должен был сделать другой роялист из клана Гордонов. 9 марта 1644 г. в 7 утра сэр Гордон из Хаддо с отрядом сторонников прискакал в Абердин, захватил мэра, с которым у него была личная вражда, и еще трех приверженцев Ковенанта и в 10 часов уехал из города, забрав из школы двух своих сыновей. Жители Абердина смотрели на это со смешанным чувством опасения и удовольствия. Стремительная акция Хаддо заставила Хантли действовать. В то время как лорд Гордон старался поднять окрестности на защиту Ковенанта, Хантли с 200 всадников под звуки труб занял Абердин. Ведущие ковенантеры бежали; Хантли именем короля выпустил прокламацию, призвав рекрутов, и захватил все оружие, которое смог найти. И пока красавец Натаниэль Гордон – лучший солдат и главный Дон Жуан клана – тренировал их, Хантли приказал изготовить штандарты с изображением королевского льва и кокарды из черной тафты для своих людей в знак того, что они будут биться насмерть.

Узнав об этом, Аргайл мгновенно оставил шотландскую армию в Англии, чтобы подавить восстание у себя дома. Лорды и дворяне-роялисты уже провели в Стерлинге тайный совет и теперь ждали сигнал из Англии от Монтроза или из Ирландии от Антрима. К середине апреля Монтроз с 13 000 всадников и пехотинцев, набранных в Камберленде, перешел границу у Гретна-Грин и был с большим энтузиазмом принят в Дамфрисе. На какие-то несколько дней стало казаться, что если Монтроз доберется до Стерлинга, а Хантли выйдет маршем из Абердина, то восстание может распространиться на всю Шотландию. Но действия правительства не заставили себя ждать. Аргайл прибыл в Перт и следил за Гордонами, а против Монтроза спешно выступил отряд численностью 2000 человек.

Монтроз подготовил манифест, призывая людей присоединяться к нему, чтобы защитить «истинную протестантскую веру, справедливую и священную власть его величества, основные законы и привилегии парламента, мир и свободу угнетенных и порабощенных подданных». Его сиюминутные надежды были сосредоточены на войсках, которые Антрим обещал отправить в начале апреля. От них не приходило никаких вестей, вместо этого он слышал, что на него идут войска ковенантеров, в то время как его английские войска угрожали поднять бунт, если им придется в одиночку идти по незнакомой и явно враждебной стране. Его шотландским друзьям с юга не удалось поддержать его. Между ним и Стерлингом лежали 80 миль вересковых пустошей и мха, и в первый же день марта его передовые части столкнулись с патрулями ковенантеров. Не доверяя проводникам и оказавшись перед лицом возможного дезертирства, Монтроз отошел назад в Карлайл.

В Стерлинге разочарованные роялисты разошлись по домам. Хантли помимо всего прочего был расстроен тем, что его клан в отсутствие единства не поднялся вслед за ним, как он надеялся. Жители Абердина оказали совсем скромную поддержку, а Нат Гордон бросил его после несвоевременной ссоры. Его силы совершили вылазку на юг и разграбили маленький морской порт Монтроза, что никак не было ни политически оправданной, ни дружественной акцией. Аргайл стремительно приближался, и Хантли, бросив Хаддо и своих соплеменников-роялистов на произвол судьбы, взял из дома деньги и одежду и отправил ключи и своих «богато оседланных лошадей» старшему сыну, а сам бежал морем в Стратнавер.

Аргайл собрал правонарушителей и подозреваемых из Абердина и Элгина, чтобы помириться с ними. «Каждый мог войти, но никто не мог уйти без пропуска», хотя наименее виновные часто покупали себе свободу щедрыми пожертвованиями на дело ковенантеров. Аргайл упрекнул священников, что они не спешили сопротивляться Хантли, и потребовал, чтобы ему были переданы имена всех нелояльных прихожан. Лорд Гордон, формально ставший теперь главой клана, был полным ничтожеством. Когда его отца публично отлучали от церкви, он ушел из города, но смиренно вернулся туда после окончания церемонии. Правда, он, как минимум, попытался спасти Хаддо, который с презрением отказался от его посредничества и забаррикадировался в своем доме, но вскоре был выдан своими же людьми в оплату за прощение.

Монтроз, которого король сделал теперь маркизом, вернулся в Карлайл и обнаружил, что горожане, возмущенные грабежами вторгшихся к ним ковенантеров, не желали видеть никаких шотландцев независимо от их политических пристрастий. Используя свой недюжинный талант к убеждению, Монтроз предложил им усмирить ковенантеров на границе, если они пустят его в город. Он сдержал свое слово и со своей маленькой армией изматывал ковенантеров, осаждавших Ньюкасл, выгнал их из Морпета и Саут-Шилдса и прорвал их позиции, чтобы своевременно доставить осажденным провизию, привезенную из Алника. Однако роялистское восстание в Шотландии, которое должно было привести к отзыву шотландцев из Англии, самым позорным образом провалилось. Хаддо казнили в Эдинбурге, как и несчастного мэра Дамфриса, который открыл Монтрозу ворота своего города. Аргайл предпринял шаги для усиления ковенантеров на Севере. Чтобы в дальнейшем не допустить восстаний в Хайленде, он организовал добровольческие отряды в Инвернессе и Элгине. Правительство стало сильным, уважаемым и внушающим страх, как никогда прежде. Между тем об Антриме по-прежнему ничего не было слышно, как и о тех 10 000 ирландцев, которых он должен был привести в Шотландию, чтобы помочь королю.

III

Ирландские войска были самой фатальной иллюзией Карла. Чем труднее становилась задача привезти их в Англию, тем сильнее он жаждал их получить. Ормонд, казавшийся нетерпеливому королю излишне щепетильным в своих действиях, до сих пор так и не заключил соглашения с конфедератами. Карл начал рассматривать вопиющий тайный план, предложенный самым амбициозным и некомпетентным из его слуг. Лорд Херберт, сын маркиза Вустера, который успел собрать одну армию в Южном Уэльсе и уже потерять ее, теперь предлагал под видом деловой поездки отправиться в Килкенни и заключить договор с Конфедерацией без ведома Ормонда. Будучи правоверным католиком, женатым на ирландке, он считал, что сможет завоевать их доверие, однако его политические прожекты отличались такой же оригинальностью и экстравагантностью, как и изобретения, на которые он тратил свое свободное время. Среди них были карманное устройство для потопления кораблей, плавучий сад и песочные часы, совмещенные с фонтаном. Он обещал королю 10 000 человек из Ирландии и еще 10 000 из своих поместий и поместий своего отца в Южном Уэльсе. Кроме того, сказал, что обеспечит ежемесячную субсидию в 30 000 фунтов от папы римского и других католических принцев, на которую организует вторжение в Восточную Англию из Испанских Нидерландов. По сравнению с сияющими иллюзиями лорда Херберта обещания Антрима были вполне разумными. Похоже, где-то в его воспаленном мозгу витал призрак валлийско-ирландской империи, в которой ему суждено занять высокое положение.

Лорд Херберт прекрасно понимал, что, если его миссия будет раскрыта до ее успешного завершения, король станет утверждать, что ничего не знал, и бросит его на произвол судьбы. Учитывая такой беспрецедентный риск, ему были обещаны высочайшие награды. Он, несомненно, будет командующим всеми войсками, которые соберет, получит пригоршню титулов пэров и баронетов для распределения среди оказавших ему услуги ирландцев, его отец станет герцогом, а сын женится на младшей дочери короля. Король, который, таким образом, неофициально вступит в союз с Ирландией, римским папой и Испанскими Нидерландами, выпустит официальное заявление на трех языках, чтобы убедить своих подданных-протестантов и протестантские державы Европы, что он полностью отрицает римско-католическую церковь и остается беззаветно предан протестантской вере и англиканской церкви. При этом сам лорд Херберт сразу же получил титул графа Гламоргана.

Королю, видимо, не пришло в голову, что вмешательство Гламоргана в дела Ирландской Конфедерации неизбежно снизит шансы на успех Ормонда. Более явным образом он привел в замешательство злосчастного лорда-лейтенанта Ирландии, эмиссары которого в Оксфорде почувствовали себя ущемленными по сравнению с теми, кто прибыл от Ирландской Конфедерации. Двор и Совет, следуя примеру короля, стали пренебрегать и критиковать представителей Ормонда, но льстиво обхаживали ирландских лидеров, пока делегация из Дублина не рассердилась и не пожаловалась – весьма неосмотрительно, – что король благоволит папистам. В ответ на это Ормонду сообщили, что его посланцы немногим лучше «круглоголовых». Карлу в его стремлении как можно скорее завоевать расположение ирландцев и католиков угрожала опасность окончательного разрыва с англичанами и протестантами из Ирландии.

Такое отношение к ирландским лоялистам было вдвойне жестоко, поскольку парламент продолжал называть прибывавшие оттуда войска «кровавыми бунтовщиками-идолопоклонниками», хотя большую их часть по-прежнему составляли правительственные силы, и 500 человек из них уже дезертировали, чтобы присоединиться к тем, кого считали протестантской стороной в этой войне. Когда капитан Свонли, проходя вдоль побережья Пемброка, захватил транспорт из Дублина, он связал пленных солдат веревками и сбросил их в море. Пока Свонли хвастался уничтожением «ирландских мятежников», Ормонд оплакивал потерю своих людей и с возмущением заявлял, что больше никого не сможет уговорить подняться на борт, если их будут ждать такие опасности.

IV

Руперт, находившийся в Шрусбери, зная о проблеме с ирландским транспортом, планировал идти на Йорк через Ланкашир и по дороге захватить Ливерпуль. Тогда, поскольку северную часть Ирландского канала защищал контролируемый роялистами остров Мен, ее можно было бы безопасно пересекать. Но освобождение Йорка с каждой неделей выглядело все более трудным. 6 мая после двух дней проливного дождя силы Восточной ассоциации под началом Манчестера штурмом взяли цитадель Линкольна и разграбили город. За последний месяц роялисты утратили контроль над Линкольнширом, и Манчестер с 6-тысячной пехотой, 1000 кавалеристов и 12 пушками беспрепятственно шел на север, чтобы присоединиться к осаде Йорка. Теперь, дойдя до Йорка, принцу Руперту пришлось бы иметь дело с тремя армиями: с шотландской, с армией Ферфакса и с армией Манчестера. 16 мая 1644 г. он выступил из Шрусбери с 2-тысячной кавалерией и 6-тысячной пехотой. Затем к нему присоединились силы Байрона из Честера, и теперь у них насчитывалось 14 000 человек. Из всех генералов на театре военных действий с обеих сторон репутация Руперта была самой высокой, как среди друзей, так и среди врагов. «Само его имя уже означает половину победы», – писал один капитан-роялист, и в последние месяцы отовсюду – из Ньюарка, Ланкашира, Йорка и даже из Пемброка – принц наверняка слышал постоянные призывы, в которых звучала уверенность, что «только принц может это сделать». Поэтому неудивительно, что он начал эту северную кампанию с непоколебимой уверенностью в своей способности справиться с задачей, и больше всего его тревожило не то, что его планы могут потерпеть неудачу, а что король в Оксфорде может предпринять какие-нибудь ошибочные действия.

Его опасения оправдались. Поначалу король принял его совет усилить гарнизоны в окружавших Оксфорд городках и держать оборону, но, как только его толковый племянник уехал, он передумал. После нескольких сумбурных заседаний военного совета было решено сделать оксфордскую армию более «проворной» на поле боя за счет ухода из Рединга и Абингтона. Но задолго до того, как они смогли получить выигрыш в результате большей мобильности, враг занял оба города и вынудил королевскую кавалерию полностью оставить Беркшир, после чего Оксфорд с южной стороны оказался не защищенным от нападения.

Эссекс, пораженный таким поведением, при почти дружеском содействии Уоллера быстро двинулся в восточном направлении и к концу мая разместил свою штаб-квартиру в Ислипе, а аванпосты – в Коули и Хедингтоне. Король, желая развеяться и поднять настроение своих друзей, посвятил день охоте в Вудстоке. В то время как он с успехом подстрелил пару жирных зайцев, Уоллер вышел из Абингтона и в Ньюбридже, к юго-западу от Оксфорда, переправил своих людей через Темзу по мосту из лодок и оттуда двинулся на запад. Теперь городу угрожала опасность с трех сторон, и в скором времени силы Уоллера могли перерезать линии коммуникаций между королем и Западом. В таком рискованном положении Карл, вероятно по совету лорда Форта, действовал отважно и изобретательно. Выехав из Оксфорда с большей частью своей кавалерии, он сделал вид, что движется в сторону Абингтона. Чтобы предупредить нападение на свой гарнизон в этом городе, Уоллер отступил назад, оставив свободной дорогу на запад. Король со своим отрядом проскочил через эту брешь и направился сначала в Берфорд, а затем в Вустер. Роялисты надеялись, что Оксфорд выдержит осаду, а они продержатся в полевых условиях до возвращения Руперта.

По пути, в Эвершеме, они услышали, что силы парламента из Глостера неожиданно напали на Тьюксбери и взяли его. В Першоре солдаты короля разрушили мост, но в результате своих неуклюжих поспешных действий потопили часть собственных войск. 7 июня из Вустера король написал Руперту, изящно извиняясь за то, что сделал: «Я признаюсь, что лучше было бы последовать вашему совету… потеря Тьюксбери создает для нас большой риск, хотя мы, несомненно, защитим себя, пока вы будете бить шотландцев, но если вы будете делать это слишком долго, я предвижу крупные неудобства». В то же самое время Дигби в каком-то веселом отчаянии писал: «Эссекс идет на нас одним путем, Уоллер, вероятно, пойдет на нас со стороны Уэльса через Глостер, Мэсси и лорд Денби – через Киддерминстер, и у каждого из них достаточно большие силы… Оксфорду едва ли хватит продовольствия на месяц… все надежды на спасение зависят от своевременного успеха вашего высочества». Герцог Ричмонд лаконично подытожил положение короля: «Нам нужны деньги, люди, руководство, осмотрительность, продовольствие, время и хороший совет».

В то время как король и его советники подвергли риску штаб-квартиру, принц Руперт исполнил первую задачу своей северной кампании. Он ворвался в графство Линкольншир, взял Стокпорт и, не трогая хорошо укрепленный город Манчестер, 28 мая пошел на штурм Болтона, который гордился своей суровой религиозностью и который льстиво называли «северной Женевой». На помощь его гарнизону пришли 1500 человек из окрестных мест. Но не имевший защитных стен город, как бы яростно его ни защищали, не мог устоять против хорошо организованной атаки. Болтону хватило двухчасового боя под постоянным проливным дождем. Кавалеры ворвались на узкие улочки, топча солдат и горожан, и вскоре это «милое благочестивое местечко» превратилось в «совиное гнездо и логово драконов». Командующий ланкаширскими силами Александер Ригби, разгромленный и обращенный в бегство, выдавая себя за роялиста, с криком: «Город наш!» – сумел в общей суматохе вырваться из него. Солдаты победителей, которым в качестве поощрения отдали город на разграбление, воспользовались этой возможностью в полной мере.

Через несколько дней после падения Болтона к Руперту присоединился Джордж Горинг с 5000 всадников, «экипированных не так хорошо, как ожидалось», но имевших при себе стада угнанного скота. Проведя почти год в плену, он вновь обрел свободу в результате обмена и за последний месяц активно участвовал в кавалерийских рейдах на территории Ланкашира. Лорд Дерби, который, возвращаясь с острова Мен, в марте примкнул к Руперту, набрал в своих владениях еще некоторое количество пехотинцев, по большей части необученных и практически безоружных. Ланкаширские пуритане дрогнули перед надвигающейся грозой, и в Престоне напуганные буржуа организовали для принца банкет. «Банкеты – это не для солдат», – ответил Руперт и отправил мэра под арест.

5 июня Руперт вошел в маленький городок Виган. Здесь горожане, которые были роялистами и радовались судьбе своих побежденных пуританских соседей, встретили Руперта цветами и зелеными ветками. В расположенном неподалеку Латом-Хаус его не ждали, но герцогиня Дерби, которая держала обитателей в узде уже больше двух месяцев, прижала победоносного принца к своей пышной груди. Он оставил у нее захваченные в бою знамена и двинулся дальше, чтобы завершить свою работу в Линкольншире взятием Ливерпуля.

Ливерпуль, с его плоским илистым берегом, не смог бы долго обороняться против артиллерии Руперта, но его гарнизон, состоявший из людей, которые проводили свободные часы, «читая Писание, беседуя о добрых вещах и вознося общую молитву», исполнился решимости удерживать город до тех пор, пока они не отправят морем как можно больше оружия и боеприпасов. В течение пяти дней, когда батареи Руперта обстреливали их, расходуя огромное количество пороха, суровый полковник Мур и его люди держались, пока не загрузили содержимое всех своих складов на корабли, стоявшие в гавани. На пятый день корабли с ценным грузом и высшими офицерами отплыли. Руперт вошел в город, но, хотя ему досталось несколько брошенных пушек, весь порох, которым он хотел пополнить свои истощившиеся запасы, исчез.

Тем не менее Руперт исполнил первую часть задуманного: восстановил доминирующее положение роялистов в Ланкашире и захватил порт, обращенный в сторону Ирландии. До сих пор у него не было оснований для недовольства своим продвижением, но самая трудная задача ждала его впереди, и, чтобы обеспечить успех своего похода на Йорк, ему требовалось больше времени, чем он ожидал. Руперт отправил гонцов назад в Оксфорд за порохом и объявил, что намерен полностью подчинить роялистам Ланкашир, чтобы, когда он пойдет на Йорк, оставить за спиной лояльное сплоченное графство. Кроме того, отсрочка давала ему необходимое время привести в более приличную форму оборванных рекрутов лорда Дигби и собрать со всех северных графств разрозненные остатки роялистских войск, тех, которые остались в Камберленде под началом Клаверинга, и тех, которые стояли на границе с Монтрозом. Собрав воедино все эти силы и обеспечив им соответствующую экипировку, Руперт мог уверенно бросить вызов трем армиям, блокировавшим Йорк. В пути его депеша королю встретилась с потоком писем, в которых Карл и его советники рассказывали о своих злоключениях.

Карл склонялся к тому, чтобы обвинить в катастрофическом положении дел Уилмота. Руперта, находившегося далеко в Ланкашире, бесила вся толпа окружавших короля советников. Он знал, что Уилмот ленив и заносчив, и постоянно страдал от бесконечных отказов Гарри Перси на любую его просьбу о поставке экипировки и провизии. Среди гражданских советников он не любил Калпепера и не доверял Дигби. После мрачных слов Ричмонда («Нам нужно продовольствие, время и хороший совет») и трогательной мольбы короля («главная надежда… это Господь и вы») Руперт осознал, что его в любой момент могут отозвать домой. Дигби, писавший по приказу короля, уговаривал его не медлить и уладить дела на севере «одним махом», чтобы поскорее вернуться назад и помочь им на юге.

Но уладить дела «одним махом» было далеко не так просто, и Руперт задержался в Ливерпуле отчасти от злости, отчасти из-за нехватки пороха и отчасти потому, что перед ним встала реальная дилемма: стоит ли созывать все войска на север ради операции, которую ему, возможно, придется внезапно бросить, не закончив, чтобы мчаться спасать короля.

V

Пока Руперт медлил, ситуация на юге изменилась. Эссекс встретился в Чиппинг-Нортоне с Уоллером, чтобы обсудить наилучший способ окончательно разгромить короля. Он заставил недовольного Уоллера оставаться в Мидлендсе и следовать за отступающей армией короля, в то время как сам устремился на юго-запад, чтобы прорвать осаду Лайма и, если получится, захватить королеву, которая в ожидании родов находилась в Эксетере. Такое изменение их обычных ролей и вмешательство Эссекса в дела западных регионов, которые до этого являлись сферой ответственности Уоллера, было воспринято его друзьями в Лондоне как попытка подорвать его авторитет. Но граф Эссекс не был столь коварным, он просто был слишком низкого мнения об Уоллере, чтобы считать его способным освободить Лайм и отрезать королеве путь из Эксетера. Его старый друг граф Уорик привел эскадру, чтобы помочь Лайму, но обнаружил, что ничего не может сделать без содействия сухопутных сил. Для Эссекса было вполне естественно лично ответить на его призыв и разработать план, по которому он и его кузен Уорик с помощью совместной операции на море и на суше могли загнать в ловушку силы короля на западе.

Лайм уже почти два месяца сопротивлялся осаде армии принца Морица. 3000 горожан во главе с мэром и 500 человек гарнизона объединились, чтобы удержать этот маленький морской порт, но главным организатором обороны стал полковник Роберт Блейк, бывший торговец из Бриджвотера, который в середине жизни стал военным и в Бристоле ощутил все тяготы службы. Город Лайм зажат в узкой расщелине между высокими глиняными склонами, которые круто сбегают к морю. Таким образом, с трех сторон он защищен, а с четвертой омывается морем. Выстроенные в спешке оборонительные укрепления представляли собой стены или, скорее, барьеры из дерна, укрепленные через равные интервалы блокгаузами, тоже сделанными из дерна. Они выглядели не слишком грозно, и через несколько недель, когда все было кончено, граф Уорик высказал мнение, что «главной защитой для офицеров и солдат служило их собственное мужество и доблесть».

Во время первого решительного штурма, предпринятого принцем Морицем, защитники израсходовали почти весь свой маленький запас патронов, но выстрелы были услышаны в Портланде, и три корабля парламента на всех парусах доплыли до города и вовремя доставили необходимые боеприпасы. В течение следующих двух недель Лайм получил поставку еще раз, теперь из Портсмута. Из-за крутизны склонов Мориц не мог перекрыть гавань своими пушками до 16 мая, когда ему удалось соорудить батарею, простреливавшую длинный мол под названием Кобб, где разгружалась большая часть судов. Всю следующую неделю Мориц обстреливал Кобб и дважды ночью отправлял туда конные отряды, которые на время захватывали его и сожгли все мелкие суда, стоявшие в гавани. Но без поддержки военных кораблей он ничего не смог сделать с эскадрой под командованием графа Уорика, появившейся 23 мая возле Лайма и еще раз пополнившей запасы осажденных. Мориц поступил безрассудно, он больше чем на месяц сковал лучшую часть Западной армии в этой злосчастной осаде и теперь мог оправдать потраченные усилия и людские потери только окончательным успехом. С 27 по 29 мая он трижды штурмовал город, но сопротивление защитников не ослабевало, а на место выбывших мужчин вставали женщины. 30-го Мориц тщетно попытался поджечь город, бомбардируя его раскаленными докрасна снарядами. И все же не снял осаду в уверенности, что этот маленький городишко не сможет долго выдержать такой сильный напор. Из восьми кораблей эскадры Уорику пришлось отправить шесть для выполнения других задач. В городе осталось мало пороха, снарядов и спичек, начались болезни, а на оставшихся кораблях Уорика было мало людей, поскольку многих моряков он уже высадил в помощь защитникам города. 5 июня, когда запасов осталось всего на несколько дней, стало казаться, что город вот-вот падет. О помощи до сих пор ничего не было слышно.

Комитет Обоих королевств, находившийся далеко от этого театра военных действий, рассуждал с политической точки зрения. Не успел Эссекс начать свой поход на Лайм, как стали приходить возмущенные письма от Уоллера. Он утверждал, что при содействии Эссекса мог бы разделаться с королем за несколько дней, но теперь ничего не может сделать, особенно с учетом, что находившийся в Глостере полковник Мэсси не разрешал его людям вставать на постой и добывать провизию в окружающей местности. Комитет сразу же отозвал Эссекса. Приказ он получил 14 июня в Бленд-форде, но отказался подчиниться и пошел на Лайм. В ту ночь принц Мориц, получивший донесение о его приближении, отошел в сторону Эксетера. Из-за своих ошибок при организации осады и из-за своего упрямства он пустил на ветер восемь недель бесценного времени, более тысячи жизней, огромное количество провизии и боеприпасов и собственную репутацию.

Когда роялисты в спешке отступили, Эссекс, по-прежнему игнорируя приказы, подходил к Уэймуту. Оттуда он, сделав крюк на север и запад, двинулся через Крукерн и Чард на Эксетер, где находилась королева. 16 июня она родила дочь. Все это время о ней заботились акушерка, присланная королевой Франции, и Теодор де Майерн, ее постоянный врач, которого оторвали от процветающей лондонской практики по личной просьбе короля: «Мауте, pour Г amour de moi, allez trouver ma femme»[26]. Измученная волнением и болью, бедная королева думала только о своих телесных страданиях. Ее руки и ноги сводило судорогой, а сердце было таким тяжелым, что, казалось, вот-вот задушит ее. Тело изогнулось дугой, пропала чувствительность в одной руке, один глаз перестал видеть. Так она жалобно сообщила королю, однако Майерн считал эти симптомы истерическими и не особенно беспокоился.

Король, за которым на небольшом расстоянии следовал недовольный Уоллер, по-прежнему неуверенно слонялся по Вустерширу. 14 июня после военного совета в Бьюдли он снова написал Руперту: «Однако теперь я должен сообщить вам об истинном состоянии моих дел, которое… таково, что вынуждает меня отдать вам приказ раньше, чем мне хотелось бы… Если Йорк будет потерян, я стану ценить свою корону несколько меньше… Но если вы разобьете армию мятежников из обоих королевств, которая стоит под ним, тогда (но не иначе) я, возможно, смогу кое-что предпринять (в обороне), чтобы потянуть время до тех пор, пока вы не придете мне на помощь. По этой причине я приказываю и заклинаю вас именем долга и любви, которую, как я знаю, вы питаете ко мне, чтобы вы, отложив в сторону любые посторонние начинания, немедленно, согласно вашему первоначальному намерению, со всеми вашими силами отправились освобождать Йорк. Но если окажется, что он потерян или самостоятельно справился с осаждавшими, или если вы из-за нехватки пороха не можете выполнить эту задачу, то вы должны немедленно со всеми вашими войсками идти прямо в Вустер, чтобы помочь мне и моей армии».

Письмо короля заставило Руперта задуматься, должен ли он в соответствии с первоначальным планом идти вперед освобождать Йорк, или следует предоставить Йорк его судьбе и вернуться вызволять короля. Калпепер, с которым не посоветовались при написании письма, позднее ставил себе в заслугу, что, когда письмо уже было отправлено, сказал королю: «Бога ради, вы погибли, потому что, получив этот приказ, он будет драться, чего бы это ни стоило». История звучит, как созданная позднее, поскольку к моменту написания этого письма не было никаких причин предполагать, что, если Руперт вступит в бой, результат непременно будет катастрофическим.

Не успел король отправить это письмо, как он и его советники почувствовали прилив мужества. Внезапно они осознали, что кольцо из двух больших армий, две недели назад замкнувшееся вокруг Оксфорда, истончилось, и теперь Эссекс находился в сотне миль от Уоллера. Король, не приближаясь к Уоллеру, стоявшему в Стоурбридже, повернул на восток, будто собирался двинуться в Оксфорд, и прошел по Костуолду через Бродуэй-Даун. Разрушая после себе все мосты, роялисты попутно черпали в гарнизонах свежие силы, и к 24 июня в Вудстоке у них набралось около 5000 кавалеристов и 6000 пехотинцев плюс пушки из Оксфорда. Обладая такими силами, они совершили рейд на территорию противника и напали на город Букингем. Во время этого наступления Карл написал радостное письмо королеве, поздравляя ее с рождением дочери, и предложил, чтобы она по такому счастливому случаю пообещала Эссексу от имени своего мужа прощение, если он сложит оружие и вернет ему свою преданность.

Оптимизм короля не был полностью необоснованным. Его неожиданное вторжение на территорию парламента и переход от смущенного отступления к агрессивному наступлению вызвали тревогу в Лондоне, где возникло опасение по поводу его возможного прорыва в восточные графства, в то время как Манчестер и Кромвель были далеко, в Йорке. В страхе они спешно приказали генерал-майору Броуни, кавалерия которого патрулировала северные рубежи Лондона, действуя совместно с Уоллером, остановить короля.

Чтобы не оказаться между двух огней, король, отказавшись от безумного предложения Уилмота идти на Лондон, повернул назад в сторону Уоллера. 28 июня роялисты были недалеко от Бенбери, а армия Уоллера – всего в нескольких милях от него с противоположной стороны. Карл заночевал в доме йомена в Гримсбери и на следующий день двинулся на север в направлении Дэвентри. Он шел так, чтобы его левый фланг примыкал к маленькой речушке Червелл, в надежде вынудить Уоллера драться в неблагоприятной позиции.

Наконец вдали показался враг, следовавший вдоль веселого маленького ручья, бежавшего среди ив. Посчитав, что Уоллер ждет кавалерийского подкрепления, передовая часть королевской армии побежала вперед, чтобы остановить эту предполагаемую подмогу, и между ней и остальной частью возник зазор, в котором остались повозки и орудия. У моста Кропреди роялисты выставили охрану, чтобы не позволить Уоллеру перейти через реку, но с противоположного берега он мог с легкостью видеть, что их силы опасным образом разделены, и его не смутило такое незначительное препятствие у моста. Дождавшись, когда авангард роялистов уйдет достаточно далеко, он пошел в атаку, взял мост и разместил за ним большую часть своих войск: 1500 всадников, 2000 пехотинцев и батарею легких орудий. Меньшую часть он отправил вниз по течению реки, чтобы она, перейдя реку вброд в миле от основных сил, напала на арьергард роялистов. Сам Уоллер, оставив пушку и небольшой отряд на мосту Кропреди, бросился преследовать их авангард. Они сошлись прямо там, где дорога по другому узкому мосту пересекала излучину извилистой реки. Забаррикадировав въезд на мост при помощи поставленной поперек телеги, роялисты встретили подходившие по узкой дороге войска Уоллера мушкетным огнем.

Пока авангард роялистов удерживал основные силы армии Уоллера, лорд Кливленд, командовавший кавалерией в арьергарде, заметил войска противника, переходившие через реку. Не дожидаясь приказа, он бросил свою кавалерийскую бригаду вперед, напал на тех, кого оставили охранять мост, и разогнал их. Теперь Уоллер оказался между двумя частями королевской армии, а путь к отступлению был отрезан внезапным броском кавалерии Кливленда, оказавшейся между ним и мостом. Сам мост все еще удерживал один из его самых стойких офицеров, полковник Берч. Если бы не это, его положение было бы отчаянным. Тем не менее его кавалерии удалось оттеснить роялистов от моста. Вся вторая половина дня прошла в беспорядочной, но жестокой перестрелке, в ходе которой Уоллер смог отвести основную часть своих сил назад к мосту Кропреди и, благодаря стойкости Берча, переправить их на безопасный берег реки. Однако потери были тяжелыми и включали всю его бесценную легкую артиллерию. В этой жаркой схватке Уилмот, командовавший королевским авангардом, получил небольшое ранение и был взят в плен, а затем освобожден. Но одному из офицеров Уоллера повезло даже больше. Его окружили и выбили из седла, но, когда он упал на землю, ему внезапно предоставилась возможность завладеть лошадью одного из кавалеров, который спешился, «стремясь как можно скорее убить „круглоголового“». Оставшуюся часть дня и весь следующий день две армии смотрели друг на друга через реку. Король посвятил в рыцари нескольких доблестных кавалеров, провел на свежем воздухе перед всей армией благодарственный молебен, велел повесить шпиона «круглоголовых» и написал королеве, чтобы она подготовилась к «крещению моей младшей и, по словам, самой красивой дочери» в кафедральном соборе Эксетера.

Кроме того, он послал Уоллеру предложение сложить ему оружие. Позднее сэр Уильям Уоллер утверждал, что послание короля сопровождалось запиской от своей бывшей пассии (в свое время Уоллер был большой дамский угодник), которая в нескольких «нежных выражениях» умоляла его принять предложение короля. Но, похоже, память ему изменила, поскольку в то время он отказался принять послание или самого посланца короля. Когда Карл отошел в сторону Эйехо, Уоллер, несмотря на то что его армию слишком сильно потрепали, чтобы он мог преследовать врага, написал победное письмо Комитету Обоих королевств, где утверждал, что он определенно не позволил королю пойти на север для соединения с Рупертом.

Мысли короля были с его супругой на западе. Похоже, теперь он мог оставить потрепанного Уоллера далеко позади и заняться заблудшим Эссексом. Две недели назад Эссекс отказался помогать Уоллеру, и теперь настала очередь Уоллера отказаться помогать Эссексу. В начале июля Эссекс находился в Хонитоне, графство Девон, а Уоллер – в Таучестере в Тортамптоншире, и шансы на объединение их сил этим летом, даже если бы они этого захотели, были очень малы, и даже при условии, что король и его Западная армия будут действовать разумно и умело. Люди Уоллера быстро разбегались, а жители той местности, где они квартировали, держались угрюмо и негостеприимно. Обитатели Хертфордшира подали петицию против обязанности платить своим местным рекрутам. В Бедфордшире люди с горечью жаловались, что капитаны Уоллера распоряжаются их лошадьми. Личная популярность самого Уоллера таяла. Помимо его коллеги Эссекса были и другие, кому он не нравился и кого возмущал. Броуни, хотя и подчинился приказу парламента присоединиться к нему, ясно дал понять, что не станет выполнять его указаний. Полковник Мэсси, который в Глостере удержал самую жизненно важную переправу через Северн, жаловался парламенту, что Уоллер сильно усложнил ему задачу, забрав у него половину людей и повесив на него охрану большого числа пленных. Кроме того, сообщал, что его люди дезертируют, поскольку они слишком давно находятся в разлуке со своими семьями.

С постоянно ссорящимися генералами и бунтующими рекрутами невозможно было выиграть войну, и Уоллер, суммируя свои соображения, написал письмо Комитету Обоих королевств: «Пока у вас не будет своей собственной армии, которой вы сможете командовать, невозможно сделать ничего существенного». Он написал это 2 июля, в то время, когда рыскал по округе в поисках лошадей, на которых его люди могли бы преследовать кавалеров. Но не успел, возможность была упущена, и путь на запад для короля был открыт.

VI

На какое-то короткое время стало казаться, что триумфальное наступление принца Руперта в Ланкашире отвлечет от Йорка хотя бы одну армию. Комитет Обоих королевств предположил, что следует послать туда подкрепление, но стоявшие под Йорком генералы мудро отказались сдвинуться с места. Пришедшие вскоре вести об уходе короля из Оксфорда подтолкнули их пустить слух, который должен был деморализовать защитников города, будто Руперт снова повернет на юг, так и не дойдя до Йорка.

Приказы короля Руперт получил 18 июня в Ливерпуле. Почти в это же время до него донесся призыв одного из роялистских командиров, находившихся возле Йорка, и из самого Йорка. (Из девяти добровольцев, вызвавшихся пробраться к нему через расположение противника, дошел только один.) Руперт отправил Горинга поторопить кавалерию из Камберленда и начал марш на Йорк.

Самый роскошный и, несомненно, самый красивый город в королевстве после Лондона, его северная столица, был уже больше двух месяцев отрезан от внешнего мира. Его широкие крепкие стены длиной в четыре мили окружали сады и парки, над узкими улицами нависали перенаселенные средневековые дома, а просторные современные здания расположились вокруг величественного Минстера. До последних дней июня осажденные с помощью тщательно продуманной современной системы бастионов и блокгаузов удерживали пригороды и окрестные поля. Но 3 июня к городу подошла армия Манчестера со свежими запасами боеприпасов и, начиная с 5 июня, осаждавшие в течение трех дней атаковали одновременно с юго-востока и с севера. Ньюкаслу пришлось сократить свою линию, оставив пригороды, которые он, уходя, поджег. С северной стороны, где находилась его штаб-квартира, нападавшие потушили пламя и под прикрытием пустых полусгоревших домов подошли настолько близко, что могли угрожать подрывом городских стен.

Защитники не потеряли решимости и установили пушки прямо на улицах, приготовившись драться за каждый дом. Им по-прежнему удавалось сохранить нетронутыми древние стены с небольшим дополнительным выступом в виде Кингс – Манора огромного дома, построенного Страффордом в качестве резиденции губернаторов Севера. Через Йорк протекают две реки: Уз и Фосс, и, если бы стены не удалось удержать, оставалась бы возможность обороны внутреннего треугольника города с Минстером и замком, защищенного естественными преградами в виде этих двух рек. Ньюкасл разрушил мосты через них, подготовил все к защите до последнего и 14 июня во время коротких переговоров отверг все условия сдачи. 16-го осаждавшие подорвали Бутэм-Бар – уязвимые северные ворота в город и часть стены Манора, – но защитники удержали брешь, перешли в контратаку и заставили противника отступить. Однако они были сильно измотаны долгим наблюдением за врагом, тяжелым боем и недоеданием, поскольку их скудный паек состоял из хлеба, бобов и пива.

Вместе три армии, стоявшие под Йорком, – шотландская под началом лорда Ливена, северная армия Ферфакса и армия Восточной ассоциации под командованием Манчестера, – насчитывали 25 000 человек. К Руперту на марше присоединилась кавалерия из Камберленда численностью около 1000 всадников. Он послал к Монтрозу, чтобы тот привел ему свои войска, стоявшие на границе, хотя было маловероятно, что эти дополнительные силы подойдут вовремя, чтобы помочь ему освободить Йорк. Без них наступающая армия роялистов насчитывала чуть меньше 15 000.

Генералы парламента, стоявшие под стенами Йорка, чувствовали себя достаточно уверенно. Старик Ливен беспечно писал, что они ждут визита принца и «готовятся принять его». 30 июня им донесли, что он в Найрсборо, расположенном от города в 14 милях к западу. Узнав об этом, они отвели свои силы к северу, переправились через Уз по мосту из лодок и заблокировали дорогу из Найрсборо в Йорк на плоском, поросшем вереском участке вблизи Лонг-Марстона.

Окрестности Йорка

Пока они сосредотачивались на дороге из Найрсборо, Руперт с неожиданной быстротой метнулся на север, ранним утром 1 июля перешел через реку в Бороубридже и двинулся к нсохранявшимся северным воротам Йорка таким образом, что от противника его отделяла река. Он выслал отряд занять мост из лодок, чтобы не допустить попытки врага снова завладеть им. Впрочем, мост и без того был недостаточно прочным, чтобы выдержать быстрый переход большой армии под угрозой нападения как Руперта, так и сил гарнизона из Йорка. В Ньюарке принц благодаря своей быстроте застал войска парламента врасплох, в Йорке он перехитрил их, подойдя с неожиданной стороны. В бессильной злобе шотландские и английские командующие смотрели на реющие на ветру знамена Руперта и его колонны, движущиеся в сторону Йорка.

Долгая осада была снята при помощи маневра еще более дерзкого, чем при освобождении Ньюарка. Войска освобожденных хлынули из города, чтобы собрать все, что могли унести из брошенного лагеря парламентских армий. Там они обнаружили большие запасы патронов и 4000 пар сапог. Маркиз Ньюкасл сочинил в адрес принца изящное благодарственное письмо:

«Добро пожаловать, сэр. Есть так много разных способов поблагодарить вас, что я не могу их сосчитать, но одно знаю точно: вы Освободитель Севера и Спаситель Короны. Ваше имя, сэр, навело такой ужас на трех великих генералов, что, заслышав его, они бежали. Похоже, в их планы не входила встреча с вашим высочеством, потому что, хотя, как мне известно, между вами была река, они так спешно ушли, что невозможно понять их намерений, и мне нечего сказать, кроме слов благодарности вашему высочеству и готовности подчиняться вашим приказам».

Принц, который принял это письмо не как комплимент, а как военную корреспонденцию, заключил из него, что Ньюкасл не может сообщить ему ничего полезного о действиях противника и просто отдает себя в его полное распоряжение. Он остановился на ночлег в Форест-оф-Галтреси и отправил Горинга в Йорк сказать маркизу, чтобы в 4 часа утра он был готов идти на врага вместе с ним. Но в 4 утра Ньюкасл со своими войсками не появился, и Руперт, не желая упускать шанс напасть на противника, пока тот еще не оправился от вчерашней неудачи, перешел Уз по мосту из лодок и двинулся в направлении Лонг-Марстона, не дожидаясь сил из Йорка. Считая по-прежнему, что король в отчаянном положении (Руперт ничего не знал о сражении в Кропреди), он стремился нанести удар немедленно и завершить свою Северную кампанию.

Командующие сил парламента, информированные лучше его, уже знали, что король собрался с силами, и боялись, что Руперт может устремиться через Линкольншир на юг, чтобы соединиться с армией своего дяди. Их опасения подтвердил маневр Руперта, выславшего несколько кавалерийских отрядов в южном направлении, чтобы запутать врага и не дать ему понять, куда он пойдет. Ранним утром 2 июля парламентские генералы собрались в Марстон-Муре и решили идти на Тадкастер, чтобы перекрыть дорогу на юг. Пехота уже ушла, когда несколько парламентских патрулей столкнулись с двигавшейся по дороге на Марстон кавалерией Руперта. Один солдат из Восточной ассоциации, которого схватили, но потом отпустили, сообщил, что видел самого принца, и тот нетерпеливо спросил, с ними ли Кромвель. Стало очевидно, что он намеревался дать бой на этом участке фронта. «Слава богу, у него будет достаточно возможностей драться», – сказал Кромвель. Он знал, о чем говорит, однако приближение Руперта средь бела дня вовсе не было поводом для шуток. Они спешно послали за пехотой, приказывая ей вернуться назад, поскольку понимали, что пройдет несколько часов, прежде чем они смогут снова собрать свои силы вместе, и за это время Руперт может напасть.

Руперт не мог этого сделать. Он ждал маркиза Ньюкасла и 3000 пехотинцев из Йорка, не зная, что в своем обхождении с этим представителем знати допустил ошибку, которой в конечном счете суждено было свести на нет все, чего он добился, освобождая Йорк. Ему простили, что он не смог ответить в таком же лестном тоне, в каком было написано послание маркиза. Но куда менее простительно было, что он принял предложение услуг этого пожилого человека в буквальном смысле, не посчитавшись с чувствительностью командующего, который был вдвое старше его и в течение последних двух лет пользовался на Севере непререкаемой властью. И совсем непростительно для него, к тому времени опытного командира, было не принять во внимание состояние войск Йорка после такой длительной и тяжелой осады, которую они выносили стойко, а временами поистине героически. Ньюкасл, его штаб и его люди рассчитывали получить несколько дней отдыха и покоя. Они с полным основанием надеялись на поздравления, похвалу и даже награды. Они могли бы обойтись без благодарности, если бы им дали отдых и покой; они могли бы обойтись без отдыха, если бы их воодушевили словами благодарности и подняли им настроение надеждой на награду. Вместо этого они получили безапелляционный приказ выступить в поход от чужака, который решил, что имеет власть над ними, даже не показавшись в городе. И все же, если бы Ньюкасл и его правая рука лорд Эйтин поставили долг выше собственного самолюбия и пожелали исправить, а не усугубить ошибку принца, наихудших последствий удалось бы избежать. Но они оказались не способны на такую жертву.

Получив приказ Руперта, Ньюкасл сделал то, что делал всегда, когда чувствовал себя задетым: объявил, что уходит в отставку. У профессионального военного шотландца лорда Эйтина были свои причины не любить Руперта. Шесть лет назад, когда во время перестрелки у Влото-на-Везере Руперт попал в плен, Эйтина, который был его командиром, обвинили, что он бросил принца на произвол судьбы. С годами обида на эту критику только росла. Он подыграл гневу Ньюкасла и с преступной безответственностью раздувал возмущение Йоркских солдат, хотя его обязанностью было гасить его. Он сказал – так, чтобы многие слышали, – что не ждет, что его люди выступят в поход по меньшей мере до того, как получат все задолженности по оплате. Вскоре это решение широко распространилось в лагере, многие поверили, что Эйтин действительно приказывал им не выступать. К 2 часам утра в лагере начался мятеж, люди кричали, что не сделают ни шагу.

Предоставив Эйтину наводить порядок в войсках, Ньюкасл наконец тронулся в сторону Мура и в 9 утра присоединился к Руперту с кортежем из Йоркских дворян. «Милорд, мне хотелось, чтобы вы с вашими силами прибыли раньше, – сказал Руперт, – но надеюсь, что нас ждет знаменательный день». Ньюкасл сообщил ему, что его люди заняты разграблением брошенного лагеря противника, но лорд Эйтин, без сомнения, в скором времени приведет их. Руперт, зная о нынешней слабости противника, предлагал атаковать немедленно, не дожидаясь их. Ньюкасл возражал, и принц согласился с его мнением, сделав, таким образом, вторую серьезную ошибку. Войска парламента занимали неудачную позицию. Их окружали высокие хлеба и живые изгороди, которые ограничивали свободу маневра, а движение замедляли неоднократные сильные летние ливни. К 4 часам пополудни, когда Эйтин с пехотой дошел из Йорка до Мура, армии противника были полностью построены и приведены в боевую готовность. Сквозь влажную предвечернюю жару можно было услышать, как они поют псалмы.

Роялисты стояли на открытом месте, сторонники парламента – чуть выше, но их позиция среди огороженных полей и зарослей дрока была менее удобной. Между армиями проходила канава, кое-где обрамленная изгородями. Фронт парламентских войск растянулся на полторы мили от деревни Марстон с правой стороны до деревни Токвит с левой. Оливер Кромвель с кавалерией Восточной ассоциации, насчитывавшей около 3000 человек, стоял на левом фланге, сэр Томас Ферфакс с кавалерией Севера численностью около 2000 – на правом, где почва была изрыта ямами и трудно проходима. Шотландцы согласились разделить свою кавалерию, сформировав из нее на обоих флангах резервы для англичан. Командующий их кавалерии Дэвид Лесли стоял рядом с Кромвелем. Он утверждал, что «в Европе нет кавалерии лучше», – поразительное свидетельство оценки достижений этого английского дилетанта, сделанное шотландским профессионалом. Они оба знали, что будут иметь дело с Рупертом и что наступает решающий момент проверки методики Кромвеля. Пехота – шотландская под началом лорда Ливена и английская под командованием лорда Ферфакса – сосредоточилась в центре.

Фронт роялистов был несколько длиннее фронта противника. Руперт хотел понять, где стоит Кромвель, чтобы составить диспозицию, наиболее подходящую для битвы с этим грозным кавалерийским командиром. В результате он расположился на правом фланге, смотревшем на Кромвеля, и это указывало, что он тщательно продумал этот вопрос. Между отрядами своей кавалерии он поместил мушкетеров, с тем чтобы, если силы Кромвеля пойдут в атаку, она разбилась о мушкетный огонь, – продуманная и эффективно используемая тактика Густава Адольфа. Руперт поставил своих людей близко к канаве, разделявшей две армии, чтобы у Кромвеля, если он захочет напасть, не было достаточно места для быстрого восстановления строя, неизбежно нарушенного при преодолении этого препятствия. Диспозиция Руперта с очевидностью предполагала, что он намерен стоять на своей удобной позиции и спровоцировать Кромвеля начать атаку первым либо с помощью беспокоящего обстрела его передовых отрядов мушкетерами, засевшими под защитой живой изгороди, либо с помощью какого-то маневра на фланге. Для его репутации, как и для репутации Кромвеля, предстоящий бой должен был стать решающим, и оба это сознавали.

В центре на переднем крае Руперт поставил свою лучшую пехоту, за которой стояла более слабая пехота из Ланкашира. Опытных ветеранов из Йорка ему пришлось поставить сзади, поскольку они пришли на место позже всех. В самом тылу стояла его личная гвардия и небольшой кавалерийский резерв. На левом фланге армии роялистов напротив Ферфакса расположились Джордж Горинг, сэр Чарльз Лукас и конница северян.

Лорд Эйтин, посмотрев на предполагаемую диспозицию, раздраженно отбросил ее в сторону. «Ради бога, сэр, это очень красиво на бумаге, но на поле нет ничего подобного». Его главное возражение, на первый взгляд, могло быть связано с тем, что силы Руперта стояли слишком близко к врагу. (Враг тоже так думал, испытывая очень большие трудности в расположении своей фронтальной линии, поскольку кавалеры стояли у него «прямо перед носом». Но Эйтин возражал не против этого.) Руперт предложил скорректировать фронт, однако Эйтин не пожелал сотрудничать. Теперь на часах была уже половина пятого, и Руперт, имея до заката чуть более трех часов, сказал, что им следует начать операцию. Эйтин, поддержанный Ньюкаслом, высказался против любых действий, способных спровоцировать бой. «Сэр, – сказал он, не в состоянии сдержать обиду шестилетней давности, – ваша поспешность привела нас к поражению в Германии в тот день, когда вас взяли в плен». Руперт снова уступил.

Обе армии окутала тишина. Никто не желал нападать, находясь в невыгодном положении, и стало казаться, они в конце концов могут разойтись без боя, разочаровав толпу любопытных, которые надеялись понаблюдать за битвой с безопасного расстояния.

В половине восьмого, примерно за час до наступления темноты, принц Руперт, решив, что в этот день ни одна из сторон ничего уже не предпримет, разрешил солдатам разойтись и поужинать, а сам ускакал в тыл к себе на квартиру. По всем правилам военного искусства было уже слишком поздно, чтобы начинать большое сражение, хотя даже при этом трудно объяснить такое поведение неизменно бдительного и неутомимого принца. Похоже, уставший от постоянного напряжения последних 48 часов и удрученный враждебностью своих коллег, Руперт внезапно засомневался в своем мнении и из-за нежелания драться со стороны Ньюкасла и Эйтина упустил из виду, что армия противника может взять инициативу на себя, не дожидаясь никаких провокаций.

Во всех предшествующих крупных сражениях, где Руперт выступал в роли командующего, он нападал первым. Что могло заставить его действовать в Марстон-Муре так, словно его решение отложить атаку не позволит атаковать врагу? Высокомерие? Усталость? Судя по его диспозиции, он намеревался спровоцировать Кромвеля напасть первым, чтобы тот, перейдя канаву, оказался в невыгодном положении. Но что, кроме усталости и обиды, могло ослепить принца настолько, чтобы он не учел возможности нападения противника без всякой провокации? Именно это сделал Кромвель. Когда солдаты роялистов разошлись из строя, он в низких лучах заходящего солнца увидел единственную за этот день возможность перейти канаву так, чтобы получить преимущество перед кавалерами. И пошел в атаку.

Байрон, командовавший передовой линией Руперта, с удивительной скоростью собрал своих людей и устремился навстречу Кромвелю. Но тот уже перешел канаву, и вышедший на передний край Байрон только мешал мушкетерам Руперта выполнять свою задачу. Теперь они не могли остановить кавалеристов Кромвеля, потому что на линии огня находились их товарищи. Руперт, спешно скакавший из своей тыловой квартиры, встретил часть собственной кавалерии, которая уже покинула свое место в строю. «Боже, неужели вы бежите?! – закричал он. – Следуйте за мной!» – и повел вперед свою вторую линию. Но теперь свободному движению кавалерии мешали ставшие впереди бесполезные мушкетеры. Дэвид Лесли со своими шотландцами стремительно двигался слева от Кромвеля и, миновав канаву левее первой линии Руперта, яростно обрушился на его фланг. Эта атака произошла в критический момент для Кромвеля, который, получив сзади удар в шею, на время оказался выведен из строя. Если бы не помощь шотландцев, этот инцидент мог бы смутить его кавалерию, вступившую в ближний бой с конницей Руперта.

Шотландцы были свежими и отдохнувшим, а у Руперта не осталось резервов, и его кавалерия, дрогнув, побежала в сторону Йорка. Паника с ужасающей скоростью охватывала отряд за отрядом. В быстро сгущающихся сумерках принц, которого мужественно поддерживал сэр Джон Харри, тщетно пытался удержать хотя бы кого-то из своих всадников. Один йоркширский офицер, встретив беглецов на дороге в Йорк, стал призывать Харри вести их назад на поле боя, но в ответ услышал проклятия от старого солдата, который знал, что если кавалерия побежала, ее не так просто заставить снова идти в бой.

Во время атаки Кромвеля оставшаяся часть кавалерии и вся пехота Восточной ассоциации пошли на пехоту роялистов и быстро справились с парнями из Ланкашира, которые, опустив оружие, стали кричать, что они люди подневольные и не хотят драться. И теперь только упрямцы из Йоркшира – причина всех проблем – исполнились решимости стоять до конца. Однако нападавших было намного больше, и они быстро окружили йоркширцев. Людям из Восточной ассоциации уже казалось, что победа у них в руках. Однако на дальнем конце поля боя кавалерию «круглоголовых» под началом сэра Томаса Ферфакса постигла катастрофа. Подвергшись нападению Горинга и Северной кавалерии, его люди не смогли сдержать атаку в ограниченном пространстве изрытой ямами земли, на которой стояли. Если не считать самого Ферфакса и небольшого отряда, который он собрал вокруг себя, его конница была полностью разгромлена, и разбегавшиеся в разные стороны лошади – и шотландские, и английские, – врываясь в соседние ряды пехотинцев, сеяли панику. Здесь командиры слишком быстро решили, что все потеряно. Лорд Ферфакс поскакал в Халл, а старый лорд Ливен – в Лидс. По пути они пустили слух о поражении сил парламента, который быстро разнесся по дорогам, ведущим на юг, и в Ньюарке в честь большой победы зазвонили колокола.

С этой стороны поля победоносная кавалерия роялистов беспечно концентрировалась именно на том месте, где до начала атаки стояла кавалерия Ферфакса, в то время как прямо за ним стояла шотландская пехота под командованием генерала Бейли, которая готовилась дать им решительный отпор.

К тому времени солдаты Восточной ассоциации, сделав полный круг по полю боя, оказались в том самом месте, которое раньше занимал Горинг и левое крыло роялистов. Оценив наконец опасность, угрожавшую жалким остаткам их северной кавалерии и шотландской пехоте, они перестроились для финальной атаки. Усталая кавалерия роялистов, застигнутая врасплох превосходящими силами противника в неудобном месте с труднопроходимым грунтом, не смогла сдержать натиск. Одни бежали, еще больше было убито, остальные, и среди них сэр Чарльз Лукас, попали в плен. Теперь при свете луны на левом фланге роялистов осталась только йоркширская пехота. Некоторые с отчаянным йоркширским упорством продолжали драться, в то время как Ферфакс, по лицу которого текла кровь от удара меча, пробивался сквозь ряды своих солдат и хрипло кричал: «Пощадите своих земляков!» Но лишь после полуночи на поле боя прозвучал последний выстрел, и последние роялисты сдались.

Ньюкасл и Эйтин не стали драться до конца со своей обреченной пехотой, хотя делали все возможное, чтобы удержать позицию, пока не увидели, что все потеряно, и после этого вернулись в Йорк. Руперт в отчаянной попытке остановить бегство своей кавалерии оказался в окружении и едва не попал в плен. Пробив себе дорогу мечом, он к 11 вечера добрался до Йорка, куда «один за другим заскакивали его офицеры». В какой-то момент той ночи среди суматохи, царившей в Йорке, Руперт, Эйтин и Ньюкасл сошлись лицом к лицу. «Что вы будете делать?» – спросил Эйтин. «Соберу своих людей», – коротко ответил Руперт. А Ньюкасл сказал: «Я уеду в Голландию. Я не вынесу насмешек двора». Спустя два дня в Скарборо, куда он приехал вместе с лордом Эйтином, Ньюкасл прямо высказался губернатору, что все пропало, после чего отплыл в Гамбург. Он считал, что поступает «как честный человек, джентльмен и лояльный подданный». Его совесть была чиста, и самооценка не пострадала.

Кромвель, сидя в доме фермера среди разоренных полей, написал в ту ночь мужу своей сестры: «Воистину Бог оказал Англии и Церкви Господней великую милость, даровав нам эту великую победу, равной которой не было с начала войны… Мы впервые напали первыми и разгромили врага. Левое крыло, которым я командовал, состоявшее из нашей собственной кавалерии, если не считать горстки шотландцев, стоявших позади нас, разгромило всю кавалерию принца. Божьей волей они стали как солома для наших мечей… Сэр, Господь забрал вашего старшего сына. Ему перебило ногу пушечным выстрелом. Нам пришлось ее отнять, после чего он умер… Теперь ваше драгоценное чадо в полном блеске славы больше не узнает ни греха, ни печали. Он был благородным молодым человеком, исключительно милосердным. Бог дарует вам свое утешение».

Потери сил парламента были незначительны. В то же время сторонники короля потеряли около 4000 убитыми, среди которых имелись опытные офицеры роялистской армии и упорные йоркширцы, вслед за йоркширским роялистским дворянством все лето отстаивавшие свою верную королю северную столицу. В большинстве своем они упокоились в безымянных могилах, устроенных в неглубоких ямах жителями соседних деревень, и в конце концов стали печальной легендой унылого местного ландшафта. В один из дней после битвы сэр Чарльз Лукас, проезжая со своими тюремщиками по этой болотистой равнине с целью опознания убитых, не смог сдержать слез и с болью вздохнул: «Несчастный король Карл».

Теперь сдача Йорка стала делом нескольких дней. Отступничество маркиза Ньюкасла заставило всех неуверенных роялистов Севера сложить оружие. Лидеры, обладавшие большей решимостью, продержались еще несколько месяцев, среди них Ричард Лоутер в Понтефракте и Хью Чолмли в Скарборо; гарнизон и горожане Ньюкасла-на-Тайне организовали долгую решительную оборону. Но на севере не осталось ни одной достаточно большой армии, чтобы противостоять силам парламента и шотландцев. Руперт поставил командующим роялистов Севера сэра Томаса Глемхэма. Содействовать ему в кардинальной реорганизации войск должен был Горинг. Сэр Мармадьюк Ленгдейл умело собрал вместе разбросанные отряды Северной кавалерии и помогал Руперту нести тяжкое бремя его суровой власти. 4 июля они выступили из Йорка с почти 6-тысячной конницей, и следующей ночью в Ричмонде к ним присоединились Клеверинг с людьми из Камберленда и Монтроз с границы. Эти свежие, не знавшие поражения силы сформировали арьергард Руперта во время его отступления в Ланкашир, в то время как Джордж Горинг объезжал местность, чтобы собрать оставшиеся части разбитой кавалерии. По численности войска роялистов по-прежнему представляли грозную силу, но им не хватало экипировки и дисциплины. Кроме того, в них требовалось вдохнуть недостающую теперь уверенность. Сам Горинг, который и в лучшие времена не отличался дисциплинированностью, разрешал своим людям забирать гусей и кур, устраивать рейды, опустошая амбары и сараи, и уводить крупный рогатый скот, чтобы снабжать себя и своих «полковых дам» (коих набралось немало) молоком и мясом.

Роялисты отошли в сторону Ливерпуля, но было уже ясно, что они не смогут отстоять Ланкашир от сил местного пуританского дворянства, поддерживавших парламент. 22 июля Руперт дошел до Латом-Хаус и обнаружил, что граф Дерби уехал на остров Мен, где вновь возникшая опасность бунта против его власти создавала опасность, и что эта важная база в Ирландском море попадет в руки парламента. В его отсутствие Латом-Хаус и несколько принадлежащих ему более скромных поместий оставались изолированными аванпостами короля в пуританском Ланкашире.

Кавалерия Ленгдейла и с десяток местных лояльных королю гарнизонов – вот все, что в скором времени должно было остаться от власти короля на Севере. У входа в зал палаты общин лежали 48 штандартов с поникшими полотнищами алого, желтого, голубого и зеленого цветов, измятых и изорванных солдатами, которые отрывали от них полоски на память. Среди них был личный большой штандарт Руперта «почти пять ярдов длиной», украшенный его фамильным гербом, черно-золотым гербом Палатина и серебряно-голубым гербом Баварии. Вновь прибывшие послы нидерландских Генеральных штатов, приехавшие в парламент на официальную аудиенцию, увидев сваленные в кучу испачканные трофеи, оставшиеся от огромной армии короля, сделали собственные выводы.

Первые официальные новости от Ферфакса пришли в Лондон вечером 5 июля, после того как палата провела долгий и бесполезный день, выслушивая свидетельские показания против архиепископа Лауда. Шотландские представители распознали руку Божью в том, что возмездие настигло нечестивцев. Доктор Бейли писал: «Принц Руперт сослужил славную службу, но кровь Болтона не даст ему покоя до тех пор, пока вся слава, которую он снискал, не будет утрачена в одночасье». Не последним объектом благодарности для шотландских представителей были их собственные войска за ту роль, которую они сыграли в этом большом конфликте, подтвердив свою репутацию и показав – после всех весенних разочарований, – чего стоит их армия на поле боя. Об Оливере Кромвеле они забыли.

VII

Мысли Кромвеля были обращены к действиям его людей, которых теперь начали называть «железнобокие», поскольку утверждалось, что этим словом назвал их Руперт в тот миг, когда его сбили с лошади. «Если не считать горстки шотландцев, стоявших у нас в тылу, наша собственная кавалерия разбила всю кавалерию принца», – писал он своему осиротевшему шурину. Кромвель не собирался преуменьшать заслуги шотландцев, а просто говорил, что видел собственными глазами, – о решительной атаке своих людей из Восточной Англии. Он гордился своими людьми и считал себя одним из них телом и душой. Особенно душой. Весь прошлый год он отбивался от сердитых жалоб парламента и других командиров на то, что его люди анабаптисты, а его офицеры – «бедные простолюдины низкого происхождения». Теперь эти анабаптисты, эти простолюдины, эти простые парни одержали блестящую победу. Кромвель со всей искренностью и решимостью настроился добиться, чтобы его «драгоценных благочестивых людей» оценили по заслугам. «Воздайте славу, всю славу Богу», – писал он, но имел в виду «Богу и моим „железнобоким“».

Он отправил в Лондон посыльного, чтобы сообщить о своем триумфе. Капитан Томас Харрисон, смуглый молодой человек с сияющими глазами, был сыном стаффордширского йомена, прежде служившим клерком у адвоката. Харрисон боролся за Царство Божие на земле и всей душой верил, что скоро наступит тысячелетнее правление святых. Еще верил, что это Бог и индепенденты одержали победу в Марстон-Муре, и с жаром повторял это как заклинание каждому встречному или, как жаловался доктор Бейли, трубил по всему городу хвалу сектантам и их командиру Кромвелю.

Шотландские уполномоченные с испугом смотрели, как плоды долгожданной и с таким трудом завоеванной победы уплывают от них к индепендентам. Эти опасные и презираемые ими сектанты были героями дня. У каждого на языке вертелись слова: «С каким мужеством дрались неустрашимый Кромвель и его доблестные парни!» На тот момент репутация индепендентов не уступала их неизменному рвению.

В последние три недели работе над новым «Справочником богослужений», обсуждавшимся в Вестминстерской ассамблее богословов, препятствовал Филип Най и его друзья-сектанты, которые настаивали, что причастники должны проходить таинство на своем месте, а не собравшись вокруг стола, как у пресвитерианцев. Если бы идеи индепендентов ограничились формой поклонения, перспективы соглашения были бы лучше. Но их вера, что каждый человек имеет право на собственную интерпретацию слова Божьего и собственную волю, противоречила всей кальвинистской доктрине и, как считали некоторые, била по самым основаниям праведности.

Спустя две недели после битвы в Марстон-Муре мимо цензоров проскользнула книга «Кровавый догмат преследования за убеждения», поразившая и напугавшая всех, кто опасался индепендентов. На ней не стояло имен ни автора, ни издателя, но это была работа Роджера Уильямса, кроткого экстремиста из Новой Англии, изгнанного из кальвинистской колонии Массачусетса за свои возмутительные взгляды, который с группой последователей основал поселение на Род-Айленде. Он приехал в Англию прошлой зимой для получения патента на свою колонию и, получив его, вернулся в Америку до того, как его книга была опубликована. На ее напечатанных крупным шрифтом страницах шокированные пресвитерианцы прочли, что «догмат преследования за убеждения самым очевидным и плачевным образом противоречит доктрине Иисуса Христа – Князя мира». Уильямс не был первым человеком, высказавшим эту идею, точно так же анонимно она была выдвинута за несколько месяцев до этого жителем Лондона Генри Робинсоном, но не привлекла такого большого внимания, как это второе аналогичное заявление. Роджер Уильямс «позволяет каждому человеку служить Богу самостоятельно, вообще без всякой церкви», – прокомментировал доктор Бейли скорее изумленно, чем гневно, поскольку ошибочность этого мнения представлялась ему самоочевидной.

Для большинства образованных людей того времени связь между властью в религии и властью в светском обществе являлась само собой разумеющейся. Англиканская и пресвитерианская религии, каждая по-своему, устанавливали и поддерживали некую форму общественного порядка. Но анабаптисты и, как считалось, многие другие секты, с тех пор как они веком раньше появились в Германии, проповедовали равенство, анархию и общность владения имуществом. Их английские проповеди и молитвы, призывы к покаянию и публичное крещение в Хекни-Маршес еще не были такими грозными, чтобы угрожать социальной иерархии или неприкосновенности собственности. Но утверждалось, что если бы каждый человек был свободен в выборе и отправлении своей религии, если бы любая доктрина могла быть принята, то в итоге у общества не осталось бы способов отстоять право собственности и иерархию от пророков и миссий, которые непременно появились бы.

Разногласия между богословами в Вестминстерской ассамблее и очевидная напряженность, возникшая в альянсе с шотландцами, были всего лишь внешними признаками раскола, доходившего до самых глубин общества. Еще в начале войны молодой Хотэм предсказал, что если нынешние беспорядки приведут к тому, что простые люди «отобьются от рук», начнется такое, что и словами не описать. Из-за растущей силы индепендентов простые люди с каждым днем становились все своенравнее, в то время как власть дворянства над ними слабела.

Сам Оливер Кромвель, этот «любимец сектантов», не имел никаких намерений ломать общественный порядок. Он прежде всего думал, как выиграть войну, и в то время не рассматривал ее возможные последствия в других сферах. Он присягнул Торжественной лиге и Ковенанту, поскольку считал военную помощь шотландцев жизненно необходимой. Он продвигал благочестивых людей – даже если они оказывались сектантами – за их достоинства, потому что видел, что это нужно для победы в войне. Но в этой войне Кромвель сражался за сохранение традиционного общества, которое понимал и ценил, выступая как против давления на него сверху, так и против подрыва его снизу, и еще не задумывался над разрушительной силой религиозных и военных инструментов, которые использовал.

16 июля 1644 г. Йорк сдался. В качестве специального условия сдачи защитники выставили сохранность Минстера, многих церквей и их неповторимого витражного убранства. Ферфакс разделял справедливую гордость Йоркшира за памятники его славного прошлого. Роялисты вышли из города, подписав почетные условия капитуляции, которые в том, что касалось города, были скрупулезно исполнены, хотя имели место случаи ограбления обоза проигравших. В Минстере в лучах радужного света, лившегося из витражных окон, капеллан Ливена Роберт Дуглас произнес проповедь, в которой были следующие слова: «Повсюду ходят нечестивцы; когда они превозносятся, дети человеческие подвергаются порицанию».

Два дня спустя, 18 июля, Ферфакс, Манчестер и Ливен отправили парламенту письмо с требованием как можно скорее урегулировать в этих местах вопрос с религией. Со стороны армий это могло показаться требованием установить пресвитерианские каноны, на что так надеялись шотландцы. Но для парламента, как и для генералов, было бы затруднительно исключить из своих расчетов Кромвеля, когда дело дойдет до окончательного урегулирования и различия мнений станут очевидными для всех. Однако, чтобы выиграть войну, по-прежнему необходимо было единство и согласованность действий. Через несколько дней в Феррибридже три армии, совместно разгромившие Руперта и взявшие Йорк, разделились. Шотландцам нужно было подавить Ньюкасл-на-Тайне на севере, Ферфаксу – разделаться с оставшимися роялистскими крепостями в Йоркшире, Манчестеру и Кромвелю – очистить местность, располагавшуюся южнее.

Между Манчестером и Кромвелем почти сразу возникли разногласия. Манчестера, который после попытки короля в январе 1642 г. арестовать его вместе с пятью членами палаты общин и который был твердым приверженцем дела парламента, похоже, стали одолевать сомнения, а Кромвеля, который всего за год до этого просил парламент назначить Манчестера командующим, теперь с каждой неделей все больше возмущали его действия. По характеру они не соответствовали друг другу: Манчестер, несмотря на свою искреннюю набожность, был мягким, светским, хорошо воспитанным человеком, в высшей степени аристократичным, разборчивым и элегантным в одежде, вкусах и манерах и ничем не походил на грубоватого грозного Кромвеля. Но у Манчестера была реальная причина для сомнений и апатии, охватившей его после завершения осады Йорка. Возможно, для него стал потрясением короткий визит, который в июне нанес в лагерь осаждавших молодой Вейн. Вейн приехал, чтобы проконсультироваться с высшими командирами – и английскими, и шотландскими, так удобно собравшимися под стенами Йорка, – по поводу крайне важного на тот момент политического вопроса. Речь шла ни больше ни меньше как о свержении короля. Вполне возможно, в качестве замены называлось имя старшего брата Руперта, курфюрста Палатина. Этот принц, теперь находившийся в Голландии, имел свои личные каналы связи с Вейном, чей младший брат и шурин входили в ближний круг его матери в Гааге. Недавно он, желая продемонстрировать свою солидарность с парламентом и шотландцами, представил Ковенант на религиозном собрании в Дельфте. Впрочем, Вейн, личные симпатии которого склонялись в сторону республики, мог и не дойти до того, чтобы предлагать нового короля, поскольку лорд Ливен, Ферфаксы и Манчестер единодушно категорически отказались от идеи свержения Карла. Если Кромвель участвовал в этих консультациях, то маловероятно, чтобы он выразил несогласие с единодушным мнением старших командиров, но было известно, что он питал дружеские чувства к Вейну и разделял многие из его радикальных политических идей. Именно вскоре после визита Вейна в Йорк Манчестер стал тревожиться о будущем короля, с подозрением относиться к Кромвелю и чувствовать усталость от тягот войны.

Он на десять дней задержался в Донкастере и почти на месяц в Линкольне. Манчестер не стал захватывать Ньюарк, хотя тот казался очевидной целью. Его с трудом удалось убедить принять капитуляцию Вельбека, где домочадцы и дети Ньюкасла, брошенные маркизом на произвол судьбы, беспокоились только о том, чтобы договориться об условиях сдачи. Когда Джон Лилберн при поддержке одного из друзей Кромвеля Генри Айртона захватил маленькую крепость Тикхилл, Манчестер открыто в присутствии множества свидетелей оскорбил его, обозвав «невежей». Положение в армии Восточной ассоциации было далеко от благополучного, и сторонники Кромвеля сформировали вокруг него группу, которая расколола когда-то единые войска на две враждующие фракции.

VIII

Шотландская армия под началом Ливена и Дэвида Лесли, со своей стороны, очень хотела перенести свои действия ближе к собственным границам, где они постоянно ждали неприятностей. В июне они какое-то недолгое время опасались, что сам Руперт, вместо того чтобы идти на Йорк, повернет и вторгнется в Шотландию. Этот страх улетучился, но Монтроз по-прежнему никуда не делся. Шотландский Комитет сословий, который после того, как в ноябре 1641 г. Карл распустил на три года, в соответствии с этим решением собрался вновь в июне 1644-го, невзирая на изменившиеся обстоятельства, и открыто взбунтовался против короля. Теперь, после смерти графа Лодердейла, председателем парламента стал его сын лорд Мейтланд. Его двойственная роль как главного шотландского уполномоченного при английском парламенте и председателя их собственного парламента ясно давала понять, что цель этой встречи – укрепить альянс и продолжить войну против короля. Первым решением шотландских парламентариев стало назначение графа Калландера командующим войсками, которые должны были покончить с силами Монтроза на границе.

Внешне все в целом выглядело спокойно, и их главная работа заключалась в том, чтобы отправить на эшафот захваченных весной роялистов. Но отовсюду поступали сообщения о дурных знаках, плохих предзнаменованиях и тревожных слухах. В заливе Мори-Ферт один кит погнался за другим и выбросился на берег у Таррадейла, то тут, то там говорили, что из родников начинала течь кровь, капли крови люди видели на воде в колодце, хотя, по крайней мере в том случае, оказалось, что это устроил какой-то шутник.

На второй неделе июля с западного побережья пришли известия, что ирландские войска высадились на мысе Ардна-мурчан. В конце концов, армия графа Антрима не была выдумкой. Правда, те 10 000, которые он обещал королю, на деле насчитывали около 1100 воинов, и, хотя некоторые из них были вооружены мушкетами, все они с большей готовностью пользовались кинжалом и клеймором^1. Они привезли с собой жен, детей и свой скот. Настоящее племя на марше. Ормонд, сильно сомневавшийся, что со стороны короля было бы разумным поощрять такое вторжение, опасался впечатления, которое подобные солдаты короля могут произвести на поселенцев Севера, и не разрешил им воспользоваться портом Ольстера. Им пришлось садиться на корабль в Уотерфорде, что отчасти стало причиной задержки их прибытия. Их главой был Аластер Мак-Колл Кейтах, младший сын Колла-левши, попавшего в плен и сидевшего в заточении в одном из замков Аргайла. Для простоты саксонские современники звали его Александр Макдоналд. Ему было 25 лет, его рост в башмаках составлял 6 футов 6 дюймов[27][28], и он уже успел отличиться в боях в Ирландии. Популярный глава и доблестный воин, Макдоналд привез с собой молодую жену, детей и священников. Беспощадный в бою, он, когда надо, умел правильно себя вести: никогда не садился есть, не прослушав благословение на латыни, и никогда не шел в бой, не причастившись.

Пришельцы прошли по незащищенной территории в сторону Баденоха, захватив в заложники двух благочестивых священников. По пути они грабили хутора и уводили скот. Через неделю слухи превратили их в 4000 воинов, сносящих все на своем пути. Аргайл, находившийся в Эдинбурге, вознамерился дать им отпор. На тот момент ни он, ни шотландские генералы в Англии не думали, что это ирландское вторжение станет чем-то большим, чем временная неприятность. Совет сословий завершил свою сессию, приговорив пленных роялистов к смерти и издав указы о разрушении замков Монтроза, о запрете (не в первый раз) ловли лосося по субботам и продажи алкоголя после 10 вечера. После того как Лоудун в «весьма красноречивой» речи возблагодарил Бога за то, что он уберег Шотландию от «всеобщего сожжения», все встали.

Монтроз, находившийся к югу от границы, в Карлайле, тоже получил известия о высадке ирландцев, но теперь у него не было войск присоединиться к ним, поскольку все, кого он сумел набрать, были нужны Руперту в Англии. Он тайно отправил двух своих друзей – лорда Огилви и Уильяма Ролло – в Шотландию, но, вернувшись, они рассказали, что роялисты потеряли надежду и больше не поднимутся. Ирландцы пришли слишком поздно. Монтроз обдумал ситуацию. В своей упрямой уверенности, что народ Шотландии подчинился Ковенанту «либо потому, что его одурачили, либо потому, что его заставили», он начал размышлять о том, чтобы вернуться в Шотландию в одиночку, поднять Хайленд и возглавить ирландцев.

IX

В то время как на севере роялистов постигла катастрофа, на юге их, наоборот, не покидала удача. Уоллер по-прежнему угрожал Оксфорду, но, как он сообщил 20 июля 1644 г. Комитету Обоих королевств, теперь у него было намного меньше шансов захватить город. За последние шесть недель стараниями нового энергичного губернатора сэра Генри Кейджа, самого выдающегося из английских командиров на испанской службе, который только что вернулся из Нидерландов, Оксфорд очень хорошо укрепили и обеспечили продовольствием. Он больше не был тем плохо подготовленным, плохо защищенным городом, который войска парламента чуть не взяли шесть недель назад.

Уоллер угрюмо отошел в свою старую штаб-квартиру в Фарнхеме и послал в парламент запрос на отправку новой экипировки. Брауни, удрученный немногим меньше, укрепил оборонительные сооружения Рединга и Абингтона, но вместе с тем вежливо проинформировал Комитет Обоих королевств, что не станет подчиняться приказам Уоллера, что его войска нуждаются практически во всем и, как следствие, крайне непопулярны в Беркшире, жители которого уже почти два года терпят квартирующих у них солдат обеих сторон.

Независимые действия графа Эссекса на западе продлились еще две недели. После снятия осады с Лайма он отказался вернуться помогать Уоллеру. Вместо этого в начале июля взял Тонтон, благодаря слабости офицера роялистов, которого позднее отдали под суд и расстреляли. Война приобретала все более мстительный характер. В Дорчестере сторонники парламента повесили семь ирландских солдат, в ответ на что роялисты повесили 12 пленных, захваченных недавно в Уилшире. Эссекс без промедления казнил пленного офицера, который якобы дезертировал из армии парламента. Принц Мориц расплатился, повесив недавно попавшего к нему в руки капитана корабля, присягнувшего парламенту. Казалось, дьявольской череде расправ не будет конца.

Эссекс, однако, не достиг своей главной цели – захватить королеву. Во время его наступления она осознала опасность и, хотя была очень больна, хорошо понимала, что ни в коем случае не должна стать заложницей в руках врага. Оставив свою новорожденную дочь, королева бежала из Эксетера с намерением отправиться во Францию. Граф Уорик патрулировал побережье и должен был не дать ей уплыть, но его часто отвлекали дюнкеркские и ирландские приватиры, кружившие на западных подступах, и ей удалось ускользнуть из Фалмута на голландском корабле. Корабль парламента бросился вдогонку и произвел несколько выстрелов, но королева, несмотря на то что, по соображениям безопасности, ей пришлось укрыться в вонючем трюме, в приливе своего былого бесстрашия приказала капитану, чтобы он, если потребуется, потопил корабль, но не сдался. Когда через некоторое время корабль мятежников прекратил преследование, она вышла на палубу и смотрела ему вслед, скрипя зубами. Больная, измученная и печальная, она прибыла в Брест, где была радушно и с почестями принята как дочь Франции. Однако через несколько недель поняла, что французский двор готов сделать для нее и для блага ее мужа все, что угодно, если это не будет стоить ему ни одного человека и ни одного пенни.

Впрочем, дела ее мужа были совсем неплохи. Эссекс, упустив королеву, пристально вглядывался в Девоншир. Перед ним лежал сужающийся полуостров Вест-Кантри, находившийся в руках роялистов. Сзади, отрезая его от Уоллера и дороги на Лондон, наступали королевские войска. Эссекс не мог без боя вернуться назад той же дорогой, которой пришел. Противник имел численное превосходство над ним. Он был далеко от дома, в местах, где к нему относились враждебно. Его план состоял в том, чтобы, зайдя в этот узкий, граничивший с морем регион, при помощи флота отрезать западные силы короля. Но его подвел Уоллер, позволивший королю и его войскам пойти за ним на Запад. Теперь надежда была только на то, что Уорик его не подведет.

Королева бежала 14 июля. Через неделю ее муж был в Девоншире. Викарий Роберт Херрик из своего дартмурского прихода Дин-Прайор в стихах восславил его приход.

В Дартмуре король, с которым был принц Уэльский, обратился к большому собранию: «Если я при жизни не успею отблагодарить вас, то надеюсь, этот молодой человек и такой же солдат, как вы, это сделает». Но хотя короля и принимали с энтузиазмом, но в его армию записались лишь немногие. 24-го Карл был в Чарде, 25-го – в Хонитоне, 26-го он дошел до Эксетера. Здесь увидел свою новорожденную дочь, провел смотр войск принца Морица и получил небольшой денежный подарок от города. Тем временем Эссекс отступил на запад вглубь полуострова и переправился через реку Теймар в Корнуолл. 29-го король дошел до Боу, переночевал в пивной и 1 августа ступил на землю Корнуолла, разрушив все мосты через Теймар, чтобы предотвратить любую попытку Эссекса обойти его с фланга.

Стараясь поддерживать связь с флотом Уорика, Эссекс отступил к Лоствитиелу и дальше вдоль эстуария Фоуи. Он расположил свою позицию в месте, достаточно хорошо защищенном, но слишком узком для маневра, в то время как королевские силы отрезали ему все пути отхода по суше. В связи с этим 4 августа он написал Комитету Обоих королевств письмо, полное одновременно возмущения и оправданий, в котором просил незамедлительно прислать ему помощь по морю или по суше. По мнению Эссекса, во всех его нынешних трудностях был виноват Уоллер, не остановивший короля и позволивший ему пройти на запад.

Королевскую армию все лето раздирали интриги и недоверие, и теперь перед лицом врага наступил кризис. Гарри Уилмот, командовавший оксфордской кавалерией, сослужил роялистам хорошую службу в Раундуэй-Даун и недавно в Кропреди. Весной он получил титул пэра и стал именоваться лордом Аддербери – награда, которая не удовлетворила его амбиций и не удержала от определенных заблуждений относительно войны. Он надеялся на быстрое воздаяние в виде денег и власти. Не получив ни того ни другого, женился на богатой вдове, родственники которой принадлежали к противоборствующей партии. Все лето Уилмот пребывал в угрюмом настроении и, поскольку осмотрительность никогда не была в числе его достоинств, открыто говорил об опасном превосходстве принца Руперта над его дядей и выражал уверенность, что лучше было бы заключить мир и при необходимости поддержать принца Уэльского против короля. Не было ничего удивительного, что при таких обстоятельствах Карл подумывал о его снятии.

Уилмота поддерживал командующий по вопросам вооружения Гарри Перси. Будучи братом графа Нортумберленда, он имел друзей в Лондоне, и именно он в 1641 г. обнародовал подробности армейского заговора роялистов. Он полностью разделял неприязнь Уилмота к Руперту, который часто обвинял его в медлительности и в том, что он плохо справляется со своей основной задачей по обеспечению армии оружием и боеприпасами. Тем летом они оба стали враждебно относиться к Дигби, который резко изменил свое мнение и теперь стал человеком Руперта.

Между тем взгляды Дигби отражали взгляды его хозяина – короля. Карл всегда демонстрировал великодушное нежелание порицать своих фаворитов за провалы, и поражение в Марстон-Муре не ослабило, а скорее усилило его теплые чувства к племяннику. Этому громкому поражению он противопоставлял предыдущие многочисленные успехи принца и понимал, что тот делал много тяжелой работы по спасению того, что еще можно было спасти. Возможно, король разделял оптимистическую уверенность Дигби, что Руперт в скором времени «возобновит спор при небезнадежных условиях». Лучший друг Руперта при дворе, деликатный Ричмонд, снова был с королем, а королева, которая своей ревностью вредила ему, находилась за границей. По этой причине потерпевший поражение отсутствующий Руперт оказывал на своего дядю влияние более сильное, чем в то время, когда он был победителем и оставался при дворе. «Огромный страх наводил на некоторых принц Руперт своими успехами и своим величием», – писал наблюдательный современник.

Кризис разразился в августе, когда армия короля стояла лагерем у города Боконнок, выше попавших в ловушку войск графа Эссекса. 6 августа Карл отправил Эссексу послание, где в благородных, но несколько туманных выражениях предлагал отпустить с миром его страдающих людей, если Эссекс достигнет с ним некой договоренности. Уилмот умудрился приложить к этому секретное личное сообщение, что, если Эссекс примет предложение короля, Уилмот обеспечит ему поддержку в королевской армии, что позволит им вдвоем сбросить Дигби и тех, кто выступает за войну. Те, кто хорошо знал Уилмота, понимали, что у него возникла идея объединиться с Эссексом, чтобы под их «защитой» доставить короля в Лондон.

Очевидно, что для короля пришло время действовать. 7 августа Джордж Горинг по договоренности с Рупертом спешно примчался с севера, и на следующий день Уилмот был арестован, а Горинг перед его войсками объявил имя офицера, назначенного на его место. Уилмот пользовался популярностью у своих подчиненных, с которыми держался приветливо и не упускал случая развлечься, поэтому некоторые из них сразу же выступили против внезапного снятия их командира. В ответ король привел внушительный список проступков Уилмота, кульминацией которого было его личное послание Эссексу. В качестве единственного оправдания Уилмот сказал, что слишком сильно желал мира и не предполагал совершить измену. У него хватило ума не подначивать своих сторонников и удовлетвориться тем, что вскоре ему позволили уехать во Францию, где он постарался заново построить свою карьеру, завоевав расположение королевы.

Между тем Эссекс отверг предложение короля, и с любыми мыслями о мире в соответствии с иделами Карла или согласно заговорщическому плану Уилмота было покончено. Отважный, веселый и щедрый Джордж Горинг быстро снискал популярность у кавалерии. Гарри Перси, лишившись поддержки Уилмота, подал в отставку, и вместо него заведовать вооружением назначили лорда Хоптона. Все это шло к одному: Руперт по возвращении с севера был бы назначен главнокомандующим. 15 августа Дигби написал ему, что назначение будет сделано, как только найдется благовидный предлог, чтобы лорд Форт, который недавно получил титул графа Брентфорда, отправился в отставку.

Руперт уже был в пути. Первые две недели августа он провел в Честере, куда отступил с остатками своей армии в конце июля. Все это время он занимался набором рекрутов, в чем достиг существенных успехов, но дело застопорилось из-за нехватки оружия, за которым он планировал отправить сэра Джона Харри к королю Дании. В Камберленде сэр Томас Глемхэм заново собрал около 3000 человек для ведения боевых действий на севере. Лорд Байрон набрал по меньшей мере еще 2000 человек в Ланкашире, но из-за присущей ему поспешности снова потерял многих из них в бою возле Ормскирка, где одна лишь доблесть Ленгдейла позволила избежать катастрофы. Считалось, что у Руперта было около 2000 солдат, расквартированных на валлийской стороне реки Ди. Он сразу начал набор рекрутов в Северном Уэльсе и формирование нового артиллерийского эшелона. К середине августа он уже отправлял новые контингенты кавалерии и пехоты на подготовку в Шрусбери. Вскоре пошел слух, что у него уже есть 5000 человек. Комитет Обоих королевств в Лондоне со страхом строил предположения по поводу его действий, гадая, пойдет ли он на Север, чтобы соединиться с Байроном, или нанесет удар в Мидлендсе. Руперт не сделал ни того ни другого. Вместо этого он с небольшим отрядом кавалерии проскользнул через границу Уэльса и к 26 августа был в Бристоле. Здесь принца ждало известие, заставившее его остановиться. Его старший брат курфюрст Палатин находился в Лондоне с врагами короля.

Слухи на несколько недель опередили его появление. Он сошел на берег 18 августа и сразу направился в столицу. Парламент встретил его с меньшим энтузиазмом, чем он ожидал, но покои для него в Уайтхолле были подготовлены, и его просьбу присутствовать на Ассамблее богословов в Вестминстере с готовностью удовлетворили. В Лондоне широко распространилось мнение, что некая группа в парламенте склоняется к мысли, объединившись с шотландцами, выдвинуть его в качестве возможного кандидата на трон его дяди. Сам Карл написал ему резкое письмо, желая знать, «по чьему приглашению вы приехали?». На это курфюрст смиренно ответил, что желает лишь одного – «счастливого согласия» между парламентом и королем – и приложит все старания, чтобы этого добиться. Больше король ему не писал. Вероятно, к большому сожалению Палатина, корону дяди ему так и не предложил. Учитывая, что шотландцы были категорически против этого, а Ферфакс и Манчестер тоже отвергли эту идею, присутствие курфюрста вызывало некоторое смущение, но он оказался достаточно толстокожим молодым человеком и намеревался жить в Уайтхолле до тех пор, пока парламент предоставлял ему это бесплатное жилье и стол.

После приезда курфюрста король сразу приостановил свой план сделать Руперта главнокомандующим. 30 августа он отправил ему письменное подтверждение своего доверия: «Будучи уверен в вашем великодушии и особенно в вашей преданности и дружбе, я безоговорочно верю вам». В качестве причины такого внезапного заявления Карл указал своему племяннику, что должен был передать устно податель этого письма. Нет никаких сомнений, какое сообщение получил от него Руперт. Таким образом, король осторожно передал ему, что едва ли сможет назначить его generalissimo в то время, когда группа мятежников может в любой момент объявить его старшего брата королем. Пока подобная перспектива курфюрста не будет подтверждена или опровергнута, с реорганизацией армии нужно подождать.

Свое разочарование Руперт постарался не выказывать, держа себя с максимально возможным спокойствием. У него были другие заботы. Положение на границе Уэльса вызывало беспокойство. В июне роялисты потеряли Освестри, а в Северном Уэльсе накопилось недовольство из-за постоянных ссор офицеров Руперта с жившим в Конвее старым архиепископом Уильямсом, который утверждал – достаточно разумно, – что местные жители отвернутся от короля, если будет нанесен урон их торговле шерстью и скотом. Его протесты были тщетны, и люди, в особенности те, кто разводил скот, уже начинали проявлять враждебность. В то же время в Южном Уэльсе один из командиров кавалерии и любимцев Руперта сэр Чарльз Геррард действовал чрезвычайно успешно, консолидируя практически весь регион в поддержке короля и оттеснив в Пемброкшир Роуленда Лохарна с его парламентскими войсками. Но больше всего Руперта беспокоил замок Монтгомери, обладание которым было жизненно важно для обеспечения контроля над северными болотами Уэльса и для отправки войск, которые по-прежнему время от времени высаживались в Честере, из Дублина в их штаб-квартиру в Шрусбери. Его хозяин, лорд Герберт Чербери, отказался пустить туда гарнизон и, когда Руперт послал за ним, не приехал под смехотворным предлогом, что он «недавно поступил на курс медицины». 7 сентября этот эксцентричный ученый лорд согласился передать замок силам парламента, чтобы они разместили там свой гарнизон, но с единственным условием: солдаты не переступят порога его библиотеки. Попытка роялистов отвоевать замок была отражена и привела к потерям. Говорили, что Руперта это расстроило больше, чем потеря Йорка, когда он увидел, какое грозное препятствие встало между тем местом в Северном Уэльсе, где он набирал рекрутов, и базой их подготовки в Шрусбери.

В то же время король, стоявший лагерем в Корнуолле возле Боконнока, был слишком рад собственной удаче, чтобы осознать потенциальную опасность стуации на границе Уэльса. Его силы под началом новых командиров приближались к загнанному в тупик графу Эссексу, вынуждая его отступать все дальше по полуострову в сторону Фоуи. Уорик не мог добраться до него с моря из-за неблагоприятного направления ветра, а к тому времени, когда это ему удалось, роялисты уже заняли аванпосты над гаванью Фоуи, так что он не смог высадиться, чтобы помочь своему кузену. 26 августа кавалерия Горинга заняла деревни Сент-Блейзи и Сент-Остелл, в то время как отряд королевской пехоты пробрался в лагерь врага, где ему почти удалось взорвать пороховой склад. 27-го Эссекс снова призвал парламент прислать ему помощь, пока не стало слишком поздно. Перед лицом грозящей катастрофы Комитет Обоих королевств действовал быстро. Было приказано: графу Манчестеру идти на юго-запад, а по морю доставить в Фоуи груз провизии на сумму 3000 фунтов. Но Эссекс не стал ждать. 31 августа он разрешил своей кавалерии под командованием искусного Бальфура под покровом темноты сделать попытку прорваться через кольцо роялистов. Умело воспользовавшись неровностями местности, они смогли обмануть роялистов и ускользнуть. В это же время Эссекс, бросив пехоту и орудия, доплыл до одного из кораблей Уорика и ушел морем.

Его пехота и пушки остались взаперти в Фоуи. Теперь, после ухода Эссекса, командовал ими лондонский ветеран Филип Скиппон. На военном совете он упрямо настаивал, что они могли бы, по меньшей мере, попытаться вырваться, но офицеры и солдаты были слишком удручены событиями последнего месяца, а после того, как их бросил Эссекс, и вовсе пали духом. Не получившему поддержки Скиппону не оставалось ничего, кроме как запросить мира, и в воскресенье 1 сентября пехоте разрешили уйти, оставив оружие, боеприпасы и пушки. Оружие – 36 пушек, 10 000 мушкетов и пистолетов и несколько повозок с грузом пороха и спичек – пришлось роялистам очень кстати, но они не хотели обременять себя пленными, поэтому ограничились тем, что зачислили к себе всех, кто выказал готовность перейти на сторону короля. Побежденная армия прошла сквозь строй солдат короля, не пытаясь храбриться или даже просто сохранять достоинство. Они «сбились в кучу, как овцы, хотя и не столь невинные, и были такие грязные и понурые, каких нечасто встретишь», – с презрением писал один кавалер. Между тем роялисты быстро перешли от насмешек к грабежу. Филип Скиппон, единственный человек, сохранивший мрачное достоинство, подъехал к королю и сказал, что его люди нарушают условия сдачи. Карл холодно посмотрел на него, но приказал восстановить порядок.

X

Лидеров парламента обуял страх. «С тех пор как умер Пим, – жаловался доктор Бейли, – среди них не было ни одной умной головы. Многие были хорошими, способными людьми, но ни один не обладал таким великим всесторонним умом… Если бы у руля не стоял сам Господь Бог… их уже давно не было бы». Но может, Господь уже не сидел у руля? Пресвитерианцы, участвовавшие в Вестминстерской ассамблее, весь август, пока Эссекс и его армия были in extremis[29], усматривали признаки гнева Господнего и со своих кафедр осуждали «опасные и безнравственные» доктрины, угрожавшие Богу и навлекшие наказание на его людей. Проповедуя в парламенте (внимательный доктор Бейли тоже там присутствовал), Томас Хилл и Херберт Палмер «ясно дали им это понять» и не постеснялись «возложить грехи общества и парламента на тех, кто, строго говоря, и был виновен». Виновными, по их мнению, были Роджер Уильямс, который «под видом свободы совести» защищал евреев, турок и папистов в своем «Кровавом догмате преследования за убеждения», книге, которую следовало предать публичному сожжению, Джон Милтон за его «Доктрину и порядок развода» и неизвестный автор книги «Смертность человека». Но Господь еще не утолил свой гнев, и неделю спустя они узнали, что Эссекс бежал, а его пехота в Фоуи сдалась.

Повешение еще двух католических священников-миссионеров, Ральфа Корби и Джона Дакетта, состоявшееся 7 сентября в Тайберне, едва ли могло отвлечь внимание людей от известия об этой катастрофе. Однако в ситуации с религией, которая теперь быстро менялась, индепенденты доставляли больше хлопот, чем паписты и прелатисты. В своих проповедях, с которыми пресвитерианские священники выступали перед парламентом, их проклинали с удвоенной силой. Но Джон Гудвин, самый красноречивый и самый популярный из сектантских богословов перед своим «стадом», собравшимся на Колеман-стрит, осудил «большую опрометчивость людей, стремившихся каким-то образом подавлять доктрину или практику, о которой они не могли с уверенностью сказать, от Бога она или нет». По его мнению, поражение Эссекса могло быть наказанием за прегрешения не индепендентов, а пресвитерианцев. Его проповедь, опубликованная вскоре под заголовком Theomachia, стала доктринальным моментом объединения индепендентов и превратила Джона Гудвина в глазах пресвитерианцев из популярного добродушного проповедника в «Великого красного дракона с Колеман-стрит».

Военные действия не могли ждать, когда богословы определят, является Бог пресвитерианцем или нет. Получив известия о катастрофе в Корнуолле, комитет, заседавший в доме Дерби, снова отправил посыльного к графу Манчестеру с приказом соединиться с Уоллером и идти на юго-запад. Приказ застал графа в скверном настроении. Он отказался атаковать Ньюарк, и теперь Руперт существенно усилил его оборону, прислав кавалерийское подкрепление. Чтобы остановить вербовочную кампанию Руперта, Манчестера уговаривали идти на Честер, но он сказал, что осаду такого города невозможно провести «за единственный оставшийся летний месяц», особенно с учетом находящегося в тылу роялистского Ньюарка. Большинство его офицеров отвергло этот план, к большому раздражению Кромвеля. Получив первые известия, что Эссекс в беде, Кромвель попытался ускорить поход на юг, но Манчестер был откровенно груб с ним, и когда в Хантингтоне он узнал все новости о катастрофе, то вообще остановил марш, угрожая повесить любого, кто попытается идти вперед, и злобно пробормотал, что войны проще начать, чем кончить, и что эта война ни в коей мере не идет на пользу религии.

Это действительно сильно тревожило Манчестера. Вопреки его желанию, сектанты стали становым хребтом его армии. С тех пор как победа в Марстон-Муре сделала Кромвеля великим человеком, победа в войне пугала Манчестера больше, чем поражение. Кромвель и его сторонники могли сколько угодно уговаривать его без промедления идти вперед, чтобы предотвратить катастрофу на Западе, но при всем их беспокойстве о безопасности Лондона и парламента они не скрывали своей радости по поводу того, что теперь Эссекс дискредитирован и наверняка будет снят, чтобы освободить место какому-нибудь генералу, который больше придется им по душе. Разногласия были настолько серьезными, что оба командующих приехали в Лондон – Манчестера поддерживал Лоуренс Кроуфорд, – чтобы вынести свой конфликт на суд обеспокоенного Комитета Обоих королевств.

«Наши старания примирить их оказались тщетны, – писал доктор Бейли. – Кромвель был непримирим, невзирая на очевидную опасность, грозившую королевству, и очевидное недовольство нашей нации». Впрочем, через несколько дней после катастрофы в Корнуолле у шотландских представителей и их друзей в парламенте возникла еще одна причина для беспокойства, и к тому времени, когда Кромвель приехал в Лондон, их репутация понесла такой урон, что их «очевидное недовольство» уже мало что значило. В самом сердце Шотландии разразилась новая страшная буря.

XI

Аргайл спокойно воспринял известия о высадке в июле ирландцев. У него были люди, ресурсы и опыт, чтобы оперативно справиться с непрошеными гостями. Он свято верил, что они пришли слишком поздно, чтобы найти поддержку у запуганных шотландских роялистов. Лидеры весеннего восстания были казнены, Хантли бежал далеко на север. Когда его старшему сыну лорду Гордону стало трудно удерживать членов своего клана и своих соседей в подчинении Ковенанту, Аргайл разместил войска Кэмпбеллов в Таррифе – сердце родных мест Гордонов. Монтроз был далеко в Англии и не имел ни людей, ни денег, ни надежды на поддержку каких-либо шотландских авантюр со стороны разгромленных роялистов северных английских графств. В середине августа ни один здравомыслящий человек не дал бы ни гроша за то, что у Аластера Макдоналда и его ирландцев, которые, продвигаясь к центру Хайленда, тщетно искали своих союзников-роялистов, есть хоть один шанс.

Слухи о высадке ирландцев дошли до всеми забытого Монтроза, упрямо сидевшего в Карлайле. Они укрепили его намерение вернуться в Шотландию. Три человека могли проскользнуть через Лоуленд, где не смогла бы пройти армия. Он выбрал двух компаньонов, спрятал в подкладке седла королевский штандарт и указ о назначении его командующим в Шотландии и поскакал через границу под видом конюха двух джентльменов, направляющихся по своим мирным делам. По меньшей мере один раз его узнали, но не выдали, и он добрался до дома своего родственника в деревне Таллибелтон на границе Хайленда. Здесь залег на дно, пока его товарищи ездили по округе в поисках вестей о Макдоналдах. Их удалось обнаружить приближающимися к границе Атолла. Эдинбургское правительство призвало живущие в этом регионе кланы Стюартов и Робертсонов оказать сопротивление захватчикам, и когда ирландцы вышли на открытую местность у деревни Блэр-Атолл, где Тилт впадает в Гарри, то увидели 800 человек, вышедших биться с ними. В этот момент, в самую последнюю секунду, в лагерь ирландцев вошел Монтроз, и мушкеткры Макдоналдов с привычной для них щедростью растратили последний порох, салютуя королевскому генералу.

Монтроз не мог им предложить ничего, кроме своего руководства, так как у него не было ни денег, ни оружия, ни соратников, но он обладал холодным рассудком, способностью убеждать, определенным влиянием в этой части Шотландии, знаниями охотника, привыкшего охотиться в горах, и, как выснилось, талантом вести партизанскую войну, которой суждено было стать настоящим чудом своего времени. Первое, что он должен был сделать, – это убедить Стюартов и Робертсонов, что это он, а не эдинбургское правительство представляет законного государя Шотландии, которому служат ирландцы. Подружив их с Макдоналдами, с которыми они пришли сразиться, Монтроз обнаружил, что командует 2000 человек. На лугу, обращенному к реке Тилт, он официально поднял королевский штандарт, за чем в бессильной злобе наблюдал маленький гарнизон ковенантеров, стоявший в полумиле оттуда в замке Блэр.

Это происходило в начале августа. Впереди было позднее лето и осень с прекрасной погодой для проведения военной кампании. Со своим небольшим войском Монтроз быстро вошел в долину реки Тей, двигаясь в направлении Перта и той области, где у него имелось больше всего друзей. Выйдя на равнину, он встретился с другими силами, призванными сражаться против ирландцев. По большей части это были Грэмы, люди его собственного клана, которых он с легкостью убедил присоединиться к нему.

В трех милях от Перта, у продуваемой ветрами деревни Тиббермор, Монтроз и его армия обнаружили войска ковенантеров из Перта: 700 человек профессиональной кавалерии, присланной из Лоуленда, и 6-тысячную пехоту – «новобранцев, никогда прежде не знавших военной дисциплины», но усиленных полком обученных солдат. Перед людьми Монтроза, не имевшими подобающей экипировки, плохо вооруженными, без достаточного количества боеприпасов и кавалерии, стояла армия, вдвое превышавшая их по численности. Сделав визуальный подсчет их сил, лорд Элхо, командовавший ковенантерами, полностью уверился в победе. Монтроз, не имея на этот раз больших надежд повторить свой бескровный успех со Стюартами, Робертсонами и Грэмами, послал сообщить Элхо, что у него есть данные королем полномочия лейтенант-губернатора Шотландии. Он потребовал подчиниться ему или, по меньшей мере, установить перемирие для обсуждения вопроса, поскольку это был воскресный день. Элхо, который не признавал королевских полномочий, отказал сброду Монтроза в общепринятых правах армии, ведущей войну. Он схватил его посланца, поклялся повесить его, когда закончится бой, и отправил назад передать, что считает День Господень вполне подходящим для выполнения дела Господа. Потом назвал своим солдатам девиз дня: «Иисус и никакой пощады» – и приготовился уничтожить врага.

У Монтроза было некоторое преимущество за счет небольшого подъема земли. Главную опасность для его меньших по численности сил представлял обход с фланга и окружение, поэтому он выстроил их, сформировав всего три шеренги, но теперь его фронт стал существенно длиннее, чем у Элхо. В середине Монтроз поставил Макдоналда и его ирландцев, справа – отряд из Атолла, в общей сложности 800 «высоких, сильных и смелых людей», на левом фланге – Грэмов.

Элхо начал бой с того, что бросил свою кавалерию на ирландскую пехоту. Внезапно отряд Макдоналдов ринулся вперед с такими душераздирающими криками и бряцанием оружием, которые, несмотря на довольно слабую огневую поддержку мушкетов, заставили всадников Элхо остановиться. Монтроз воспользовался этим моментом замешательства, чтобы пойти вперед. Ирландцы с криками стремительно набросились на пехоту Лоуленда, и местные новобранцы поджали хвост, а опытные солдаты дрогнули. Кавалерия Элхо тщетно пыталась разметать ирландцев, атаковав их с фланга, но люди из Атолла, у которых не было пороха, принялись метать в них камни, и те, развернувшись, поскакали прочь, сбивая с ног некоторых своих пехотинцев. К этому времени люди Монтроза захватили пушку Элхо, хотя в ней уже не было необходимости, поскольку разгром полностью состоялся, и еще до захода солнца Монтроз триумфально вошел в Перт. Все склады, оружие и лошади Перта были к его услугам. Прошло ровно две недели с тех пор, как он с двумя соратниками пересек границу, чтобы начать эту отчаянную авантюру, и вот теперь одержал громкую победу и завоевателем вошел в третий по величине город Шотландии.

Аргайл спешно выехал на театр военных действий, чтобы принять всесторонние меры для подавления восстания. Войскам, стоявшим на границе, был дан приказ немедленно идти на север. В Ньюкасле шотландские лидеры провели совещание, и лорд Ливен отправил срочное послание, в котором советовал любой ценой не допустить, чтобы Монтроз и ирландцы завладели Хайлендом, где они могли принести Шотландии «много несчастий, которые наглость этих варваров, пытающихся закрепиться в самом сердце нации», способна навлечь.

Его послание слишком запоздало. Со всех сторон стекались роялисты, чтобы присоединиться к Монтрозу, – граф Эрли и его младшие сыновья, Огилви и Грэмы с земель, лежавших к югу от Перта, Натаниэль Гордон, прискакавший от своего отца с 30 всадниками. Усилившись таким образом, Монтроз двинулся в направлении Абердина. В то же время Аргайл собирал силы для преследования и отправил канцлера Лоудуна в Англию, чтобы тот опроверг слухи о победе Монтроза, которые подрывали доверие Лондона к ковенантерам. Но история о «прискорбной катастрофе» в Тибберморе дошла туда раньше него, и везде шотландцев встречали хмурые взгляды их удрученных союзников.

XII

На фоне этих мрачных новостей шотландские уполномоченные и их английские коллеги из дома Дерби пытались уладить спор между Кромвелем и Манчестером. С начала этого года шотландские союзники приносили одни разочарования. За шесть месяцев осады они так и не смогли взять Ньюкасл. Своей победе в Марстон-Муре они были обязаны Кромвелю. И вот теперь у них возникли серьезные проблемы в собственной стране. По мере того как падало доверие к ним, падало и доверие к их английским друзьям. Повсюду, за исключением Вестминстерской ассамблеи богословов, силу набирали сектанты. В Ассамблее они могли задержать, но не предотвратить принятие пресвитерианских реформ, спланированных большинством. Но в палате общин, когда в нее поступали предложения от Ассамблеи, они могли сделать больше и делали это. 13 сентября 1644 г. Оливер Сент-Джон предложил создать комитет, «чтобы попытаться найти какой-нибудь способ привести чувствительную совесть тех, кто не вполне согласен с общими правилами, которые надлежит установить, в согласие со словом Божьим». В палате это разумное предложение не вызвало разногласий, но, когда о нем услышали шотландские представители, они возмутились, поскольку усмотрели в этом невинном на вид действии скрытое проникновение смертоносной доктрины терпимости. По их мнению, никакая совесть не может быть настолько чувствительной, чтобы возражать против предложений пресвитерианцев. Те, кто прикрывается такими сомнениями, пренебрегают Божьей волей и, следовательно, грешны или могут дать повод для греха другим.

В предложении Сент-Джона они усматривали – вероятно, не без основания – руку Кромвеля, который все еще находился в Лондоне, улаживая свои споры с Манчестером. Но еще не знали, что третьим членом опасного триумвирата был их друг Гарри Вейн. Им нравилась его вежливая манера выражаться, его страстное благочестие и его многочисленные за последний год попытки укрепить альянс и взаимопонимание между шотландцами и англичанами, и они, видимо, пришли к уверенности, что Вейн, несмотря на изменения, которые он внес в проект Ковенанта, на их стороне против сектантов. Поэтому, когда в процессе долгих пререканий Вейн достаточно красноречиво умолял о необходимости обеспечить для людей с «чувствительной совестью» определенную толерантность, они были задеты и почувствовали себя обманутыми и преданными.

Предложение об «адаптации» к чувствительной совести, как это стали называть, было принято 13 сентября 1644 г., и в тот же день палата проголосовала за то, чтобы выразить благодарность Оливеру Кромвелю за его великую победу в Йорке над принцем Рупертом и маркизом Ньюкаслом. Значение этого решения было до боли ясно шотландским представителям. Они погрузились в мрачные размышления о своих неблагодарных союзниках, о зловредном короле, сидевшем в Оксфорде, и о собственной стране, ставшей добычей кровожадных ирландцев и окруженной таким количеством зла, что им оставалось только довериться Богу и молиться о лучшем исходе.

Летняя кампания не была окончательно завершена. Король после того, как принц Мориц отправился осаждать Плимут, повел наступление на восток. Эссекс высадился в Саутгемптоне, чтобы принять командование над тем, что осталось от его армии, а именно пехотой без оружия и экипировки, кавалерией, измученной отступлением из Фоуи и испытывавшей большую нехватку лошадей. Сильно потрепанные войска Уоллера в Фарнхеме были на грани бунта. Люди Брауни в Абингтоне, которые не могли добиться поставок провизии от жителей окрестных мест, перестали подчиняться офицерам и перешли к грабежам. Силам парламента не удалось взять Бейзинг-Хаус и разблокировать дорогу на Лондон для торговцев шерстью. Шотландцы до сих пор не взяли Ньюкасл, и уголь, который они отправляли из Файфшира в Лондон, не покрывал потребностей города, что предвещало третью зиму без огня. Манчестера и Кромвеля с большим трудом удалось убедить отложить свои жалобы. Из Шотландии потоком лились наводящие ужас слухи.

Блестящие надежды, которые в июле всколыхнула победа в сражении под Йорком, подернулись облаком тревог и сомнений. Раскол между индепендентами и пресвитерианцами угрожал создать второй и более страшный фронт в Вестминстере еще до того, как закончится война против короля. В начале осени 1644 г. победа парламента была еще не очевидна, а победа короля – еще возможна. Так это виделось многим сторонникам партии парламента. Так это виделось лорду Дигби. Оглядываясь назад, он вспоминал о бурных событиях прошедшего лета: о бегстве из Оксфорда, о катастрофе в Йорке, но, когда думал о победе в Кропреди, о триумфе в Фоуи, о восстании роялистов в Шотландии и о ссорах в Вестминстере, о которых ему сообщали, настроение у него поднималось. «Бог благословил дело его величества, и это чудо, – писал он Ормонду. – Теперь мы идем на восток сильными и победоносными… так что вы можете быть уверены, что положение дел его величества здесь самое благоприятное с начала этой злополучной войны».

Глава 4

Реформа армии

Октябрь 1644 – апрель 1645

I

Оптимизм, который внушал королю Дигби, был оправдан не силой роялистов, а замешательством парламента и шотландцев. У короля на Севере и в восточной части Мидлендса все еще оставалось несколько гарнизонов и отрядов боеспособной кавалерии, но его реальный контроль над королевством теперь ограничивался Уэльсом, юго-западной частью Мидлендса и юго-западом страны. Даже его победоносная армия в Корнуолле была поредевшей и измученной своими летними трудами. К тому же большую проблему представляла нехватка лошадей. Наступающей зимой королю нужно было набрать новых рекрутов, обеспечить себе иностранную помощь оружием, людьми и деньгами, которые, как он надеялся, сможет прислать королева, и ввести в дело войска из Ирландии, на которые он по-прежнему очень рассчитывал.

В уходящем году, благодаря тому что граф Ормонд заключил перемирие с ирландцами, в Англию было отправлено несколько тысяч человек из правительственных войск самого Ормонда. Но помимо вторжения Макдоналдов в Шотландию, из рядов ирландских повстанцев на помощь ему не было прислано никаких войск. Переговоры Ормонда с конфедератами из Килкенни не принесли никаких плодов в основном потому, что они продолжали считать, что его долг и интерес состоит в том, чтобы обращаться с ними не как лорд-лейтенант, представляющий интересы поселенцев, а как глава единой католической Ирландии, и прежде всего – изгнать из Ольстера шотландцев. Отказ Ормонда сделать это создал ситуацию, похожую на тупик. Тем временем тайному посланцу короля графу Гламоргану, получившему свое предписание в королевской спальне ранней весной 1644 г., не давали отправиться в путь, поскольку король еще не решил, разумно ли его посылать. Осенью он по-прежнему оставался в Оксфорде.

Бесплодные попытки короля мобилизовать ирландцев, чтобы они ему помогли, уже стоили ему больше, чем он был готов терпеть. Старый лорд Блейни, ветеран, три года назад привезший известие о восстании Ольстера против Дублина, высказал мнение большинства поселенцев, когда заявил, что перемирие с ирландцами достойно осуждения любого человека с «сердцем англичанина, лицом протестанта и совестью христианина». Лорд Инчиквин, главный оплот англичан в Манстере, отбросил все мысли о перемирии с ирландцами и осудил политику создания союза с ними против протестантских подданных короля.

Сам Инчиквин, будучи ирландцем и главой клана О’Брайенов, единственный из ирландских вождей стоял на стороне протестантов и поселенцев с самого начала противостояния, но не получил никакой награды за свою лояльность. Весной во время своего приезда в Оксфорд он видел, что у короля, даже если бы он захотел, нет средств для подавления ирландского восстания. Поражение роялистов в Марстон-Муре ускорило его переход на сторону противников короля, а с ним и всех ведущих протестантов Манстера. Не отказ от лояльности, а простая необходимость заставила их обратиться за помощью к парламенту. Первым действием Инчиквина стал захват складов в городе Корке и изгнание всех горожан-католиков. С его переходом на сторону парламента в руках «круглоголовых» оказались важные порты юга Ирландии, куда парламент незамедлительно отправил корабли с оружием для усиления Корка, Югала и Кинсейла. Обрадованный этой демонстрацией доброй воли и дееспособности Вестминстера, Инчиквин призвал Ормонда во имя всеобщего блага прервать переговоры с конфедератами и встать во главе протестантов Ирландии. Такая судьба неизменно преследовала лоялиста Ормонда: его постоянно призывали возглавить ту или иную мятежную партию.

Обеспокоенный Ормонд не послушал Инчиквина. Поскольку Ольстер находился в значительной степени под контролем ковенантеров, а Манстер вступил в союз с английским парламентом, доходы дублинского правительства резко сократились. Пошлины на импорт и недавно введенные акцизы были основным ресурсом получения живых денег, и, поскольку торговля по морю и по суше почти замерла, они приносили в пустую казну слишком мало. Лорда-лейтенанта не очень обрадовал визит Антрима, воодушевленного бравыми действиями своих соплеменников в Шотландии, но особенно сильно озабоченного тем, чтобы подобрать пару серовато-коричневых лошадей для своей кареты. Ормонд считал своим долгом сохранять верность королю и представлять его с соответствующим достоинством и уверенностью. И хотя дела у него шли неважно, один французский путешественник с восхищением отмечал, с какой помпой лорд-лейтенант воскресным днем ехал во главе своей гвардии в церковь на белой берберской лошади. Несмотря на свое внешнее спокойствие, он не скрывал от короля «жалкой и отчаянной» ситуации, в которой оказался, «снедаемый нуждой, почти лишившийся надежд на улучшение ситуации, заблокированный с моря, окруженный мощными армиями… с очень малочисленными, плохо оснащенными войсками, неукрепленными городами, ненадежными жителями… И в довершение всех моих несчастий я нахожусь в полном неведении относительно желаний вашего величества». Единственное, что он знал наверняка, это что помощь из Ирландии королю нужна еще и еще. Как следствие, Ормонд продлил перемирие с конфедератами до декабря и в начале осени принял в Дублине их представителей в надежде заключить альянс, которого ждал Карл.

Король по-прежнему упрямо недооценивал вред, который наносили его делу отношения с ирландцами. Между тем свидетельства этому он мог видеть в Англии собственными глазами. Тонкий ручеек дезертиров, который весь прошлый год тянулся из армии роялистов, выдавал неодобрение и злость, которые испытывали некоторые из его сторонников из-за связи короля с ирландцами. Губернатор Пула Энтони Эшли Купер сменил свою приверженность королю на службу парламенту, а младший брат Инчиквина, роялист и губернатор Уэрхема в Дорсете, передал этот маленький порт сторонникам парламента и со всеми своими войсками отплыл в Манстер.

Но все помыслы короля, который в ходе своего наступления в октябре 1644 г. вышел из Девоншира в Дорсет (выражаясь словами Дигби, «победоносно и уверенно»), снова сосредоточились на упорном желании разгромить оставшиеся силы парламента на юге Англии. Руперт приезжал к нему для участия в коротком совещании и уехал назад в Бристоль, чтобы повести свои вновь набранные войска на Шерборн. Не успел он ускакать, как король решил поторопиться и, не дожидаясь его, освободить осажденные гарнизоны Бейзинг-Хаус и замка Доннингтон. Чтобы поднять настроение своих людей, он, несмотря на сырую грозовую погоду, в течение дня время от времени сам шел с ними пешком. Очередной прилив бодрости ему придал визит прибывшего прямо из Лондона маркиза де Сабрана, дружелюбного и хорошо информированного французского посланника. Признавая, что парламент располагает более значительными ресурсами, Сабран заверил короля, что время работает на него, поскольку вскоре его враги сами все испортят своими ссорами. Воодушевленный этими сведениями, король 15 октября 1644 г. вошел в Солсбери.

Уоллер, охваченный очередным приливом уверенности, выступил против него. «Стоит разбить эту армию, и все будет кончено», – уверял он Комитет Обоих королевств. Однако в одиночку не смог бы бросить вызов королю, поэтому Эссексу и Манчестеру было приказано присоединиться к нему. Мнение французского посланника оказалось верным. Манчестер, на каждом шагу выражавший протест, злившийся на Кромвеля и теперь испытывавший ревность к Уоллеру, на неделю остановился в Сент-Олбенсе, а потом побрел в Рединг и застрял там, хотя с каждой почтой из Лондона ему приносили приказ следовать дальше. «Они хотят, чтобы я шел на запад. На запад, ха! Но они не назвали точного места… это может быть Западная Индия или Сент-Майклс-Маунт», – ворчал он себе под нос и добавлял, что лучше было бы заключить мир. В Хемпшире Эссексу удалось собрать всего несколько сот человек из своей бедной, потрепанной кавалерии и меньше тысячи пришибленных безоружных пехотинцев, вышедших из Фоуи, поэтому он был расположен идти на соединение с Уоллером даже меньше, чем обычно.

Несмотря на то что Руперт со своими подкреплениями еще не подошел и прислал сообщение, что его новая армия еще несколько дней не сможет выступить, король в Солсбери не терял уверенности, а «Горинга охватила страшная веселость», и он с отрядом из 200 солдат с пиками выгнал Уоллера с его людьми из их жилищ. «Мы собирались вступить с ними в бой, – писал один кавалер, – но они нас разочаровали, бросившись бежать». Кавалеры были очень довольны собой, глядя, как их враги, спотыкаясь, разбегались от них под сильным осенним дождем. Манчестер, который наконец согласился сдвинуться с места, соединился с Уоллером 19 октября в Бейзингстоке, куда вскоре после этого пришли жалкие остатки кавалерии под началом Бальфура. Через 48 часов за ними последовал граф Эссекс со своей пехотой. Манчестер и Кромвель теперь враждовали открыто, Эссекс сказался больным. Несмотря на то что формально соединение состоялось, ссоры между командирами и подавленное настроение их промокших солдат не предвещали ничего хорошего.

Замок Доннингтон – старая квадратная крепость, стоявшая сразу же к северу от Ньюбери и служившая аванпостом роялистов на лондонской дороге, была в осаде уже почти месяц. Когда люди Уоллера бежали из Андовера, он отозвал осаждавших от Доннингтона, губернатор которого полковник Джон Бойс, покрывший себя славой в ходе этого тяжелого, но успешного сопротивления, 21 октября был посвящен Карлом в рыцари. В Бейзинг-Хаус, большом, хорошо укрепленном доме маркиза Винчестера, который находился в окружении свыше четырех месяцев, роялисты благополучно отбили совместную атаку Уоллера, Эссекса и Манчестера, в то время как король, по-прежнему ожидавший прибытия принца Руперта и его сил с запада, занял Ньюбери.

II

Пока люди короля занимались этим в Англии, он получил первое сообщение из Шотландии от Монтроза. После победы на подступах к Перту Монтроз пошел в направлении Данди, но не стал брать его, а повернул на север в сторону Абердина. Лорд Гордон, которому не удалось поднять своих людей на защиту Ковенанта, печально стоял в стороне, глядя на это вторжение на территорию его клана. Монтроз повернул на запад вверх по течению Ди, по дороге набирая рекрутов. В Драме он пошел по ее северному берегу, избегая встреч с войсками из Стоунхейвена, посланными остановить его, и 13 сентября появился под Абердином.

Несмотря на два года проповедей знаменитого священника Энтрю Канта, абердинцы стали ковенантерами лишь по принуждению; но у них был мэр-ковенантер, а весной в городе разместили сильный правительственный гарнизон. Монтроз предупредил, что, если его не пустят в город, он возьмет его штурмом, поэтому им лучше позаботиться о безопасности женщин и детей. Ему отказали, и, когда его посланец возвращался назад, какой-то солдат умышленно выстрелил в него и убил сопровождавшего его барабанщика. Эта ничем не спровоцированная жестокость «привела Монтроза в бешенство», он предупредил город о том, какая судьба его ждет, если его будут игнорировать. Гарнизон, усиленный горожанами, которые за последние месяцы были вооружены и обучены, вышел за ворота в полной уверенности, что сможет отогнать Монтроза. У них было около 2000 пехотинцев и 500 кавалеристов. У Монтроза, силы которого теперь несколько пополнились по сравнению с тем, что было в Тибберморе, имелось около 50 всадников 1500 пехотинцев, вооруженных мушкетами, кинжалами и луками, но не было копейщиков. Согласно общепринятой военной науке того времени, считалось, что копейщики лучше всего способны противостоять кавалерии. Монтроз разделил свои войска на три части. Центр, вооруженный кинжалами и палашами, как и в Тибберморе, должен был атаковать пехоту противника. Два крыла, по краям которых стояла конница, должны были, используя мушкеты, отвлечь и задержать вражескую кавалерию, когда она пойдет в атаку.

Ковенантеры, полагаясь на численное превосходство своей кавалерии, попытались обойти силы Монтроза с флангов, чтобы окружить их, но его мушкетеры, стоявшие по краям, хладнокровно дали им пройти, а потом повернулись к ним лицом и открыли огонь. Таким образом, вместо того, чтобы окружить силы Монтроза, кавалеристы обнаружили, что они отрезаны от своей пехоты, а между ними и Абердином стоят войска Монтроза. Тем временем стоявшие в центре ирландцы бросились на пехоту ковенантеров и оттеснили ее к воротам города. Отрезанная от города кавалерия ковенантеров, которой не давал покой мушкетный огонь, обратилась в беспорядочное бегство, увлекая за собой большую часть командования ковенантеров. Под напором отступающей пехоты городские ворота не выдержали, и следовавшие за ней по пятам люди Монтроза ворвались в город. Ирландцы хватали все, что могли унести. «Богатства этого города сделали всех наших солдат кавалерами», – с удовлетворением сообщал офицер Макдоналдов. Монтроз отвел глаза и, чтобы не видеть всех ужасов разграбления, о которых он предупреждал и которые теперь не мог предотвратить, оставался за пределами города до наступления следующего дня, когда он вошел в Абердин, чтобы зачитать королевскую прокламацию, осуждавшую Ковенант. Он попытался усмирить свои войска, но большого успеха не добился. Напрасно горожане выражали свои роялистские настроения и вешали над дверями своих домов эмблему Монтроза – россыпь овсяных зерен, – практически ни один дом не уцелел от грабежа. При захвате и последующем разграблении Абердина погибли более 100 человек, а сам город был опустошен и потрепан. Через три дня армия Монтроза оттуда ушла.

У него было слишком мало людей, чтобы оставить в Абердине гарнизон, и его план состоял в том, чтобы сначала ошеломить эдинбургское правительство своим внезапным рейдом, а затем увести свои войска в Хайленд, оставив ослабленный Лоуленд в деморализованном состоянии. Аргайл с достаточно большими силами уже шел по его следу. Войдя в Абердин, он разместил там новый гарнизон, снова заставил абердинцев заниматься военной подготовкой, объявил награду в размере 20 000 фунтов за поимку Монтроза живым или мертвым, послал за лордом Гордоном и совместно с этим покладистым молодым лидером разорил его земли, чтобы ничего полезного не досталось Монтрозу. Он уничтожил зерно на полях, увел овец и крупный рогатый скот, реквизировал лошадей для своего обоза, так что ни у кого не осталось «на чем привезти торф для печи».

По мере того как Аргайл наступал, Монтроз уходил назад в горы. Войдя в долину реки Спей, он пошел на юг в сторону Атолла, оставив Аргайлу массу причин гадать, куда он пойдет дальше, а значит, куда заставит Аргайла следовать за ним. К тому времени король Карл, находившийся далеко на юге Англии, получил известия о победах своего нового защитника. Монтроз увел за собой Аргайла и его армию на добрых 200 миль вглубь долины Спей, через лес Ротимурхус, по болотам Баденох, горам Атолла, долинам рек Туммел и Тай, а затем «снова свернул в область Ангус и дальше в Мирне». За все время этого безумного изнурительного марша Аргайл не то что ни разу не вступал с Монтрозом в бой, но даже ни разу не видел его. Совет в Эдинбурге обвинял его в медлительности, а его войска ворчали по поводу тяжелого перехода по опасному бездорожью гористой местности, меж тем как Монтроз двигался легко и беспрепятственно, и его люди добывали себе пропитание, охотясь на оленей. Все это время дерзким роялистам хватало смелости насмехаться над ковенантерами и вслух гадать, что приключилось с Аргайлом и его огромной армией.

Хорошие новости из Шотландии внесли свежую радостную струю в настроение роялистских войск, стоявших лагерем под Ньюбери. Все последние недели несчастные шотландские представители в Лондоне пытались скрывать свои проблемы от английских союзников, но у них самих не было на этот счет никаких иллюзий. Нападение Монтроза стало «величайшей болью для нашей бедной земли за последние восемьдесят лет», – писал доктор Бейли. В Англии он с горечью видел, как растет в народе популярность индепендентов, а репутация пресвитерианцев падает вместе с репутацией их шотландских союзников.

В этот печальный час, как раз вовремя, чтобы поднять настроение армий парламента в Бейзингстоке, пришло известие об одной долгожданной победе. Шотландцы взяли Ньюкасл-на-Тайне. Он был в осаде с ранней весны и после поражения роялистов на севере лишился всяких надежд на освобождение. Его губернатор, сэр Джон Марли, являвшийся одновременно мэром, упрямился до самого конца и отверг предложенные ему 17 октября условия сдачи, хотя Лесли уже заминировал стены города. Шотландцы взорвали мины, пробили брешь в оборонительных сооружениях и начали генеральный штурм. Гарнизон мужественно сопротивлялся, не имея ни малейшего шанса на успех. На улицах строили баррикады, бои шли за каждый дом, но, несмотря на это, шотландцы заняли город еще до ночи 19 октября. Марли, который с оставшимися войсками отступил в крепость, спустя три дня сдался на милость победителя.

Никогда еще новости не приходили так своевременно. Лето было холодным и сырым, осень отметилась ранними морозами и порывистым ветром, и лондонцам совсем не улыбалось встретить очередную зиму без угля. Падение Ньюкасла несло им надежду снова увидеть в очаге огонь. Кроме того, оно восстановило репутацию шотландцев и дало им важный аргумент в споре с их критиками, поскольку теперь от них зависело, ускорить или приостановить снабжение Лондона топливом.

III

Настроение кавалеров в Ньюбери было лучше, чем у их врагов в Бейзингстоке, но они уступали им в численности. Принц Руперт до сих пор не прибыл, но король был полон решимости, не дожидаясь его, отправить войска освобождать Бенбери, уже три месяца находившийся в осаде. Врагу дважды удавалось проникнуть за шаткие городские стены, но его дважды выгоняли прочь, однако теперь у защитников осталось мало боеприпасов, все лошади, кроме двух, были съедены, а стены, в которых бреши были заткнуты дерном и землей, переставали защищать. Король не мог долее оставлять без ответа призыв 18-летнего губернатора Уильяма Комптона и его героического гарнизона.

Уход 1500 всадников королевской кавалерии мог бы остаться незамеченным командирами парламентских войск, если бы не дезертирство сэра Джона Гарри. Пятнадцать месяцев назад он перешел в стан короля и принес с собой ценную информацию. Теперь он снова переоделся и вернулся к парламенту, сообщив точные цифры оставшихся у короля сил и запасов. Узнав от него, что роялистов меньше, чем они думали, парламентские генералы осторожно двинулись из Бейзингстока в сторону Ньюбери, предполагая отрезать королю дорогу на Оксфорд и заставить его принять бой до того, как к нему присоединится уехавший в Бенбери Руперт со своими войсками.

25 октября к середине дня они дошли до Тэтчема и увидели, что часть королевской армии «выдвинулась вперед, чтобы занять благоприятную позицию» к северо-востоку от Ньюбери. Роялисты вели себя осторожно. После того, как отбили атаку на свою позицию, они с наступлением темноты отступили, выстроили оборонительные заграждения на подступах к городу, оставили сильный отряд на северо-востоке в Шоу-Хаус и вывели основную часть своих войск на возвышенность у Спин-Хит к северо-западу от Ньюбери, где их частично прикрывали пушки замка Доннингтон. Они намеревались продержаться в обороне до подхода Руперта, если парламентские армии, не получив поддержки, не будут вынуждены отойти сами.

На следующий день в воскресенье 26 октября 1644 г. парламентские генералы оценили позицию. Они решили, что оборонительные укрепления между ними и городом слишком крепки, а город очень силен, чтобы пытаться его взять, но они могли заставить короля драться, атаковав его со стороны Спин-Хит. Эссекс, Уоллер и Кромвель с большей частью кавалерии Восточной ассоциации должны были описать широкую дугу на север через Уинтерборн и Боксфорд, а затем напасть на Спин-Хит с запада, а Манчестеру с оставшейся частью армии Восточной ассоциации нужно было одновременно с ними напасть на аванпост короля в Шоу-Хаус. Королевским войскам, вынужденным драться на двух фронтах при нехватке сил, едва ли удалось бы избежать поражения.

План выглядел достаточно разумным, но его выполнение оказалось негодным. 27 октября еще до рассвета Манчестер, возможно, чтобы отвлечь внимание от длительных маневров своих коллег, напал на Шоу-Хаус, но был отброшен, понеся при этом определенный урон. К тому времени, когда он услышал условный сигнал – пушечный выстрел, – с помощью которого его коллеги на дальнем конце поля давали ему знак, что готовы пойти в атаку, его люди уже утратили боевой пыл.

Из-за того что Эссексу, Уоллеру и Кромвелю пришлось пройти длинный путь, они не смогли начать атаку на Спин раньше 4 часов пополудни. На узких слякотных тропах невозможно было бы эффективно использовать кавалерию, и после первоначального броска, в ходе которого они взяли деревню Спин, выяснилось, что они оказались под перекрестным мушкетным огнем роялистов из-за живых изгородей и ударами орудий из замка Доннингтон. Свой вклад внесла вступившая в перестрелку роялистская кавалерия. Несмотря на это, пехота Эссекса, в особенности полк, которым когда-то командовал Хэмпден, упрямо сражалась, стараясь вернуть себе славу, потерянную в Фоуи. Им даже удалось отбить у врага пушку, в которой они, к своей огромной радости, узнали свою собственную, доставшуюся врагу в Корнуолле. Однако кавалерия Кромвеля, на которую возлагалось столько надежд, продвинулась мало, и прошло какое-то время, прежде чем Манчестер с другого конца поля снова попытался оттеснить роялистов, атаковав их силы, находившиеся внутри и вокруг Шоу-Хаус. К тому моменту наступил осенний вечер, и в сумерках два отряда его пехоты напрасно потеряли время и жизни, сражаясь друг с другом за позицию, уже оставленную роялистами. В остальном роялисты с отчаянным упорством держали свои хорошо спланированные позиции в Шоу-Хаус. Их командир сэр Джон Лайл сбросил свой защитный кожаный камзол, и в сгущающихся сумерках его сверкающая белая рубашка служила ярким ориентиром для его солдат.

Этот бой, так и не завершившийся ничьей победой, прекратился только через час после полуночи. Король удалился в замок Доннингтон, откуда со стороны болот до него доносились спорадические мушкетные выстрелы и вспышки. После получасового совещания Карл с принцем Уэльским и своей личной гвардией выступил навстречу принцу Руперту, шедшему с запада с подкреплением. Основная часть его армии, после того как успокоились пушки замка Доннингтона, двинулась через Уоллингфорт в сторону Оксфорда. Операция была рискованной, поскольку уже взошла луна, и враг, который находился совсем рядом, мог заметить их передвижения. Но из-за усталости и по недосмотру преследование в ту ночь не состоялось. Правда, Манчестера разбудил энергичный полковник Бёрч – подчиненные вообще изводили беднягу Манчестера своей активностью, – желавший организовать погоню за врагом, но Манчестер только зевнул и сказал, что уже слишком поздно. Бёрч с горсткой добровольцев сам бросился за роялистами, но единственной наградой ему была карета с престарелой немецкой баронессой, женой графа Форта.

С рассветом в погоню отправились Уоллер и Кромвель, за ними, уступив давлению, согласился следовать Манчестер. Они слишком сильно опоздали. Роялисты уже успели переправиться через реку в Уоллиргфорде, где у них стоял сильный гарнизон. После целого дня погони по местности, которая, очевидно, не могла или не хотела кормить такую большую армию, Манчестер настоял на возвращении, и они хмуро повернули назад, намереваясь, если удастся, добиться сдачи замка Доннингтона.

28 октября во второй половине дня король после 50-мильного перехода без остановок на отдых соединился с Рупертом в Бате. Оттуда они вернулись в Оксфорд, по пути встретившись с валлийскими силами, которых вел сэр Чарльз Джерард. В Оксфорде король посвятил в рыцари нескольких героев прошедшего лета, в частности Генри Кейджа за освобождение Бейзинг-Хаус, Уильяма Комптона за его стойкость в Бенбери. 6 ноября в Буллингтон-Грине он провел смотр своей заново собранной армии, насчитывавшей 15 000 человек пеших и конных, и, наконец, объявил о назначении принца Руперта главнокомандующим. Одновременно с этим он дал ему одну из самых важных должностей при дворе – королевского шталмейстера, остававшуюся вакантной после несчастья с Гамильтоном. К тому времени стало ясно, что курфюрст Палатин не посмеет претендовать на корону и что в Лондоне никто не собирается предлагать ему это. Тем не менее принц Руперт постарался пресечь любые слухи, что он присвоил слишком много власти, для чего убедил короля назначить главнокомандующим армией принца Уэльского, а ему присвоить всего лишь чин лейтенант-генерала.

Большая часть дорогостоящей королевской артиллерии осталась в замке Доннингтон, откуда сэр Джон Бойс отбил утратившие боевой дух силы сторонников парламента. 9 ноября король и Руперт во главе подпитанной свежей кровью армии выступили в направлении замка, чтобы снять осаду и вернуть пушки в Оксфорд. Узнав об их приближении, Манчестер собрал военный совет, но Кромвель решительно возразил против попытки любого вмешательства в ситуацию на этой стадии, аргументируя это тем, что не сможет вовремя собрать кавалерию и что она слишком измотана, чтобы драться. Была сделана жалкая попытка разместить мушкетеров на линии расположенных перед замком живых изгородей и при приближении накрыть короля огнем из пушек. Все это не создало роялистам серьезных препятствий, хотя лошадь короля, шедшего во главе своего полка, была ранена в ногу. В остальном армия роялистов браво продолжила идти вперед. «Барабаны били, знамена развевались, трубы выводили свои марши», и роялисты вошли в Доннингтон без помех. На следующее утро 10 ноября они снова ушли оттуда, забрав свою артиллерию, и на глазах врага благополучно прошли в Ламборн, если не считать несмелой кавалерийской атаки с тыла, которую принц Руперт с легкостью отбил.

IV

Парламентские командиры ожесточенно спорили друг с другом. На первом военном совете Кромвель отказался рисковать, бросая против сил короля одну лишь свою кавалерию. На втором военном совете, проходившем перед тем, как король ушел из Доннингтона, настроение Кромвеля изменилось, и он убеждал всех, что нужно предпринять совместную попытку, чтобы не дать королю снова ускользнуть от них. Тогда же Манчестер наконец-то открыто высказал то, что было у него на уме со дня победы в Марстон-Муре. «Джентльмены, – взмолился он, – я заклинаю вас подумать, что мы делаем. Короля не волнует, как часто он вступает в бой, но мы должны быть осторожны, поскольку, вступая в бой, рискуем всем понапрасну. Даже если мы проведем сто боев и девяносто девять раз у него выиграем, он все равно останется королем. Но если он победит нас хотя бы раз, последний раз, нас повесят, мы потерям все наши поместья и погубим своих потомков». – «Милорд, если дело обстоит так, – спросил Кромвель, – то зачем мы вообще брались за оружие? Значит, мы должны прекратить борьбу в будущем? Но если так, давайте заключим мир, как бы это ни было низко». Однако было очевидно, что Кромвель не хотел никакого мира, поскольку затем он напомнил своим коллегам, что королева – во Франции, и, значит, было бы разумно вывести короля из игры до того, как ему пришлют помощь с той стороны Канала. Манчестер, который лучше разбирался в вопросах внешней политики, решительно заявил, что король никогда не получит помощь из Франции. Его мнение возобладало, и у Ньюбери не случилось никакого нового сражения с целью не позволить королю вернуться в Оксфорд с пушками.

Теперь армия парламента с ее ревнивыми, постоянно ссорящимися командирами пребывала в унынии. Даже Кромвель признавал, что невозможно ждать дальнейших усилий от людей, из-за долгих походов и тягот прошедшего лета превратившихся в ходящих мертвецов. Уоллер заявлял, что его люди ни разу не покидали службы с первого боя у Ньюбери, то есть больше года, что они провели в боях всю тяжелую зиму, сырую весну и бурное лето, а теперь снова стояли на пороге зимы, получив вместо отдыха и наград одни лишь долги по выплате жалованья.

Плохие новости приходили в Комитет Обоих королевств и из других регионов. Беспорядки в гарнизоне Виндзора начались с угрозы очередного роялистского заговора по захвату Лондона. Из Ноттингема отголоски ссоры между назначенным парламентом губернатором и местным дворянством достигли Вестминстера, и комитет, находившийся в гуще такого количества серьезных проблем, вынужден был заниматься спорами по поводу организации ужина у губернатора, угрожавшими расколоть их сторонников в Ноттингемшире. Полковник Мэсси из Глостершира жаловался, что не в состоянии удерживать свои войска, чтобы они не разбегались. Поскольку все эти местные войска были набраны ассоциациями окрестных графств, то считали, что могут свободно перейти со службы одного графства на службу другому, где лучше платили или имелись более привлекательные перспективы. Очевидно, что нужно срочно что-то делать для реорганизации разваливающейся армии.

Над всей этой мрачной сценой висела угроза серьезного раскола с шотландцами и еще одна зима без огня в очагах. Условия альянса были нарушены с английской стороны, поскольку парламенту не удалось найти денег, чтобы оплачивать пребывание шотландских солдат, а англичане, у которых они квартировали, то и дело отказывались давать им еду и фураж. После взятия Ньюкасла они наконец получили хорошую позицию для торга и отказались снабжать Лондон углем, если доходы от его продажи не пойдут на оплату их армии. Несмотря на то что все лето предпринимались усилия для создания в Лондоне запасов торфа и дров из всех окрестных мест, лидеры парламента прекрасно понимали, что без угля они вряд ли смогут контролировать город грядущей зимой. Шотландцы воспользовались своим выигрышным положением и давили на парламент, желая добиться немедленного урегулирования вопроса о реформировании церкви по пресвитерианскому образцу.

Тем временем сильно затянувшийся процесс над архиепископом Лаудом удовлетворил его самых мстительных врагов и послужил, хотя и не вполне адекватно, способом убедить публику, что пресвитерианцы, как и сектанты, ненавидят епископальную церковь. Но, как и в случае со Страффордом, обвинители обнаружили, что если строго следовать закону, то невозможно признать архиепископа виновным. Они смогли в большом количестве обнаружить то, что с радостью называли «правонарушениями» в исполнении его обязанностей, но ни одно из них нельзя было расценить как измену. Обвинение сделало неуклюжую попытку показать, что такое большое количество правонарушений можно приравнять к измене, но советник архиепископа поднял эту попытку на смех: «Я никогда до сегодняшнего дня не знал, что две сотни черных кроликов можно считать черной лошадью». К ноябрю было решено поступить с архиепископом, как было сделано со Страффордом, – подготовить Билль об опале, то есть отправить его на смерть специальным указом, принятым для этой цели. Билль без труда прошел первое чтение в палате общин.

Иначе обстояло дело, когда Вестминстерская ассамблея рекомендовала к рассмотрению парламентом свой новый «Справочник богослужений», в предисловии к которому содержалось заявление, что пресвитерианство согласно Божественному праву является единственной формой управления церковью. Сторонники проекта представили его рано утром в надежде, что он получит одобрение практически пустой палаты. Однако юристы Джон Глинн и Балстрод Уайтлок, являвшиеся его противниками, с помощью намеренно длинных речей затянули слушание, пока палата не наполнилась депутатами, и проект был отклонен.

Все это время понурые войска парламента отступали от Ньюбери. Они оставили свои хорошо оборудованные позиции вокруг Бейзинг-Хаус и ушли из Хемпшира в родные графства, чтобы найти там зимние квартиры. Осень выдалась сырой и мглистой, и говорили, будто 19 ноября, в день рождения короля, на небе видели три солнца и призрачную радугу – небесные знамения, предвещавшие то, чего толком никто не знал. В тот же день парламент получил петицию от Восточной ассоциации, возражавшей – не без некоторых оснований – против того, чтобы армия, на экипировку и содержание которой они потратили так много денег, теперь постоянно несла службу в других частях Англии. Ассоциация сообщала, что не в состоянии нести огромные расходы, следовавшие из такого положения дел. Комитет Обоих королевств прислушался к Восточной ассоциации, как, вероятно, не прислушался бы к другим жалобам, и решил, что следует предпринять шаги по реформированию армии на общенациональной основе.

На той же неделе парламент отправил делегацию к королю с новым предложением заключить договор. Инициатива исходила от палаты лордов, но не встретила препятствий со стороны Сент-Джона и Вейна в палате общин, поскольку они могли себе позволить протянуть королю оливковую ветвь, которую он заведомо не примет. Между тем переговоры, как и два года назад, дали бы им время провести масштабную работу по реорганизации армии. В этом отношении они были куда мудрей своего коллеги Дензила Холлеса, лидера тех, кто симпатизировал пресвитерианцам. Он при тайной помощи шотландского канцлера Лоудуна, переменчивого лорда Холланда и интриганки леди Карлайл вступил в контакт с французским посланником Сарбаном, который, по его мнению, мог повлиять на короля и убедить его рассмотреть условия договора. Эти полные надежд заговорщики рассчитывали, что если договору будет дан ход, то шотландцы и пресвитеринцы найдут способ, объединившись с королем, избавиться от представлявших угрозу индепендентов. От короля требовалась лишь одна уступка: он должен был отказаться от англиканской церкви. Французский посланник, который за время недельного знакомства, похоже, узнал Карла лучше, чем леди Карлайл и Холлес за всю свою жизнь, сказал им, что они просят невозможного. В Оксфорде посланцев парламента ждал уничижительный прием. Караульные продержали их у ворот два часа, в городе им предоставили бедное неуютное жилье, а король, который принял их после обеда в саду церкви Христа, был откровенно груб. Когда он узнал, что они прибыли как посланцы без права обсуждать условия договора, то отказался, как он выразился, терять время на простых почтальонов, но вручил им запечатанный в конверте ответ, который они должны были отвезти в Вестминстер. Всем, кто присутствовал на этом приеме, где рядом с королем стояли принцы Руперт и Мориц, открыто насмехавшиеся над посланцами, было ясно, что он уверен в своей победе.

Прежде чем парламентские почтальоны отвезли письмо короля, в Вестминстере разразилась давно собиравшаяся гроза. Комитет Обоих королевств был глубоко встревожен ссорами между генералами, а некоторые из его членов, побывавшие в лагере парламентский армий накануне битвы в Ньюбери, своими глазами видели, насколько серьезными были их разногласия. Теперь комитет потребовал от них объяснить, почему не удалось остановить короля в Доннингтоне. В ответ в понедельник 25 ноября Кромвель представил палате общин отчет о ходе кампании, начиная с июля, в котором он осуждал «медлительность всех действий Манчестера, его нежелание вступать в бой и, как следствие, пренебрежение благоприятными возможностями и отказ использовать преимущество перед врагом». Он высказал мнение, что если бы Манчестер быстрее соединился с Уоллером и Эссексом, когда получил от комитета такой приказ, то «к этому времени нога короля не ступала бы нигде по ту сторону от Солсбери», кроме Оксфорда, замка Винчестера и Уоллингфорта.

Противники сектантов в парламенте и вне его моментально сплотились, чтобы поддержать Манчестера. Доктор Бейли считал, что настало время уничтожить Кромвеля и что его опрометчивость в обвинении Манчестера дает возможность покончить с «этой могущественной фракцией» – индепендентами. «Это наша теперешняя трудная задача, – писал он домой в Шотландию, – нам нужны ваши молитвы».

2 декабря Манчестер представил свой письменный ответ на эти обвинения, который оказался контратакой на Кромвеля и как подчиненного, демонстрирующего открытое неповиновение, и как человека, выдвигающего опасные идеи. Так, Кромвель выражал надежду «дожить до того времени, когда в Англии не будет ни одного джентльмена», он говорил, что готов драться с шотландцами с таким же рвением, как с кавалерами, если они попытаются навязать пресвитерианство, он обвинял Вестминстерскую ассамблею, что она преследует людей «более честных, чем они сами», и намеренно наводнила армию сектантами, чтобы невозможно было заключить никакого мира, который их не устраивает.

Теперь их ссора до определенной степени перешла в бурную сферу политики. Кромвель представал защитником всех тех идей, которые наверняка «опрокинули» бы государство и пугали не только палату лордов, но и умеренных самого разного толка. Еще одно свидетельство вертелось на губах врагов Кромвеля. Его офицеры и те, кому он благоволил, были не только «простыми людьми без денег и хорошей родословной», но и очень часто также людьми из Новой Англии, вернувшимися путешественниками, людьми, которые больше не имели интересов на родной земле. Более того, он поощрял «группу проповедников, офицеров и рядовых» – мирян, которые разъясняли Писание без подготовки и лицензии, и иногда заявляли, что у них были видения. На острове Или военные проповедовали со всех кафедр, и в дополнение к этому заместитель губернатора и сторонник Кромвеля Генри Айртон собрал на острове 15 000 фунтов, из которых ни фунта не потратил на укрепление обороны острова.

Граф Эссекс, Дензил Холлес и Филип Степлтон, считавшиеся теперь лидерами пресвитерианцев или, более точно, противниками партии индепендентов, провели консультации с шотландскими представителями, которые, со своей стороны, получили из Эдинбурга указание потребовать решительных действий против Кромвеля как мятежника, распространявшего клевету на шотландцев и их друзей и представлявшего угрозу для альянса. От этого плана они отказались, поскольку эксперты-юристы выразили сомнение, что смогут представить реальные доказательства такого обвинения, а Кромвель, учитывая большую поддержку в палате общин, которую организовали ему Вейн и Сент-Джон, стал настолько силен, что подобные действия могли привести к катастрофе. Кроме того, существовала опасность возникновения сектантских беспорядков в городе, которые и без того чуть не начались, когда прошел слух, что пэры пытаются спасти от эшафота архиепископа Лауда. Рецидив такой опасности заставил графа Эссекса воскликнуть: «Неужели это та самая свобода, которую мы стремимся отстоять, проливая свою кровь?! Наши потомки скажут, что, освободив их от гнета короля, мы подчинили их гнету простолюдинов».

В чем действительно заключалась свобода, за которую сражался парламент? Эссекс и Манчестер верили, что это свобода палат лордов и общин от власти короля. Но чем дальше, тем громче звучало требование простых людей, неразрывно связанное с протестом сектантов против пресвитерианства. Люди или те, кто говорил от их имени, связывали свои надежды с тем, что они называли «парламентом», но имели в виду палату общин, а главное – присутствовавших в ней индепендентов.

Неожиданно в течение одной ночи на улицах появился маленький листок без указания имени издателя. Он начинался словами: «Увы, парламент, тебя предали!» Далее в нескольких сильных выражениях проклинали графов Эссекса и Манчестера и требовали от фракции Кромвеля военных действий. Палата лордов постаралась защитить свою честь и репутацию парламента, применив недавние ордонансы о нелицензированных печатных изданиях, и приказала найти автора листка, чтобы наказать его. Никаких следов автора обнаружить не удалось, но весьма вероятно, что виновным был Джон Лилберн, воспользовавшийся одним из тайных печатных станков, которые на тот момент работали в Лондоне.

В тот же день, 9 декабря, в палате общин Кромвель изменил суть своих требований. Он заклинал своих коллег-депутатов «спасти нацию от кровопролития, из-за которого она пребывала на грани смерти», и предлагал способы это сделать: «Взывая к вашему благоразумию, я рекомендую не полагаться на жалобы или мнения какого-либо командующего в отношении какой-то ситуации. Должен признать: я и сам виновен в том, что допускал оплошности, поэтому знаю, как трудно их избежать в военных делах. Посему, отказавшись от детального расследования причин подобных ошибок, давайте направим свои усилия на поиски решения, необходимость в котором намного больше. И я надеюсь, что в груди у нас бьются такие истинно английские сердца и горит такое ревностное стремление к всеобщему благу нашей родной страны, что каждый член обеих палат, не дрогнув, пожертвует собой и своими личными интересами ради общественного блага и не сочтет за оскорбление для себя любое решение, которое по отношению к нему примет парламент в этом сложном деле».

Затем депутат от Нортамптона Зоуч Тейт предложил, что, пока идет война, ни один из членов палат лордов или общин не может занимать командной должности в сухопутных войсках или на флоте. На первый взгляд это выглядело как честная попытка отделить практические военные вопросы от политических и религиозных споров. Эссекс, Манчестер и Кромвель подали бы в отставку, Вейну, который являлся казначеем военного флота, предложили бы выбрать что-то одно, а некоторым другим депутатам, занимавшим в вооруженных силах должности, предполагавшие оплату, пришлось бы отказаться от них в качестве компенсации за пребывание в парламенте. Все выглядело так, что из армии раз и навсегда были бы удалены любые политические группировки.

Между тем реальные цели этих знаменательных хитроумных мер, которые получили название «Ордонанс о самоотречении», были совсем не такими, какими могло показаться. В конечном счете парламент мог сделать исключения из своих собственных решений, и, поскольку большинство в палате общин контролировали Вейн и Сент-Джон, они, скорее всего, нашли бы способ оставить в армии Кромвеля. Наконец, как сразу же понял французский посланник, любой член палаты общин мог сохранить за собой командную должность в армии, для чего ему требовалось просто отказаться от своего места в палате. У пэров такая возможность отсутствовала, таким образом, для Эссекса и Манчестера ордонанс не оставлял никаких лазеек. Под видом обеспечения равноправия, что практически не допускало возражений, эта мера снимала проблему с Манчестером, предопределяя его отставку, как и отставку Эссекса, но сохраняла возможность тем или иным способом обеспечить доминирование Кромвеля.

Шотландцы и их английские друзья не сразу уловили эту конечную цель. «Палата общин за один час покончила со всеми ссорами между Манчестером и Кромвелем, – писал доктор Бейли. – Это решение, принятое внезапно за одно заседание и в значительной степени единодушно, вызывает все большее и большее восхищение одних, считающих его самым мудрым, необходимым и героическим, однако другим кажется самым поспешным, рискованным и несправедливым решением, когда-либо принятым парламентом». Дурное предчувствие заставило его добавить, что «его глубинная подоплека до сих пор не понятна».

Кто стоял за этой далеко идущей мерой? Чей ум породил этот коварный план? Речь Кромвеля стала его предвестником, а Зоуч Тейт его предложил, но его изощренность, его напускная невинность и фактическое коварство предполагают, что он родился и вызрел в голове, более искушенной в политике, чем у Кромвеля, который по-прежнему оставался больше руками, чем мозгом своей партии. В «Ордонансе о самоотречении» было то, что предполагало искусство парламентской игры и обманчивую мягкость подхода, свойственные Гарри Вейну.

V

В Оксфорде его подоплеку тоже не распознали сразу. Для Карла и его друзей он послужил основанием для еще большего оптимизма. Прошлым летом королевская армия успешно пережила аналогичный кризис, но их враги, устраивавшие ссоры в парламенте и бунты в строю, едва ли смогли бы пережить операцию более радикальную, чем та, которую провел король, когда он в августе сместил Уилмота в Боконноке, а в ноябре в Оксфорде передал командование армией Руперту.

Исполненный надежд король отправил герцога Ричмонда и графа Саутгемптона в Вестминстер, чтобы дать более пространный ответ на условия, неуверенно выдвинутые парламентом. Внешняя часть их миссии сводилась к тому, чтобы прояснить те очень ограниченные рамки, в которых он мог бы согласиться обсуждать договор. Их скрытая, но более существенная задача состояла в том, чтобы разузнать все, что возможно, о разногласиях в стане его противников и попытаться еще больше оттянуть индепендентов от всех остальных, намекнув, что король обеспечит им определенную степень терпимости, если они будут работать на достижение мира. К намекам и предложениям, сделанным сторонниками пресвитерианцев, посланцы короля остались холодны, даже несмотря на чары леди Карлайл. Если в рядах его врагов произошел раскол, то партией, которую король надеялся привлечь на свою сторону, были индепенденты, а не полные ненависти агрессивные пресвитерианцы. Как бы ни сложилась ситуация с договором, наиболее оптимистичные кавалеры ожидали дезинтеграции и крушения дела парламента в течение ближайших нескольких недель.

Несмотря на то что незадолго до возвращения короля Оксфорд пострадал от разрушительного пожара, атмосфера при дворе, который готовился встречать Рождество, была преимущественно веселой. Главными новостями сезона стали новые победы в Шотландии. Посланец, прибывший в штаб-квартиру короля за несколько недель до праздников, дал полный отчет о том, что случилось с тех пор, как Монтроз после разграбления Абердина исчез в горах, куда в погоню за ним устремился Аргайл. Ковенантеры после того, как их армия следовала за Монтрозом «повсюду от Спея до Атолла», пока окончательно не устала, надеялись, что, когда он двинется в сторону побережья, они смогут остановить его при помощи своих войск, которые теперь стояли в Абердине. Но он второй раз за ту осень прошел через Мирне, сжигая амбары и уводя у ковенантеров скот, и снова пеправился через Ди в том месте, которое они не удосужились охранять.

15 октября первый снегопад на севере замедлил марш обеих армий, и еще до конца месяца Монтроз решил дать бой своим преследователям, пока зима не лишила его возможности двигаться. Он поджидал их в замке Файви, надежно закрепившись в саду, расположенном на крутом склоне. Из-за нехватки боеприпасов он переплавил на пули весь подходящий металл, который смог найти в замке, – кастрюли, сковородки, подносы, подсвечники и пивные кружки, и, таким образом, обеспечил себя патронами лучше, чем ожидали нападавшие. В последние дни марша отряды Монтроза изводили их перестрелками, и после трех безрезультатных атак на его укрепления в Файви они оставили свои попытки. Монтроз отошел дальше в сторону гор. Проходя через деревню Хантли, он отбил последнюю неуверенную атаку ковенантеров и непобежденным исчез в горах, чтобы набрать себе рекрутов для новой кампании.

Это все, что посланец Монтроза мог сообщить королю, но еще до того, как он рассказал свою историю и в лучах праздничных огней Оксфорда получил в награду рыцарство, дела в Шотландии пошли дальше. Монтроз рассчитывал получить какую-нибудь помощь от маркиза Хантли, который теперь, когда роялистская армия снова была в строю, мог рискнуть выйти из своего тайного убежища на дальнем севере. Но Хантли не двинулся с места, хотя продолжал обещать Монтрозу, что сделает это, если получит от короля подтверждение его полномочий. У Монтроза были эти полномочия, и теперь он их отправил. Хантли по-прежнему не двигался. Поскольку старый вождь не пришел, хитрый Натаниэль Гордон отправился из лагеря Монтроза, чтобы посмотреть, нельзя ли переманить на сторону короля молодого главу.

Лорд Гордон находился в Абердине со своим дядей Аргайлом, когда туда прискакал Нат Гордон, который изобразил искреннее сожаление, что примкнул к Монтрозу. Для большей убедительности он покаялся в прелюбодеянии и в том, что презрительно отзывался о пресвитерианских священнослужителях. Через несколько дней Аргайл вернулся на свои земли, оставив лорда Гордона распоряжаться в Абердине. Оставшись с молодым главой наедине, Нат использовал все свое влияние для достижения истинных целей.

Монтроз вернулся в горы и снова направился в Блэр-Атолл. Сильный снегопад, случившийся в ноябре, заблокировал перевалы, и ирландцы, не привыкшие к таким горам, обремененные женщинами и детьми и с подозрением относившиеся к своим шотландским проводникам, стали проявлять все больше недовольства. Монтрозу каким-то образом удалось их урезонить, и армия двинулась дальше, пока в конце концов не дошла до благословенного приюта в Блэре. Весть о восстании распространилась по всей Шотландии, и сюда ежедневно стекались большие и не очень группы людей. Теперь под знаменами короля собрались люди из Гэллоуэя и Бордера, Оркни и с Гебридских островов. Макдоналды, разбросанные по большой территории, пришли поддержать своих ирландских соплеменников из Гленгарри, Лохабера и с острова Скай. Теперь Макдоналды составляли большую часть армии Монтроза, и, когда плохая ноябрьская погода сменилась мягким декабрем, их охватило беспокойство, и они стали рваться в бой, желая немедленно начать атаку на земли своих исконных врагов Кэмпбеллов. Монтроз и его более рассудительные соратники тщетно старались объяснить им, как опасно вести кампанию в середине зимы в местах, куда можно добраться только по горным перевалам, подобных тем, по которым они блуждали еще недавно. Если в то время, когда они будут на землях Кэмпбеллов, погода изменится, они могут уже не выбраться оттуда. Но переубедить Макдоналдов было невозможно, и Монтроз, который всегда с легкостью принимал вызов невозможному, не стал сильно возражать, когда его опасения отвергли.

Решение было принято в День святого Франциска Ксаверия. Ирландские священники объявили хорошим предзнаменованием то, что этот великий апостол станет патроном их крестового похода против еретиков Кэмпбеллов. На этот раз ирландцы не стали брать с собой женщин и детей. Они выступили в мягкую погоду, дошли до Киллина, расположенного в верховьях озера Лох-Тей, где к ним присоединились Мак-Набы, а затем двинулись по долине Глен-Дочарт вдоль суровых склонов Бен-Море. Потом они повернули на северо-запад через Тиндрум и Гленорчи и добрались до Лох-Эйв. Только тогда Кэмпбеллы узнали об их приближении, что неудивительно, если учесть, что все происходило в мертвый сезон. Перепуганные обитатели хижин, стоявших по берегам Лох-Эйва, бросились бежать от них по холмам и вниз по дикому крутому склону Глен-Эрея к верховьям Лох-Файна – глубоко вдававшегося в сушу морского залива, на котором неподалеку от Инверэри располагалось главная вотчина и замок Аргайла.

Долгое время это место считалось неприступным для врагов, и поначалу Аргайл не верил, что Монтроз собирается напасть на него. Когда он осознал свою ошибку, то действовал с присущим ему здравомыслием. Его пленение или смерть стали бы катастрофой для Ковенанта, поэтому, ставя свой долг перед ним выше эгоистичных мыслей о личной чести, он немедленно отплыл морем. Члены его клана попрятались в горах или за стенами замка, который Монтроз за отсутствием артиллерии даже не пытался взять. Но его люди сожгли и разграбили стоявшую поблизости деревню и все фермы в регионе. «Мы сожгли все, не оставив ни дома, ни укрытия, ни зерна, ни скота, принадлежащего кому-то из Кэмпбеллов», – торжествовал один офицер из клана Макдоналдов. Время от времени их священники призывали солдат заняться более праведным делом. Снопы, украденные из амбаров, складывали в огромную кучу, подпиравшую сложенный из камней алтарь. Мужчины натягивали свои пледы, чтобы загородить его от ветра, и после 50-летнего перерыва на земле Кэмпбеллов снова служили мессу.

Невозможно было долгое время скрывать от остальной Шотландии и от англичан, что твердыня Аргайла подверглась вторжению и его люди оказались беззащитными перед налетчиками. Уничтожение урожая, амбаров и домов, захват скота на многие годы обрекли клан на нищету и взвалили дополнительное бремя на его лидеров. Урон, причиненный репутации Аргайла, со временем можно было восполнить, но Монтроз сильно пошатнул уверенность ковенантеров в их непобедимом руководителе.

В Лондоне шотландские представители изо всех сил старались развеять слухи, приходившие с севера, но теперь даже от собственных друзей на них сыпались жалобы, что «если так пойдет, эта проклятая банда мятежных варваров наводнит всю землю». Казалось, даже успехи их армии лишились благословения, поскольку одновременно с новостями о сдаче Ньюкасла «в Эдинбург пришла чума», и к зиме она уже вовсю свирепствовала там. Между тем в Вестминстере парламент принял послов молодой королевы Швеции и, к великому возмущению шотландских представителей, обсуждал с ними возможность получения помощи из этой страны. Однако им не стоило бояться, что парламент получит нового соперничающего с ними союзника. Истинная цель шведов заключалась всего лишь в том, чтобы заручиться помощью английского флота в войне, которую они вели против Дании, и когда шведы поняли, что не преуспеют в этом, то потеряли всякий интерес к возможному альянсу.

VI

Несмотря на проблемы в Шотландии и раскол в их собственных рядах, похоже, что с приходом зимы к лидерам парламента вернулась уверенность. Сабран с удивлением отмечал их жизнерадостное настроение. Он слышал досужие разговоры о завоеваниях в Европе – о «грандиозных планах за рубежом», – и это в то время, когда они были по горло заняты дома. На море произошли столкновения между голландскими кораблями и английскими патрулями. Для англичан они закончились хуже, но это не было поражением. Вероятно, вскоре они намеревались возобновить хождение по морям. Это время приближалось быстрее, чем мог предполагать Сабран. Накануне войны лорд Уорик наделил капитана Уильяма Джексона полномочиями совершить пиратскую экспедицию в Вест-Индию. Теперь, спустя два с половиной года, он был на пути домой и вскоре собирался сообщить тем, кто его послал, о невероятных, если не сказать больше, успехах, которых добились его рейдерские отряды. Он был уверен, что власти Испании пришел конец: «Занавес приподнялся, и под ним обнаружилась слабость. И это было сделано горсткой людей… которые посмели явиться к их собственным дверям и выбили их из многих опорных пунктов». Война отсрочила возобновление конфликта с Испанией на несколько лет, но рекогносцировка была проведена, и о своих конечных целях никто не забывал.

Тем временем расколотому парламенту по-прежнему нужно было выиграть войну. В палате общин лидерство поделили между собой Гарри Вейн и Дензил Холлес, на стороне которого выступала палата лордов, все пресвитерианцы Вестминстерской ассамблеи, растущая группа умеренных в палате общин и, конечно, шотландцы. Слабость их лидера на тот момент заключалась в том, что он не был членом Комитета Обоих королевств, который фактически занимался всеми насущными делами нации. Хотя у Вейна и Холлеса были непримиримые разногласия в вопросах религии, у них имелось кое-что общее: оба верили в величие и миссию своей страны. Феномен того времени состоял в том, что, несмотря на раскол, неудачи и внешнюю дезинтеграцию, конечной целью многих пуритан в парламенте, как и ведущих армейских командиров-пуритан, было величие Англии. По их мнению, эта цель была предана королем Карлом за годы проводимой им политики нейтралитета. Той осенью Джон Милтон, которого спровоцировала проповедь, осуждавшая его памфлет по поводу развода, написал великое воззвание о свободе прессы. Его Areopagitica не привлекла почти никакого внимания. Но в ней содержался великолепный образ Англии: «Мне кажется, я вижу в своем сознании могучую благородную нацию, которая, подобно сильному человеку, пробуждается ото сна и встряхивает своими невидимыми локонами. Мне кажется, я вижу, как она, подобно могучему орлу, сбрасывает свои юношеские перья и открывает свои ясные глаза навстречу лучам полуденного солнца». Такие мысли, неясные, но глубокие и сильные, были распространены среди парламентариев, поддерживавших пуритан. В стане короля подобные откровения не посещали никого.

Теперь на рассмотрении палаты общин был «Ордонанс о самоотречении» и представленный Вестминстерской ассамблеей новый «Справочник богослужений», призванный заменить «Богослужебную книгу». Тем временем Комитет Обоих королевств в доме Дерби обсудил реорганизацию армии по «новому образцу» и положил перед палатой проект, предусматривающий меры по реформе и реорганизации набора рекрутов, снабжения армии и выплаты денег военным. В течение ближайших недель индепенденты в парламенте и в армии должны были выиграть или проиграть игру. У Вейна в палате общин было небольшое и ненадежное большинство. В палате лордов индепендентов поддерживали лишь двое или трое из тех немногих, кто там еще оставался, во главе с лордом Сеем, остальные были в оппозиции к ним. Но одну вещь Вейн знал наверняка: если индепенденты завоюют контроль над армией, остальные пойдут за ними. Проигрыш в вопросе религии можно было отыграть, проигрыш в реорганизации армии по «новому образцу», как и проигрыш в вопросе о принятии «Ордонанса о самоотречении», означал бы конец.

19 декабря 1644 г. «Ордонанс о самоотречении» был одобрен палатой общин. Когда парламент снова собрался после Рождества, то издал приказ, что «Справочник богослужений» следует повсеместно ввести в обиход вместо прелатской «Богослужебной книги» с ее «бесполезными нудными обрядами». «Справочник» содержал простой набор церковных служб, оставляя простор для импровизированных молитв, которым пуритане придавали большое значение. Это был кальвинистский метод, но в новом справочнике было мало того, что не допускало бы адаптации для использования «несогласными братьями». Для них суть дела заключалась не столько в манере богослужения, сколько в приходской системе, которая создавала искусственные барьеры для пасторского стада, не позволяя людям свободно выбирать пастыря по своему вкусу. Пресвитерианские правила, хотя они и давали людям слово при выборе своего священника, не позволяли им переходить из одной конгрегации в другую, жестко удерживая их в рамках установленных границ прихода, как это было в церкви до реформации. Более того, согласно осеннему парламентскому ордонансу, они по-прежнему должны были платить десятину на содержание приходского клира, против чего сильно возражали индепенденты, хотя тоже обычно платили своему священнику. Индепенденты, составлявшие в ассамблее малочисленное меньшинство, понимали, что их поправки положат под сукно или отклонят, и уже представляли свои возражения против приходской системы палаты общин. Палата выпустила содержавшее их мнение лимитированное издание для последующего распространения, и на этом дело остановилось.

Пока члены обеих палат обдумывали проведение церковной реформы, «Ордонанс о самоотречении» завис в палате лордов, несмотря на неоднократные намеки снизу, что они должны рассмотреть его как можно быстрее. Большая часть лордов совершенно ясно видела, что первым результатом ордонанса станет отстранение двоих членов палаты – Эссекса и Манчестера – от их командных должностей, что уменьшит и без того значительно сократившуюся власть пэров в армии. И даже если (тогда это казалось неизбежным) Кромвелю тоже придется подать в отставку, цена будет слишком высокой. Они отплатили досаждавшей им палате общин, резко спросив, почему не принимается никаких мер в связи с обвинениями, выдвинутыми графом Манчестером против Кромвеля. 13 января 1645 г. после более чем трехнедельной задержки лорды отклонили ордонанс.

Это выглядело как победа лордов и пресвитерианцев, но победить Вейна было не так просто. Он превратил жалобы лордов в инструмент против них самих, передав их требование провести дальнейшее расследование обвинений Манчестера в отношении Кромвеля Комитету Обоих королевств, и обеспечил получение от Комитета отчета, который сделал из этой ситуации конституционный вопрос. Палата общин указала, что обвинения, выдвинутые против члена их палаты, являются нарушением привилегий, и их дальнейшее рассмотрение незаконно.

Этот ловкий маневр демонстрировал лордам трудности, возникающие, когда офицеры армии являются одновременно членами парламента и, следовательно, не могут быть привлечены к ответу. Как можно одновременно поддерживать армейскую дисциплину и соблюдать парламентские привилегии? Ясно, что не существует другого способа, кроме того, который предложен в ордонансе, а именно – разделение этих двух функций. Таким образом, получалось, что единственный выход из тупика в том, чтобы лорды в той или иной форме переосмыслили тот самый ордонанс, который отклонили.

После применения этого образчика искусной политической тактики победа снова оказалась в руках индепендентов. Спустя несколько дней, 23 января 1645 г., вопрос об изменении приходской системы церковного управления был единогласно решен палатой общин. Со стороны индепендентов такой политический ход – дать пресвитерианцам возможность одержать эту дутую победу – имел цель, без сомнения, ублажить шотландцев и поддержать альянс. Но если Армия нового образца и «Ордонанс о самоотречении» работали на осуществление их надежд, то никакое решение религиозных вопросов, принятое парламентом, скорее всего, не смогло бы противостоять реальной силе вооруженных сектантов.

VII

Пока в Вестминстере развивался этот бескровный конфликт, лондонцев усердно укрепляли в вере серией кровавых уроков. В конце года были казнены три человека, предавшие дело парламента. Сэр Александр Кэрью, баронет из Западных земель и второй по старшинству в гарнизоне Плимута, пытался сдать город принцу Морицу. Виновный скорее в том, что запутался в политике, чем в низменных мотивах, он встретил свою смерть на Тауэр-Хилл мужественно и с достоинством. За ним в первые два дня нового 1645 г. последовали злосчастные Хотэмы, сначала сын, потом отец, приговоренные за попытку сдачи королю Халла. Их вина, в которой долго сомневались, была доказана, когда после Марстон-Мура войска парламента захватили корреспонденцию маркиза Ньюкасла. Никто не поверил оправданиям сэра Джона Хотэма, утверждавшего, что он переписывался с Ньюкаслом, просто чтобы выиграть время, поскольку его гарнизон находился в затруднительном положении. Хотэм утверждал, что к такой уловке прибегали профессиональные военные в Германии. Ее действительно использовал губернатор Глостера Эдвард Мэсси. Но в прошлом Хотэма слишком многое противоречило его уверениям в невиновности, и он умер на Тауэр-Хилл на следующий день после своего несчастного сына.

Еще одной намеченной жертвой был Роджер Лестрейндж, который сделал неудачную попытку поднять роялистское восстание в Кингс-Линне. Но Руперт направил Эссексу личное письмо, указывая, что Лестрейндж, известный роялист, имевший полномочия от короля, должен считаться военнопленным и, следовательно, не подлежит суду за предательство и шпионаж. Его аргумент сработал, Эссекс выразил протест, и Лестрейнджа оставили в покое.

Четвертая жертва пополнила список 10 января 1645 г. («Je ne vis jamais tant de sang»[30], – писал маркиз де Сабран.) Ею стал архиепископ Лауд, против которого применили Билль об опале, принятый палатой лордов 4 января, в тот самый день, когда отменили «Богослужебную книгу», заменив ее «Справочником богослужений». Летом король послал архиепископу прощение, составленное таким образом, чтобы покрыть все возможные обвинения. Это было самое меньшее, что он мог сделать, чтобы помочь своему старому слуге. Но когда Лауд показал его, и палата лордов, и палата общин не обратили на него внимания как на документ, не имеющий силы против решения парламента.

На суде старого архиепископа всячески травили и мучили, чтобы порадовать пресвитерианцев. Обвинение возглавлял Уильям Принн, бесконечно заинтересованный в том, чтобы Лауд заплатил за все страдания, которым он когда-то подверг самого Принна в Звездной палате. Ослабевший архиепископ, у которого отобрали все его книги и бумаги, с которыми он привык работать, рылся в своих записях и, несмотря ни на что, защищался последовательно и умело. Одно он твердил постоянно, поскольку это была чистая правда: Лауд никогда умышленно не помогал Ватикану и не рассматривал возможность воссоединения англиканской и римско-католической церквей. Более того, он неоднократно прилагал – и часто успешно – большие усилия, чтобы не позволить молодым протестантам попасть под влияние красивых заклинаний католической церкви. «С того момента, как я занял это место, – говорил он, – то ничего так не добивался, как того, чтобы внешнее публичное поклонение Богу могло быть сохранено и чтобы оно было как можно более достойным и единообразным. Я по-прежнему придерживаюсь мнения, что единство церкви не сможет сохраниться надолго, если с единообразием будет покончено. И с ясностью вижу, что публичному пренебрежению внешней стороной богослужений, как и отвратительной лжи, произносимая во многих местах по поводу этих богослужений, почти удалось бросить тень на истинное, идущее от сердца поклонение Богу, которое, пока мы существуем в нашем бренном теле, нуждается в помощи извне, как и всем том немногом, чего достаточно, чтобы поддерживать в нем бодрость».

10 января 1645 г. около полудня Уильям Лауд пешком сквозь толпу прошел из Тауэра на Тауэр-Хилл. В руке он нес пачку записей для своей последней службы. «Я старый человек, и память моя коротка, – обратился он с эшафота к людям и с ироничной простотой добавил: – Это весьма некомфортное место для произнесения проповеди». Лауд был пятым архиепископом Кентерберийским, принявшим насильственную смерть, но из своих замученных предшественников на посту примаса всей Англии говорил только о святом Алфедже, убитом датчанами, и Саймоне Садбери, которого крестьянский сброд Уота Тайлера, как и его, привел из Тауэра на Тауэр-Хилл, где и обезглавил. Он ничего не сказал о Бекете, который погиб ради сохранения власти Рима, или о Кранмере, которого сожгли за отказ от нее. Лауд заявил, что, «согласно любым известным законам этого королевства», не заслужил смерти, и добавил: «Я надеюсь, что на небесах мои деяния увидят в ином свете, чем тот, которым их малюют здесь». Но его главной заботой было оправдать своего господина и себя самого от обвинений в папистских устремлениях. Он также заявил, что король «такой же здравомыслящий протестант… как любой другой человек в королевстве», а о себе сказал: «Я всегда жил с протестантской верой, установленной в Англии, и сейчас иду с ней на смерть». Закончив говорить, он отдал свои записи капеллану, но, увидев приближающегося пуританского священнослужителя и понимая, как быстро его слова могут быть изменены и искажены, взмолился: «Не допустите, чтобы со мной поступили дурно».

Когда он повернулся в сторону плахи, то обнаружил, что путь преграждает толпа зевак. «Я думал… у меня должно быть место, чтобы умереть», – сказал он, проталкиваясь через них, а когда добрался до плахи и опустился на колени, увидел сквозь щели между досками поднятые вверх лица тех, кого любопытство загнало под эшафот. Внезапно рядом с ним появился сэр Джон Клотуорти, хорошо известный задира, спекулировавший ирландской землей. Он был первым и самым злобным рупором палаты общин, выступавшим против друга Лауда и его товарища по несчастью графа Страффорда. Клотуорти принялся терзать архиепископа вопросами, надеясь напоследок добиться от него каких-нибудь папистских признаний, пока тот не отвернулся от него к палачу – как к «более доброму из них двоих», – который и положил конец спору.

К нескрываемому разочарованию своих врагов, Лауд умер, выражая свое отвращение к Римско-католической церкви. Его речь, пересказанная с умышленными искажениями и дополнениями, стала предметом нескольких клеветнических проповедей. Старый доктор Бертон на своей широко известной кафедре станцевал воинственный танец, исполненный мстительных чувств, выкрикивая, что с архиепископа, этого «второго исчадия Сатаны», нужно было содрать живьем кожу и бросить ее в Темзу.

В Оксфорде при дворе среди тревог войны архиепископ удостоился меньшего уважения, чем заслуживало его прошлое величие и его смерть. Король в разговоре с Дигби пришел к заключению, что убийство архиепископа парламентом вполне могло быть задумано на небесах, чтобы смыть с него вину за согласие с убийством Страффорда. Странное эгоистичное замечание насчет судебного убийства его старого несчастного слуги. В то же время один университетский поэт разразился печальной элегией. Вечным памятником Лауду стали его персидские и греческие манускрипты, которые его агенты так усердно разыскивали и спасали из оттоманских владений:

Эти аттические манускрипты такая редкость,

Они говорят турку, что он не завоевал Грецию.

С благодарностью вспоминаемый учеными, Лауд нашел среди духовенства апологетов церкви, за которую умер, но любили его далеко не все. Если его методы были ошибочны, то его диагнозы болезней англиканской церкви – верны, и его видение способов их исправления – благородным. В своей защите на суде он заклинал, что всего лишь попытался сделать поклонение Богу в Англии более подобающим.

Яростные споры между пресвитерианцами и индепендентами велись на кафедрах лондонских церквей, в местах сбора сектантов и на листках, выходивших из-под законных и незаконных печатных станков Лондона, подтверждая справедливость неоднократных предостережений старого архиепископа о недопустимости излишней свободы в духовных вопросах. Люди, которые во времена его власти были друзьями и товарищами по несчастью в борьбе за свободу совести, теперь безжалостно нападали друг на друга. Генри Бертон защищал индепендентов, Уильям Принн на протяжении долгого времени поддерживал пресвитерианцев, а Джон Лилберн в открытом письме обвинял его в том, что он ведет войну с Богом: «Сэр, позвольте мне сказать вам, что неотъемлемая прерогатива одного лишь Иисуса Христа быть Царем его святых, законодателем для его церкви и народа и властвовать над душами и совестью избранных им».

Мученики последнего десятилетия теперь могли свободно спорить друг с другом всю жизнь и, как минимум, проповедовать и практиковать сообразно разным доктринам. Нынешняя власть находила своих мучеников повсюду, и через две недели после смерти архиепископа Лауда еще один католический священник отправился на виселицу вместе с партией обычных уголовников. Генри Морс был своего рода местной знаменитостью, иезуитом, долгие годы работавшим в Англии и прославившимся тем, что в страшном чумном 1636 г. посвятил себя уходу за больными. Рост числа людей, обращенных им в католицизм в пригородах Лондона, вызвал возмущенные жалобы. В Тайберн его провожали французский и португальский посланники и пять или шесть экипажей верующих, и там он закончил свою жизнь, исполненную терпеливого благочестия и самопожертвования, смертью, исполненной возвышенной силы духа.

Французский посланник Сабран, присутствовавший на казни, был ошеломлен растущей безжалостностью и уверенностью парламентской власти. Когда эмиссары короля были в Вестминстере, он прямо сказал герцогу Ричмонду, что не следует ожидать от парламента ни слабости, ни умеренности и что король, если согласится на заключение договора, должен, «говоря о мире, показывать зубы» и быть готовым возобновить войну.

VIII

Король не нуждался в таких советах, и Руперт как главнокомандующий энергично готовился к весеннему наступлению. Он разместил гарнизон в Чиппинг-Кемпдене, чтобы отрезать Глостершир от торговли костуолдской шерстью так же, как Бейзинг-Хаус нарушил торговлю шерстью с Лондоном. Полковник Мэсси, по-прежнему удерживавший Глостершир под контролем парламента, теперь имел проблемы с тремя соседними гарнизонами. Кавалеры из Вустера и Сайренсестера съели всю провизию, необходимую его войскам, а их новый аванпост в Кемпдене лишил горожан средств к существованию.

Руперт планировал снова захватить Абингтон, потерянный прошлым летом из-за глупости Уилмота. Парламентский губернатор был «продавцом хвороста Брауни», как его прозвали кавалеры, поскольку пытался снабжать Лондон дровами, доставленными на баржах по Темзе. Известно было, что он находился в сложном положении, поскольку его люди, бунтовавшие и не получавшие жалованья, уходили в другие парламентские гарнизоны, в основном в Эйлсбери. Дигби с его обычным оптимизмом попытался переманить Брауни на сторону короля. Когда это не удалось, Руперт при умелом содействии Генри Кейджа спланировал внезапное нападение. Оно началось ранним утром 11 января 1645 г. с южной стороны города через мост Калхем. Передовой отряд незаметно проник в Абингтон через разрушенное аббатство. Но генерал Брауни организовал контратаку с другого берега реки. Невзирая на лютый холод, его люди в ледяной воде перешли реку вброд и атаковали открытый фланг наступающих роялистов. Эта нежданная атака привела кавалеров в замешательство, и они не смогли поддержать свой авангард, находившийся в городе. С рассветом они были вынуждены отступить, понеся тяжелые потери. Ветеран сэр Генри Кейдж получил смертельное ранение.

Среди тех, кого Брауни взял в плен, были пятеро офицеров, служивших в Ирландии. Руперт действовал быстро. Он приостановил обмен пленными до тех пор, пока не сделал все, что мог, для их освобождения. Тем не менее опоздал. Брауни уже повесил их всех на рыночной площади Абингтона.

Короля ждали и другие неприятности. Сэр Ричард Гренвилл, который с осени держал блокаду Плимута, тщетно пытался взять его штурмом, но был отброшен и понес серьезные потери, поскольку гарнизон получил сильное подкрепление с моря. Джордж Горинг, получивший несколько странные полномочия генерал-лейтенанта в Хемпшире, Суссексе, Суррее и Кенте, двинулся вперед через южные графства и 9 января добрался до Фарнхема, чем на мгновение привел в смятение силы парламента. Однако не мог удержаться на этой позиции, и после неудачной атаки на Крайстчерч в Хемпшире отступил к Солсбери, оставив после себя плохую репутацию на всей территории, через которую проходил. Пока он и Гренвилл были заняты своими делами, у роялистов не оставалось войск следить за подступами к Тонтону, и главная пуританская твердыня Сомерсета со всеми имеющимися там запасами была благополучно освобождена молодым перебежчиком Энтони Эшли Купером.

Несмотря на эти неудачи, король совсем не думал о поражении. Он практически открыто рассматривал мирные переговоры всего лишь как способ пережить зиму и продолжал их вести, как он писал королеве, в основном чтобы успокоить членов того, что он называл своим «беспородным парламентом», – несчастных парламентариев-лоялистов, которые снова приехали в Оксфорд, чтобы провести там свою вторую неустроенную сессию. Несмотря на их присутствие, теперь облик Оксфорда полностью определяла война. Гражданским домохозяевам было велено сделать запасы на шесть месяцев или покинуть город. Всех работоспособных горожан обязали участвовать в строительстве оборонительных укреплений. Два раза в неделю король лично проводил осмотр фортификаций, а на берегах Айзиса его люди репетировали переправку тяжелых орудий через реку на плотах.

Руперт по-прежнему следовал своей политике продвижения тех людей, в чьих способностях и согласии с его собственными идеями был уверен. Вслед за Генри Кейджем он сделал губернатором Оксфорда Уильяма Легга, а своего ведущего инженера Бернарда де Гомма – главным квартирмейстером. Оба назначения оказались удачными, если единственным критерием считать способности. Но Гомм был очень молодым, иностранцем и полностью зависел от Руперта, а Легг был его близким другом. Все выглядело так, словно он создает свою группировку. Сэр Артур Астон, которого отстранили от управления Оксфордом из-за перелома ноги, полученного, когда он «гарцевал на лошади перед какими-то дамами», сделал все, что было в его силах, чтобы подорвать власть своего преемника сэра Генри Кейджа, и теперь, когда Кейдж погиб, очень надеялся снова стать губернатором. В результате Руперт приобрел еще одного злейшего врага в армии. При дворе ему приходилось считаться с раздражением графа Саутамптона, поскольку тот надеялся получить должность шталмейстера, которую король пожаловал своему племяннику.

Беспокоила принца и другая критика. Во-первых, проблемы на Западе, где Эдмунд Уиндем не желал служить под началом Хоптона, «который со мной не считается». Во-вторых, недовольство в Ньюарке, где сэр Ричард Байрон отказал своей матери взять какого-то выскочку Родоса для участия в управлении городом. Были и другие жалобы, справедливые и несправедливые, серьезные и пустяковые. Если бы реорганизация роялистской армии принесла победу, вся критика тут же затихла бы, но пока Руперт с угрожающей скоростью плодил себе врагов, готовых наброситься на него в случае проигрыша. Королева была далеко, но теперь в Париже с ней были два его самых лютых врага: маркиз Ньюкасл и лорд Уилмот, который одно время, похоже, подумывал состряпать против Руперта обвинения, которые могли представить оксфордскому парламенту Маркиз Хертфорд и лорд Гламорган – два представителя знати, чьи военные способности Руперт явно не оценил. Из этого заговора ничего не вышло, но подобные вещи создавали неприятный фон усилиям принца по реорганизации королевских армий.

Временами король обнаруживал, что даже его самые близкие друзья, за исключением Дигби, «со странным нетерпением ждали мира». Так он писал королеве. Но одна группа во главе с другом Уилмота Гарри Перси, как он полагал, может быть опасна, и он велел их арестовать. Согласно донесению, им вменялся заговор с целью похищения принца Уэльского и отправки его в Лондон, а также то, что они предупредили генерала Брауни о нападении принца Руперта на Абингтон. Но несомненной причиной была их заинтересованность в плане, который не без ведома Дензила Холлеса передала из Лондона сестра Перси леди Карлайл. План состоял в том, что король должен заключить мир с пресвитерианцами и шотландцами, чтобы таким образом уничтожить сектантов, – план, о котором Карл не желал даже слышать. «Будьте уверены, – писал он королеве, – что я не откажусь ни от епископства, ни от меча, который Бог вложил в мои руки».

К тому времени Генриетта Мария, выздоровевшая после болезни, которая длилась несколько недель, снова стала собой и засыпала его письмами, полными любви и упреков. Она спрашивала, почему он позволяет, чтобы мятежники назывались «парламентом», как следует из его последнего послания к ним? Она сокрушалась, что в его действиях присутствует видимая нерешительность, и его репутация человека непостоянного в своих целях создает ей самые большие трудности при попытке заручиться помощью за рубежом. Кроме того, мятежники с большим успехом оповещают всех о своих победах. Королева рисовала заманчивые картины получения иностранной помощи. Герцог Лотарингский, амбициозный военный с безграничной способностью давать обещания, предлагал около 10 000 человек, которые, если решить небольшую проблему с транспортом, могли бы быть отправлены в Англию. Она сама через своего англиканского капеллана Стивена Гоффе обращалась к принцу Оранскому и попросила дать корабли для войск герцога, к которым хорошо бы добавить 3000 голландских пехотинцев и объявление войны английским мятежникам. Если он согласится на эти просьбы, она обещала вознаградить его, женив принца Уэльского на его дочери при условии, что он даст за ней достаточно большое приданое. Принц Оранский, который считал войска герцога Лотарингского плодом его воображения и вовсе не собирался связывать кого-то еще из своих детей с домом Стюартов, был вежлив, но оставил ее предложения без ответа.

Король в Оксфорде надеялся на более крупный куш для своего сына из Португалии, и, когда из Лондона снова приехал португальский посол Антониио де Соуса, его ждал теплый прием. Ему сообщили, что приданого в один миллион дукатов достаточно, чтобы выдать инфанту Екатерину Брагансскую за принца Уэльского.

Хотя Карл соглашался с многочисленными планами королевы, его надежды на получение из-за рубежа денег и войск были не такими отчетливыми, как ожидание, что ирландские конфедераты согласятся прислать ему тысячи свирепых и доблестных воинов. Но месяц шел за месяцем, а переговоры в Ирландии затягивались, потому что конфедераты требовали больше, чем Карл мог открыто им дать. Прекращение – перемирие, подписанное осенью 1643 г., продлевалось уже несколько раз, но постоянный договор так и не был заключен. Тем временем Ормонд и войска, находившиеся под его контролем, соблюдали перемирие, шотландские ковенантеры на севере продолжали войну, а английские и англо-ирландские командиры в Манстере под предводительством Инчиквина отреклись от короля, Ормонда и Прекращения, и теперь сражались с ирландцами от имени парламента. Правительство Ирландской конфедерации в Килкенни, как и Ормонд, зная о слабости короля и о том, как отчаянно он нуждался в помощи, считало, что надо просто еще немного подождать, чтобы продиктовать ему те условия, которые им нравятся. Сама королева писала, умоляя их, как своих единоверцев-католиков, принять условия ограниченной толерантности, предложенные Ормондом. Однако уже достаточно большое число членов Ассамблеи Конфедерации, подстрекаемых папским агентом Скарампи, не желало рассматривать ничего, кроме реставрации католической церкви на всей территории Ирландии.

Напрасно Ормонд умолял Дигби дать ему более определенный совет относительно желаний короля. «Мне необходимо получать ясные указания, – писал он, – иначе может статься, что из-за своего незнания или в случае каких-то внезапных изменений… я невольно совершу пагубную ошибку». К осени 1644 г. он попросил, чтобы его освободили от обязанностей лорда-лейтенанта ввиду очевидной невозможности добиться того, чего хотел король. Карл заверил его в своем неизменном доверии и велел заключить договор на любых условиях, которые Ормонд сможет выторговать, но так, чтобы он в течение зимних месяцев, когда моря относительно свободны от парламентских патрулей, прислал в Англию войска. Одновременно с этим он снова подтвердил полномочия Гламоргана и приготовился послать его с приказом вступить в тайные переговоры с ирландцами на случай, если Ормонда постигнет неудача.

С такими надеждами король отправил своих уполномоченных во главе с герцогом Ричмондом в Аксбридж на встречу с представителями парламента. Перспективы договора выглядели очень мрачно. Король категорически не желал называть своих оппонентов «парламентом» и уступил только потому, что большинство его Совета проголосовало за использование этого термина. Парламент, со своей стороны, с большим трудом соглашался признавать титулы некоторых представителей роялистов, поскольку они были заверены большой королевской печатью после того, как парламент признал действующей свою большую печать. Среди его представителей Вейна и Сент-Джона все считали сторожевыми псами, поставленными охранять своих более умеренных коллег, чтобы они не проявили к роялистам излишнего дружелюбия. Один из парламентских капелланов, Кристофер Лав, отслужил по случаю начала переговоров службу, рассчитанную на то, чтобы оскорбить королевскую делегацию и исключить любую серьезную попытку заключения мира. Со своей стороны, король решительно настроился не обсуждать ничего связанного с Шотландией без консультации с Монтрозом, который был очень далеко и имя которого было проклято шотландскими уполномоченными. Кроме того, он велел своим делегатам не упускать возможность в приватных беседах говорить представителям парламента, «что они отъявленные мятежники и, если не покаются, их ждет проклятие, гибель и бесславие». Карл считал, что такие разговоры «могут пойти на пользу». Даже те, кто не обладал дополнительной информацией о политике двора и парламента, могли понять, что из этой встречи в Аксбридже, скорее всего, ничего не выйдет. «Мир, – писал в Лондон барристер Джон Грин, – это невероятное чудо, на которое едва ли стоит надеяться».

Уполномоченные решили посвятить по три дня последовательному обсуждению трех главных спорных моментов: реформе церкви, контролю над вооруженными силами и урегулированию ситуации в Ирландии. По вопросу религии роялистам стало ясно, что некоторые парламентские уполномоченные не в ладах с шотландцами. Канцлер Лоудун, возглавлявший шотландских представителей, тайно приехал к Эдварду Хайду и употребил всю свою недюжинную силу убеждения, чтобы ему позволили обратить короля в пресвитерианство. Попытка Лоудуна последовала за его присоединением к планам по заключению мира, тайно спонсируемым Холлесом и леди Карлайл, и предвосхитила то, что вскоре стало путеводной звездой политики ковенантеров – надежду убедить Карла перейти в пресвитерианство и, таким образом, расколоть англичан и сокрушить индепендентов. Он потерпел полную неудачу. В ходе обсуждения, продлившегося ближайшие несколько дней, роялисты не смогли использовать раскол в стане своих врагов, поскольку не имели права изменить решительное требование своего господина о полном сохранении епископальной церкви. Шотландцы, которые могли выиграть или проиграть больше других, были самыми голосистыми. Лодердейл, «не обладавший изящным произношением, но говоривший со страстью, – писал Хайд, – сделал все гораздо более сложным, чем было раньше». Лоудун, разочарованный упрямством короля, которого он не ожидал, яростно нападал на Хайда и получил такой же яростный ответ. К полуночи последнего дня озлобленные уполномоченные окончательно зашли в тупик. Так закончились дебаты по вопросу религии.

Дни, отведенные на споры по поводу контроля над вооруженными силами, оказались такими же бесплодными, поскольку и король, и парламент настаивали, что именно они должны обладать реальной властью над войсками, и ни одна из сторон не желала ни на йоту отступиться от своих требований. Обсуждение урегулирования ситуации в Ирландии прошло в таком же утомительным и бесполезном ключе. Только в перерывах между публичными встречами некоторые лорды со стороны парламента делились мрачными мыслями с королевскими представителями. Они утверждали, что если в Аксбридже не будет достигнута договоренность о возможности мирного договора, в парламенте ничто не сможет сдержать экстремистов. Со своей Армией нового образца и другими прожектами и заговорами они избавятся от Эссекса, оттеснят знать и, возможно, даже установят республику. Такие слова из уст графа Пемброка и других лордов могли быть вполне искренними. Старая аристократия, в свое время обеспечившая им место в парламенте, к тому времени пребывала в глубоком волнении. Самый рассудительный из них, Нортумберленд, сохранял видимость спокойной уверенности и строго следил за поддержанием собственного авторитета и достоинства, но в то же время ни один из пребывавших в растерянности представителей знати не имел ни малейшего представления, что может принести будущее. Французский посланник в своих докладах писал о «рабской зависимости, в которой палата общин держит палату лордов». Он не преувеличивал. За последние три года при помощи искусного манипулирования, практически благодаря ловкости рук, лидерам палаты общин удавалось обыгрывать лордов во всех спорных ситуациях. Управление страной сосредоточилось теперь в руках Комитета Обоих королевств, где доминировали депутаты из палаты общин. Джон Селден так шутил в отношении палаты лордов: «Палата общин названа нижней палатой в 20 парламентских актах, но что значат эти 20 актов парламента для друзей?» На практике к 1645 г. вопрос о том, какая палата нижняя, а какая верхняя, не стоял.

Если граф Пемброк и те, кто изливал свое беспокойство в уши Эдварда Хайда, думали, что их тревоги сподвигнут короля заключить мир, то сильно ошибались в нем. Сообщения о страхах и расколе среди мятежников только подкрепляли природный оптимизм Карла и давали уверенность, что ему хватит сил уничтожить их всех.

IX

Пока переговоры в Аксбридже шли своим унылым чередом, из Шотландии просочились слухи – «сомнительные и неправдивые», как надеялись шотландские представители, – которые не могли не поднимать боевой дух короля. Уже был отправлен домой контингент шотландской армии под командованием Уильяма Бейли, офицера, получившего опыт на голландской и шведской службе и имевшего определенную репутацию. В атмосфере глубокой мрачности он встретился с Аргайлом и другими лордами-ковенантерами в Дамбартоне, поскольку в это время Монтроз находился в самом сердце земель Кэмпбеллов. Бейли не скрывал своего невысокого мнения о генералах – выходцах из знати, которых Монтроз с горсткой ирландцев водил за нос последние шесть месяцев. Он отказывался служить, если ему не предоставят независимость от Аргайла – условие, которое Аргайл принял с нескрываемым раздражением. Их совместный план заключался в том, чтобы поймать Монтроза в ловушку между двумя армиями, когда он попытается выбраться из Инверэри. Бейли со своими войсками из Лоуленда должен был идти в Перт и следить за Хайлендом с восточной стороны, в то время как Аргайл, переправив свои пушки и по меньшей мере часть людей по морю, должен был занять замок Инверлохи в верховьях озера Лох-Линне и патрулировать долину Грейт-Глен, чтобы заблокировать Монтрозу отход на север и запад.

В середине января Монтроз и его армия ушли с территории Кэмпбеллов, обогнули Лох-Эйв и повернули, чтобы пройти прямиком через перевал Брандер, обрамленный отвесной черной скалой по правую руку и черной рекой – по левую. На берегу Лох-Этив, рядом с замком Данстаффнейдж, они обнаружили одну большую и три маленькие лодки. Весь день и всю ночь Монтроз переправлял своих людей на дальний берег. Оттуда он пошел на северо-восток, а затем запад по долине Гленко. Погода была теплой для этого времени года, но сырой. В горах сверкали молнии и шел сильный дождь, сбегавший вниз бурными потоками. На берегах Лох-Ливен Монтроза впервые охватила тревожная дрожь. Его разведчики сообщили, что в Инверлохах собираются силы Аргайла, куда часть из них добирается морем. Если они попытаются остановить его на выходе из Гленко, ему придется драться в очень невыгодной позиции, а отступать будет некуда. Монтроз не мог чувствовать себя в безопасности, пока не переправится через Лох-Ливен в бесплодные горы Лохабера, но этой темной зимней ночью он не нашел ни одной лодки. Аргайл не сумел воспользоваться этой возможностью, и на рассвете, когда несколько лодок было найдено, переправа прошла беспрепятственно. Патрули Аргайла настигли нескольких отставших и убили их, но основная часть армии исчезла в горах. Считалось, 25 января Монтроз находился «между верховьями Лох-Несс и Лохабером».

Бейли, сидевший в своей штаб-квартире в Перте, встретил весть об этом с раздражением. Никто не ожидал, что Монтроз среди зимы вздумает скрыться в суровом непроходимом высокогорье Лохабера. Бейли подумывал пойти по дороге вдоль побережья в Абердин, а оттуда повернуть на запад в горы, но время года было неподходящим для подобного предприятия, и в конце концов он так никуда и не двинулся. Если Монтроз останется там, где находится сейчас, его люди наверняка перемрут от холода и голода. Если он попытается выйти через Инвернесс, то гарнизон, усиленный людьми из кланов Маккензи и Фрейзер, сможет с ним справиться. Равнина Морей была землей Гордонов, а молодой лорд Гордон, как считали Аргайл и Бейли, был верен Ковенанту. Аргайл ждал в Инверлохах, готовый преследовать Монтроза, если тот решит сунуться в Грейт-Глен, или напасть на него с тыла, когда гарнизон Инвернесса атакует его с фронта.

Ничего подобного не произошло, поскольку, согласно новым донесениям, Монтроз теперь находился в Килкуммине вблизи верховий Лох-Несс в середине долины Грейт-Глен. Как ни странно, он и его люди пребывали в хорошем настроении. На всем протяжении своего марша он отправлял изящные письма вождям Хайленда, именем короля призывая их к оружию. Теперь с ним были Маклин из Дуарта и Маклин из Лохбуйе, главы или исполнявшие обязанности глав Макдоналдов из Кеппоха, Гленгарри и Кланраналда, Стюартов из Аппина, Макферсонов, объявленных вне закона Мак-Грегоров, Камеронов и Робертсонов. Чтобы укрепить и утвердить их верность делу короля и друг другу, – необходимость для территории, так сильно раздираемой междоусобицами, – Монтроз сочинил обязательство, которое они подписали и торжественно поклялись поддерживать «силу и власть нашего священного государя вопреки нынешней печально известной порочной группировке отчаянных мятежников, обрушивших на него свою злобу» и «оказывать друг другу помощь, которую нам самим хотелось бы получать в случае необходимости».

Враги полагали, что он затерялся где-то в дикой местности, но Монтроз очень хорошо знал, что делает. Он с завидным умением занялся объединением кланов Хайленда, прежде чем решить, какие действия предпринять дальше против своего врага. Он понимал, что если пойдет на Инвернесс, то подвергнется одновременному нападению городского гарнизона с фронта и войск Аргайла с тыла. Следовательно, было бы разумней сначала разделаться с Аргайлом. Вскоре Монтроз сообщил королю: «Я хочу показать всему миру, что Аргайл не тот человек, которым считают его люди из Хайленда, и что его можно разбить на его же собственных землях». Таким образом, он сделал то, чего Аргайл ожидал меньше всего: он повернулся кругом и, пока разведчики Аргайла патрулировали Глен, чтобы своевременно оповестить своего господина, что Монтроз двинулся на Инвернесс, снова перешел горы Лохабера. К тому времени наступили сильные холода, и поход стал настолько тяжелым, что осилить его могли только самые выносливые войска. Временами на больших высотах они шли «по колено в снегу», временами переходили вброд «ручьи и речушки по пояс в воде», а пастухи, служившие им проводниками, не всегда точно знали дорогу. Они шли и днем и ночью с небольшими остановками только из-за холода и на второй день, «когда почти спустилась ночь», обогнули отрог Бен-Невис и увидели внизу замок Инверлохи и длинный холодный рукав озера Лох-Линне. Кто-то из его людей, шедших впереди, наткнулся на патруль Аргайла, который поспешно скрылся в сгущающихся сумерках, торопясь поднять тревогу.

В Инверлохах Аргайл держал совет. Реальным командующим его силами был Дункан Кэмпбелл из Ахинбрека, молодой человек, которого глава вызвал из Ольстера, где тот очень отличился. У Аргайла было около 1500 пехотинцев из Лоуленда, которым Бейли весьма неохотно позволил уйти с ним, и 2000 его собственных Кэмпбеллов. У него имелись одна или две пушки, доставленные морем, а на озере стояла его собственная галера. Аргайл, похоже, считал, что наверху в горах могли скрываться только какие-нибудь жалкие остатки войск, настолько сильна была его убежденность, что армия Монтроза не могла выбраться живой из замерзших гор. Эта убежденность вкупе с болью, которую доставляло ему вывихнутое плечо, возможно, и стала причиной решения ретироваться на стоявшую на озере галеру, оставив Ахинбрека единственным командующим.

Однако Ахинбрек полагал, что силы в горах таковы, что с ними нужно считаться, поэтому очень тщательно выстроил свою армию, поместив в центр Кэмпбеллов с пушкой, а на фланги – пехотинцев Лоуленда. Прямо позади них остался замок Инверлохи с небольшим резервом горцев. Всю ночь его люди не могли спать из-за спорадической мушкетной стрельбы, которую то и дело открывали маленькие отряды ирландцев-разведчиков, благополучно приближавшиеся и уходившие прочь благодаря лунному свету и неровностям местности. Основная часть войск Монтроза стояла под ружьем на протяжении всей этой длинной зимней ночи, но ни он, ни они не пытались утолить голод иначе, как поедая с острия кинжалов размоченную в снегу овсянку. Перед рассветом – это было воскресенье 2 февраля 1645 г., день Сретения Господня, – ирландцы причастились и вверили себя и свою судьбу заботам святого Патрика и святой Бриджет.

Монтроз поставил в центре горцев из шотландского Хайленда (в основном это были небольшие отряды): Стюартов из Алпина и Атолла, Макдоналдов из Гленко, Кланраналда и Гленгарри и Маклинов – всего, вероятно, около 600 человек. Ирландцев он разделил, поместив Макдоналдов на правом фланге, а его чрезвычайно способного лейтенанта Магнуса О’Кахана – на левом. У него имелось некоторое количество кавалерии – людей его собственного клана и соплеменников Огилви. Их Монтроз оставил сзади, чтобы использовать по обстоятельствам.

Все было готово еще в темноте, и с первым проблеском рассвета застывшие в ожидании Кэмпбеллы услышали со стороны гор звуки трубы, возвещавшие о начале наступления. Прежде чем Ахинбрек успел оценить ситуацию при свете утра, ирландцы бросились в атаку. Они напали на пехоту Лоуленда на обоих флангах войска ковенантеров, «прыгая на них со своими мечами», и мгновенно смяли их строй. Ахинбрек приказал своим Кэмпбеллам атаковать центр Монтроза, но горцы Монтроза пошли в атаку одновременно с ними, и обе силы столкнулись на полной скорости. Тем временем кавалерия Огилви обошла Кэмпбеллов с фланга и, разогнав резерв ковенантеров, отрезала им путь к отступлению в замок. Атакованные одновременно с фронта, с фланга и с тыла, Кэмпбеллы сражались доблестно, но безуспешно. Одних опрокинули в озеро, немногим удалось вырваться и уйти в горы, смертельно раненный Ахинбрек был взят в плен вместе с другими дворянами, а 1500 Кэмпбеллов были убиты. Это была такая катастрофа, которая подорвала боеспособность клана на годы вперед. Их глава не стал дожидаться конца, и его галера ушла по озеру задолго до того, как пали последние члены клана.

Ночью в лагере Монтроза, разбитом под истертыми стенами замка Инверлохи, ирландцы пели старинный гимн Те Deum, а Монтроз, возбужденный победой, лихорадочно писал своему королю, протестуя против любого мирного прожекта, пока война не будет выиграна: «Успех вашего оружия в Шотландии больше не радует моего сердца, поскольку вести из Англии (вести о переговорах в Аксбридже) грозят уничтожить его. Чем больше Ваше Величество дарует, тем больше от него будут просить, и у меня более чем достаточно причин знать, что они не удовлетворятся меньшим, чем сделать из Вашего Величества соломенного короля… Простите мне, священный государь, что я высказываю Вашему Величеству свое жалкое мнение, но недостойно короля иметь дело с мятежными подданными, пока они держат в руках меч. Хотя не дай мне Бог ограничить милосердие Вашего Величества, я все же должен сказать, в какой ужас повергает меня мысль о мирном договоре, в то время как вы, Ваше Величество, и они стоите с двумя армиями на поле боя, разве что они распустят свою армию и полностью отдадут себя на волю вашего великодушия и прощения… С Божьего благословения я лелею светлую надежду привести это королевство к подчинению Вашему Величеству, и если меры, которые я принимаю совместно с другими вашими верными подданными, не подведут… я не сомневаюсь, что до конца этого лета смогу привести на помощь Вашему Величеству храбрую армию».

Теперь Монтроз под гордо реющими знаменами шел на северо-восток в направлении равнины Морей, и по пути к нему с окрестных гор присоединялись местные кланы. Глава клана Грантов привел с собой 300 человек, Сифорт, глава клана Макензи, сначала бежал от Монтроза, но потом повернул назад и примкнул к нему. Но самое главное, пришел Натаниэль Гордон, который привел с собой лорда Гордона. Этот молодой лидер, внезапно проявив запоздалое неповиновение своему дяде Аргайлу, восстал и, «быстро вскочив на лошадь», поскакал, чтобы присоединиться к Монтрозу, «который оказал ему теплый прием, и они весело поужинали вместе». Позднее он привел 500 пехотинцев и 80 всадников из своего клана, пополнивших победоносную армию.

В Эдинбурге Аргайл со своим вывихнутым плечом, из-за которого он носил руку на перевязи, сообщил Комитету сословий, что он загнал Монтроза далеко на север и за все это время лишь один раз вступил с ним в небольшую перестрелку, где, к несчастью, потерял несколько человек. Комитет поблагодарил его за хорошую службу, объявил Монтроза предателем, лишил его дворянства, приговорил к повешению и четвертованию после поимки и передал часть его земель Аргайлу для покрытия его расходов. Церковная ассамблея строго призвала короля покаяться за то, что он натравил на них ирландцев. Вместе с тем, сохраняя остатки здравого смысла, члены комитета согласились, что необходимо начать переговоры с проклятым предателем Джеймсом Грэмом[31] для обмена пленными. Однако ни их практические действия, ни пустые жесты не помогали справиться с опасностью, которая с каждой последующей неделей становилась все более пугающей в Хайленде и вскоре должна была добраться до Лоуленда и самого сердца земель ковенантеров.

X

Все это время далеко на юге, в Аксбридже, мирные переговоры медленно двигались в тупик. Было ясно, что король желает мира еще меньше, чем экстремистское крыло его противников. «Большой ловушкой для короля, – писал доктор Бейли, – стал злополучный успех Монтроза в Шотландии». Однако еще задолго до того, как Карл получил письмо с печатью Монтроза, его вера в свою победу была полностью восстановлена. Пока длились переговоры, парламентскую делегацию вывели из равновесия известия о взятии Уэймута сэром Льюисом Дайвом. Кроме того, несколько кораблей, груженных испанскими слитками, недавно сдались роялистам в Бристоле, куда они пристали, спасаясь от пиратов и шторма. Их груз, оценивавшийся в 200 000 фунтов, стал желанным подспорьем для короля, которому нужно было платить за содержание и экипировку армии. Депеша от Монтроза пришла в Оксфорд 19 февраля 1645 г., и к тому времени переговоры в Аксбридже зашли в тупик по всем обсуждавшимся вопросам. Перемирие, объявленное на время ведения переговоров, заканчивалось в полночь 22-го, и никаких действий по его продлению не последовало. Переговорщики разошлись с чувством взаимного недовольства, и каждая из сторон была в равной степени уверена, что другая не имела реальных намерений заключить мир.

Пострадавшими оказались умеренные из палаты общин и палаты лордов. Намеки, сделанные ими представителям роялистов, ясно указывали на их страх перед индепендентами, которых неизбежно должна была привести к власти реорганизация армии и продолжение войны. Они вернулись в Лондон, где увидели, как их страхи обретают реальность по мере того, как продвигаются планы по созданию Армии нового образца. Шотландцы тоже были бы рады заключить мир, если бы король принял пресвитерианскую модель церковного управления. Но, в отличие от английских пресвитерианцев, у них была своя собственная армия, которой не грозила опасность подвергнуться изменениям и которую, если бы индепенденты в конце концов получили контроль над армией Англии, можно было бы использовать, чтобы обуздать их. Таким образом, для английских оппонентов-сектантов в парламенте и в армии день, когда переговоры закончились ничем, стал черным днем. Непримиримость короля не оставила им иного выхода, кроме как поддержать планы по продолжению войны против него.

Был ли это черный день и для короля тоже? Позднее многие стали думать именно так. Он действительно имел возможность заключить мир, поскольку, если бы согласился с планом шотландцев и пресвитерианцев, индепендентам было бы трудно нарушить договор, но он отказался от него. Впрочем, нельзя сказать, что Карл рассмотрел условия и отказался их принять, так как никогда даже не задумывался о такой возможности. Как он написал королеве, он не собирался отказываться ни от епископства, ни от меча, который Бог вложил ему в руки. Защищая и то и другое, ему предстояло лишиться всего, потому что Аксбридж был его последним шансом заключить договор, который не означал бы капитуляцию.

«Ордонанс об Армии нового образца» был принят, пока шли переговоры. За провалом попытки заключить договор последовала еще одна встреча в Гилдхолле, где Вейн в пылких, но разумных выражениях рассказал об этом провале и призвал Сити предоставить еще один займ на ведение войны. На этот раз речь шла о 80 000 фунтов. Комплексный план, включенный в новый ордонанс, заключался в создании парламентской армии на общенациональной основе. Деньги на ее поддержку по-прежнему должны были собираться комитетами графств, но им полагалось предоставлять парламенту отчеты, а не только отвечать за набор местных войск. Вводился стандартизованный размер оплаты, и командиры больше не могли переманивать солдат из других подразделений, предлагая им более высокое вознаграждение. Для всего этого деньги нужны были прямо сейчас. Поскольку взносы от графств никогда не приходили быстро, для того чтобы реформа шла гладко, срочно требовалась помощь Лондона. В процессе создания унифицированной армии численностью 22 000 человек, состоящей из 11 кавалерийских полков, 12 полков пехоты и 10 рот драгун, нужно было переформировать существующие полки и провести новый военный набор. Споры с палатой лордов возникли по вопросу назначения офицеров. Пэры требовали и в конце концов добились включения параграфа, согласно которому на утверждение парламента представлялись имена людей, предварительно отобранных командующими.

Филип Скиппон единогласно был назначен генерал-майором новых войск. Выбор главнокомандующего оказался более сложным делом, поскольку лорды, на тот момент по-прежнему державшиеся за Эссекса и Манчестера, не предложили никакого решения. Но палата общин послала за сэром Томасом Ферфаксом. Против него не возникло никаких возражений. Он был профессиональным военным с безупречным происхождением. В своих религиозных взглядах он был ненавязчив и никогда не играл никакой роли в политике парламента. Его тактичность в поддержании непростого мира между союзниками ярко проявилась во время осады Йорка, и на всем протяжении войны он демонстрировал мужество, выносливость и здравые суждения в военных вопросах, заслужившие всеобщее уважение. 19 февраля 1645 г. он предстал перед палатой общин. Когда спикер палаты приветствовал его как нового Агамемнона, Ферфакс отвечал скромно (легкое заикание делало его не самым блестящим оратором). Из уважения к парламенту он отказался от предложенного кресла и остался стоять – худощавая прямая фигура с рукой на перевязи из-за недавнего ранения в плечо.

Несмотря ни на что, палата лордов и палата общин, пресвитерианцы и индепенденты по-прежнему имели некоторые общие надежды и антипатии. Они по-прежнему считали ирландских повстанцев своими самыми страшными врагами, и, пока восстание в Ирландии не было подавлено, а король стремился к миру и альянсу с конфедератами, все его английские оппоненты готовы были объединиться, чтобы отомстить любому ирландцу, который окажется у них в руках. Поэтому не случайно, что посреди этой склочной лондонской зимы судебный процесс над двумя ирландскими главарями, предполагаемыми руководителями восстания в Ольстере, время от времени вызывал у разных партий Вестминстера вспышки своего рода солидарной ненависти.

Хью Макмахон и Коннор Магуайр были арестованы в Дублине в октябре 1641 г., накануне ольстерского восстания, и через несколько месяцев отправлены в Лондон. Их совместный побег из Тауэра осенью 1644 г. напомнил тюремщикам об их почти забытом существовании. Магуайр, прятавшийся в одном из лондонских домов, совершил глупость: чтобы купить устриц у уличной торговки, он высунулся из окна и с сильным ирландским акцентом заговорил с ней. Пойманные во второй раз злосчастные молодые люди в конце концов предстали перед судом за измену. Макмахона быстро осудили в ноябре. Суд над Магуайром проходил одновременно с переговорами в Аксбридже, и он защищался с умом и достоинством. Конечно, это было безрезультатно, и его, как изменника, приговорили к смерти за то, что он поддерживал восстание своего народа против власти, которая преследовала его религию и воровала его землю. Палата лордов отказалась признать его принадлежность к ирландской знати, дававшую ему право на более милосердную смерть, полагавшуюся людям благородного происхождения. Кроме того, было сделано все, на что способна бесчеловечная жестокость, чтобы не дать ему получить отпущение грехов и причастие от католического священника. Отчасти это удалось обойти, поскольку оказавшийся в Тайберне священник по сигналу жертвы беззвучно произнес слова отпущения грехов. Всю дорогу до Тайберна один из лондонских шерифов ехал рядом с Магуайром и требовал, чтобы тот рассказывал ему все новые подробности ирландского восстания и называл имена его участников. Магуайр думал, что наконец сможет спокойно помолиться, но до последнего момента, когда веревка уже обвила его шею, голос шерифа прерывал его молитвы, сбивая и мешая произносить фразы, которые он так хорошо помнил. «Иисус, Иисус, Иисус», – повторял он, цепляясь за имя имя своего Спасителя, пока телега не тронулась и он не повис в петле. Шериф тут же перерезал веревку, чтобы оставшаяся часть варварского приговора могла быть исполнена, пока жертва была еще в сознании. Однако палач не дал этому зверству продолжиться, перерезав жертве горло.

Новости с войны приходили самые разные, и некоторые из них приводили в уныние. Уоллер не успел прийти на помощь Уэймуту из-за того, что его людям не хватало оружия, ранцев и чулок. Полк Кромвеля, посланный поддержать его в этом походе на запад, взбунтовался в Портсмуте, откуда 700 его солдат ушли назад на свои прежние квартиры, так что Кромвелю пришлось спешно оставить Вестминстер и отправиться в полк, где ему предстояло выяснить, сможет ли выплата солдатам 1000 фунтов восстановить порядок. Полковник Мэсси из Глостера жаловался на бесконтрольные грабежи со стороны роялистов из Форест-оф-Дина и яростно возражал против назначения сектантов на командные должности в армии. Неподалеку от Лондона в Хенли в войсках вспыхнул бунт.

Конец февраля был отмечен двумя крупными победами. Роялисты взяли Уэймут, но не сумели выбить силы парламента из Мелкомба, расположенного на другой стороне залива, поэтому не смогли воспользоваться гаванью. Их ночная атака едва не увенчалась успехом, благодаря предательству нескольких горожан, которые пустили кавалеров внутрь. Однако парламентский гарнизон мужественно сопротивлялся и в конце концов перешел в контратаку и выдворил нападавших, которые при этом понесли потери. В дальнейшем гарнизон был усилен отрядом моряков, которых высадил на берег капитан Баттен, и раздосадованные роялисты отступили в Дорчестер.

Гораздо более серьезной для короля стала потеря Шрусбери. Этот город всегда был центром военного набора из Уэльса, всю весну 1644 г. он использовался для этого принцем Рупертом, а теперь для той же цели его использовал принц Мориц. «Хотелось бы, чтобы рядом с вашим братом был какой-нибудь опытный командир», – писал один из искренних друзей Руперта, встревоженный ухудшением ситуации в Шрусбери. Губернатор сэр Майкл Эрнли был больным человеком, пренебрегавшим своими обязанностями, войска не соблюдали дисциплину, и горожане к тому времени стали относится к ним враждебно. Городские стены охранялись слабо, а разведка была плохой. В результате, когда принца Морица вызвали на совещание в Честер, полковник Миттон, командовавший силами парламента в Шропшире, под прикрытием темноты привел 1200 солдат, но никакого сигнала тревоги не последовало. Он с небольшим передовым отрядом переправился на веслах через Северн, и с двумя предателями, вызвавшимися его проводить, подошел к неохраняемому месту оборонительных сооружений, через которые тут же проникли несколько его солдат. Они застали врасплох и опрокинули стражу у моста, где в темноте их поджидали остальные люди Миттона. Как только проход был открыт, они ворвались в город. Таким образом, враг оказался в городе еще до того, как командиры роялистов узнали, что случилось. Все произошло в 4 часа утра в кромешной темноте февральской ночи. Больной губернатор вскочил с постели, но при попытке собрать своих людей был убит. Другим офицерам удалось сделать не намного больше. Еще до рассвета после нескольких неорганизованных уличных стычек роялисты оказались загнаны в крепость. Там они сразу сдались на позорных условиях. Валлийцам и англичанам разрешили уйти в Ладлоу, оставив врагу все склады боеприпасов и провизии, 15 пушек и всех солдат, прибывших из Ирландии. На следующий день полковник Миттон повесил 13 из них.

Ярость, вызванная этим варварским поведением, заставила Руперта отправить Эссексу письмо, подготовленное для него Эдвардом Хайдом. «Я брал в плен тех, кто поднял оружие на Его Величество, людей разных наций: англичан, шотландцев, ирландцев, французов, голландцев и валлонов, людей разной религии и разных взглядов, считающихся христианами, – писал он, – и всегда обеспечивал им пощаду и равноценный обмен… и впредь буду так поступать». Неужели же ожидать подобного поведения от парламента означало ждать слишком многого? Да, это действительно было слишком много. Прошлой осенью парламент выпустил ордонанс, приговаривающий к смерти каждого ирландца или англичанина-католика, родившегося в Ирландии, который будет пойман с оружием, направленным против них. И протест Руперта, и повешения, которые были исполнены в установленном порядке две недели спустя и выглядели как акт мести, были бессильны остановить варварское обращение со всеми пленными из Ирландии. Парламентарии пали жертвами собственной пропаганды, они поверили во все зверства ирландцев и исполнились решимости ответить тем же. Они ступили на жестокий путь, с которого их уже ничто не могло свернуть.

Король на несколько дней впал в глубокое уныние из-за катастрофы в Шрусбери, но решал, как поправить свои военные дела, и ни разу не задумался о возобновлении переговоров. В предпоследний день февраля он тайно написал Ормонду, приказывая предложить ирландским конфедератам приостановку законов против католиков и заключить мир с Конфедерацией «чего бы это ни стоило». Единственно, что имело значение, – это быстро получить как можно больше войск.

В течение нескольких недель, пока армию парламента раздирали ссоры, поскольку палата лордов и палата общин не могли прийти к согласию, пока альянс с шотландцами трещал по швам от напряжения, а проповедники индепендентов вели споры в Вестминстерской ассамблее, перспективы победы короля в войне выглядели достаточно оптимистично. В этот период принц Руперт и Джордж Дигби пользовались его благосклонностью в равной мере и вместе работали над тем, как дальше вести войну. С падением Шрусбери многое изменилось. Потеря этого места на границе с Уэльсом лишила роялистов центра сбора и подготовки войск, на которое долгое время рассчитывал Руперт. Она угрожала коммуникациям между Оксфордом и Честером – портом, который имел жизненно важное значение для связи с Ирландией и был центром сбора поставок из Северного Уэльса. Кроме того, Шрусбери открывал дорогу для нападения на Херефорд и Вустер. Контроль роялистов над валлийскими болотами никогда не был абсолютным, но Руперт и Мориц со своей летучей кавалерией умудрялись держать открытыми проходы из мест, где проводился набор рекрутов, в Северном и Южном Уэльсе до штаб-квартиры короля. Теперь ситуация стала крайне рискованной. Более того, Мэсси в Глостере внезапно собрался с силами, пошел на Форест-оф-Дин, в отчаянной перестрелке нанес поражение сэру Джону Уинтеру, разогнав его людей, и тем самым освободился по меньшей мере от одного из своих врагов.

Руперт в Ладлоу, оценивая угрозу всем своим надеждам, опасался нарушения поставок из Уэльса и, возможно, восстания противников короля в самом Уэльсе. Страна обеднела, а пертурбации войны практически остановили торговлю крупным рогатым скотом. Архиепископ Уильямс из замка Конвей пытался защитить людей и просил, чтобы была проявлена определенная осмотрительность в отношении «наших бедных погонщиков, этого «испанского флота Северного Уэльса», приносящего то немногое серебро, которое у нас есть». Но командиры гарнизонов по всему Уэльсу настаивали на своих требованиях о предоставлении еды и фуража и без разбора устраивали рейды, а недавно Руперт распорядился, чтобы кавалерийские патрули штрафовали тех, кто запаздывал с платежами. Добавьте к этому ссоры между соперничающими командирами, пренебрежение англичан к чувствам валлийцев, возмущение валлийцев поведением англичан и весь комплекс региональных междоусобиц. «Колыбель королевской пехоты» стала теперь местом раздоров, вражды и бедности.

В Оксфорде, судя по всему, родилось предложение перевести двор в Эксетер или Бристоль, чтобы придать позиции короля большую связность. Но оно никогда даже не обсуждалось Советом (по той причине, как считал Хайд, что дамы были против него), поскольку такое подчеркнутое отступление подорвало бы боевой дух сторонников короля и в Англии, и за ее пределами.

Руперт, подавленный тем, что перспектива победы становилась все более сомнительной, стал чаще не соглашаться с Дигби, сангвинический темперамент которого не желал признавать катастрофы и активно восставал против любого предложения возобновить переговоры. В последнее время Карл вернул свое расположение беззаботному лорду Коттингтону, когда-то занимавшему пост канцлера казначейства и в 1639 г. позволившему ему начать войну с шотландцами, не имея денег для оплаты войскам. Эти двое вернули Карлу его природный оптимизм, поэтому, когда французский посланник Сабран в марте посетил его в Оксфорде, то нашел его настроенным категорически против любого примирения, хотя король был уже не так, как раньше, уверен в своей английской армии. Вместо этого он верил в Монтроза и еще больше надежд возлагал на ссоры и раскол в стане противника.

«Раздоры в рядах самих мятежников усиливаются с каждым днем», – с удовлетворением писал Дигби Ормонду. В то же время распри среди королевских командиров не вызывали у него большого беспокойства, и в этом он сильно ошибался. Сабран указал королю, что он должен использовать разброд и шатание среди своих врагов, чтобы подтянуть свои войска и создать угрозу Лондону. Но силы роялистов действовали только на Западе, на границе с Уэльсом и на севере Мидлендса. К тому времени стало ясно, что реорганизация королевской армии не удалась. Руперт, несмотря на всю свою энергию, ум и преданность, не обладал ни опытом, ни характером, необходимыми для выполнения этой задачи. К марту 1645 г. все увидели, насколько провальной была его попытка объединить и скоординировать армии. От лорда Лафборо из Лестера, от сэра Ричарда Байрона из Ньюарка, от лорда Байрона из Честера и все громче и громче с Запада в Оксфорд приходили жалобы. В конце февраля приехал Горинг, который на повышенных тонах поговорил с Рупертом и уехал. За ним в марте последовал Байрон, угрожавший подать в отставку, если к его нуждам в Честере не отнесутся более внимательно.

Но самые большие проблемы скопились на Западе. Там король решил разместить резиденцию принца Уэльского с его собственным советом и двором. Хотя ему еще не исполнилось 15 лет и он был бы всего лишь номинальной фигурой, Руперт предвидел неприятности, если принц Уэльский, который в любом случае не мог быть реальным командующим, будет иметь совет и двор отдельно от своего отца. Такая конфигурация постоянно создавала бы благоприятные возможности для амбициозных офицеров-интриганов, которые могли настраивать один двор против другого и оба двора против Руперта. Карл не придал значения возражениям племянника. Верный своему старому обычаю одной рукой отбирать власть, которую давал другой рукой, он, вероятно, думал, что новый двор на Западе и замешательство, которое возникнет из-за его появления, станет полезным ограничителем власти Руперта.

4 марта 1645 г. принц Уэльский в сопровождении сэра Эдварда Хайда и лорда Калпепера покинул Оксфорд, чтобы занять свою штаб-квартиру в Бристоле. Зимой западное дворянство давало множество обещаний, которые подкреплялись заверениями западных генералов, но по приезде принц и его совет не обнаружили ничего, кроме беспорядка. К весне дворяне не собрали ни денег, ни людей и теперь рассыпались в извинениях и обвиняли друг друга. Гренвилл, которого еще осенью оставили осаждать Плимут, захватил расположенные по соседству поместья своей жены (которая давно с ним рассталась) и жил на широкую ногу, хватая богатых горожан и дворян для получения выкупа. Время от времени терроризировал сельских жителей, бесконтрольно вешая тех, кто ему не нравился, – привычка, которую завел в Ирландии. Он так и не взял Плимут, но и в этом провале обвинил губернатора Эксетера сэра Джона Беркли, который, как он утверждал, из зависти создавал ему проблемы при определении солдат на постой и интриговал, пытаясь заставить его уйти в Сомерсет. Ни Гренвилл, ни Беркли не исполняли приказы друг друга. При этом оба требовали, чтобы их не ставили в зависимость от Горинга, хотя в этом вопросе их можно было понять. Горинг не являлся командующим войск Запада. Его полномочия касались расположенного восточней Хемпшира, однако после его неожиданного броска на Фарнхем в графстве Суррей, к которому он подошел 9 января, он не сумел закрепиться на этой передовой позиции и отошел со своей армией на запад. Теперь он без особых успехов осаждал Тонтон и донимал Гренвилла, утверждая, что его полномочия делают его старшим офицером на всем Западе.

В войсках всех трех генералов хромала дисциплина, но самая плохая репутация была у людей Горинга. Его запои приобрели всеобщую известность. «Дорогой генерал, – писал Джордж Дигби, – будьте осторожней с дебошами». Вместе с тем как солдат Горинг хоть трезвый, хоть пьяный имел блестящую репутацию и, благодаря своим способностям и боевым качествам, несомненно, производил на врага более сильное впечатление, чем любой другой генерал на Западе. «Да благословит вас Господь, вы самый веселый сосед из всех, кого я когда-либо встречал», – писал ему Уоллер, делая вид, что с легкостью воспринимает серию беспокоящих рейдов на его квартиры на границе Уилтшира и Сомерсета. Чтобы обсудить обмен пленными, эти два галантных воина встретились в Шафтсбери в атмосфере такой роскоши и дружеского расположения с обеих сторон, что местные жители восприняли это не иначе как заключение мирного договора и окончание войны. Горинг пренебрегал Советом принца Уэльского, не выполнял его приказы, терял его шифры и проявлял опасную нескромность в отношении того, что говорил. Но временами он действовал умело, и его друзья не спешили верить, что пьянство и болезнь лишили его храбрости и умения оценивать ситуацию, оставив лишь безграничные пустые амбиции. «Милорд, – шутливо умолял его сэр Артур Кейпел, – если вы дадите мятежникам хорошего пинка, я буду рад проиграть вам в пикет свое месячное жалованье».

В недобрый для кавалеров час Кромвель, оставив свои парламентские обязанности в Вестминстере, прибыл в расположение своего бунтовавшего полка, навел порядок и выступил походным маршем на запад. Соединившись с Уоллером, он застал врасплох роялистского шерифа Уилшира в Девайзесе и взял в плен и его, и 300 его солдат. Оттуда двинулся в Дорсет, чтобы воспрепятствовать снабжению роялистов и помешать им набирать рекрутов для Западной армии короля. Несмотря на то что Горинг в один из приливов энергии выбил «железнобоких» из Дорчестера, положение роялистов в западных графствах подвергалось теперь большой опасности.

«С запада я не жду ничего хорошего», – писал Руперт 20 марта из Оксфорда своему близкому другу полковнику Леггу. Через несколько дней он повторил свои опасения, поскольку западные генералы определенно восприняли приезд принца Уэльского как освобождение от любой необходимости подчиняться его приказам. Во имя интересов короля он спрашивал, не пора ли ему взять на себя обязанности принца Уэльского и, таким образом, одним властным решением ликвидировать опасность раскола в командовании. Вопрос был риторическим, поскольку он был всем сердцем предан королю и не мог на это пойти. Но его письмо демонстрировало окончательный провал попытки объединить королевские силы под единым командованием.

Несмотря на все его старания, интриги и соперничество разобщали роялистскую армию, как никогда. Это вызывало тем большее сожаление, что боевой дух и умение роялистов никуда не делись. Сэр Мармадьюк Ленгдейл со своей кавалерией успешно вошел в Йоркшир и долгое время держал в осаде Помфрет, что заставило Ферфакса задуматься о возможном оживлении роялистов на Севере и на какое-то мгновение привело в смятение Лондон. В валлийских болотах Руперт и Мориц, нанеся поражение Эдварду Мэсси в Ледбери, положили конец его налетам и усилили позиции роялистского гарнизона Херефорда, который по-прежнему успешно обеспечивал королю контроль над южными болотами.

XI

В графствах Вустер, Херефорд и Дорсет последние месяцы внесли в ход войны новый элемент. Измученные поборами со стороны обеих армий в виде регулярных взносов, обеспечения фуражом и размещения войск, местные жители – в основном йомены и их сыновья, к которым иногда примыкали мелкие дворяне и служители церкви, – собирались в отряды, чтобы отбиваться от обеих сторон. Появление этих клобменов[32], как их стали называть, поскольку часто у них не было лучшего оружия, чем дубина, стало тревожным сигналом как для роялистов, так и для сторонников парламента. Несмотря на жестокость, грабежи и другие нарушения дисциплины, обе стороны стремились скорее успокоить местных жителей, чем запугать их. Взносы в виде денег или продуктов могли собираться, только если люди еще могли сеять и жать, если им хватало на жизнь и они без особых проблем продавали свои продукты. Разорение села неизбежно привело бы к гибели армий. По всей стране командиры жаловались, что собирают мало взносов, поскольку невозможно взять ни денег, ни продуктов у людей, у которых нет ничего лишнего. Нарушение функционирования рынка крупного рогатого скота в Северном Уэльсе или рынка шерсти в Западном Райдинге сразу же отражалось на армиях. По всей Англии обе стороны в большей или меньшей степени сталкивались с одной и той же проблемой. Они не могли обеспечить дисциплину в армии и, хотя нормальная жизнь страны не прекратилась полностью, ее пульс стал слабым и неровным. Клобмены винили в своих проблемах военных. Это было широко распространенное и неуклонно растущее движение, предполагавшее противодействие силе силой и отказ от дальнейшего снабжения войск самым необходимым.

Полковник Мэсси в Глостершире пытался переманить клобменов на свою сторону в борьбе против кавалеров Херефорда, которых он изображал их истинными угнетателями. Но хотя на какое-то время этому обладавшему даром убеждения командиру удалось заручиться их поддержкой для своих целей, подобные маневры не могли нейтрализовать опасность надолго. Единственным решением было введение действенной дисциплины в войсках, что дало бы возмущенным, но далеко не сломленным людям гарантии безопасности от разнузданного воровства и возможность собирать свой урожай, доить своих коров, пасти скот, стричь овец и с разумной прибылью продавать на рынке зерно, сыр, мясо, шерсть и шкуры.

Возможно, планируемая парламентом Армия нового образца с новыми принципами формирования и дисциплины представлялась ему решением этой проблемы. У короля никакого решения не было. Дисциплина в его армии неуклонно снижалась, все больше отдаляясь от того идеала, который он определил изначально, и даже самые опытные командиры не могли сохранить ее, когда не хватало денег, а провизия и места для постоя не отвечали их требованиям. К тому же многих высших офицеров возмущало любое ограничение их власти, удовольствий и прибыли.

В Вестминстере обе партии и обе нации, пресвитерианцы и индепенденты, шотландцы и англичане сознавали абсолютную необходимость эффективной работы по созданию новой организации армии. У них уже была общенациональная структура в виде комитетов местного дворянства, занимавшихся сбором взносов, определенных для каждого графства. Члены парламента всегда заботились, чтобы донести беспокойство и желания палаты общин до округов и графств, которые они представляли, и в то же время их друзья на местах точно так же стремились донести до них местные проблемы и недовольства. Принятый в феврале 1645 г. «Ордонанс об улучшении обеспечения и содержания армии» укрепил систему, которая уже существовала и нуждалась лишь в более решительном использовании.

У короля не было структуры, с которой можно было бы работать. Он тоже назначал комитеты графств, но меры их контроля со стороны центра были бессистемными и неработоспособными. Парламент, который он созывал в Оксфорде и который теперь в ходе своей второй сессии стал повсеместно презираемым органом, работал крайне неэффективно, и у его членов действительно возникали трудности при попытке сообщить в свои графства и округа, что они обсуждали и какие приняли решения. Королевский совет, который и в мирное время не годился для решения задачи поддержания контакта с региональными властями страны, во время войны стал еще менее пригодным для этого. Парламент в Вестминстере, действовавший теперь преимущественно через Комитет Обоих королевств, решал задачи управления страной и ведения войны при помощи ордонансов, контролировавших гражданскую, экономическую и дипломатическую жизнь нации. Почти случайно они изобрели новую форму правительства – Кабинет, тесно связанный с палатой общин и опирающийся на распределенных по стране исполнителей в лице местных властей и который последующие поколения адаптировали и развили, но фундаментально не изменили.

Король с момента начала войны отказался от решения задач управления. И он, и его главные советники, и его генералы, стараясь успешно вести войну, почти не предпринимали попыток решать административные проблемы, от которых в долгосрочной перспективе зависел успех. Руперт разделял широко распространенное среди советников короля заблуждение, полагая, что решение сводится к назначению «правильных» людей. Это кое-что значило, но решение было поверхностным, поскольку, кроме этого, необходима была куда более глубокая и всесторонняя централизация и координация. Роялисты никогда не пытались этого добиться и даже не видели в этом необходимости. Нехватка политической проницательности, подтолкнувшая короля к развязыванию войны, отражалась и на том, как он ее вел. Карл, как и большинство его советников, никогда не сознавал, что эффективность любой политической теории зависит от того, насколько умело она может быть интегрирована в практику управления. Он проиграл войну, как проиграл мир, потому что никогда до конца не понимал то, что однажды сказал один из его секретарей: «Здесь нужно нечто большее, чем просто приказать это сделать». Для короля то, чего он желал, что приказал сделать, означало, что это сделано. Но в том, чтобы преодолеть разрыв между тем, что приказано, и тем, что сделано, как раз и состоит искусство управления. Этим искусством Карл, король по милости Божией и Божественному праву, никогда не владел и даже никогда не видел необходимости владеть им.

В Вестминстере работа велась на прочном фундаменте. Там присутствовала организация. Оставалось только поставить наверху нужного человека. Новый главнокомандующий Ферфакс не принадлежал к интепендентам, но, как разумный профессиональный военный, не собирался вести войну без Кромвеля на посту командующего кавалерией и других толковых офицеров независимо от их веры. Представленный им список армейских назначений без труда прошел утверждение палатой общин. Лорды возражали против 40 из названных имен и попытались исключить их. Но неизменный друг интепендентов лорд Сей был начеку. Когда он объявил, что является доверенным представителем лорда Малгрейва и использует его голос, чтобы поддержать список, голоса разделились поровну. Граф Эссекс взял слово и заявил, что является доверенным лицом своего сводного брата лорда Кланрикарда. Но эта попытка была тщетной, поскольку лорд Кланрикард был католиком, жившим в Ирландии, и это лишало его права голоса. Вспомнил ли Эссекс в этот миг поражения то время четыре года назад, когда он и некоторые из его коллег с радостью услышали крики толпы: «Нет лордам папистам!», и это обеспечило им большинство, отправившее на смерть Страффорда?

Спустя несколько дней палата общин наделила Ферфакса полномочиями на продолжение войны. Консервативные лорды возражали, поскольку, в отличие от тех полномочий, которыми они ранее наделяли графа Эссекса, новые не содержат параграфа об обеспечении безопасности королевской персоны. Как они считали – и совершенно справедливо, – это упущение меняло характер войны. Больше не делалось вида, что борьба ведется за лучшее обеспечение безопасности и чести государя. Теперь ничто не защищало его от угрозы насильственного свержения. И снова большинством в один голос возражения умеренных лордов были отклонены, и полномочия приняты в том виде, который предлагала палата общин.

В январе лорды отклонили закон, согласно которому ни один член парламента (любой из палат) не имел права занимать офицерскую должность в армии и на флоте. С тех пор их заставили признать несостоятельность их позиции, поскольку ни одна армия не может быть организована должным образом, если у ее офицеров есть возможность сослаться на привилегию парламента, когда с них спрашивают отчет об их действиях. Теперь этот опасный билль с небольшими правками снова представили им на обсуждение. Но у них уже не осталось сил бороться. 2 апреля, на следующий день после оглашения нового списка армейских назначений, Эссекс и Манчестер подали в отставку. 3 апреля лорды проголосовали за этот неугодный им закон, а 4 апреля он получил в прессе название, под которым и стал известен в истории, – «Ордонанс о самоотречении». Единственной неизбежной потерей, вызвавшей сожаление парламентариев, стал адмирал граф Уорик. Попав в ту же ловушку, что и Эссекс с Манчестером, он передал свои полномочия Уильяму Баттену и обратил всю энергию, с которой командовал флотом, на более сомнительную задачу искоренения колдовства в восточных графствах.

Кромвель вел активные военные действия, и его определенно нельзя было снять сразу, особенно с учетом того, что Ферфакс решительно настроился сохранить его. Его оставили в армии сначала временно, а затем постоянно и через несколько недель сделали генералом кавалерии.

Насущную проблему представляла ситуация с войсками Эссекса и Манчестера, особенно с артиллерией. Смогут ли они без возражений принять изменения в командовании и серьезную реорганизацию, которой будут подвергнуты? Количество полков предполагалось уменьшить почти в два раза, что неизбежно повлекло бы нежелательные для многих перемены, потерю лица и, возможно, денег. Но недавние беспорядки и нехватка продовольствия были такими, что надежда на большую определенность вполне могла перевесить для большинства офицеров потерю должности и власти.

В субботу 5 апреля 1645 г. всеми уважаемый командир лондонской милиции Филип Скиппон, который теперь стал генерал-майором в подчинении у Ферфакса, провел в Рединге смотр пехоты. «Джентльмены и солдаты», – начал он и затем сообщил им об изменениях в командовании и планах по реорганизации армии, после чего они смогут быть уверены в должном обеспечении продовольствием и обмундированием и регулярной оплате. В то же время новая армия под угрозой смерти должна была полностью прекратить грабежи. В подтверждение доброй воли парламента им предлагалось немедленно получить деньги за 14 дней, сапоги и одежду. Все до единого согласились заново записаться в армию с новым устроением. На Пасху 6 апреля в Сент-Олбансе Ферфакс обратился к кавалерии, частично старой, частично набранной заново, и это обращение имело такой же успех. Армия нового образца становилась реальностью.

Этой армии было суждено выиграть войну. Месяцы, когда она создавалась, сопровождались тайными и открытыми ссорами, хитроумными маневрами в палате общин и спорами в Комитете Обоих королевств. В то время, когда велись бесплодные переговоры с королем, одна половина парламентариев шпионила за другой, а пресвитерианцы в Аксбридже пытались перехитрить индепендентов, точно так же как интепенденты пытались перехитрить пресвитерианцев в Вестминстере. Но, несмотря на углубляющийся среди оппонентов короля раскол между шотландцами и англичанами, пресвитерианцами и интепендентами, они не сомневались, что победа близится.

Сабран заметил эту агрессивную уверенность и, будучи внимательным наблюдателем, понял, что она вполне обоснованна. Парламентариям, которые контролировали Лондон и море и имели большие по численности и лучше организованные вооруженные силы, действительно должно было очень не повезти, чтобы они проиграл войну. Недовольство в Лондоне и волнения в войсках были поверхностными проблемами, способными всего лишь подкреплять неистребимый оптимизм Карла, но не дававшими ему реальных оснований для надежд на лучшее.

Король не стоял перед лицом окончательного поражения, но поражение становилось вполне вероятным, если ему не удастся получить необходимую помощь из Ирландии или от своих зарубежных союзников. Но события этой зимы снова ясно дали понять, что король старается достичь своих целей без оглядки на перспективы успеха. На войне нередко случается, что ход военных действий меняет устремления комбатантов. Примерно в это же время в Германии после 26 лет войны французские, испанские, шведские, датские и немецкие дипломаты собрались в Мюнстере, чтобы договориться о мире, который имел на удивление мало отношения к протестантскому восстанию в Богемии, ставшему первоначальной причиной германской войны. Ход боевых действий постепенно изменил природу конфликта. В Англии этого не произошло и не должно было произойти. Унылый тупик, ставший результатом переговоров в 1643 г. в Оксфорде и в 1645 г. в Аксбридже, был данью непоколебимому упорству, с которым король настаивал на сохранении своих прав: он продолжит быть главой церкви и не потерпит никаких ограничений своей власти над вооруженными силами. Со своей стороны, парламент с такой же твердостью настаивал на своих требованиях: король отказывается от руководства церковью и передает парламенту контроль над армией.

Если бы король победил на поле боя, непримиримость обеих партий в парламенте не представляла бы проблемы, поскольку король мог бы поступать, как ему нравится, и никому не было бы позволено оспорить это его право. Он бы восстановил церковь, насильственно распустил парламент, отдал под суд и казнил как предателей своих самых опасных врагов и сохранял бы – если надо, с помощью силы – свои прерогативы. Но если бы победил парламент, перед ним встала бы новая проблема. Они сражались с твердой уверенностью, что, будучи побежденным, король согласится на все их требования. Но если бы король при любых обстоятельствах отказался это сделать, они не имели бы средств его заставить, как и средств свергнуть его и этим достичь своих целей, и совсем никаких средств сделать так, чтобы их действия выглядели конституционными и справедливыми в глазах большинства англичан и зарубежных стран. Победа уже почти была у них в руках, но какова будет природа этой победы и каким будет ее результат? На эти вопросы могло ответить только время.

Глава 5

Конец кавалеров

Апрель-октябрь 1645

I

В пасхальный вторник 8 апреля 1645 г. принц Руперт, временно покинув валлийские болота, явился в Оксфорд, чтобы провести короткое совещание. У него не было никаких иллюзий относительно собственных перспектив. Он уважал полководческие таланты сэра Томаса Ферфакса, не доверял слухам о волнениях в войсках парламента и никогда не питал надежд относительно тех армий, которые его дядя ожидал получить из Ирландии или из-за границы. По его мнению, король был еще достаточно силен, чтобы добиться мира путем переговоров, но у него едва ли хватило бы сил выиграть войну. Впервые принц почувствовал симпатию к более старым и не склонным к иллюзиям советникам – к маркизу Хертфорду, графу Саутгемптону и ко всем тем, кто осторожно и тщетно умолял Карла при первой же возможности возобновить переговоры. Его противником был пользующийся расположением короля неизменно улыбающийся и уверенный лорд Дигби.

Оптимизм короля не был абсолютно необоснованным. Он потерял Шрусбери, так и не взял Глостер, не смог удержать Уэймут или взять Плимут, Тонтон бросил ему вызов. Но в целом он по-прежнему господствовал на юго-западе. В Бристоле, Эксетере и корнуолльских городах у него были порты, имевшие большую ценность для торговли и коммуникаций. Несмотря на проблемы в Северном Уэльсе, он мог добраться до валлийского высокогорья, чтобы набрать рекрутов для своих армий. Он контролировал корнуолльское олово и железо из Форест-оф-Дина и весьма эффективно препятствовал торгове шерстью в Лондоне и Глостере.

Имея так много, король мог считать ситуацию благоприятной. Имея так мало, он не мог – если исключить какую-нибудь фантастическую удачу – выиграть войну. Руперт и другие советники ясно видели это, но сам Карл не мог поверить, чтобы Бог оставил его. Один из его офицеров, опасаясь самого худшего, уже в это время писал: «У нас есть праведная цель и решимость отчаянных любовников защищать ее до последнего человека». Король действительно чем-то напоминал отчаянного любовника, если вспомнить, что ни один любовник не может отчаяться до конца, поскольку сама природа любви велит ему надеяться на чудо. Так что теперь он не стал бы слушать осторожных советников и был уверен, что помощь, в которой он так нуждался, как-нибудь откуда-нибудь придет к нему, пока не будет слишком поздно.

Он обратился к Венеции за займом в миллион дукатов, половина наличными. Венецианцы отказали. Он уполномочил сэра Кенелма Дигби тайно просить помощи у Ватикана. Королева продолжала наседать на герцога Лотарингского, чтобы он послал войска ее мужу, и в то же время просила герцога Курляндского отправить продовольствие в помощь Монтрозу. Она умоляла голландцев продать оружие и боеприпасы королю и не продавать их парламенту. Она просила, чтобы их военный флот взял под защиту торговые суда короля и разрешил им свободно продавать в голландских портах свои товары и трофеи. В обмен на все это она могла предложить только принца Уэльского в качестве жениха для дочери принца Оранского. Но это вряд ли можно было считать весомым аргументом, способным убедить твердолобые голландские Генеральные штаты, которые под влиянием Оранского дома стали весьма строптивы, да и сам принц предпочитал для своей дочери менее блестящий и менее опасный союз с каким-нибудь германским принцем.

11 апреля 1645 г., через три дня после короткого совещания в Оксфорде, Руперт принял участие в военном совете на Западе с принцем Уэльским и его советниками. Они приказали буйному Горингу, который провел в Уилтшире еще один успешный рейд в расположение войск Уоллера, закрепить этот успех кавалерийским броском на Солсбери и в то же время отправить свою артиллерию и пехоту, чтобы помочь Гренвиллу сломить упрямого врага в Тонтоне. Горинг выполнил вторую часть, но вместо того, чтобы преследовать Уоллера, оставил свою кавалерию отдыхать, а сам под предлогом плохого самочувствия отправился на воды в Бат.

Король позволил себе порадоваться беспорядкам, которые после странного первоначального спокойствия теперь разразились в парламентской Армии нового образца. Многие рекруты оказались в армии по принуждению и вряд ли были готовы сражаться. В войсках из Кента отмечались мятежные настроения, а в Хертфордшире они сразу же начали грабить. Ветеранов армии Эссекса вскоре стали возмущать новые офицеры, назначенные Ферфаксом, а в Абингтоне полковник Пикеринг, по своим религиозным взглядам будучи Индепендентом, спровоцировал бунт тем, что взялся проповедовать войскам.

Плохие новости, приходившие из Ирландии и Шотландии, омрачили Лондон. Несмотря на то что парламент послал или пытался послать войска в поддержку протестантов в Манстере, ирландские конфедераты захватили на юге страны важную крепость и гавань Дунканнон. Сообщалось также, что маркиз Ормонд близок к завершению переговоров с ирландцами об отправке помощи королю. В Комитете Обоих королевств сэр Гарри Вейн теперь открыто насмехался над шотландскими представителями из-за более чем скромных достижений их хваленых армий и больших расходов, которых требовал альянс с ними. Они, со своей стороны, не имея возможности сказать, что покончили с Монтрозом, до сих пор скрывали результаты его боевых действий и возносили благодарственные молитвы по случаю его предполагаемого поражения в Данди. Но друзьям короля события в Данди и тогда, и потом виделись совсем в ином свете.

II

Монтроз благополучно ушел от попыток ковенантеров заставить его принять бой, но ненадежная дружба Гордонов помешала ему спуститься в Лоуленд. Их молодой вождь оставался верен своему новому другу, но многие члены клана, которых привел в замешательство предполагаемый приказ самого Хантли, внезапно ушли от Монтроза на границе Хайленда в Данкледе именно в тот момент, когда он собирался идти на Форт и вторгнуться в Лоуленд. При таких обстоятельствах Монтрозу оставалось только отступить. Но желая придать своему вынужденному отступлению какой-то смысл, он спланировал со своими копейщиками, мушкетерами в количестве 600 человек и немногочисленной кавалерией совершить налет на Данди, а затем вернуться назад в горы.

В полночь Монтроз выступил из Данкледа и к полудню 4 апреля 1645 г. завладел Данди. Солдаты занялись своим обычным грабежом, когда ему сообщили, что в миле оттуда находится генерал Бейли с 3-тысячной пехотой и 800 всадниками. Капитаны Монтроза бросились давать ему разные советы, кто от волнения, кто от отчаяния, но он, сохраняя видимость спокойствия, попросил каждого из них заняться своими обязанностями, предоставив командование ему, а исход дела – Господу. С поразительной быстротой собрав свои войска, он поставил кавалерию в арьергарде пехоты и вышел из города с восточной стороны, в то время как Бейли подошел к нему с запада. Однако ему пришлось идти единственно возможным путем по прибрежной дороге на Арброт и, таким образом, с каждым шагом расстояние между его бегущей армией и спасительными горами увеличивалось. Бейли бросился вглубь суши и шел всю ночь, чтобы отрезать Монтрозу путь, когда тот будет вынужден повернуть от Арброта назад в горы.

Монтроз догадался, что Бейли пойдет именно этим путем, и, чтобы избежать встречи с ним, сделал то, чего никто не ожидал. Как только разведчики сообщили, что Бейли повернул вглубь суши, чтобы обойти его и отрезать ему путь к отступлению, он заставил своих уставших людей развернуться и идти туда, откуда они пришли. Всю ночь обе армии провели в пути, и в результате преследователи и преследуемые прошли в нескольких милях друг от друга. Бейли, направлявшийся в сторону Брехина, всю дорогу старался уловить какие-нибудь признаки людей Монтроза, идущих к горам. Они действительно двигались в том направлении, но шли позади армии Бейли, а он высматривал их впереди. К началу дня 600 воинов Монтроза, которые прошагали две ночи напролет и взяли город, уже не могли идти вперед. На подходе к горам они остановились на отдых, рухнули на землю и тут же уснули. Авангард Бейли, который почуял их присутствие, чуть было не застал их врасплох, но офицеры Монтроза вовремя подняли тревогу, заставили своих усталых солдат встать и пройти последние три мили до безопасных холмов, прежде чем Бейли приблизился к ним.

Это и был триумф, который праздновали в Лондоне, – победа генерала Бейли над Монтрозом в Данди. Но каждый житель Шотландии, как и многие в Лондоне, смотрели на дело иначе. Свой налет на Данди Монтроз совершил абсолютно безнаказанно. Если ему удалось сделать это, несмотря на генерала Бейли, и беспрепятственно уйти, значит, ни один город в Шотландии не мог чувствовать себя в безопасности.

III

Комитет Обоих королевств в Вестминстере был целиком и полностью поглощен войной в Англии. 20 апреля 1645 г., через две недели после реорганизации армии по новому образцу, он приказал Оливеру Кромвелю идти на запад от Оксфорда и, если получится, перекрыть дороги, обеспечивающие связь короля с принцем Рупертом на границе Уэльса.

23 апреля Кромвель был в Уотлингтоне. 24-го двинулся на север и, прокладывая себе путь через Черуэлл в Айслип, оттеснил полк королевы, захватив при этом ее красивый штандарт, украшенный золотыми французскими лилиями. В ту ночь Кромвель атаковал гарнизон в Блетчингтон-Хаус. Командиром гарнизона был Фрэнк Уиндебенк, храбрый молодой офицер, которому, однако, не хватило бдительности. Не ожидая нападения, он позволил своей жене пригласить в гости подруг. Проснувшись среди ночи в окружении перепуганных девиц, он первым делом вспомнил правила поведения в гостиной, а не в военном лагере и сразу же покинул свой дом, предоставив гостям возможность переждать там ужасы штурма. К вечеру следующего дня он добрался до Оксфорда, где был отдан под трибунал и расстрелян.

Кромвель продолжил свой путь и, оставив Оксфорд южнее, повернул на запад. В Бамптоне, расположенном на краю Костуолдса, он столкнулся с войсками роялистов под командованием сэра Ричарда Воана, направлявшимися из Уэльса в штаб-квартиру короля, обратил их в бегство и взял несколько человек в плен. «Враг пребывает в сильном страхе, – сообщил он в Вестминстер, – Бог наводит на них ужас». Он имел в виду бегство Уиндебенка и несколько робких фраз, сказанных пленными, взятыми в Бамптоне. Но король вовсе не был напуган, хотя ему пришлось отложить свой план по соединению с Рупертом, поскольку Кромвель забрал большую часть тягловых лошадей в окрестностях Оксфорда. Вместо этого Дигби призвал Руперта идти в Оксфорд, забирая по пути нужное количество тягловых лошадей, а Горингу был дан приказ идти туда же с войсками, которые были у него на Западе. Тем временем Кромвеля остановили в Фарингдоне. 29 апреля он властно обратился к гарнизону, угрожая предать всех мечу, если они не сдадутся, но те отвергли его оскорбительные требования и отбили последовавшую затем атаку.

Шотландские представители в Лондоне убеждали, что Ферфаксу следует вернуться на север, где все более активной и опасной становилась роялистская кавалерия. Но члены палаты общин от западных графств настаивали, что сначала он должен освободить Тонтон, где полковник Блейк с беспримерной решимостью в условиях нехватки продовольствия и фуража по-прежнему сдерживал Западную армию короля. Джентльмены из Западных земель взяли верх, и Ферфакс отправился в далекий поход, призвав Кромвеля встретиться с ним в Ньюбери для консультаций. Кромвель прекратил атаковать Фарингдон и поспешил на встречу с ним, едва избежав столкновения с Горингом, который был на пути в Оксфорд.

Внезапно армии короля пришли в движение без каких-либо признаков «сильного страха», который приписывал им Кромвель. 3 мая Руперт и Мориц выступили из Бродвея через Стоу-он-зе-Уолд в Оксфорд, куда и пришли к вечеру 5-го. Через два дня король вместе с ними ушел из города, чтобы участвовать в летней кампании. День за днем он пешком или верхом шел во главе своих войск. 8 мая в Стоу-он-зе-Уолд провел общий сбор. Его армия насчитывала 5000 пехотинцев и 6000 кавалеристов. С учетом войск, уже находившихся на Западе, и тех, которые еще предполагалось набрать там, цифры выглядели впечатляюще. Эти армии, писал Дигби, который видел только одну из них, «не уступают любой армии, которая когда-либо была у мятежников». И добавил: «У нас царит полное единодушие, а у них сплошные разногласия».

Дигби писал с присущим ему оптимизмом, но на Королевском совете в Стоу-он-зе-Уолде выяснилось, что генералы категорически не согласны друг с другом по поводу плана кампании. Большинство хотело идти на запад и совместно с Западной армией отрезать путь Ферфаксу, который, как известно, направлялся в Тонтон, точно так же как прошлым летом перекрыли путь Эссексу, шедшему, чтобы освободить Лайм. Руперт возражал против этого. Прежде всего, утверждал он, жизненно важно освободить Честер, испытывавший сильное давление со стороны парламентских войск из Чешира и Северного Уэльса, чтобы держать открытым главный морской путь из Ирландии, откуда король ждет помощи. Однако у него имелась и другая, более серьезная причина выступать в пользу марша на север. Ферфакс в данное время находился на юге. У шотландской армии, не получавшей ни денег, ни снабжения, сложились плохие отношения с английской, к тому же она испытывала большую тревогу по поводу проблем у себя дома и потому была не способна контролировать Север. Ленгдейл недавно нанес старшему Ферфаксу серьезное поражение, и его люди были настроены продолжить кампанию в своем собственном графстве. Но были не готовы и возражали против похода на незнакомый Запад. Помфрет и Карлайл по-прежнему оставались в руках сил короля и являлись важными центрами, обеспечивавшими проход в Шотландию, и гарнизону Карлайла было обещано снятие блокады не позднее мая. В самой Шотландии активно действовал Монтроз. Если бы король пошел в том направлении, то вполне мог бы вернуть себе Север. Он смог бы отправить Монтрозу кавалерию, в которой тот так нуждался, чтобы разбить ковенантеров и в Шотландии, а в Англии заставить их выйти из войны. Таким образом, король, не имея врага в тылу, снова получил бы консолидированную позицию для противостояния армии парламента.

Руперту удалось настоять на своем, хотя не обошлось без недовольного бурчания оппонентов. В то же время за последние месяцы у принца усилились сомнения в отношении перспектив королевской армии на Западе. Разногласия между генералами делали создание единой эффективной армии невозможным. Беркли из Эксетера отказывался делиться с Гренвиллом поставками, которые он получал из Девона. В ответ на это Гренвилл забирал себе все, что мог получить из Корнуолла, и при каждой возможности вторгался на территорию Беркли. Они договорились объединить усилия по осаде Тонтона, но когда Гренвилл из-за ранения не смог выполнять свои обязанности, то подначивал своих офицеров не подчиняться Беркли. Тем временем Горинг на основании полномочий, данных ему в отношении южных графств, пытался присвоить себе верховное командование на Западе. Такое покушение на авторитет Хоптона вызывало у него крайнее возмущение.

В предстоящей кампании Руперт полагался на Северную кавалерию и на свою собственную, поэтому согласился с возвращением Горинга на Запад и с тем, чтобы ему (вероятно, чтобы прекратить бесконечные споры) были предоставлены более широкие полномочия. Эффект от этих решений не был мгновенным, поскольку еще до того, как 8 мая в Стоу-он-зе-Уолде состоялось заседание Королевского совета, ситуация уже изменилась. Ферфакс, направлявшийся на Запад, был остановлен в Блэндфорде безапелляционным приказом парламента. Узнав, что армия роялистов вышла из Оксфорда, он решил, что самая большая опасность угрожает Мидлендсу, и остановил его, чтобы он следил за действиями короля. Ферфакс отправил небольшой отряд на помощь Тонтону и послушно повернул в сторону Оксфорда.

Расположившись в садах, окружающих Тонтон, среди цветущих фруктовых деревьев, роялисты численностью 6000 человек пытались взять город штурмом. В городе Роберт Блейк снимал с крыш домов солому, чтобы накормить отощавших гарнизонных лошадей, и забирал у горожан шнуры, чтобы делать импровизированные запалы для своих мушкетеров. 6 мая роялисты атаковали город с востока, оттеснили защитников с аванпоста за восточными воротами, но не смогли обеспечить проход через сами ворота. Через 24 часа, в 7 вечера 8 мая, они пошли на штурм и на этот раз ворвались в город. Однако длинная улица Ист-стрит, идущая от ворот вверх по холму, была достаточно узкой, чтобы небольшое количество защитников смогло сдержать многочисленных нападающих, и те не смогли продвинуться вперед. На следующий день в полдень роялисты возобновили атаку с двух сторон. Их превосходство в численности, тяжелых орудиях и неизрасходованных запасах патронов было перебором для измученных к тому времени людей Блейка, и на этот раз роялисты устремились вверх по Ист-стрит, поджигая по пути деревянные коттеджи. (Расположенные по левую руку от них здания богадельни, построенные Робертом Греем в 1635 г. из прочного кирпича, устояли.) Теперь люди Блейка, оставив внешние рубежи обороны, отступили во внутренний треугольник, образованный укреплениями рыночной площади, красивой величественной церковью Тонтона и мощными стенами крепости. Здесь с наступлением темноты продолжил держаться Блейк со своим гарнизоном в окружении лишившихся крова людей из сожженных пригородов. Получив на рассвете предложение сдаться, Блейк ответил вежливым посланием, в котором написал, что сначала съест свои сапоги. Злые и усталые роялисты после всех своих трудов ничем не могли похвастаться, кроме непокоренной цитадели и дымящегося города. Они снова пошли в атаку, но были остановлены известием, что на подходе войска парламента, идущие на помощь Тонтону. Роялисты не сделали попытки перехватить их раньше, поскольку посчитали, что это их товарищи, посланные Горингом. Теперь они снова ошиблись, решив, что эта армия намного больше, чем она была в действительности. Они заблокировали подступы к городу, порубив деревья в садах, и, создав это примитивное препятствие, поспешили как можно быстрее отступить. Солдаты и жители Тонтона радостно приветствовали своих освободителей, а Роберт Блейк во второй раз был объявлен благочестивым героем в борьбе за дело парламента на Западе.

Руперт во время своего марша на север получил известие, что Ферфакс возвращается в Мидлендс, и был разочарован, что ни Западная армия, ни Горинг не остановили его, поскольку его возвращение меняло ситуацию. Руперт послал к Горингу, чтобы тот как можно быстрей привел свою кавалерию в Маркет-Харборо. В остальном новости были хорошими. В Южном Уэльсе сэр Чарльз Джерард, терроризировавший местность своей летучей кавалерией, наткнулся в Ньюкасл-Эмлине на Роуленда Лохарна и заставил его стремительно отступить в Пемброкшир. Он оставил Хаверфордуэст и Кардиган, сохранив за парламентом только Пемброк и Тенби. Это высвободило большую часть войск Джерарда, которая теперь могла присоединиться к королю в Мидлендсе.

Ферфакс еще не освоился в своей новой роли, и его смущали противоречивые приказы хозяев Вестминстера. Если бы он соблазнился дать бой и встретился с объединенными силами Руперта, Горинга и Джерарда до того, как соединится с Кромвелем, его поражение было бы практически предопределено. Если бы Ферфакс потерпел поражение, Северная кампания стала бы достаточно легким делом. На тот момент Руперт и Дигби были заодно. «По моему убеждению, – писал Дигби Горингу, – это был бы последний удар в нашем деле».

Хорошие известия пришли из Честера, где парламентский командир сэр Уильям Бреретон прекратил осаду. Но друзья короля из Оксфорда с тревогой сообщали, что Ферфакс и Кромвель сходились на подступах к городу, имея совокупно около 13 000 человек и 16 орудий. Руперт, который полностью доверял губернатору Оксфорда, опытному полковнику Леггу, не стал волноваться. Он посоветовал королю быстро двинуться на восток Мидлендса, чтобы таким способом отвлечь врагов от Оксфорда, угрожая их самым богатым графствам. Армия короля на всех парах двинулась в Лестершир.

Ленгдейл и его Северная кавалерия присоединилась к ним в Эшби-де-ла-Зуш, но Джерард и валлийцы не смогли так быстро добраться до них, и ничего не было слышно о Горинге с его 3000 воинами, которому приказали явиться в Маркет-Харборо. У Горинга случился очередной запой. Он провалил попытку перехватить Ферфакса по пути с Запада. Две группы его разгоряченных войск, сходившихся с разных сторон к тому, что они приняли за врага, два часа бились друг с другом, прежде чем поняли свою ошибку. «Это самый фантастический случай за все время войны», – без тени раскаяния сообщил Горинг. Через несколько дней он снова был в своем любимом Бате, куда советники принца Уэльского перевезли своего юного подопечного из-за вспышки чумы в Бристоле. Здесь Горинг при поддержке лорда Калпепера выдвинул возражения против приказов Руперта. Они утверждали, что королю следует вернуться в Оксфорд, сами же, соединившись с Западной армией, быстро справятся с Ферфаксом и «его новой неопытной армией». Делая вежливый жест в сторону Руперта, они сравнили этот план с его блестящей победой над Мельдрамом под Ньюарком в прошлом году. Но на самом деле это была откровенная попытка изменить его решение о проведении кампании на Севере и снова вернуть ось наступления на юго-запад.

Задолго до того, как их несвоевременные возражения дошли до штаб-квартиры короля, новый план Руперта начал приносить результаты. Парламент отозвал Кромвеля защищать Восточную ассоциацию и, будучи обманут злонамеренным и безосновательным донесением, что губернатор сдаст им Оксфорд, оставил Ферфакса вести осаду своими силами. Сэр Эдвард Николас с тревогой писал королю из осажденного города, но ему велели набраться терпения и стойко нести тяготы осады, даже если ему придется урезать рацион герцогу Йоркскому. «Ради бога, дайте нам времени, сколько сможете», – писал Дигби, скоро король соберет силы, чтобы дать бой «за всех и за все». Дела идут как нельзя лучше, и «с начала войны у нас никогда не было столько причин благодарить Бога».

Войска короля пополнились местными силами под началом лорда Лафборо, который, как и Генри Гастингс, с самого начала войны решительно и яростно отстаивал дело роялистов в Лестершире. Отряды фуражиров Руперта заходили далеко вглубь пуританской территории Ноттингемшира и добывали провизию для людей и животных, угрожая жителям, что иначе их деревни «подвергнутся грабежу со стороны голодных солдат».

29 мая армия короля пошла в наступление на Лестер, уютно расположившийся под обманчивой защитой массивных средневековых стен. Парламент разместил в городе достаточно сильный гарнизон, для которого встреча с роялистами стала полной неожиданностью. Солдаты из отряда, посланного из города для рекогносцировки, отдалились от ворот на три-четыре мили. Они настолько не ожидали увидеть врага, что прихватили с собой охотничьих собак, чтобы по ходу исполнения своих воинских обязанностей добыть пару-другую зайцев. Сильно удивившись, но не испугавшись, они быстро и организованно ретировались в Лестер.

На следующее утро Руперт подтянул свои войска к городу, дал два пушечных залпа, чтобы встревожить его обитателей, а затем послал герольда предложить горожанам прощение, если они откроют ворота королю. Они ответили отказом и задержали герольда. Руперт, который всю прошедшую ночь давал указания инженерам, устанавливавшим батарею с южной стороны от города, в 3 часа пополудни открыл огонь и к 6 часам пробил в стене широкую брешь. В полночь, тщательно подготовив диспозицию, он дал сигнал к общему наступлению. Роялисты атаковали город сразу с трех сторон. Основные силы шли с юга через брешь в стене, в то время как две группы войск меньшей численности с осадными лестницами штурмовали город с севера и с востока. Тем временем кавалерия приготовилась ворваться внутрь, как только пехота проникнет в город и откроет ворота. Защитники сражались мужественно, но безуспешно. В течение часа в Лестере был триумфально установлен «большой черный штандарт» принца. К часу ночи 31 мая роялистская пехота смяла стражу у городских ворот и открыла путь своей кавалерии, которая «прочесала город».

Лестер дорого заплатил за неповиновение королю. Ни Карл, ни кто-либо из его офицеров не пошевелил пальцем, чтобы остановить бесчинства своих людей. К счастью, жажда убивать быстро уступила место жадности и желанию грабить. Королевская пехота, преимущественно валлийские парни, недавно спустившиеся со своих бесплодных гор, с радостью набросились на блага Лестера. Они шарили по домам, лавкам и погребам, набивая свои вещевые мешки разными полезными вещицами, а карманы – звонкими английскими монетами. К рассвету в городе не осталось «ни одного неограбленного коттеджа», и солдаты побрели к своим повозкам, шатаясь под тяжестью добычи, но очень довольные службой в армии короля.

На военном совете, состоявшемся после взятия города, временное согласие между королевскими советниками нарушилось, и Руперт снова оказался в оппозиции. Не было никакой информации, предполагавшей, что Ферфакс отошел от Оксфорда, и королевские советники, беспокоясь о штаб-квартире, где они оставили так много своих ценностей, хотели повернуть назад. Руперт по-прежнему считал, что они заставят Ферфакса отойти от Оксфорда уже одним тем, что продолжат свое движение по Мидлендсу. Как отозвали Кромвеля, когда королевская армия направилась на восток, также и Ферфакс, будучи йоркширским генералом, уйдет с юго-востока, если они пойдут на север. Поход на север по-прежнему сохранял все преимущества, которые были продемонстрированы три недели назад на совете в Стоу-он-зе-Уолд.

Как следовало из полученной недавно депеши, Монтроз умолял короля выделить ему 500 кавалеристов хотя бы на месяц. С ними он был бы уверен, что сможет привести шотландскую армию в Англию до конца лета. Это был еще один серьезный аргумент в защиту продолжения марша на север. Если бы Ферфакс последовал за ними, они могли бы, выбрав момент, когда обстоятельства будут не в его пользу, повернуться и дать бой.

У Руперта имелся еще один убедительный довод. Северная кавалерия не хотела идти на юг. Их нежелание оказалось настойчивым, и, хотя Совет не поддержал Руперта и все было подготовлено, чтобы идти на Оксфорд, Северная кавалерия, что бы ни говорили им Ленгдейл и король, повернулась и упрямо двинулась по дороге в свою прежнюю штаб-квартиру в Ньюарке. На время королю пришлось приостановить выполнение своих планов, но Руперт оказался мудр как в своих надеждах, так и в своих опасениях. На следующий день после бунта кавалерии Ленгдейла Ферфакс снял осаду с Оксфорда. Это радостное известие король получил, находясь в Дэвентри. «Мои дела никогда не шли в таком приятном и обнадеживающем направлении», – писал он королеве, а государственному секретарю Николасу весело предсказывал: «Если нам, скитальцам, не выпадет больше неудач, чем вам, оксфордцам, выпало этим летом, то, вероятно, нас всех ждет веселая зима».

По мере того как улучшалось настроение короля, у Руперта оно портилось. Его тревожило, что дядя стал отдавать предпочтение взглядам других своих советников и что Горинг, несмотря на все его приказы поторопиться, так и не появился. Фантастические слухи о ссорах в армии противника могли обмануть кого угодно, только не Руперта. Король и веселые молодые люди из его лейб-гвардии могли поверить, что Ферфакс дал оплеуху генералу Брауни, но принц был не склонен недооценивать силу и единство врага. Он понимал, что, только проявив предельную бдительность и умение, можно заставить Ферфакса принять бой в невыгодной для него позиции. В его план кампании не входило, что в четверг 12 июня, когда пришло сообщение, что Ферфакс находится в пяти милях от них, король будет охотиться в Фаусли-парке близ Дэвентри и вся армия будет наслаждаться бездельем. Ферфакс прошел через Ньюпор-Пагнелл и Стоуни-Странфорд, привел 8000 человек и надеялся, что Кромвель получил приказ парламента соединиться с ним и сделает это своевременно. От одного из пленных он узнал, что скоро к королю присоединятся силы Горинга, и очень надеялся, что ему удастся навязать королю бой прежде, чем это произойдет.

Лестер и Нейсби

В ту же ночь армия короля без лишней спешки покинула Дэвентри и отступила в Харборо. Здесь собрался военный совет, и здесь Руперт снова попытался отстоять свой план о походе на Север. Ферфакс был достаточно далеко, чтобы они имели возможность незаметно ускользнуть в Ньюарк, и Руперт решил, что настоящий момент не слишком благоприятен для битвы «за всех и за все», о которой писал Дигби. Горинг со своей кавалерией не пришел, Джерард тоже не присоединился к ним. Силы Ферфакса даже без Кромвеля, который, как стало известно, был уже в пути, численно превышали королевскую армию. Руперт не хотел принимать бой, к которому явно стремился Ферфакс, и предпочел бы отложить эту очень серьезную и, возможно, фатальную схватку, пока враг не окажется в более невыгодном положении, а королю не представится более благоприятное время и позиция. Но теперь к веселому голосу Дигби добавился голос Джона Эшбернема, королевского камердинера, пользовавшегося наибольшим расположением Карла. Эти двое полных надежд неопытных гражданских имели одну общую цель и не хотели мириться с мешавшими им военными аргументами принца. Они хотели вернуться в Оксфорд, но на пути стоял Ферфакс. Сам Бог послал этот момент, чтобы одержать блестящую победу, которой все так хотели, и с триумфом вернуться в Оксфорд. Кроме того, они утверждали, что было бы позорно идти на север, когда Ферфакс шел за ними по пятам, поскольку это выглядело как отступление. Лучше преследовать, чем быть преследуемым. Их невежественные аргументы снова возобладали над теми, которые приводил главнокомандующий. Короткой июньской ночью Руперт, которому теперь предстояло наилучшим способом провести битву, в которую он не советовал ввязываться, повел отряд для проведения рекогносцировки позиции противника. Тем временем королевская армия шла на юг от Харборо, чтобы вступить в бой, которому суждено было закончить войну.

Той же ночью Кромвель со своими войсками соединился с Ферфаксом, и вся армия парламента «встретила его приход могучим криком радости». Теперь у Ферфакса было 14 000 человек, которыми командовали офицеры, за последние три года многократно доказавшие свои способности: Филип Скиппон командовал пехотой, Оливер Кромвель и его заместитель, суровый решительный Генри Айртон, – кавалерией. В эту важнейшую ночь в руках Ферфакса оказалось перехваченное письмо Горинга к Руперту, в котором он отказывался выполнить данный ему приказ соединиться с армией короля. Таким образом, Горинг не прибыл и не был где-то поблизости. Ферфакс оценил это обстоятельство и воспользовался им. Он начал осторожно приближаться к королевской армии и ранним утром остановился в деревне Гилсборо, расположенной в шести милях южнее Маркет-Харборо.

Южнее Маркет-Харборо ландшафт поднимается вверх, образуя крутой гребень, обозначающий водораздел между Эйвоном и Уэлландом, на вершине которого стоит деревня Нейсби. Между Нейсби и Харборо земля уходит вниз рядом уменьшающихся гребней, образующих прерывистую череду небольших холмов и ущелий, испещренных многочисленными ручьями. Весна в тот год была сырой, и в ущельях стояла вода. Под покровом темноты генералы обеих армий искали наиболее высокое сухое место, на котором могли бы встретить врага. На ранней летней заре отряды разведчиков увидели друг друга, и каждый из командиров, прикинув, что будет делать другой, стали действовать соответственно. В результате от 7 до 8 утра отряды оказались на двух смотрящих друг на друга поросших травой гребнях с неглубокой лощиной между ними. Сильный северо-западный ветер создавал больше проблем силам парламента, которые располагались в основном лицом на север, чем роялистам, но на самом деле нельзя сказать, что с точки зрения рельефа местности, ветра или солнца позиция одной из сторон имела заметное преимущество.

Силы короля в это ветреное летнее утро выглядели великолепно со своими яркими, трепещущими на ветру знаменами всех цветов. Лучи солнца отражались от полированных нагрудников и мерцали на узорчатых штандартах, шарфах из тафты и бархатных плащах. Позднее Оливер Кромвель описал это так: «Когда я увидел врага, величественным маршем приближающегося к нам, и нас, сборище неграмотных бедняков, вопрошающих, как им вести эту битву – генерал приказал мне командовать всей кавалерией, – то не мог не улыбнуться Богу с благодарностью и уверенностью в победе, потому что Бог с помощью того, чего нет, может свести на нет то, что есть. Я был совершенно в этом уверен. И Бог сделал это». Джон Окей, благочестивый драгунский полковник, думал о том же и призвал Всевышнего вспомнить о «жалкой горстке презренных людей», которых видели перед собой враги, желавшие их уничтожить. Силы парламента – эта «жалкая горстка», «то, чего нет» – по численности превосходили «то, что есть» – людей короля – в два раза. И Кромвель, зорким взглядом опытного военного, прекрасно это видел. Самый большой перевес был в кавалерии, и именно он обеспечил победу.

Оливер Кромвель стоял на правом фланге. Напротив него, на левом фланге короля, стоял сухопарый сэр Мармадьюк Ленгслейл со своей упрямой Северной кавалерией. В центре расположилась пехота под началом Филипа Скиппона, плебейского оппонента веселой галантной группы придворных военных, окружавших короля, который на своей красивой фламандской лошади ехал впереди своей армии в позолоченных доспехах. На левом фланге сил парламента Генри Айртон, который этим утром получил повышение и теперь был генеральным комиссаром, противостоял грозному Руперту. Длинная двойная живая изгородь, обозначавшая границу прихода, шла здесь под прямым углом к линии Айртона, доходя почти до позиции Руперта. Понимая, что эта сторона нуждается в усилении, Кромвель поставил вдоль изгороди полковника Окея с его драгунским полком, чтобы он открыл косой огонь по всадникам принца, когда тот пойдет в атаку. Обе стороны завершили диспозицию примерно в одно и то же время, ближе к 11 утра. В качестве девиза дня Ферфакс назвал своим людям слова: «Бог – наша сила». Король, желая навеки связать это славное событие со своей любимой женой, выбрал девиз: «Королева Мария».

Бой начал Руперт. На этот раз он не рискнул медлить, поскольку именно это привело к катастрофе в Марстон-Муре. Его всадники бросились вниз, потом, не снижая скорости, вверх и на всем скаку врезались в переднюю линию Айртона. Мушкетный огонь со стороны изгороди не остановил их удар. Сам Айртон был ранен и не мог собрать своих людей. Два полка, примыкавшие к пехоте, полностью смешались. Многие умчались «прочь в сторону Нортамптона, и их не удалось остановить». Королевская пехота почти сразу пошла вперед, пересекла неглубокую канаву, разделявшую противников, и приблизилась к пехоте парламента, часть которой уже была смята из-за разрушения строя и бегства примыкавшей к ней кавалерии Айртона. В момент этого первого столкновения Филип Скиппон получил ранение с правой стороны, пуля, пробив доспехи и мундир, вошла под ребра. Он смог удержать лошадь и продолжил командовать своими людьми, но весть о его ранении, мгновенно распространившись, посеяла уныние в рядах пехотинцев, и они сдали позицию.

В этот момент Кромвель повел первую линию своей кавалерии на Северную кавалерию Ленгдейла, занимавшую левый фланг позиции короля. Всадники Ленгдейла удержали строй и не разбежались, но подались назад, и их отступление испугало часть стоявших в центре пехотинцев. Король со своей обычной храбростью и более чем обычным присутствием духа надеялся ободрить свою пехоту личным примером, наступая вместе с ними, но, когда он попытался идти вперед, один из его адъютантов, профессиональный шотландский военный, схватил уздечку его лошади и с криком: «Вы хотите идти на смерть?!» – повернул голову лошади Карла. Это движение было ошибочно истолковано как приказ. Кто-то крикнул: «Идем направо!», и часть пехоты роялистов пошла в сторону, увлекая за собой короля. В общей неразберихе они каким-то образом отошли назад, прежде чем он снова смог их остановить.

К этому времени начали сказываться действия основных сил кавалеристов парламента. На правом фланге Кромвель задействовал в атаке меньше половины своей кавалерии, остальная часть еще не вступала в бой. На левом фланге армии парламента, где царили хаос и сумятица, кавалерия Руперта только что вступила в непосредственный контакт с половиной конницы Айртона. Остальные в испуге отступили назад перед кавалерами, но не были ранены, сохраняли боевой порядок, и их еще можно было вернуть и ввести в бой. Руперт, который, чтобы помочь пехоте, возвращался назад со своими победоносными, уже побывавшими в бою кавалеристами, обнаружил, что они открыты для фланговой атаки этой еще вполне свежей кавалерии врага.

На другой стороне театра военных действий кавалерия Ленгдейла, на которую волнами накатывали атаки всадников Кромвеля, снова сдала назад, а затем и вовсе обратилась в бегство. Одни бежали в сторону Лестера, другие бросились искать убежища совсем далеко, в своей старой штаб-квартире в Ньюарке. Теперь королевская пехота на левом фланге, оставшись без кавалерийского прикрытия, подверглась показательной резне со стороны «железнобоких» Кромвеля. До этого момента валлийские новобранцы, в большинстве своем не имевшие военного опыта, дрались мужественно, но теперь, не видя надежды на победу, перестали подчиняться своим офицерам. Помня о награбленной ими добыче, они сдавались целыми отрядами при условии, что им сохранят их трофеи. Большинство офицеров, поняв, что игра проиграна, спасались бегством. Теперь кавалерии Руперта оставалось только одно – прикрывать отступление короля с поля боя. К часу дня на поле «не было видно ни лошади, ни человека из королевской армии, за исключением пленных».

В ходе своего отчаянного бегства кавалерия короля пронеслась через Лестер в Эшби-де-ла-Зуш, до которого король добрался глубокой ночью, и никто не позаботился о повозках и каретах, сопровождавших армию. Джордж Дигби сохранил достаточно хладнокровия, чтобы сберечь свою карету и имущество, но слишком мало было оснований поздравить себя как государственного секретаря, поскольку вся переписка короля попала в руки врага. Вместе с каретами к армии парламента попали благородные дамы и жены офицеров, а также женщины, которые не были ни благородными дамами, ни офицерскими женами, но «имели при себе кучу денег и были богато одеты». Многие из этих «подруг» купили себе прощение у победителей. Награбленное в этот день оценивалось в 100 000 фунтов золотом, серебром и драгоценностями. Но рядовым армейским проституткам, маркитанткам и женщинам, выполнявшим в лагере черную работу, в прощении было отказано, и многих солдаты парламента просто убили. Позднее, когда их стали стыдить этой резней, они говорили, что это были «ирландские женщины с ужасными лицами», вооруженные длинными ножами. Более вероятно, это были валлийки, кричавшие что-то на непонятном языке и защищавшиеся кухонной утварью, которую они использовали для приготовления пищи своим землякам.

В Нейсби король потерял всю свою пехоту, все пушки и большую часть обоза. Когда спустя три дня его гарнизон в Лестере сдался, Ферфаксу передали оставшиеся запасы оружия и 500 лошадей. Катастрофа была тотальной.

IV

Ферфакс в лаконичном донесении объявил обеим палатам о величайшей победе, которой Бог удостоил дело парламента. Кромвель был красноречивее в благодарности как Всевышнему, так и своим людям. После несколько более подробного, чем у Ферфакса, описания битвы он заключил: «Это не что иное, как рука Божия; и ему одному принадлежит победа, которую никто не может разделить с ним… Честные люди верно послужили вам в этом деле. Им вы можете доверять. Молю вас именем Бога, не препятствуйте им… Я хотел бы, чтобы тот, кто рискует жизнью за свободу своей страны, доверил Богу свободу своей совести и свободу того, за что борется».

Палата общин велела отпечатать это письмо, опустив последнее предложение. Им хватало проблем с неистовыми спорами шотландцев с сектантами, чтобы не добавлять к этой шумихе личные взгляды генерал-лейтенанта Кромвеля на свободу совести. Однако палата лордов в какой-то момент оказалась не столь внимательной и опубликовала текст полностью, чем выдала эту попытку цензуры к большому возмущению и пресвитерианцев, и сектантов.

В Марстон-Муре Кромвель смело приписал победу своим войскам. В Нейсби он сделал это с еще большим правом. После Марстона он гордо противопоставлял своих людей тем, кто с презрением называл их сектантами и простолюдинами. Его письмо после Нейсби содержало в себе угрозу. Люди Кромвеля сражались за свободу совести, как бы не отрицали это узколобые богословы и назойливые шотландцы.

Предупреждение было вдвойне уместно. На той неделе Джон Лилберн по просьбе Уильяма Принна был вызван в Комитет по проверке (Committee of Examinations) и опрошен в связи с его недавней атакой на религиозные взгляды Принна и «египетское рабство» пресвитерианской системы. Комитет отпустил его с предупреждением, которое, похоже, не ограничило его красноречия, и разозленный Принн ушел домой писать очередной ядовитый памфлет против свободных ораторов.

Тлеющая ненависть между пресвитерианцами и индепендентами то тут то там давала яркие вспышки. Роберт Бейли в момент несдержанности открыто усомнился в преданности индепендентов общему делу. И не без оснований, поскольку король не однажды выказывал желание помочь им против пресвитерианцев, и интрига, затеянная лордом Сэвилом, которого король освободил специально для этой цели, снова вышла на свет. Неправильно истолкованные слова Бейли дошли до палаты общин почти одновременно с тем, как известия из Нейсби были доставлены в Лондон офицерам армии нового образца, одним из тех, на кого Бейли и другие пресвитерианцы жаловались, как на страшных людей, не верящих в Троицу. Но такие страшные люди были среди тех, кто только что одержал великую победу. Очевидно, что момент был неподходящий для обвинения сектантов в нелояльности, и бедному Бейли пришлось извиняться в палате за свои инсинуации в отношении индепендентов.

Настроение Лондона менялось от мрачности, накрывшей город после взятия королем Лестера, к всеобщему ликованию. Унылая процессия больных и раненых солдат, появление которых знаменовало поражение сил парламента, теперь уступила место бравым благочестивым молодым всадникам из армии нового образца, ежедневно прибывавшим в город со свежими новостями о победе. Армию, в отношении которой еще месяц назад делались удручающие прогнозы, теперь шумно приветствовали как спасителя общественного блага. С ростом популярности армии положение индепендентов в парламенте и вне его становилось все более надежным. 21 июня в город привели пленных, взятых при Нейсби, всего 4000 человек. Впереди несли 50 захваченных там штандартов. Глядя на них из окна, французский посол был поражен: они выглядели здоровыми и крепкими, лишь немногие были ранены. Эти солдаты не были похожи на людей, болевших душой за свое дело, людей, которые дрались до конца. На Тотхилл-Филдс, где разместили их лагерь, им читали проповеди на валлийском. Одни тут же записывались в армию парламента, другие давали клятву больше никогда не вступать в бой и были отправлены домой. Но испанский посол Алонсо де Карденьяс, который, как и его французский соперник, отметил хорошее физическое состояние этих людей, попросил разрешения рекрутировать некоторых из них на службу своему господину. Ответ был достаточно благоприятным, чтобы всполошить Сабрана и заставить его обратиться с такой же просьбой. Португальскому послу повезло меньше, поскольку из писем короля, захваченных при Нейсби, стало ясно, что он пользовался своими дипломатическими привилегиями, чтобы пересылать королеве и от королевы письма из штаб-квартиры короля.

Теперь королевская корреспонденция, оказавшись в руках парламента, спустя более чем два года вернулась назад. В основном это были письма к королеве и от нее. Из них стали очевидны попытки короля получить деньги и людей от королей Дании и Франции, от принца Оранского и герцога Лотарингского. Но главное – это его намерение привезти в Англию силы Ирландской Конфедерации. Невозможно было бы выковать более убийственного оружия против Карла. Парламентарии не колебались. В течение месяца после их победы при Нейсби публикация книги «Королевский кабинет открыт» представила перед потрясенными и возбужденными читателями самые интимные и нескромные подробности политики, которые обсуждали между собой король и королева.

Роялисты изобразили ужас от такого вторжения в частную жизнь короля. Афиняне, говорили они, возвращали нераспечатанными захваченные письма Филиппа Македонского к его жене, потому что считали «постыдным и бесчестным» выведывать супружеские секреты. Впрочем, имелись и недавние примеры такого поведения. В 1620 г. в битве на Белой Горе в окрестностях Праги главный советник протестантского короля Богемии (шурина короля Карла и отца принца Руперта) потерял его личные бумаги. Опубликованные победившим императором, эти документы показали интриги и сомнительные маневры, благодаря которым были обеспечены выборы в пользу этого короля. Публикация стала тяжелым ударом по делу протестантизма в Европе, не в последнюю очередь потому, что с тех пор осторожные монархи и предусмотрительные дипломаты не желали доверять бумаге секреты политики, которые позднее могли быть раскрыты. В более узком кругу друзей и потенциальных союзников короля Карла публикация «Королевский кабинет открыт» произвела тот же эффект. Она уничтожила добрую волю и углубила недоверие именно в тот момент, когда после серьезного поражения королю больше всего требовалась помощь. В Париже королева-изгнанница делала храбрый вид по поводу произошедшей катастрофы и уверяла всех, что ее супругу нужно только немного помочь, и он выиграет войну. Но с того момента все умные государственные мужи Европы стали считать его дело проигранным.

V

Король со своей кавалерией через Личфилд, Вулверхэм-птон и Бьюдли благополучно добрался до верного ему Херефорда. С трудом скрываемая неприязнь Руперта к Дигби резко прорвалась наружу. Ирония судьбы заключалась в том, что после поражения все бремя позора выпало на долю Руперта, который не советовал вступать в бой, тогда как Дигби, по настоянию которого роялисты решились на битву, никто не винил в ее исходе. Руперт ратовал за то, чтобы остатки кавалерии немедленно присоединились к Западной армии, которая на тот момент оставалась целой и невредимой. Это нужно было сделать до того, как Ферфакс и Кромвель, пользуясь своим огромным преимуществом, бросят все силы на юго-запад. Но король, которого не смутил тот факт, что его валлийская пехота сдалась практически целиком, хотел, чтобы на ее место в Уэльсе набрали новых рекрутов и объединили их с валлийскими силами Джеррарда, не считаясь с тем, сколько времени на это уйдет. Руперт, страдавший от недосыпа, стал тревожным и раздражительным, его охватила утомительная лихорадочная активность.

Дигби, через пять дней после Нейсби объявив Ормонду о «прискорбном проигрыше в самой многообещающей битве», продолжил говорить, что, объединив свои силы с войсками Горинга на Западе, король при помощи войск, которые он ожидает получить из Ирландии, быстро восстановит понесенный урон. «Последствия этой катастрофы не будут особенно масштабными… Мы все здесь считаем само собой разумеющимся, что в Ирландии заключен мир». Мир, согласно которому конфедераты должны помочь королю, еще не просматривался на горизонте, но король по-прежнему рассчитывал на него и, воспользовавшись возможностью, убедил своего секретного агента графа Гламоргана поторопиться с путешествием в Ирландию. Что же касается его собственных перспектив, король писал: «Я ничуть не унываю из-за нашей последней неудачи… Надеюсь в скором времени с лихвой восстановить свои потери, если ко мне придет помощь от того королевства (Ирландии), которую у меня есть основания ожидать». Между тем, пока Руперт при поддержке хмурого труженика Ленгдейла – «креатуры принца Руперта», как презрительно именовал его Дигби, – делал все, что мог, чтобы восстановить утраченную мощь короля, Карл пренебрегал его советами, предпочитая успокаивающие посулы Дигби. Еще ничего не потеряно. Скоро с ним будут ирландцы, тысячи ирландцев. К тому же из Шотландии Монтроз прислал известия о своих новых успехах за последние недели.

После рейда в Данди Монтроз отошел в Спейсайд. Генерал Бейли, которого изводили злобные окрики эдинбургского правительства, попытался выманить его с помощью осторожного наступления на Атолл, но Монтроз повернул вниз по течению реки Спей в направлении побережья. Бейли отправил в погоню своего заместителя, которым был не кто иной, как перебежчик сэр Джон Харри, теперь поступивший на службу к шотландцам. 9 мая недалеко от моря, между Нэрном и Олдерном, он под покровом густого тумана настиг Монтроза. Когда до его ни о чем не подозревающей добычи оставалось несколько минут пути, он велел своим людям выстрелить из мушкетов, чтобы освободить гильзы от слежавшегося пороха, и приготовиться к атаке. Приглушенные звуки выстрелов оповестили Монтроза об опасности. До нападения Харри оставалось меньше десяти минут.

За спиной Монтроза высоко на зеленом гребне, окружавшем серую каменную церковь, лежал маленький городок Олдерн. Подходы к нему скрывались за чередой крутых холмов. Монтроз воспользовался этим, чтобы скрыть малочисленность своих войск. У него было около 1500 пехотинцев и 300 кавалеристов Гордона, которые недавно вернулись к нему. Эту кавалерию он поставил немного впереди и южнее хребта, где она была скрыта холмом от наступающих сил Харри. Ирландская пехота под началом Макдоналда расположилась на обработанном и частично огороженном участке земли, непосредственно примыкавшем к городу, гораздо правее Гордонов и немного позади их. В ложбине между этими двумя основными частями своих войск Монтроз поднял штандарт, чтобы обмануть Харри, заставив его принять самое слабое место за реальный центр его боевой позиции. Если бы Харри поддался на эту уловку и атаковал практически несуществующий центр, его люди оказались бы открыты, с одной стороны, для нападения Макдоналдов, а с другой – для спрятанной в засаде кавалерии Гордона.

Его хитроумный план провалился. Макдоналд, у которого с руками дело обстояло лучше, чем с головой, не дождался, когда враг подойдет к центру, и напал на него слишком рано. Этим он навлек на себя основной удар атаки Харри. Однако, благодаря исключительной доблести ирландцев и тому, что частично их прикрывали каменные стены и живая изгородь, им удалось взять верх. Увидев, что они действуют вопреки придуманному им плану, Монтроз поспешил к Гордону и с притворным воодушевлением воскликнул: «Неужели вы позволите Макдоналдам забрать себе всю славу?!» Возбужденные его уверенностью, что победа почти одержана, всадники Гордона, желая прославить свой клан, устремились вниз по склону холма в направлении оголенного фланга Харри. Внезапное появление кавалерии, которого никто не ожидал, заставило одного из капитанов Харри, желавшему как можно быстрее развернуть своих людей, дать ошибочную команду повернуть не в ту сторону. Три сотни всадников Гордона на всем скаку врезались в их сбившиеся линии и вытеснили кавалерию Лоуленда с поля боя. Теперь пехота Харри осталась без прикрытия со стороны фланговой атаки Гордонов. В то же время ирландская пехота не давали ей сдвинуться с места. Ковенантеры не смогли долго сдерживать этот двойной напор. Как позднее Монтроз сообщил королю, это была «абсолютная победа».

Тем вечером Монтроз – герой среди героев в северном эпосе о тяжелых боях, холодах и красноречивых бардах – закатил в Олдерне пир со всем размахом, который мог обеспечить маленький городок. Одновременно с этим в Инвернессе Харри судил военным судом и расстрелял офицера, отдавшего ошибочный приказ, а затем с остатками своих разбитых войск вернулся в Кромар к генералу Бейли.

Пока с севера приходили такие известия, невозможно было заставить короля признать жестокую правду о ситуации в самой Англии: вся его валлийская пехота исчезла, а вместе с ней пушки, повозки, запасы пороха, тягловые лошади и вся его секретная корреспонденция. Он не желал понимать значения этой катастрофы и, похоже, не сознавал, что в это время Ферфакс и Кромвель беспрепятственно шли на запад с максимальной скоростью, на которую способны. Однако Карл не был абсолютно слеп в отношении опасности, угрожавшей ему лично. Сохраняя спокойствие и достоинство, он написал принцу Уэльскому, предупреждая, что, если его отец попадет в плен, он ни в коем случае не должен соглашаться на бесчестные условия мятежников, даже если они будут угрожать лишить короля жизни. Но, переходя от таких крайних обстоятельств к рассмотрению ближайших планов, Карл предпочитал останавливаться на хороших новостях из Шотландии или уверенно и с удовольствием подсчитывать численность своей воображаемой армии из Ирландии.

Три долгих дня в Херефоде Руперт провел, организуя рекрутов, недавно прибывших из Уэльса, и оценивая силы, которые еще необходимо набрать либо за счет новых рекрутов, либо за счет гарнизонов. После этого он оставил короля и поскакал в Кардифф, откуда на лодке добрался до Барнстейпла, где 26 июня встретился с принцем Уэльским, чтобы согласовать меры для защиты Запада.

Король, избавленный от присутствия своего беспокойного племянника, отправился в Южный Уэльс и 3 июля был тепло принят в замке Реглан верным ему маркизом Вустером, гордым отцом графа Гламоргана, на ирландские войска которого так горячо надеялся Карл. Сопровождали короля его фавориты – деликатный кузен Ричмонд со своим младшим братом лордом Бернардом Стюартом, придворный поэт граф Линдси и веселый говорливый Дигби. В Реглане, где маркиз Вустер вел спокойную церемонную жизнь, король почувствовал себя так, словно восстановилась разорванная ткань его привычного бытия. Все снова пошло по привычному графику: каждый день он играл в боулз, в середине недели со всей свитой ездил в карете на службу в деревенскую церковь, вел занимательные беседы с друзьями, обсуждал вопросы религии и политики со своим добродушным, склонным к нравоучениям хозяином, у которого позаимствовал сочинения старого английского поэта Говера. «Там мы все словно погрузились в сон, – писал сэр Эдвард Уолкер, – будто корона не стояла на кону и не было опасности ее потерять».

У короля имелись причины воображать, будто выглядеть уверенно – это своего рода политика. По крайней мере, так он объяснял это государственному секретарю Николасу, которого оставил в Оксфорде вести гражданские дела. Карл опасался, что его самые рассудительные советники будут огорчены, узнав из его к тому времени обнародованных писем, что ни он, ни королева не нашли лучшего определения для готовых к самопожертвованию лоялистов, которые, участвуя в оксфордском парламенте, рисковали своими поместьями и репутацией, чем слова «парламент дворняг». Николасу было приказано разъяснять эту оскорбительную фразу и воодушевлять их известиями, что новобранцы из Уэльса прекрасно восполняют потери при Нейсби. Все это предназначалось для публики. В своих письмах к Николасу Карл писал, что не потерпит возле себя «меланхоликов» и что валлийские новобранцы, когда войска будут укомплектованы, действительно восполнят недавние потери. Этим надеждам вскоре суждено было обернуться разочарованиями. Парламентская пропаганда в виде издания «Королевский кабинет открыт» быстро достигла валлийского дворянства, которое, прочитав, какие альянсы хотел заключить король с иностранными державами и с Ирландской Конфедерацией, изменило свое отношение на прохладное и недоверчивое.

Тем временем Дигби радужно писал королеве: «У нас много небольших успехов». С самого черного дня при Нейсби он уверял, что войска парламента и шотландцев таят, а король снова набирает силу, сельские жители встают на борьбу с врагом, и «каждый день может нести перемены к лучшему». Его письмо было написано 10 июля 1645 г. из безмятежно спокойного Реглана, в день, который на Западе действительно принес серьезные перемены. Но для короля это были перемены к худшему.

Руперт, прибыв к принцу Уэльскому в Барнстейпл, обнаружил, что состояние королевской армии на Западе хуже, чем когда-либо. Джордж Горинг, утверждавший, что не может присоединиться к войскам короля у Нейсби, поскольку должен разгромить врага на Западе и заново начать осаду Тонтона, позволил обозу с провизией для гарнизона этого города беспрепятственно пройти через его позиции. Временами он завоевывал популярность у местного дворянства, делая убедительные предложения по повышению дисциплины в войсках и требуя, чтобы «во всех церквях отслужили торжественные службы в его честь», чтобы Бог благословил его предприятия. В другие времена он на несколько дней уходил в запой вместе со своим шурином и генерал-лейтенантом Джорджем Портером.

Из-за дезертирства ряды войск Горинга неуклонно редели, а планируемого увеличения Западной армии не происходило, поскольку ни Гренвилл, ни соперничавший с ним Беркли не позволяли друг другу добывать фураж и собирать взносы, за исключением того, что им удавалось захватить силой. Все старания помирить их были тщетны. Гренвилл, захватив поместье своей бывшей жены, собрал там большое количество краденого скота. Вместе с Горингом он взял за правило хватать и удерживать гражданских пленных ради получения выкупа. Это продолжалось до тех пор, пока местные мировые судьи не разрешили людям защищаться от людей Гренвилла как от обычных нарушителей спокойствия.

Но даже без этого разрешения местные жители уже обзавелись оружием, и клобмены становились серьезной проблемой для королевских войск. Принц Уэльский наткнулся на такой отряд возле замка Кэри и имел с ними откровенный разговор, в искусстве которого он уже тогда проявлял определенные способности. Горинг тоже встрепенулся и, пустив в ход свое природное обаяние, почти убедил других клобменов присоединиться к королевской армии и даже одолжил им своих офицеров и оружие. Усилившись таким образом, они стали по-настоящему опасны и в Старминстер-Ньютоне имели жесткую стычку с войсками парламента под началом Мэсси. Этими тревожными известиями Мэсси поделился с Ферфаксом, встретившись с его наступающей армией в Блендфорде. Ферфакс, по пути уже повидавший кое-кого из клобменов, принял их делегацию, которая вела себя очень вежливо, и дал им учтивый ответ. Он пообещал поддерживать строгий порядок и как можно меньше тревожить местных жителей. Помимо этого рассказал о письмах короля, захваченных при Нейсби, и предупредил, что если парламент не сможет быстро одержать окончательную победу, возможно вторжение иностранных войск. Его серьезные, искренние манеры, приятная внешность и деловое отношение к их жалобам, но самое главное – хорошая дисциплина в его войсках произвели нужный эффект. На тот момент клобмены, по-видимому, были удовлетворены.

Эта встреча состоялась 3 июля 1645 г. на дороге между Бландфордом и Крюкерном. Армия нового образца находилась близко к Западным силам короля, в чьи разобщенные ряды все старания принца Руперта так и не смогли внести ни единства, ни порядка. Разрываемый в разные стороны, он был вынужден оставить оборону Сомерсета Горингу, короткая встреча с которым состоялась в Тонтоне. Потом он поскакал в Бристоль, ставший теперь спасательным кругом короля, его воротами во внешний мир и главным из оставшихся источников дохода.

5 июля в Крюкерне авангард Ферфакса вступил в столкновение с войсками Горинга, которые, не оказав почти никакого сопротивления, обратились в бегство. Люди «нового образца» прошли больше 80 миль за пять дней, что было достаточно напряженно для тяжеловооруженных солдат, идущих походным маршем в самый разгар лета по плохим незнакомым дорогам. Но в Крюкерне, где Ферфакс приказал остановиться на отдых, они стали кричать, что, если надо, готовы идти дальше всю ночь, лишь бы освободить Тонтон. Но Горинг снова прервал осаду, и Тонтон не нуждался в освобождении. Поскольку теперь никакой спешки не было, они всю субботу отдыхали в Крюкерне. Потом повернули на север в поисках Горинга.

У Горинга имелся свой план. Он понимал, что необходимо не дать Ферфаксу добраться до Бристольского канала, чтобы, таким образом, отрезать Западную армию от сил короля. Учитывая численное превосходство противника, особенно в кавалерии, задача Горинга состояла в том, чтобы своими действиями сбить Ферфакса с толку и заставить его разделить свою армию на части. В этом он преуспел. Он предпринял ложный бросок в направлении Тонтона, заставивший Ферфакса послать туда Мэсси с 4-тысячным отрядом кавалерии, чтобы посмотреть, что происходит. В середине пути Мэсси попался шурин Горинга Джордж Портер совершенно без охраны. Его люди, спешившись, купались в реке и грелись на берегу в Илминстере. Но хотя Мэсси разогнал его людей, а часть из них взял в плен, теперь от Ферфакса его отделяли 10 миль и три реки.

Тем временем Горинг, отослав свои орудия и обоз назад в Бриджуотер, закрепился в Ленгпорте, где Ферфаксу пришлось бы драться с ним (не дожидаясь возвращения Мэсси), если он хотел не дать ему отойти со всем своим снаряжением в Бриджуотер. Местность была холмистой, и из-за сильных летних ливней все дороги представляли собой глубокие, наполненные водой траншеи в мягкой красной земле, которые густая сень орешника, боярышника и ивы местами превращала в тоннели. «Местность, – писал капеллан Ферфакса, – изобилует узкими проходами, так что очень трудно вызвать на бой врага, который этого не хочет». Такие «узкие проходы» – тропы среди изгородей из колючих кустарников, по колено покрытые водой и настолько узкие, что рядом могли ехать только два всадника, тянулись от места постоя войск Горинга в Ленгпорте через ручей и снова вверх в сторону расположения Ферфакса в Лонг-Саттоне.

Утром 10 июля 1645 г. парламентские разведчики сообщили о движении Горинга. Он установил две пушки на самом высоком месте тропы и разместил за живыми изгородями мушкетеров, полагая, что если Ферфакс захочет напасть, ему сначала придется иметь дело с этим смертоносным тоннелем. Дисциплина и решимость Армии нового образца делали возможным даже это. Отборные отряды мушкетеров пробивались через изгороди, нападая и вытесняя роялистов, в то время как кавалерия, форсировав переправу через ручей, начала продвигаться по тропе вверх и, несмотря на небольшую численность и нехватку места, где можно было бы сформировать строй для атаки, бросилась на кавалерию Горинга. После короткой схватки на мечах их отбросили назад, но атака дала их товарищам время выйти на открытое пространство и построиться для нападения на врага с фланга. Кавалерия роялистов начала сдавать назад и вскоре, нагнав пехоту, которая до этого момента организованно отступала в сторону Бриджуотера, сломала ее строй, и «все они побежали». В последней попытке остановить наступление Ферфакса Горинг поджег Ленгпорт, но «железнобокие» Кромвеля «пошли за победой сквозь огонь». Он сам вел своих людей вперед, «по обе стороны окруженный пламенем», пока они не дошли до дальнего конца деревни и не продолжили преследование кавалерии роялистов. Оно закончилось на полпути до Бриджуотера.

По подсчетам Кромвеля, в бою у Ленгпорта он взял 2000 пленных и по меньшей мере 1500 хороших лошадей. Орудия и большую часть пехоты роялистам удалось спасти и благополучно доставить в Бриджуотер, однако отставших безжалостно били и уничтожали клобмены – по иронии судьбы те самые банды, которые Горинг снабдил офицерами и оружием. С сильно потрепанными остатками своих войск Горинг больше не пытался поддерживать свободную линию коммуникаций с Бристолем и, предоставив гарнизону Бриджуотера самому заботиться о себе, ушел дальше в Барнстейпл, объявив, что его люди не в том состоянии, чтобы снова драться. Победоносные офицеры «нового образца» смотрели друг на друга с удивлением и изумлением. Полковника Харрисона посреди битвы охватил экстаз, и он принялся неистово славить Бога, а Кромвель в тот день написал: «Разве видеть это не значит узреть лик Божий?»

VI

Для счастливых обитателей Реглана известия о несчастье в Ленгпорте были словно гром среди ясного неба. Испугавшись, король поехал в Кардифф посмотреть, как его новые валлийские рекруты обретают боевую форму. Затем, в четверг 22 июля, провел короткую консультацию с Рупертом, который снова переплыл Бристольский канал, чтобы встретиться с ним в Крике. У принца выдалась очень напряженная неделя. В предыдущую среду, чтобы ободрить павшие духом Западные войска, он провел со своей кавалерией успешный ночной рейд в расположение противника в Уэльсе. В пятницу в окрестностях Бристоля он встретился с представителями клобменов Сомерсета и попытался уговорить их записаться в армию короля, но безрезультатно. В понедельник на холме Ленсдаун он разговаривал с другой группой сельских жителей, а потом постарался реорганизовать пребывавший в унынии гарнизон Бата. Ночью он переправился через Северн, в четверг беседовал с королем и в тот же день вернулся в Бристоль, чтобы закончить дела по укреплению и обеспечению продовольствием города, который король предлагал сделать своей штаб-квартирой.

Руперт был благодарен своему дяде за его запоздалое решение перебраться ближе к Западу и, таким образом, консолидировать там свою позицию. Но сразу же по возвращении в Бристоль узнал, что Бриджуотер после короткого обстрела сдался Ферфаксу. С учетом значительных запасов оружия, боеприпасов, продовольствия и других ценностей, которые свозили туда на хранение из всех окружающих регионов, его капитуляция стала очередным тяжелым ударом для роялистов на Западе. Но еще более серьезные последствия имело то, что была перерезана линия связи Бристоля с Западной армией в Девоне и Корнуолле, и потому Бристоль больше нельзя было рассматривать как место безопасной штаб-квартиры короля. Карл принял решение консолидировать свои силы на Западе, когда было уже слишком поздно. Очевидно, что теперь он должен был изменить свой план. Однако в течение некоторого времени не давал Руперту никаких указаний относительно своих новых прожектов.

Когда король был в Кардиффе, инспектируя своих валлийских новобранцев, те заявили, что отказываются служить ему, если он не отправит в отставку сэра Чарльза Джерарда, который за те 18 месяцев, что он являлся комендантом Южного Уэльса, вызвал возмущение местных жителей отсутствием дисциплины и жестокостью своих людей. Король попытался угодить всем, но не угодил никому. Сначала он позволил Джерарду в высокомерных выражениях ответить на обвинения валлийского дворянства, а затем отправил его в отставку с поста коменданта. Валлийцев, которых разозлили его слова, это не успокоило. В результате валлийские дворяне со своими арендаторами разошлись по домам, не желая служить королю. Джерарду, который тоже оскорбился, пришлось дать титул барона, что вызвало обиду другого верного слуги короля, сэра Томаса Глемхэма, только что прибывшего из Карлайла, который он со своим гарнизоном в течение многих месяцев удерживал на пределе сил, постоянно получая обещания помощи, которая так и не пришла.

За падением Карлайла в конце июля последовала сдача Пофрета и Скарборо, тоже не дождавшихся помощи от побежденного короля. В таких обстоятельствах хорошие новости, которые Карл по-прежнему получал из Шотландии от Монтроза, будили в нем напрасные надежды, поскольку теперь не только шотландские низменности, но и вся Англия отделяла короля от его северного защитника. Однако Карл был в плену другой опасной иллюзии. В течение всего лета отношения между ковенантерами и их союзниками ухудшались. В Лондоне шотландские представители постоянно и безуспешно спорили с парламентом о транспортировке морем угля из Ньюкасла, о своих правах и прибыли, об оплате за постой их армии, которой пренебрегали и которую использовали не так, как должно. Некоторые из шотландских лордов в армии настаивали, чтобы королю было послано сообщение с намеком на союз против индепендентов, теперь контролировавших армию парламента. Карл, не видевший никакой иной возможности альянса с шотландскими ковенантерами, кроме принятия им пресвитерианской религии, начал мечтать о большом союзе в своих интересах между Монтрозом и ковенантерами против английских мятежников. Если бы две эти партии объединились с 10 000 человек, которых он уверенно ждал из Ирландии, у него хватило бы сил выиграть эту войну.

С этой напрасной надеждой Карл тайно решил ехать в Шотландию. Его намерение, как и все его секреты, вскоре стало предметом широко распространившихся слухов. Руперт уловил его еще до того, как до него дошло какое-либо официальное подтверждение, и в смятении написал своему ближайшему другу в окружении короля, герцогу Ричмонду: «Теперь все только и говорят, что король едет в Шотландию. Должен признать, что это странное решение с учетом не только того, в каком состоянии он все здесь оставляет, но и того, что надеется там получить. Если бы меня попросили высказать свое мнение, которое вы могли бы сообщить королю, то сейчас у Его Величества остался только один способ сохранить свое потомство, свое королевство и свое величие – это заключить договор. Считаю, что более благоразумно сохранить хоть что-то, чем потерять все». Что же касается армии, которую Карл ждет от Ирландской Конфедерации, добавил Руперт про себя, «очевидно, что они обманут короля, поскольку у них нет и пяти тысяч человек».

Ответом короля стал документ, в котором благородная готовность принять худшее проглядывала сквозь неистребимую надежду на лучшее. «Что касается вашего мнения о моих делах и вашего совета, – писал он, – если бы у меня была какая-нибудь другая причина для войны, кроме защиты моей религии, моей короны и моих друзей, то вы имели бы все основания давать мне такой совет, поскольку признаюсь, что, рассуждая только как солдат или государственный муж, я должен сказать, что не вижу иной возможности, кроме своего падения. Однако как христианин должен сказать вам, что Бог не позволит бунтовщикам и предателям преуспеть, и мое дело не может быть проиграно. И какое бы наказание Ему ни было угодно навлечь на меня, я не должен роптать, а тем более отказываться от этой борьбы. Не вызывает сомнений, что любая договоренность с ними сейчас означала бы не что иное, как подчинение, которое я, слава Богу, решительно отвергаю, чего бы мне это ни стоило, потому что теперь моя обязанность по совести и чести – это не бросать дело Божье, не причинять вреда моим преемникам и не покидать моих друзей… Тот, кто будет со мной в это время, должен быть готов либо умереть за благое дело, либо (что хуже) вести жалкое существование, поддерживая его, насколько позволит оскорбительная жестокость мятежников… Поверьте мне, что даже представить вас сторонником договора уже означает потерять вас. Что же до ирландцев, то они не станут меня обманывать, но, возможно, могут ошибаться сами».

Король писал с уверенностью человека, взращенного, чтобы занять причитающийся ему трон, человека, которому с детства прививали религиозную уверенность в его божественном праве на этот трон. Руперт, сын свергнутого короля, вырос в атмосфере претенциозной бедности двора в изгнании и страстно желал уберечь своего дядю от участи, которую слишком хорошо знал. Понимая, что значит потерять все, он думал, что разумнее «сохранить хоть что-то», пусть даже ценой подчинения. Карл, который не обладал ни знанием, ни воображением, чтобы представить себе худший вариант развития событий, считал, что лучше оказаться перед лицом тотальной катастрофы, чем пойти на компромисс. Короля и принца разделяло различие не только темпераментов, но и жизненного опыта.

В одном король был прав: если он намеревался драться до конца, то было бы в высшей степени нежелательно, чтобы Руперт хотел заключения договора. Однако Карл по-прежнему не осознавал, что недостаточно заявить о своей решимости не сдаваться. Он должен был перестать рассчитывать на несбыточное и предпринять практические шаги по сохранению того, что осталось от его армии. Ситуация в Уэльсе была лишь немногим лучше, чем на Западе. На юге валлийцы «становились дерзкими». Генерал Лохарн, снова собиравший свои войска в Пемброкшире, 1 августа разбил роялистов в Колби-Муре, вытеснил их из Хаверфордуэста и двинулся на замок Кэрью. В Северном Уэльсе архиепископ Уильямс из Конвея, как обычно, пребывал в ссоре с сэром Джоном Оуэном и лордом Байроном по вопросу о размере взноса с региона и о содержании гарнизона. Попытки короля примирить их ни к чему не привели. Тем временем Карл и его лейб-гвардия осторожно продвигались на север в сторону валлийской границы, начав тем самым запланированный поход в Шотландию.

Королю нравилась пасторальная простота их передвижения с едой на свежем воздухе под теплыми лучами летнего солнца или под крышей скромного фермерского дома. Все это напоминало горячо любимую им охоту, и временами он приносил ей в жертву свою обычную официальность. В Радноре в самом лучшем доме, который удалось отыскать, король поел в гостиной сыр и курицу, в то время как его голодные сопровождающие сидели перед кухонным очагом в ожидании, пока добрая хозяйка, не знакомая с протоколом, не высунула голову в гостиную с вполне резонным вопросом, «не закончил ли король с сыром, потому что джентльмены очень хотят его получить».

Из Брикона король написал принцу Уэльскому, что если он почувствует опасность попасть в руки мятежников, то ему следует отплыть во Францию и там слушаться свою мать во всем, кроме религии. Он снова послал письмо Ормонду в Ирландию с просьбой приехать лично со всеми, кого может собрать. Дигби, которому было велено написать правдивый доклад об их нынешнем отчаянном положении, добросовестно перечислил все катастрофы последнего времени, но не смог сдержать свой оптимизм, добавив в конце, что у Хоптона в Корнуолле 6000 человек и скоро он сбросит Ферфакса в море, как годом раньше это сделали с Эссексом.

Граф Ормонд уже весной трезво оценивал потребность короля в помощи. После Нейсби он понял, что помощь нужна отчаянно. Но что бы он ни делал сам или через своего агента католика-лоялиста Кланрикарда, достичь договоренности с Ирландской Конфедерацией не удавалось. Почти пять месяцев подписание договора натыкалось на одно и то же препятствие: Карл дал Ормонду разрешение предложить ирландцам терпимое отношение к римско-католической вере, но ирландские конфедераты под влиянием папского агента Скарампи и всеобщей Ассамблеи своего духовенства, собравшейся летом, требовали права открыто исповедовать свою веру и оставить им кафедральные соборы и церкви, которые они захватили в ходе войны. Тем временем граф Антрим, вопреки интересам короля и стараниям Ормонда, предложил несколько тысяч воинов из своего клана королю Испании для участия в войне, которую тот вел в Нидерландах.

Граф Гламорган, сначала задержавшийся по своим собственным делам в Уэльсе, а потом потерпевший кораблекрушение, в июле 1645 г. добрался наконец до Дублина. Он был тепло принят Ормондом, который ничего не знал о его секретной миссии, и с радостью принял его предложение разъяснить духовной Ассамблее в Килкенни разумность сотрудничества с королем. Но шли дни, и, насколько мог сказать Ормонд, Гламорган продвинулся к заключению договора не больше, чем Кланрикард. На самом деле Гламорган пообещал ирландцам, что король удовлетворит все их требования в секретном соглашении, которое будет опубликовано позднее, но поскольку Ирландская Конфедерация не спешила выполнять свою часть сделки и посылать королю войска или принимать в качестве необходимого внешнего оформления условия, предложенные Ормондом, участие Гламоргана оказалось далеко не таким успешным, как надеялся. Среди самих ирландцев не было единства. Некоторые (немногие) полностью доверяли тайным предложениям Гламоргана, но доминирующие лорды англо-ирландской партии считали, что в конечном счете силу будет иметь только официальный договор с Ормондом. Тем временем ни открытые, ни тайные переговоры не двигались вперед.

В Англии по мере того, как Карл продвигался на север, Бог продолжал благоприятствовать «бунтовщикам и предателям» на юге. Руперт тщетно пытался реорганизовать и укрепить гарнизон Бата, но его вмешательство лишь спровоцировало мятежное недовольство среди солдат и горожан, и, когда возле города появился Ферфакс, он сразу же сдался.

Теперь Ферфакс шел в направлении замка Шерборн, где 2 августа сводный брат Джорджа Дигби сэр Льюис Дайв оказал ему успешное сопротивление. На тот момент из-за нехватки боеприпасов Ферфакс не смог ничего сделать, но он разбил лагерь под стенами замка и стал ждать поставки. Местные «зловредные клобмены», как их называл Кромвель, снова проявляли активность, и было известно, что королевские офицеры поддерживают с ними связь. Полковник Флитвуд, посланный Кромвелем с отрядом всадников, неожиданно напал на их лидеров в Шафтсбери, где они совещались с посланцами роялистов, и, захватив их в плен, привез в лагерь под Шерборном. На следующий день поступило сообщение, что клобмены собирают большие силы для нападения на лагерь парламентских войск и освобождения своих лидеров. Кромвель выехал к ним и поговорил с передовым отрядом, который после этого разошелся по домам. Вторая и более многочисленная толпа не поддавалась ни на какие уговоры. Клобмены открыли беглый огонь из своих охотничьих ружей и стали кричать, что ждут Хоптона, чтобы записаться в армию короля. На это Кромвель приказал отряду драгун атаковать их. Они сразу же дрогнули и обратились в бегство, однако отставших схватили и привезли в лагерь.

Встревоженный Лондон преувеличивал угрозу со стороны клобменов, опасаясь чего-то вроде крестьянской революции, поэтому о неудаче Ферфакса сообщалось в необоснованно мрачных тонах. Однако отпор, который дал им Кромвель, предотвратил дальнейшее разрастание страхов. По мере того как хорошая дисциплина в Армии нового образца становилась очевидна сельским жителям, число клобменов таяло. С исчезновением неорганизованной армии короля исчезала причина для их протестов. В некоторых районах до конца того лета продолжали существовать отряды, поджидавшие возможности отомстить побежденным кавалерам, но как третья сила, способная предложить существенную помощь или нанести значительный урон, они перестали существовать.

Вестминстерский парламент оказался перед лицом более серьезной проблемы. Победа стала началом, а не концом трудностей. Лондон бурлил недовольством и пресвитерианцев, и сектантов. Принн изливал потоки ученых угроз на Лилберна, а Генри Бертон с кафедры церкви Сент-Мэри Олдермэри сыпал доктринами индепендентов. Более благородным, деликатным и более влиятельным был голос Джона Гудвина, проповедовавшего на улице Святого Стивена Колемана. Существовали связи между конгрегацией Гудвина и Джоном Лилберном, которого в течение лета уже дважды задерживали за клевету на Принна и дважды отпускали. Очередная атака, теперь на спикера Лентхолла, закончилась для него заключением в Ньюгейтскую тюрьму, но паства Гадвина поддержала Лилберна в его мытарствах и стала возносить молитвы: «Господь, верни слугу твоего Лилберна из тюрьмы». Богатый купец Уильям Уолвин, состояние и ум которого представляли равную ценность для сектантов, организовал петицию за его освобождение.

Когда вокруг собирались такие бури, Вестминстерская ассамблея, когда-то представлявшая собой влиятельный центр, откуда исходили все религиозные изменения, выглядела какой-то несмелой и даже неуместной. Таверна Уиндмилл, где обычно встречались наиболее яркие представители интепендентов, могла в конце концов стать более важным местом. Уже летом 1645 г. таверна бросила вызов Ассамблее, когда на встрече, где присутствовали Уолвин и Лилберн, группа сектантов составила петицию, что богословы из Вестминстерской ассамблеи должны вернуться домой к своим обязанностям проповедников – почти неприкрытое требование роспуска Ассамблеи.

Как и предсказывали старые консерваторы, теперь не только власть короля, но и любая власть в церкви и в государстве стала объектом атак. Парламент, взлелеявший восстание, тщетно старался ограничить его результаты. Лишь немногие члены палаты общин не были шокированы, когда Mercurius Britanicus опубликовал объявление, что разыскивается человек по имени Карл, предатель и беглец, особыми приметами которого являются заикание и неспособность говорить правду. Французский посол выразил протест. Палата лордов предприняла меры, отыскав авторов оскорбительного параграфа и отправив их в тюрьму. Ими оказались два офицера Армии нового образца – Мервин Одли и Роберт Уайт.

VII

Тем временем король в ходе своего северного марша благополучно дошел до Личфилда. Здесь он отправил под арест лорда Лафборо, который с самого начала войны поддерживал дело короля в Мидлендсе со страстью и немалым успехом и после взятия Лестера был назначен его губернатором, но после Нейсби сразу же сдал его. Едва ли он мог сделать что-нибудь еще, но король был настроен считать преступлением любую капитуляцию. Кроме того, Лафборо, возможно, как и Руперт, сомневался в окончательной победе, а король со всей твердостью заявил, что не потерпит вокруг себя «меланхоликов». Дигби, который еще больше короля был убежден, что достаточно продержаться зиму, чтобы потом весной с обширной ирландской и иностранной помощью выиграть войну, очень беспокоило, что теперь лишь немногие (если таковые вообще были) военные соглашались с ним. Ему с трудом удавалось не допустить, чтобы они разуверили короля.

В Личфилд приходили депеши с Севера и с Юга, от Монтроза и от Горинга, которые заметно поддержали оптимизм Дигби. Горинг писал, что у него есть план набора новых рекрутов на Западе, который вскоре сделает армию короля в этом регионе такой же сильной, как прежде. Монтроз сообщал о победе над ковенантерами, которая, по его убеждению, приведет к их концу.

В течение шести недель этого бурного шотландского лета Монтроз и его войска, питаясь овсянкой и дичью, которую им удавалось подстрелить, понемногу перемещались то туда, то сюда в районе Грампианских перевалов. За это время к ним присоединился еще один местный клан, другой они присоединили во время рейда. Сообщалось, что Монтроза видели в Баденохе, на Спейсайде и даже гораздо южнее, в Купар-Ангусе. Бейли, который не мог драться в горах, не мог обеспечить необходимое снабжение своих войск, если уходил с предгорий, сердито тащился в погоню, но не обнаруживал никаких следов своего врага, кроме потоптанного вереска в том месте, где прошла его армия. Ближе к концу июня Монтроз подумал, что настало время вызвать Бейли на бой, и спустился туда, где Спей течет к морю. У Бейли была сильная позиция. Монтроз отправил сообщение, чтобы узнать, выйдет ли он на открытое место и собирается ли нападать. Бейли, что вполне естественно, ответил, что будет драться «там, где захочет». В ответ на это Монтроз и его люди снова скрылись в горах. Бейли после некоторых колебаний двинулся за ними. Он не мог позволить Монтрозу уйти через перевалы и снова спуститься в Абердин или в какой-нибудь другой город, который ему придет в голову посетить. Бейли быстрым маршем пошел в Стратбоги, предполагая отрезать Монтрозу путь, если он попытается идти на восток в долину реки Дон. Монтроз же, которого уведомили об этом, обошел Бейли через Алфорд, где Дон протекает по широкой болотистой долине, через несколько бродов. Здесь, спрятав свою армию за отрогом холма, он стал поджидать Бейли.

Бейли, предоставленный самому себе, возможно, и не стал бы драться. Он перекрыл Монтрозу дорогу на Абердин, который был его главной целью. Но командовавший кавалерией Балкаррес, которого раздражала осторожность Бейли перед лицом такого проворного и опасного врага, вынудил его действовать, поскольку перевел вброд свою кавалерию, и Бейли пришлось последовать за ним. Теперь вся армия ковенантеров оказалась на широком болотистом плавно поднимавшемся вверх берегу Дона, а Монтроз расположился над ними на вершине невысокого холма. Балкаррес, по-видимому, решил, что Монтроз отступает и не посмеет спуститься и что его можно атаковать, когда он попытается уйти дальше, или как-то еще вытеснить с его позиции.

Бейли был далеко не так уверен в этом, и его сомнения усилились, когда он увидел всю протяженность фронтальной линии Монтроза, растянувшейся по вершине холма. Обе армии насчитывали около 2000 пехотинцев, но у Бейли было 600 кавалеристов, а у Монтроза меньше половины от этого. Тем не менее Монтроз растянул своих людей в линию и, как часто делал это раньше, создал у противника иллюзию намного большей армии. По краям стояла кавалерия Гордона, прикрытая с флангов отрядами ирландской пехоты. В центре размещалась остальная пехота – Макдоналды из Гленгарри, Гордоны, Грэмы и Стюарты из Атолла. Сзади находился небольшой резерв.

Как и в Типпермуре, Абердине и Инверлохах, Монтроз полагался на несокрушимую силу своих людей в атаке и отдал приказ к общему наступлению. Войска Бейли – и пехота, и всадники – упрямо держались за свою позицию. Так продолжалось до тех пор, пока нападавшие ирландцы не начали резать лошадям ноги своими кинжалами, и кавалерия ковенантеров не бросилась в бегство, оставив пехоту в одиночестве. В тот момент Монтроз призвал свой резерв, и люди Бейли, увидев, как из-за холма появляется новая порция врагов, бросились бежать к разбухшим бродам через Дон. Но ирландцы и горцы из Хайленда нагнали их раньше, чем те смогли перейти реку, и около 1500 пехотинцев-ковенантеров остались лежать на поле боя и в реке. Лишь части кавалерии удалось уйти за Дон и дальше, но они уцелели только благодаря случаю, не позволившему Монтрозу и его армии насладиться радостью победы. Когда они уже держали победу в руках, был убит молодой глава Гордонов. После Олдерна эхо победных криков людей Монтроза всю ночь разносилось над окрестностью, но эта ночь в Алфорде стала ночью слез. За свою короткую жизнь лорд Гордон сыграл двоякую роль: сначала он молчаливо терпел, когда его клан подвергался преследованиям со стороны Аргайла, и не раз слышал проклятия со стороны Гордонов-роялистов. Но после того, как он присоединился к Монтрозу, его сомнения остались в прошлом, и он следовал за ним с восторженной преданностью, сделавшей его частью легенды Монтроза: «Никогда двое людей, знакомых так недолго, не любили друг друга так нежно».

Бейли ушел в Перт. Во всей Шотландии объявили пост в отчаянной попытке понять, в чем причина гнева Всемогущего. В Лондоне кузен генерала доктор Роберт Бейли чуть было не усомнился в путях Господних: «Мы поражены, что Богу угодно заставить нас в пятый раз пасть перед худшими людьми на земле». Его товарищи, уполномоченные представители Шотландии в Лондоне, разделяли его печаль: «Мы молим Бога открыть причину его великого гнева, выражающегося в продолжении тяжелого наказания чумой и мечом, и того, почему наши войска терпят поражение за поражением от презренного ничтожного врага, в то время как силы этой нации добиваются победы за победой». И это было самым горьким: в Англии армия индепендентов шла вперед, а в Шотландии солдаты-пресвитерианцы гибли от меча изгнанника Джеймса Грэма.

Тот год стал черным для ковенантеров. Чума, свирепствовавшая в Эдинбурге, распространилась на Стерлинг, где проходила сессия сословий. Они перебрались в Перт и назначили его местом общего сбора сил, которые требовалось набрать, чтобы сразиться с Монтрозом. Доктор Дэвид Диксон в своей проповеди использовал текст из Исайи: «Кто отдал Иакова на разграбление и Израиль разбойникам? Не Господь ли, Тот, против Которого мы согрешили. Не хотели они ходить путями Его и не слушали закона Его». Были поставлены под сомнение действия генерала Бейли, и спор стал еще более ожесточенным. Генерал подал в отставку с поста командующего. Сословия, не имея другого генерала, уговорили его остаться, но учредили Комитет войны из числа своих членов, чтобы направлять его действия. В страхе и сомнениях они ссорились по поводу мелких деталей, оскорбляя и обвиняя друг друга. Разве не было того, что представитель от Абердина в свое время пил за здоровье Монтроза? Но над всеми нависало мрачное понимание, что англичане, которые больше не нуждались в их помощи, оспаривали их право оккупировать Карлайл, отказывались снабжать их войска в Англии самым необходимым, а потом придирчиво жаловались на их плохую экипировку и отсутствие порядка по сравнению с взлелеянной ими и хорошо снабжавшейся Армией нового образца. Шотландцы подумывали о том, чтобы просить Аргайла поехать на юг и снова поговорить с англичанами, однако не смели отпустить его (так сильно они полагались на него в это кризисное время), пока не разгромлен Джеймс Грэм.

Пока они вели беседы в Перте, а их войска собирались на лугу возле реки Тэи, чтобы защищать их, Монтроз появился вблизи этого города на опушке леса Метвен. Он был слишком слаб, чтобы напасть, но вполне мог держать их в постоянной тревоге. Спустя три-четыре дня такого развлечения он ушел, чтобы произвести серию вылазок в Файф и помешать набору рекрутов, который производил в этих местах противник. Потом он устремился на юг, через территорию, где находились его собственные земли, и повернул по долине Форта в сторону Стерлинга, где его радостно приветствовали друзья и сторонники. Армия Ковенанта быстро двинулась вслед за ним. Южнее Форта в Клайдсдейле младший брат Гамильтона граф Ланарк на обширных землях Гамильтонов набрал для Ковенанта вторую армию. Казалось, Монтроз слишком увлекся и будет загнан в ловушку между двумя армиями, каждая из которых была больше его войска.

Преследователи думали, что он задержится на перевале в Форте, поскольку единственный мост находился в Стерлинге, где стоял сильный гарнизон. Но легковооруженные воины Монтроза без артиллерии и практически без обоза переправились через реку в 10 милях выше города и оказались в горах южнее него раньше, чем Бейли об этом узнал. Комитет войны и его глава Аргайл призвали немедленно догнать его. Невзирая на августовский зной, люди Бейли пустились в изнурительный поход по крутым холмам Кэмпси. Бейли достаточно хорошо знал Монтроза, чтобы не сомневаться, что он повернет и даст им бой задолго до того, как почувствует опасность быть пойманным в ловушку движущейся из Клайдсдейла армией Ланарка. Он был прав. Душным августовским вечером, когда ковенантеры с трудом двигались по бездорожью, они увидели врага. Монтроз выбрал сильную позицию на изогнутом краю впадины между холмами, где окружающие ее обработанные участки земли маленькой соседней деревни Килсит образовывали некое подобие оборонительных траншей и брустверов. Бейли не рвался в бой, но Комитет войны решил, что он должен драться, и утверждал, что взятие небольшого холма между позицией Монтроза и позицией Бейли даст ему огромное преимущество перед врагом. Тщетно Бейли указывал им, что почва здесь слишком неровная, с каменистыми выступами, полосками обработанной земли, зарослями дрока и изгибами, что они не смогут пересечь ее, сохраняя боевой порядок, и на всем протяжении перехода будут открыты для возможного нападения ловких и смертельно опасных горцев Монтроза. Балкаррес, который, несмотря на свою опрометчивость в Алфорде, был в комитете самым лучшим военным, согласился с аргументами Бейли. Остальные с презрительной усмешкой отнеслись к мысли, что войска Монтроза могут оставить свою выигрышную позицию, чтобы на открытой местности бросить вызов силам вдвое более многочисленным и лучше вооруженным. Они видели, как под воздействием изнурительной жары ирландцы и горцы из Хайленда скидывали рубахи, и не могли поверить, что они собираются драться в таком полуголом виде. Бейли не стали слушать, и вскоре после полудня 16 августа 1645 г. ковенантеры начали свой фатальный марш.

Когда их армия – кавалерия впереди, пехота сзади – с трудом пробиралась по пересеченной местности, Бейли заметил, что к ним под прикрытием зарослей дрока приближается отряд Макдоналдов. Его мушкетеры дали залп, не дожидаясь команды, но неправильно оценили расстояние, и их пули не долетели до цели. Макдоналды выскочили вперед и напали на них раньше, чем те успели перезарядить свое оружие. Тем временем несколько всадников Гордона атаковали передовую линию ковенантеров в другом месте. Этот двойной удар нарушил боевой порядок ковенантеров, но они сумели отбиться, поскольку обе атаки оказались довольно слабыми и – как это часто бывало у Монтроза – явились результатом спонтанного порыва горцев. Но теперь Монтроз, чтобы поддержать своих людей, начал общую атаку. Старый крепыш Эирли вел оставшуюся кавалерию, а сам Монтроз, который, как и его люди, разделся до пояса, чтобы облегчить движение, шел со своей пехотой. Кавалерия ковенантеров, уже утратившая боевой порядок, практически не могла маневрировать на неровной поверхности. Под натиском Эирли всдники развернулись и поскакали на свою пехоту, которую в это же самое время атаковали с фланга горцы Монтроза. Немногим офицерам-ковенантерам удавалось то тут, то там останавливать своих взмыленных и сбитых с толку солдат, но у армии не было ни центра, ни плана действий, ни даже девиза, который можно было бы выкрикнуть.

Аргайл, Лотиан и другие лорды из комитета бежали одними из первых. В 12 милях отсюда, в Куинсферри, они сели на корабль, идущий в Бервик, где к ним присоединился Ланарк. Получив известия о битве, он бросил свои вновь набранные войска и бежал с собственных земель. Отсюда они обратились за немедленной помощью к своим генералам в Англии и отправили Лоудуна в Вестминстер, где тот появился в слезах, умоляя помочь его бедствующей стране. Во всей Шотландии не осталось ни одной армии, способной биться с Монтрозом. Бедный доктор Бейли с укоризненным недоумением воззвал к своему Богу: «Почему Господь, вопреки ожиданиям самых прозорливых, так унижает нас своей рукой? Признаюсь, я не понимаю… Я еще не знаю всех подробностей этой шестой победы, но избиение, плен и бегство – это самое позорное. Говорят, Глазго заплатил компенсацию восемнадцать тысяч… Я так хочу узнать, что стало с моей женой и детьми… Эдинбург отправил ему всех пленных и, как говорят, тридцать тысяч фунтов».

У Эдинбурга не было выбора. Половина гарнизона дезертировала из-за бушевавшей чумы. Мертвые лежали непогребенными на пустых улицах. Монтроз угрожал огнем и мечом, если его друзья не будут освобождены из Толбута, но никаких угроз не требовалось. Смотритель тюрьмы дерзко заявлял, что «Монтроз достойный дворянин… и нет подобного ему во всем королевстве», а сбежавшие лорды – Ланарк, Лоудун и особенно Аргайл – низкие люди и угнетатели. Позднее у него будет причина пожалеть об этой несдержанности, но во второй половине августа 1645 г. разговорились все роялисты Шотландии, и все сомневающиеся и робкие люди Лоуленда заключали мир с Монтрозом. Поговаривали, сама леди Лоудун, жена канцлера, приветствовала красавца Макдоналда поцелуем.

Но даже если отбросить подобные романтические выдумки, страна лежала у его ног. А прибытие королевского государственного секретаря сэра Роберта Споттисвуда, который окольными путями добрался до Монтроза с документом о назначении его лейтенант-губернатором Шотландии, оказалось более чем своевременным. 18 августа его въезд в Глазго был встречен громкими приветствиями горожан, и в тот же день появилась прокламация о созыве нового парламента именем короля. Чтобы не дать своим диким воинам причинить вред Эдинбургу, Монтроз разместил штаб-квартиру вне города, в огромном дворце Гамильтона в Ботвелле, и здесь ясным августовским днем провел смотр своей победоносной армии и именем короля посвятил в рыцари Аластера Макдоналда за его службу.

VIII

Часть этих фантастических новостей, стремительно мчавшихся на крыльях победы, достигли короля всего через восемь дней после битвы под Килситом. Кампания, которую он вел, приобрела характер какого-то безумия, поскольку, когда Монтроз находился в Глазго, король во главе своих войск входил в город Хантингдон, расположенный в сердце Восточной ассоциации. Он следовал своему плану идти на север только до Донкастера, хотя к тому времени ему удалось наскрести около 2000 кавалеристов, и он описывал свое состояние как «удивительно хорошее». Но ближе к Ротерхэму Карл получил известие о приближении больших сил шотландцев и «отступил с поспешностью, превышавшей обычную». Изменив курс на юго-восточный, он воспользовался практически полным отсутствием парламентских войск на Западе и углубился в самое сердце Восточной ассоциации. В Стилтоне король разогнал небольшой отряд, который попытался оказать ему сопротивление, а в Хантингдоне гарнизон просто бежал. Здесь люди короля обеспечили себе наилучшую экипировку. У каждого были доспехи, защищавшие «спину, грудь и голову, и по паре пистолетов». Уже давно они не были так хорошо оснащены. Притесняемые парламентскими властями роялисты Хантингдона и другие, те, кто внезапно обнаружил роялистские симпатии, выбежали на улицы, рассыпаясь «в радостных приветствиях и поклонах», и оказали Карлу восторженный прием. Но вскоре его люди уже пили в тавернах «полными ведрами», и начались грабежи. Они забрали всех лошадей, увели 700 голов крупного рогатого скота и продавали его хозяевам за наличные. Король издал приказ, что его люди не должны брать ничего у тех, кто не содействовал мятежникам, но его кавалерия «назначала преступниками всех, кого встречала поблизости от места своего постоя». Впрочем, в таком пуританском графстве, как Хантингдон, это было не далеко от истины. В конце концов король, чтобы продемонстрировать свои добрые намерения, велел повесить одного солдата за то, что он ограбил торговца, и другого за то, что он совершил кражу в церкви.

Все это время город Херефорд, находившийся далеко оттуда, на границе Уэльса, подвергался серьезному давлению со стороны большого шотландского войска под началом лорда Ливена. Вдохновленный своими победами, король со своим кочующим войском повернул на запад, чтобы освободить город. На всем его пути по Мидлендсу разрозненные отряды парламента спешили убраться с дороги. В Тейме группа школьников насладилась пирогами с олениной, оставшимися в печи, после того, как солдаты, для которых их готовили, поспешили сбежать, не дожидаясь обеда. Двигаясь по дороге на Оксфорд и Вустер, король 4 сентября дошел до Херефорда, но Ливен не стал дожидаться его прихода. Испытывавшие нехватку еды и денег и ненависть местных английских крестьян, шотландцы, стоявшие под Херефордом, чувствовали себя хуже, чем осаждаемый ими гарнизон. Шокирующие известия об очередной победе Монтроза повергли их в отчаяние, и при приближении короля они отступили в сторону Глостера. Карл вошел в Херефорд под радостные крики горожан, и Дигби в прекрасном настроении написал в Париж Джермину, что Монтроз – хозяин Шотландии и, если Дэвид Лесли рискнет туда сунуться, он его сожрет. Что принц Руперт под Бристолем скоро покончит с Ферфаксом и что – это непременно – скоро прибудет большое войско из Ирландии.

Дигби обманывал себя в отношении положения дел на Западе, как и в отношении многого другого. Если не считать обещания Горинга набрать новых рекрутов, после катастрофы в Ленгпорте с Запада не приходило никаких хороших новостей. Горинг, весьма далекий от того, чтобы выполнять свое обещание, погрузился в пьяное безделье, а тем временем остатки его армии разваливались. Время от времени он пробуждался, чтобы возобновить свою ссору с Гренвиллом, и оба продолжали клеветать на Беркли и ругать Совет принца Уэльского, пока те, кто нес ответственность за молодого принца, не стали всерьез опасаться, что один из этих упрямых генералов может захватить принца, чтобы либо сдать его врагу, либо удерживать в качестве заложника.

В течение первых двух недель августа Ферфакс задержался, осаждая замок Шерборн, последнее место в Дорсете, остававшееся в руках сторонников короля. Сводный брат Дигби сэр Льюис Дайв с дерзким мужеством удерживал эту крепость, в чем большую помощь ему оказывали двое егерей, входивших в состав гарнизона. Они были прекрасными стрелками и взяли за правило «снимать» офицеров парламента из своих охотничьих ружей. Однако Ферфакс просто ждал прибытия тяжелых орудий, против которых Шерборн никак не мог устоять. Пушки доставили по морю, и к 14 августа они были на месте. Он дал Дайву последний шанс сдаться, который тот с презрением отверг, и в ту же ночь взял крепость штурмом. Дайв попал в плен и был отправлен в Лондон, оружие и боеприпасы, захваченные в замке, пополнили запасы парламентской армии, а многочисленные трофеи и домашнюю утварь, которые солдатам разрешили взять себе в награду, они на следующий же день продали на открытом рынке в Шерборне покупателям со всей округи.

Единственное, чего опасался Ферфакс, – это что Руперт, находившийся в Бристоле, может поднять против него всю сельскую местность, если он сунется дальше на запад. Поэтому Ферфакс решил, что после падения Шерборна ему надо как можно быстрей идти на Бристоль. Он знал, что Руперт силен своей кавалерией и пушками, но пехота у него слабая. Потеря Бата открыла путь на Бристоль, и в этом заключалась большая опасность для роялистов. Кроме того, местные клобмены затрудняли поставку продовольствия. Влияние, которым пользовался Ферфакс у дорсетских клобменов, и хорошая дисциплина в Армии нового образца сделали свое дело – сельские жители в окрестностях Бристоля уже стали сторонниками парламента.

Более месяца Руперт укреплял Бристоль, готовя его к возможной осаде. У него были большие запасы пороха и около 100 пушек. Он привез зерно из Южного Уэльса и пригнал скот с окрестных земель. Все горожане получили приказ сделать в своих домах запасы провизии на шесть месяцев. Но большая часть состоятельных горожан уехала, и, как следствие, отсутствовала власть, которая могла бы обеспечить порядок среди гражданского населения. Вспыхнула чума, и город охватила угрюмая подавленность из-за постоянных перебоев в торговле. Ни местная бристольская милиция, ни новобранцы из Уэльса не имели ни опыта, ни энтузиазма в отношении военных действий, а гарнизон из 1500 человек был слишком мал, чтобы укомплектовать оборонительные линии протяженностью почти в 5 миль. Живые изгороди, пустые тропы и рвы на подступах к городу, которые у Руперта не хватило времени перекрыть, могли служить прикрытием для наступающего врага.

Пока Ферфакс наступал, Руперт созвал военный совет. В отсутствие каких-либо определенных известий от короля, а также при полной неясности в отношении того, сможет ли и станет ли Горинг помогать городу, самым разумным казалось положиться на силу артиллерии и удерживать стены, в то время как Руперт со своей кавалерией будет донимать осаждающих, организуя вылазки. Слишком уверенный в силе своей артиллерии, Руперт убедил и короля, и принца Уэльского, что сможет удерживать Бристоль в течение нескольких месяцев. Его заполненные склады и обилие пушек делали длительное сопротивление возможным в предположении, что стены города останутся нетронутыми.

Ферфакс начал осаду 21 августа 1645 г., и в течение следующих нескольких дней всадники Руперта нещадно изводили его. Грозный полковник Окей, чьи драгуны так хорошо показали себя под Нейсби, был схвачен. Доклады об успехах Руперта, доходившие до Лондона, встревожили парламент и в сочетании с недавним рейдом короля в Хантингдон давали роялистам с их традиционным оптимизмом основания предсказывать приближающийся разгром Ферфакса, зажатого между победоносными королем и Рупертом.

Но удача изменила Руперту. Во время одной из вылазок был убит полковник его гвардии сэр Ричард Крейн. Ферфакс контратаковал и захватил одно из укреплений на внешней линии обороны. Сильный дождь не позволил ему начать генеральный штурм, но вынудил Руперта прекратить рейды, поскольку земля стала слишком скользкой. Армия парламента численностью почти 12 000 человек окружила город с обеих сторон от Эйвона и без всякого вмешательства от Руперта построила мост через реку. Предательский заговор в городе был раскрыт, и участники наказаны, но он показал, как мало роялисты могут полагаться на горожан. Тем временем эскадра кораблей парламента доставила Ферфаксу подкрепления и взяла под контроль подходы к Бристолю, чтобы предотвратить любые попытки противника помочь городу с моря. Во время осады Халла и Плимута у командующих войсками парламента всегда был свободный доступ с моря, но роялисты в Бристоле оказались заблокированы со стороны моря так же, как и со стороны суши.

3 сентября ветер и дождь, ливший всю неделю, сменились хорошей погодой, и Ферфакс отправил принцу ультиматум о капитуляции. Он освоил военное искусство, сражаясь за дело протестантов в Европе, и для него Руперт, который тоже дрался за дело протестантов, а потом долгое время провел в заключении в императорской крепости, был благородным, но прискорбным образом заблуждавшимся молодым человеком. Он со всем уважением пытался убедить принца пересмотреть свое нынешнее поведение. «Я принимаю во внимание ваше королевское происхождение, – писал он, – и родственные связи с английской короной, а также вашу честь, мужество и другие личные качества… Сэр, корона Англии есть и будет там, где ей надлежит быть, мы боремся за это. Но король, введенный в заблуждение своими вредоносными советниками… оставил свой парламент и свой народ… Сэр, если Господь сделает это очевидным для вас, как сделал это для нас, не сомневаюсь, что Он даст вам смелости сдать этот город. И если, убедившись в этом, вы сдадите его… это само по себе станет славным событием и большой радостью для нас, поскольку вы вернете себе расположение парламента и народа Англии – самых верных друзей вашей семьи в мире».

Руперт, которого не тронул этот призыв, попросил разрешения послать сообщение королю, и когда ему было отказано, предложил провести переговоры – хорошо известная уловка, чтобы выиграть несколько дней отсрочки. За это время он мог получить известия от Совета принца Уэльского или от странствующего и не подающего о себе вестей короля. По какой-то дьявольской случайности в то время, когда он общался с Ферфаксом в Бристоле, в Лондоне обсуждался вопрос о пенсионе для его матери и доходах старшего брата, и парламент принял решение назначить курфюрсту Палатину 8000 фунтов в год. Вскоре этому факту суждено было приобрести зловещую, порочащую значимость.

9 сентября Ферфакс понял, что Руперт тянет время, прервал переговоры и построил свои войска для генерального штурма. В 2 часа утра 10 сентября прозвучал сигнал к началу атаки – выстрел четырех больших осадных орудий по форту Приорс-Хилл, самому внушительному укреплению среди оборонительных сооружений Бристоля. Пушки Руперта дали ответный залп. Они были многочисленны и установлены таким образом, чтобы сделать штурм длинных, но плохо укомплектованных людьми городских стен более опасным и затратным, чем предполагал Ферфакс. Но его люди проявили ту же фанатичную решимость, которая отличила их при взятии Ленгпорта. В течение двух часов они в двух местах пробили оборону города со стороны Эйвона. Со стороны реки Фром (при штурме которой два года назад корнуолльцы понесли такие страшные потери) их яростный натиск долгое время сдерживали защитники форта Приорс-Хилл. Именно здесь, как позднее сообщил Кромвель, полковник Генри Боуэн сражался с роялистами, «ведя два часа рукопашный бой у частокола», причем нападавшие и оборонявшиеся не уступали друг другу в решимости и геройстве. Однако роялисты значительно уступали нападавшим в численности, и в конце концов их оборона была прорвана. К 5 часам утра форт Приорс-Хилл был взят, и все его защитники убиты. Оставив внешние оборонительные рубежи (как пришлось сделать бедному Файнсу под напором Руперта два года назад), Руперт отвел свои силы в сторону крепости. Но бросок кавалерии Кромвеля (так же как в свое время всадников Руперта) отсек тех, кто ушел в цитадель, от тех, кто еще продолжал сопротивление в фортах на внешней линии обороны. В 8 часов утра 10 сентября Руперт передал Ферфаксу условия сдачи.

Им двигали следующие соображения: во-первых, он видел, как на стенах гибли его лучшие войска, и понимал, что если продолжит бой, все они будут безжалостно уничтожены, как уничтожили его доблестных воинов в форте Приорс-Хилл; во-вторых – и это было фатально – колодец в цитадели, где должна была укрыться его кавалерия, был поврежден, а без воды любое сопротивление было бы, в лучшем случае, недолгим. Перед лицом неминуемого уничтожения, если он продолжит драться, Руперт надеялся спасти хотя бы часть своей армии, вовремя договорившись о сдаче. Большинство его офицеров соглашались с ним, а несогласное меньшинство, которое все еще считало, что можно что-то сделать, чтобы продлить сопротивление, похоже, никого не убедило. Явно сам Руперт, хотя у него имелось достаточно тактических причин поступить так, как он сделал, был более не в состоянии вдохновлять своих людей на героический, но, очевидно, бесполезный подвиг.

По условиям сдачи Ферфакс позволил ему вывести свои войска походным маршем и благополучно препроводить их в Оксфорд. Солдаты забрали с собой знамена, копья и барабаны, вещевые мешки и другие пожитки. Кавалерия шла на лошадях и с мечами. Руперт пытался включить сюда огнестрельное оружие, но эту уступку ему удалось получить только для своей личной гвардии. Таким образом, он спас армию из 1000 всадников и 1500 пехотинцев. Он потерял город, склады с зерном и сыром, скот, большой запас боеприпасов и более 100 пушек.

Ферфакс с присущим его великодушием отнесся к побежденному врагу «со всем уважением». Он проводил принца через свои позиции, держа его по правую руку от себя, и при прощании с победителем Руперт, который среди военных никому не уступал в вежливости, сказал фанатичному полковнику Харрисону, что «он никогда не испытывал такого удовлетворения в таком несчастье» и непременно отплатит за него, если это когда-нибудь будет в его власти.

Кромвель написал длинную депешу спикеру Лентхоллу и в очередной раз, как после Нейсби, заверил палату, что его люди дрались и умирали за свободу совести: «Сэр, те, кто участвовал в этом бою, знают, что это вера и молитва завоевали для вас этот город… Пресвитерианцы, индепенденты, – все, кто был здесь, объединились в вере и молитве и согласились не знать различий. Жаль, если где-то это будет не так… в делах, касающихся нашего разума, мы ждем от братьев не принуждения, а света и разума».

Палата общин проявила свою привычную осмотрительность и опубликовала доклад Кромвеля о взятии Бристоля за подписью Ферфакса и исключением последнего параграфа. И в очередной раз их глупая цензура не достигла своей цели. Одна из тайных типографий, работавших на индепендентов, раздобыла первоначальный вариант письма и, опубликовав сотни копий, разбросала их на улицах. Генри Бертон произнес пламенную проповедь против пресвитерианцев с кафедры церкви Сент-Мэри Олдермэри, где у него была лицензия. Но когда на следующий день он явился туда проповедовать, ортодоксальный кальвинистский богослов Эдвард Калами закрыл двери церкви у него перед носом.

Король ушел из Херефорда в Реглан, где занялся разработкой «весьма правдоподобного на бумаге плана» освобождения Бристоля с помощью в основном воображаемых сил Горинга. Известие, что Руперт сдал этот город, вывело Карла из привычной невозмутимости. На этот раз он не стал недооценивать потерю. Бристоль оставался единственным значимым морским портом, его самым ценным владением с точки зрения дипломатии, доходов и военных действий, и Руперт всего за несколько недель до этого обещал удержать его. Внезапно то, на что намекал Дигби, обрело в его сознании свою страшную форму.

После ухода из Нейсби между Рупертом и Дигби не произошло никакого примирения, и Дигби, видимо, казалось, что Руперт и другие профессиональные военные сговорились расстраивать короля. Естественно (утверждал он), что они хотели начать переговоры о мире, чтобы сохранить свои барыши, которые получили от войны, хотели бросить короля ради спасения своих состояний. Впрочем, трудно было бы ожидать более высокой морали от обычных наемников. Разногласия между Дигби и Рупертом росли, а приспособленцы и сплетники еще больше углубляли раскол. Секретарь Дигби в Оксфорде исходил ядовитой клеветой на принца, заливая ею уши своего хозяина. Он писал, что губернатор Уильям Легг и другие члены хунты Руперта – «камберлендеры», как он их называл, – полны решимости любой ценой убрать Дигби из Королевского совета, а сами намереваются наладить личные отношения с мятежниками. В начале мая появились безосновательные слухи, которые ввели в заблуждение Ферфакса, будто Легг готов предать. Самым очевидным и страшным аргументом против Руперта было постоянное присутствие его старшего брата, курфюрста Палатина, в Вестминстере в качестве гостя и пенсионера парламента. В дальнейших докладах этот ядовитый источник сообщал, что после своего возвращения из Бристоля Руперт прогуливался в саду Крайст-Черч, погруженный в зловещую беседу с полковником Леггом, в то время как знатные дворяне и придворные стояли поодаль, обнажив голову, словно он был королем: «Палатинский дом действительно считает, что корона ему обеспечена».

Последовательность событий приобрела для короля обманчивую ясность. Пока Руперт и Ферфакс обменивались любезностями в Бристоле, парламент определил курфюрсту Палатину содержание в 8000 фунтов. Сразу же после того, как Руперт сдал Бристоль, сохранив командование своими войсками (известными своей преданностью ему), он пошел прямо в Оксфорд. В этом городе, где находился младший сын короля и большая часть его оставшихся сокровищ, командовал полковник Легг – креатура Руперта. Если король не поторопится, игрой будет руководить Руперт. Он сдаст Оксфорд врагу, повернет свою армию против короля и с помощью своего старшего брата заставит дядю капитулировать, если не хуже.

Почувствовав себя преданным, Карл действовал с безжалостной решимостью. Он публично отменил полномочия принца Руперта, отстранил полковника Легга от должности губернатора Оксфорда и в письме к племяннику, полном горьких укоров, приказал ему немедленно покинуть страну. «Хотя потеря Бристоля стала для меня тяжелым ударом, – писал он, – то, как вы сдали его, причинило мне настолько большое горе, что оно не только заставило забыть значение этого города, но и стало самым жестоким уроком, выпавшим на мою долю. Что должно сделать после того, как человек, настолько близкий мне как друг и по крови, опускается до действий столь подлых (я употребляю самое мягкое определение)… Вы уверяли меня, что если не случится какого-нибудь мятежа, то будете удерживать Бристоль четыре месяца. Вы удерживали его хотя бы четыре дня? Произошло что-то похожее на мятеж? Можно задать и другие вопросы, но, признаюсь, сейчас это бессмысленно. Мой вывод таков: я желаю, чтобы вы искали средства существования (пока Богу не будет угодно определить мою судьбу) где-нибудь за морем, для чего посылаю вам пропуск». Король не рисковал, что Руперт не выполнит это распоряжение, поскольку отправил в Оксфорд государственному секретарю сэру Эдварду Николасу приказы об аресте принца и полковника Легга.

Николас, который был другом Руперта и все лето беспомощно наблюдал за махинациями интриганов против принца, понимал всю глубину заблуждений короля, но ослушаться не мог. Он застал Руперта за обедом с Леггом, и принцу ничего не оставалось, как продемонстрировать свою лояльность, подчинившись желанию короля. Однако написал письмо с просьбой, чтобы ему хотя бы дали возможность высказаться в свою защиту. Его письмо, несколько сумбурное, поскольку принц не был большим мастером писать, заканчивалось выражением такого неподдельного страдания, что оно тронуло бы любого человека, не ослепленного так сильно, как Карл. «Где бы я ни был и как бы ни был несчастен, я навсегда буду верен своему долгу перед вашим величеством, который я всегда исполнял как самый покорный племянник и верный смиренный слуга вашего величества, Руперт». Николас, который отправлял это письмо, добавил, что, насколько ему известно, у принца нет и 50 фунтов, чтобы оставаться в Оксфорде или уехать за границу. И это те огромные суммы, которые он, по слухам, получил за предательскую сдачу Бристоля.

IX

Дигби торжествовал. Потерю Бристоля он переварил также быстро, как и все остальные потери. Уже через неделю он сообщил Николасу, что у него есть два других прожекта, и, «если все удастся, мы сможем считать, что наше положение не ухудшилось». Теперь, когда король избавился от Руперта, «наши военные дела, возможно, окажутся в более удачливых руках», – писал он лорду Джермину и добавил вдохновляющие известия, что в скором времени в Англию войдет Монтроз с 20-тысячным войском. Эти оптимистичные новости упали на благодатную почву, поскольку в Париже лорд Джермин и королева чувствовали такую же уверенность, что еще до весны в Англию отплывут тысячи иностранных солдат.

Два прожекта Дигби, естественно, сводились к заключению мира с ирландцами и получению помощи из Шотландии. В отношении Шотландии он в самом деле питал большие надежды. Если ковенантеры из Лоуленда заключили мир с Монтрозом, то почему бы в Англии ковенантерам не поступить так же? Некоторые из них, горько разочарованные отношением парламента, уже делали робкие шаги в сторону короля, и теперь Дигби с надеждой предполагал, что шотландские командиры в Англии воспользуются этой счастливой возможностью, чтобы объединить свои силы с силами короля.

И снова король и его советники продемонстрировали неспособность понять, что у их оппонентов есть принципы не менее твердые, чем их собственные. Карл, который упрямо верил, что у мятежа нет других причин, кроме жажды денег, должностей и власти, долгие месяцы не мог осознать, что ковенантеры испытывали не больше желания объединяться с Монтрозом, чем Монтроз с ними. Да, за несколько недель до этого некоторые ковенантеры действительно пытались сблизиться с королем, действительно пытались договориться с ним во время переговоров в Аксбридже, но делали это только потому, что считали, что побежденный монарх может оказаться более сговорчивым и согласным принять их политику, чем высокомерный победоносный парламент. Но теперь, возмущенные тем, что Монтроз завоевал их страну, шотландские представители целиком отдались на милость парламента, заклиная помочь им предотвратить неизбежный триумф «зловредных» в Шотландии и принять меры, чтобы сдержать опрометчивые действия, которые некоторые недовольные шотландские военные делали в отношении короля. Только сильный альянс двух стран мог теперь предотвратить «полное разорение» Шотландии, которого они боялись. Если их бедная потрепанная армия, «когда-то грозная и горделивая», могла выжить, то только сохраняя дружбу с английской. «Лучше, чтобы им была известна наша слабость, чем чтобы наша верность оказалась под вопросом».

По всему Мидлендсу вплоть до самого Лондона ходил слух, что Монтроз, преодолев все препятствия, вошел в Англию. Роялисты твердо верили в это. Сообщалось, что войска интервентов уже в Пенрите, потом в Кендале. В Корнуолле даже пребывавшие в унынии советники принца Уэльского поверили в его приход и уговаривали короля соединиться с ним.

Король больше не мог оставаться в Реглане. После падения Бристоля Южный Уэльс больше не был для него безопасным. За побережьем из расположенного к востоку Суонси наблюдали корабли парламента, а на суше со стороны Пемброка быстро наступал победоносный Роуленд Лохарн. Карл снова повернул на север в тщетной попытке обнаружить Монтроза. За четыре дня изнурительного марша он с остатками своей кавалерии пересек «обширные суровые горы Северного Уэльса», по пути узнав от лорда Байрона, что пригороды Честера сданы врагу и город может пасть в любой момент. Честер оставался для него последним важным местом выхода в море и ближайшим портом к Ирландии. Его необходимо было удержать, чтобы ирландские войска, когда они придут, могли где-то высадиться. Король изменил направление марша, чтобы отстоять город, и 23 сентября его кавалерия, «усталая и измученная долгим походом», вошла в Честер со стороны Уэльса, где пока еще не было блокады.

На следующий день кавалерия под началом Ленгдейла выступила в направлении Роутонской пустоши, чтобы вытеснить осаждавших с оборудованных ими позиций. Однако врагу сообщили о ее приближении, и из Уайтчерча вышел большой отряд конницы под командованием генерала Пойнца. Это неожиданное подкрепление оказалось слишком большой силой для Ленгдейла, которому с тяжелыми потерями пришлось отступить назад в город. Среди погибших был кузен короля лорд Бернард Стюарт, командовавший его лейб-гвардией, и третий, самый младший брат герцога Ричмонда. Даже Дигби погрузился в печаль. Гибель этого молодого человека, писал он Ормонду, «была такой большой потерей, которую даже победа едва ли смогла бы возместить». Хотя бой, уже более бодро сообщил он, ни в коем случае нельзя считать проигранным. Он дал защитникам Честера время восстановить стены, и, поскольку со стороны Уэльса город еще не был блокирован, они наверняка могли удерживать его еще какое-то время. Г(о меньшей мере в этом он оказался прав.

Король, который со стены наблюдал за разгромом своей кавалерии, был глубоко расстроен. Он сказал мэру, что если ему не удастся в разумный срок снять осаду, он не станет винить горожан за отступничество. «О, боже, боже, – вздыхал он в трагическом недоумении, – что я сделал такого, что мой народ так относится ко мне?» Оставив лорда Байрона защищать Честер столько, сколько он сможет, он отошел в Денби, собрал свои понурые войска и попытался воодушевить их слухами, что Монтроз разгромил Лесли и скоро присоединится к ним. Даже Дигби несколько пал духом. Он написал Ормонду, предполагая, что ирландцам (о которых по-прежнему не было ни слуху ни духу) следует высадиться в Шотландии, и поскольку на место Руперта до сих пор никого не назначили, то выразил мнение, что Ормонд может прибыть с ними, чтобы взять его обязанности на себя.

Самая насущная задача заключалась в том, чтобы найти безопасное место, куда мог бы пойти король, поскольку в отсутствие каких-то определенных новостей он решил, что идти на север слишком рискованно. Первым и наиболее очевидным местом казался Вустер. После битвы при Нейсби он был хорошо укреплен как возможная штаб-квартира короля на случай, если Оксфорд станет для него непригоден. Но губернатором там был принц Мориц, и когда он приехал встретиться с королем в Денби, то ясно дал понять, что не считает справедливой опалу, которой подвергся его брат, и уверен, что ответственность за нее несет Дигби. Дигби боялся, что если король поедет в Вустер, то столкнется с личной неприязнью со стороны Морица. Пугало его и возможное влияние принца на короля. Кроме того, Вустер находился достаточно близко к Оксфорду, чтобы сам Руперт мог приехать туда в надежде оправдаться перед королем, – возможность, в которой ему было до сих пор отказано. Желание Дигби не пустить короля в Вустер подкреплялось и другими аргументами. 26 сентября Ферфаксу сдался замок Беркли, и эта потеря делала Вустер намного менее безопасным. По совету Дигби король решил идти в Ньюарк, который защищал сильный гарнизон и до которого, как рассчитал Дигби, Руперту было достаточно далеко. Выйдя из Уэльса через Бриджнорт, король благополучно добрался до Личфилда, а оттуда «никому не известными путями, по тропам и темным болотам» дошел до Ньюарка, все еще надеясь получить известия от Монтроза.

Теперь все слухи говорили только о поражении, и ни один намек на успех не рождал даже тени ложной надежды. У стен Честера генерал Пойнц со своей кавалерией соединился с осаждающими и донимал гарнизон криками, что Монтроз разгромлен. Лорд Байрон, находившийся внутри, мрачно говорил: «Не нравится мне это возвращение конницы Пойнца. Боюсь, с милордом Монтрозом что-то не так».

Пока король ехал по Мидлендсу, Кромвель разбил роялистские гарнизоны в Уилтшире и Хемпшире. До конца сентября он взял Девайзес. Сильно пострадавший Уинчестер капитулировал 5 октября. К тому времени все кавалеры этого региона и кое-какие беженцы из Оксфорда нашли приют в крепких бастионах, окружавших два огромных дворца, – один старый, другой новый, обычно именуемых Бейзинг-Хаус. Здесь маркиз Уинчестер объявил о своем намерении удерживать его вечно и сказал, что второе имя его дома – «верность». Красивые слова, но маркиз и его гарнизон, который мужественно сопротивлялся Уоллеру и Эссексу, ничего не знали об Армии нового образца и не ждали такого фанатичного рвения ее солдат и такой силы ее артиллерии. 8 октября Кромвель приступил к осаде Бейзинг-Хаус. На седьмой день осады его пушки сильно разрушили внешние стены, и в ходе генерального штурма, отличавшегося невероятной яростью, его люди, одолев защитников, меньше чем через час ворвались в замок.

Как писал кромвелевский капеллан Хью Питер, это было здание, «достойное императорского двора», но ставшее «гнездом идолопоклонства». В пылу сражения победители убивали и солдат, и гражданских беженцев. Фанатичный полковник Харрисон собственноручно зарезал «актера Роббинса» – комедианта, в свое время развлекавшего лондонскую публику, и проткнул насквозь молодую женщину, дочь священника, которая пыталась защитить своего отца. Но вскоре великолепие дворца захватило внимание солдат сильнее, чем нечестивость его обитателей, и убийства уступили место грабежу. Они хватали все, что могли унести, срывая то, что висело на стенах, и стаскивая с пленников их дорогие одежды. Беднягу Иниго Джонса[33] раздели догола, оставив только покрывало. Идолопоклоннические картины, распятия и папистские книги погрузили на телегу, чтобы устроить их публичное сожжение в Лондоне. Все остальное – посуду, портьеры, драгоценности, мебель, железные оконные решетки и свинцовые водосточные трубы – солдатам разрешили продать, как они сделали это в Шерборне. Грабеж и распродажа добычи продолжались несколько дней, и охотники за сокровищами Бейзинг-Хаус приезжали из самого Лондона.

Во время всех этих беспорядков Хью Питер, высокомерный капеллан «железнобоких», выследил маркиза Уинчестера, одиноко стоявшего без плаща и шляпы, и сразу же набросился на него с негодованием по поводу его ошибочной преданности. Старик не стал с ним спорить. «Он очень быстро замолчал, – писал Питер, – лишь выразил надежду, что удача еще вернется к королю».

Падение Бейзинга сразу же открыло заблокированные торговые артерии. Теперь тюки с шерстью могли свободно перевозиться по дороге в Лондон, и путь из столицы на Запад снова стал безопасным. Кромвель советовал разрушить дворец и таким образом сэкономить средства, необходимые, чтобы его удерживать. Он утверждал, что для наблюдения за последними оставшимися у кавалеров крепостями в Уоллингфорде и Фарингдоне вполне достаточно гарнизона в Ньюбери.

Но самые плохие для роялистов известия пришли с Севера. От Монтроза больше не поступало никаких депеш, но во всех штаб-квартирах парламентских войск уверенно говорили о его разгроме еще до конца сентября, и в Лондоне уже служили благодарственные молебны. Король не верил этому, но это была правда. Армия шотландских роялистов никогда не пересекала границы.

X

Монтроз был уверен, что в Лоуленде начнется восстание. Напуганные его победой под Килситом многие ковенантеры стали переходить на его сторону. Даже сам Аргайл колебался. Но некоторые из союзников Монтроза, которые, повернувшись, подобно флюгеру, присоединились к нему в Глазго, были переодетыми врагами, которые обрабатывали доверчивых вспыльчивых горцев, стараясь вбить клин между ними и их лидером. Еще до того, как он двинулся на юг, младший сын Хантли лорд Абойн, который теперь возглавлял Гордонов, «взбрыкнул и с демонстративным пренебрежением ушел на север со всеми своими людьми». Аластер Макдоналд, раздраженный тем, что играет хотя и громкую, но вторую скрипку, увел половину своих людей в рейд на Гэллоуэй, оставив Монтрозу всего 700 человек. Исполняя указание короля идти на юг и полагаясь на обещанную помощь от графов Роксбурга, Хоума и Траквая, Монтроз 5 сентября двинулся походным маршем в сторону границы. Но не успел дойти до Келсо, как выяснилось, что Роксбург и Хоум не выполнили своих обещаний, а Лесли со своей кавалерией пересек границу Англии и идет вперед, чтобы отрезать ему пути отступления в Хайленд. Монтроз со своими 700 ирландцами повернул и пошел в Селкирк, намереваясь обогнать Лесли, подняться в горы и драться с ним там, где ему будет удобно. Его действия были раскрыты, хотя, весьма вероятно, имело место предательство со стороны сына Траквая, который дезертировал в ту самую ночь.

Лесли изменил маршрут и ранним утром 13 сентября под прикрытием густого осеннего тумана неожиданно напал на ирландцев у деревни Филипхоу. Монтроз и его кавалерия, численностью всего около 200 человек, стоял в миле оттуда в Селкирке. Узнав о случившемся слишком поздно, он со своим небольшим отрядом прискакал на место, где обнаружил, что ирландская пехота ведет отчаянный бой. Их было втрое меньше, чем нападавших, и те уже успели окружить их. Монтроз готов был броситься в безнадежную схватку, чтобы умереть со своими людьми, но друзья заставили его бежать. Они поскакали к дому лорда Траквая, но хитрый предатель не открыл им ворота. Разъехавшись в разные стороны из соображений безопасности, большинство из них окольными путями миновали Пентленд-Хиллс и через Форт и Стратеарн вернулись на склоны Атолла.

Ирландская пехота под Филипхоу сдалась. Лесли предоставил им жилье, где они могли остаться, и на таких условиях они согласились сложить оружие. Но священники, сопровождавшие его армию, протестовали, и после недолгих препирательств Лесли, поначалу утверждавший, что обещал жилье только командирам ирландцев, в конце концов разрешил своим людям перерезать сначала шедших с обозом женщин и мальчиков, а потом на марше одного за другим повесить или утопить мужчин.

Комитет сословий наградил Лесли золотой цепью и хорошими деньгами. Но хотя о победе под Филипхоу раструбили по всей стране, ни комитет в Эдинбурге, ни шотландские представители в Лондоне не могли избавиться от страха перед каким-нибудь очередным страшным пришествием Монтроза. Они с содроганием узнали, что он набирает рекрутов в Атолле и грозится вызвать их на бой в Данкл еде. Монтроз потерпел поражение, но не был уничтожен, и никто не мог быть уверен, что он не начнет новую победоносную кампанию.

XI

Не успело сообщение о поражении Монтроза дойти до Англии, как снова пошли слухи о его растущей силе. Сбитый с толку король поворачивал то туда, то сюда, упорно пытаясь следовать своему плану по заключению сепаратного мира с шотландцами. Граф Ливен, которому как командующему сил ковенантеров в Англии Дигби делал всевозможные реверансы, просто сообщал об этом парламенту. В Уелбеке, расположенном сразу к северу за Ньюарком, Карл 13 октября созвал военный совет, где Дигби уверенно рекомендовал немедленно идти в Шотландию, чтобы отыскать там Монтроза. Помимо военной целесообразности у него имелись и другие причины. Принцы Руперт и Мориц были на пути в Ньюарк, и его беспокоила ситуация в гарнизоне, которым командовал горячий сторонник принца.

За те несколько дней, которые король провел в Ньюарке, он предпринял шаги для разрешения одной назревшей проблемы. После каждого нового поражения или капитуляции рядовые солдаты роялистской армии начинали дезертировать или даже переходить на сторону противника. Офицеры, которые имели более твердый кодекс чести и которым было что терять, оставались на службе. Феномен офицеров, оставшихся без солдат, достаточно часто встречался во время войн той эпохи. Обычно эти reformados, как их называли, объединялись в роты или отряды и воевали как рядовые, пока в ходе каких-нибудь новых завоеваний им не предоставлялась возможность получить более удачное назначение. Появление в армии большого числа отрядов reformados почти всегда было источником проблем.

В последние месяцы армия короля распадалась так быстро, что никакая реорганизация была невозможна. Более того, если младшие офицеры могли стать reformados, то офицеры более высокого ранга такой возможности не рассматривали, и в результате тающая на глазах армия Карла была вопиюще перенасыщена офицерами. В Ньюарке, где от нее осталось только 2000 человек, 24 офицера заявляли, что имеют право на звания, привилегии, жалованье и другие преимущества, соответствующие рангу полковника или выше. Наличные деньги и выплаты натурой, взимаемые с сельской местности, рассчитывались исходя из этого количества офицеров, и королевская армия сделалась крайне непопулярной в окрестностях Ньюарка из-за того бремени, которое приходилось нести местным жителям для содержания перегруженного полковниками гарнизона.

Проблема могла бы быть решена командующим, способным завоевать доверие армии. Но под рукой такого командующего не нашлось. Король, даже если мог внушить преданность к своей персоне, никогда не пользовался уважением в качестве полководца. Дигби, ставший почти всесильным, всегда вызывал у военных презрение, а теперь к нему добавилась ненависть всех сторонников принца Руперта. Попытки короля в Ньюарке ограничить претензии своих 24 полковников вызвали недовольное ворчанье, и Дигби уже подумывал, не лучше ли ему на время уехать оттуда, когда известие о скором прибытии Руперта сделало это практически необходимым.

С учетом сказанного выше неудивительно, что на военном совете в Уэлбеке он настаивал на походе в Шотландию. Однако после прибытия посланца от Монтроза король едва ли мог решиться идти на север. По пути этот посланец был схвачен, и какое-то время его держали в плену, но теперь он с запозданием мог рассказать им пугающую правду. В Лоуленде хозяевами были ковенантеры. Монтроз отступил к северу от Стерлинга и не мог сделать ничего существенного, пока король не пришлет ему по меньшей мере полк кавалерии. В таких обстоятельствах король не мог лично предпринять столь рискованный шаг, но Дигби, которого, к его большому удивлению (как он утверждал позднее), поддержал Мармадьюк Ленгдейл и который получил одобрение солдат (во всяком случае, так он говорил), согласился вести Северную кавалерию на соединение с Монтрозом. «Через полчаса (клянусь Богом), даже не думая прежде ни о чем подобном, я ушел с заседания совета» – такова версия Дигби, хотя не вызывает больших сомнений, что требование Ленгдейла передать командование Дигби, а также уверения в радости солдат по этому поводу, были заранее согласованы с королем, чтобы придать этому несколько необычному назначению видимость ответа на спонтанное требование армии. На время этой экспедиции король дал Дигби полномочия генерал-лейтенанта, командующего всеми силами к северу от Трента. Это было первое важное назначение, сделанное после падения Руперта, и, когда Карл вернулся в Ньюарк, находившиеся там недовольные солдаты не могли не узнать, что теперь человеку, ответственному за его падение, доверили значительную часть его полномочий.

К тому времени Руперт и Мориц в сопровождении около 100 всадников добрались до замка Бельвуар. Они отбили одно нападение врага, но большую часть пути ехали либо по объездным дорогам, избегая его, либо по тем местам, которые Руперт помнил с того времени, когда мальчиком охотился там восемь лет назад. Первоначальная готовность принца подчиниться позднее, когда король не захотел выслушать его объяснений, уступила место горькому ощущению несправедливости. В Лондоне, в Париже, в Нидерландах и по всей Англии клеветническое обвинение, что он взял деньги за сдачу Бристоля, повторялось и обрастало подробностями. Говорили, что они с Леггом планировали сдать Оксфорд и даже что они с Морицем потворствовали в феврале взятию Шрусбери. Друзья, возмущенные этими наветами, сплотились вокруг него и приходили в ярость от разбазаривания оставшихся военных ресурсов короля теперь, когда исчезла любая видимость профессионального руководства. Воодушевленный своими друзьями и пренебрегая приказом короля о своем аресте, принц вместе с братом, горсткой офицеров и собственным кавалерийским отрядом отправился в путь, чтобы предстать перед своими обвинителями и потребовать расследования сдачи Бристоля.

Карл воспринял его поведение иначе. Он решил, что мятежный племянник намерен под угрозой меча заставить его заключить мир с парламентом, и направил ему приказ немедленно возвращаться в Оксфорд, если он прибыл говорить о переговорах. Руперт не подчинился приказу и 16 октября уже на подъезде к Ньюарку, когда-то месту своего самого грандиозного триумфа, был со всеми почестями встречен губернатором сэром Ричардом Уиллисом и недавно получившим титул лордом Джерардом. Оба действовали вопреки желаниям короля.

Въехав в город, Руперт «без каких-либо обычных церемоний сразу прошел к королю и сказал его величеству, что он прибыл, чтобы дать отчет о сдаче Бристоля». Король ничего не ответил и направился на ужин, во время которого он говорил с Морицем, но не сказал ни слова Руперту. На следующий день он согласился с тем, что военному совету следует рассмотреть дело Руперта. Выслушав рассказ племянника о том, что произошло в Бристоле, король сказал, что, по его мнению, хотя принц не проявил недостатка «мужества и преданности нам», тем не менее мог бы удерживать город несколько дольше в ожидании прихода помощи. На это принц Руперт ответил, что на военном совете в Бристоле все согласились, что помощи ждать неоткуда, поскольку никаких намеков на помощь от короля не поступало и что он сдался, чтобы спасти людей, которые «так долго и верно» служили делу короля. На втором слушании военный совет в Ньюарке единогласно признал, что Руперта нельзя обвинить в недостатке храбрости и преданности. Заявление короля, что Бристоль можно было удерживать дольше, совет обошел молчанием.

Таким образом, для Руперта и его друзей вердикт был удовлетворительным, но для короля – неприятным. Его вполне обоснованно волновало нарушение дисциплины гарнизоном Ньюарка и жалобы сельских жителей, и ему нелегко было простить неподчинение Руперта и его друзей. Как когда-то в Южном Уэльсе он убрал лорда Джерарда, чтобы угодить валлийскому дворянству, но попытался (как оказалось, безуспешно) успокоить его, сделав пэром, так и теперь он вознамерился снять Уиллиса, успокоив его назначением на более важную – однако лишь внешне – должность. Ньюарк уже находился под угрозой со стороны приближающегося врага, и Карл планировал незамедлительно отступить в Оксфорд. Перед уходом он решил доверить Ньюарк лорду Белласису, которого здесь хорошо знали и любили, а Уиллиса забрать с собой в Оксфорд в качестве командующего всей своей конной гвардией – должность, которую до своей недавней смерти занимал его молодой кузен лорд Бернард Стюарт.

План не сработал. Каким бы почетным ни был пост, предложенный королем Уиллису, его удаление из Ньюарка неизбежно было истолковано как знак королевского неодобрения, чем он и являлся. В воскресенье 26 октября ближе к вечеру, за несколько часов до того, как король должен был уехать из небезопасного города, оба принца с Уиллисом, Джерардом и дюжиной других офицеров снова вошли в комнату, где он сидел за обедом. Уиллис, нарушая тишину и этикет, сердито заявил, что весь город знает о его смещении с поста губернатора. Он был публично оскорблен и требовал публичных объяснений. «И это потому, что он мой друг», – вмешался Руперт, а Джерард, выказывая обиду, накопленную за недели, прошедшие с момента его снятия с поста в Южном Уэльсе, выкрикнул, что за всем этим стоит Дигби и что Дигби предатель.

Король велел им выйти из комнаты. Еще до вечера ему передали петицию, требовавшую справедливости для сэра Ричарда Уиллиса, подписанную Рупертом, Морицем, Джерардом и двадцатью другими офицерами. Один из подписантов с запоздалой осторожностью высказал надежду, что король не сочтет это действие за мятеж. «Я не стану называть это так, хотя очень похоже», – сказал король.

Не дожидаясь ночи, он объявил Белласиса губернатором. Город гудел. Друзья Руперта барабанным боем созывали людей с оружием, а ведущие кавалерийские офицеры готовились к отходу. На следующее утро мятежная кавалерия во главе с Рупертом заполнила рыночную площадь. Король выехал к ним. Он был спокоен и холоден. И сказал, что все недовольные службой у него могут удалиться в замок Бельвуар и принять необходимые меры для ухода со службы. Он не станет им мешать, но и не уступит.

Больше сказать было нечего. Возражения не были приняты, и ни Руперт, ни кто-либо еще не стал бы использовать как последнее средство силу против короля или тех, кто по-прежнему пользовался его доверием. Пристыженные и почти смирившиеся, они ускакали в Бельвуар. Теперь лучшие из них осознали, что, как бы они ни страдали от несправедливости, их мятеж был чем-то непростительным, чем-то таким, что впоследствии Руперт и другие попытались искупить. К середине дня город утих, но король лишился своих лучших кавалерийских офицеров, и его армия развалилась без надежды на восстановление.

В то время как в Ньюарке происходил финальный поединок характеров между королем и его племянником, разрушивший армию Дигби нашел более простой способ лишиться Северной кавалерии. В Шерборне он неожиданно напал на пехотный полк парламента и довольно проворно взял большую часть полка в плен, завладев их оружием и багажом. Когда вскоре прискакал небольшой кавалерийский отряд, чтобы их спасти, Дигби, по его собственным словам, одержал полную победу и над ним тоже, но из-за несчастного случая все пошло прахом. Пока он преследовал по городу убегавшего врага, люди Ленгдейла, приняв беглецов за своих товарищей, подумали, что они потерпели поражение и обратились в бегство, бросив все плоды своей предшествующей победы. Среди брошенного ими – даже Дигби посчитал это несчастьем – была вся его личная корреспонденция, касавшаяся дел короля.

После этого Дигби и Ленгдейл направились в Ланкашир, но там наткнулись на парламентских новобранцев. Поверив ложному слуху, будто Монтроз собрал войско и находится в Глазго, они пошли в Шотландию и добрались до Дамфриса, где узнали правду и снова повернули назад, планируя провести зиму в труднодоступном регионе Картмел, расположенном между горами и морем, и ждать (как всегда) прихода ирландцев. Но противник нашел их раньше, чем они успели закрепиться там, где планировали. Их солдаты, утратившие веру в своих командиров, дезертировали сотнями, и Дигби с немногочисленными офицерами сел на корабль, идущий на остров Мен. Из этого приятного места, где он с наслаждением воспользовался гостеприимством графа и графини Дерби, Дигби со своим неистребимым юмором отправил королю сообщение с перечислением всех своих злоключений и объявил о намерении продолжить путь в Ирландию, чтобы выяснить, как обстоят дела с обещанной помощью конфедератов.

В Англии история роялистских несчастий продолжилась. В Южном Уэльсе Роуленд Лохарн взял Кармартен, а Томас Морган пробился к Чипстоу, через две недели ворвался в город Монмаут и, подорвав стены, взял крепость. Теперь замок Реглан был открыт для нападения, и маркиз Вустер ничем не мог помочь королю.

Когда Ферфакс принудил к сдаче Тивертон и продолжил свое движение на запад, принц Уэльский со своим Советом отступил в Корнуолл. Единственными важными местами, оставшимся в руках короля, были Оксфорд с несколькими расположенными неподалеку гарнизонами, Ньюарк, Вустер, Херефорд, Эксетер, графство Корнуолл, часть Северного Уэльса и – самое ценное из всех – находившийся в трудном положении город Честер, где (если бы он смог продержаться зиму), как по-прежнему верил король, могли высадится ирландцы.

Парламент старался закончить войну как можно скорее. Комитет Обоих королевств отдал приказ шотландцам под командованием Ливена и северной армии под началом Пойнца идти на Ньюарк. Король, как уверенно предсказывали, не сможет выскользнуть из этой закрывающейся ловушки. Карл обманул их ожидания. 3 ноября в 10 часов вечера оставил Ньюарк и под защитой того, что осталось от преданной ему лейб-гвардии, стремительно прошел окольными путями по сельской местности, к вечеру 5 ноября закончив свое опасное путешествие в Оксфорде. Новым губернатором Оксфорда был сэр Томас Глемхэм, который уже побывал в роли командующего в двух обреченных городах – Йорке и Карлайле – и являлся специалистом по затягиванию обороны, когда не осталось никаких надежд на освобождение. Лишившись двух молодых людей, которые в течение последних трех лет вдыхали жизнь в его Совет – сангвиника Дигби и динамичного Руперта, – король со своим печальным и скудным оксфордским двором ждал зимы почти без иллюзий и надежд.

Часть третья

Между войной и миром

Октябрь 1645 – январь 1647

Глава 1

Пресвитерианцы и индепенденты

Октябрь 1645 – апрель 1646

I

Война в Англии почти закончилась. Любые опасения, что король войдет в потерянную им столицу, чтобы снова запрячь нацию в ярмо епископальной системы с ее прерогативами, исчезли. Но в ходе войны было уничтожено стабильное управление страной при участии короля, палаты лордов, палаты общин и единой протестантской церкви, защиту которой оппоненты короля законодательно закрепили в 1641 г. и за которую они сражались.

Осенью 1645 г. королевская власть была парализована; палата лордов, где заседали теперь чуть больше десяти членов, не имела никакой власти и почти никакого влияния. Реальной властью и контролем над текущей политикой обладала даже не палата общин, а узкая группа людей, входивших в Комитет Обоих королевств. Медлительная Вестминстерская ассамблея до сих пор не провела реформу церкви, опустошенной секвестром и преследованиями, и никакого общепризнанного духовного порядка в стране больше не существовало.

Атака на «скандальных священников», которая началась еще до войны, усиливалась и ширилась по мере распространения военных действий и того, как армии парламента увеличивали подконтрольную им территорию. И ни одна из сторон не готова была терпеть оппонентов на церковных кафедрах, хотя число священников, преследуемых и изгнанных со своих мест роялистами, было меньше. Парламент создал специальный комитет, которому поручил заботу об этих «ограбленных священнослужителях» и наказание тех, кого он характеризовал как «скандальных». Таким образом, для священников, лишенных места партией короля, всегда оставалась возможность найти место в приходах, откуда парламент изгнал неугодных ему пастырей.

Инспекции, проводившиеся во времена архиепископа Лауда, выявили среди английского духовенства неграмотность, пьянство и пренебрежение своими обязанностями, и некоторые из тех, кого изгонял парламент, действительно заслужили названия «скандальных священников». Но парламент добавил к каталогу людских пороков другие преступления. Каждого служителя церкви и школьного учителя обязали присягать Ковенанту, но далеко не все обладали достаточно гибкой совестью, чтобы это сделать. С момента введения нового «Справочника богослужений» использование «Богослужебной книги» больше не разрешалось, и каждому священнику, который не отказался от своего стихаря и заменял импровизированные молитвы и долгие проповеди традиционной старой службой, угрожало лишение прихода. Даже если он не совершил никакого серьезного преступления против нового порядка, недоброжелательные прихожане могли донести на него, и человек мог лишиться средств к существованию просто из-за чьей-то зависти. Подписи и подкрепление безосновательных наветов можно было с легкостью получить у посетителей пивной.

Поскольку было нежелательно обрекать слишком много людей на нищету, из десятины выделялись средства для жен и детей лишенных места священников, но одинокому человеку ждать было нечего, и даже жалкие крохи, выделяемые другим, получить было трудно. Жене декана Бристоля пришлось торговать на улице пучками розмарина. В Норфолке некий человек обнаружил своего приятеля, ученого богослова, который, чтобы не умереть с голоду, питался сырыми овсяными клецками, поскольку у него не было угля, чтобы вскипятить воду или согреть руки.

Школьные учителя и ученые, которые не приняли Ковенант, подвергались таким же наказаниям. В колледжах Кембриджа еще в начале войны проводились безжалостные чистки. Директор известного роялистского учреждения, школы Чартерхаус в Лондоне, был снят со своего поста. Но даже парламентские власти побаивались грозного доктора Басби из Вестминстерской школы, который продолжал управлять светским и религиозным воспитанием их сыновей, не обращая внимания на негодяев и мятежников, засевших во власти в трех минутах ходьбы от его кафедры. Но Ричард Басби был удивительным исключением. Другие ученые и священники, не выполнявшие приказы парламента, отправлялись в заключение в Эли-Хаус или Ламбетский дворец, где, несмотря на тесные помещения, некоторые из них умудрялись давать уроки мальчикам, которых присылали туда их родители-роялисты.

Преследования привели церковь в состояние неустройства и запустения, обрекая на страдания наряду с немногими виновными многих невиновных. Шок и тяготы жизни, вызванные лишением места, часто приближали смерть священнослужителей старшего возраста. В то время как пуританские памфлетисты преувеличивали преступления выдворенных, роялистские авторы перечисляли их незаслуженные страдания. Так, одному «не давали покоя и заставляли молчать, пока он не умер», другого «замучили до смерти», третьи «подверглись нападению в церкви» или были «оскорблены и побиты до смерти».

Проще было разрушить церковь, чем реформировать ее. Участники Вестминстерской ассамблеи вели бесконечные споры; парламент принял их «Справочник богослужений», но более значимое «Руководство по наставлению, отлучению от церкви и отпущению грехов» по-прежнему находилось в процессе обсуждения. Этот инструмент, сильно напоминавший то, что существовало в Шотландии, превратил бы Англию в теократическое государство с почти неограниченными полномочиями церкви в отношении наказаний, дисциплины и в конечном счете шантажа. В Шотландии такая система устраивала партию власти, которая умудрилась, благодаря политическому влиянию и искреннему религиозному рвению Аргайла, доминировать в сфере религиозного служения. Она не годилась для Англии, где ни один представитель знати, не говоря уже о простолюдинах, не объединял в себе атрибуты светской власти и духовный пыл, дававшие Аргайлу его уникальный авторитет.

Естественно, индепенденты, которые хотели установить свободные отношения между пастырем и его паствой, выступали против этой жесткой теократии, основанной на искусственных рамках церковного прихода. Их возражения поддерживала большая часть членов парламента, ставивших во главу угла закон. Исторически для правовой мысли Англии прописной истиной считалось, что гражданская власть в конечном счете должна стоять выше духовной. Из-за этого Генрих II боролся с Бекетом, а Генрих VIII отрекся от папы. Для многих из тех, кого не слишком волновали мелкие формальности, главным преступлением короля Карла было то, что он дал церкви слишком большую власть. Что они выиграли бы от упразднения Высокой комиссии и отказа от всех церковных прерогатив, если бы все это тут же учредили в другой форме? Большинство образованных англичан возражали не против того, что епископы осуществляли судебную власть, а против того, чтобы церковь в любой форме обладала слишком большой властью.

В Англии шотландцы внезапно столкнулись с различием не в религии, а в мировоззрении. В их стране религия веками была средством обуздания, контроля и подчинения закону свирепого, горячего и разделенного на большое число враждующих кланов народа. В Англии цивилизующее влияние гражданского права было отделено от влияния церкви, но столь же сильно. Англичане видели в гражданской магистратуре эффективный инструмент поддержания порядка и управления и не приветствовали вмешательство духовной власти. В самой Вестминстерской ассамблее и еще больше в палате общин шотландцы столкнулись с неприятием новой дисциплины и желанием ее изменить, и, даже если бы она была принята по всей Англии, те, кто был отлучен от церкви, сохранили бы право обратиться к парламенту. Более того, парламент, как последняя инстанция, должен был контролировать выбор и рукоположение священников и выборы старейшин.

Пока шотландцы с возмущением слушали аргументы своих английских братьев в пользу гражданской власти, немногочисленное меньшинство индепендентов в Вестминстерской ассамблее ловко переиграло пресвитерианское большинство. За несколько месяцев до этого индепендентов попросили, чтобы их богословы представили декларацию своих принципов, однако они понимали, что, сделав это, не получат никаких преимуществ, поскольку остальные оспорят их взгляды и большинством проголосуют против них, и они будут выглядеть просто упрямым чудаковатым меньшинством, не желающим принять точку зрения августейшей Ассамблеи. Прекрасно зная, что в парламенте они пользуются гораздо большей поддержкой, индепенденты тянули семь месяцев и в конце концов представили Ассамблее (и опубликовали) заявление, в котором обвинили пресвитерианцев, что они систематически клали под сукно или зажимали их аргументы. Поскольку опыт научил их не ждать от своих коллег справедливого отношения, они отказались от любого дальнейшего изложения своих принципов.

Злость, охватившая пресвитерианцев и прежде всего шотландских представителей, отражала их испуг перед произошедшим. На самом деле индепенденты отказались поддерживать Ассамблею и, следовательно, в глазах всех, кроме самых фанатичных пресвитерианцев, сорвали ее попытку объединить и систематизировать лучшее в пуританской теологии. Пока индепенденты участвовали в работе Ассамблеи, их можно было держать в узде, но теперь они были вольны действовать, опираясь на помощь своих друзей в парламенте, поддержку своей растущей конгрегации и Армии нового образца. Эта армия существовала всего шесть месяцев, но в глазах чутких наблюдателей сильные личности среди ее офицеров уже успели придать ей политическую определенность и связность, которой не хватало всем предыдущим армиям и которой так пугающе недоставало деморализованной, не получавшей денег армии шотландских пресвитерианцев. Некоторые имена – помимо генерал-лейтенанта Кромвеля – уже приобрели известность, и среди них – Айртон, Харрисон, Окей, Рейнсборо. Эти люди представляли нечто такое, с чем следовало считаться.

Рост влияния индепендентов представлял угрозу как социальному, так и религиозному порядку. Их оппоненты понимали это, но выбрали ошибочный путь борьбы с индепендентами, упорно называя их «анабаптистами» и обвиняя (несправедливо) в стремлении к обобществлению благ и женщин, что в прошлом веке было характерно для анабаптистов Мюнстера. Но что вызывало их подлинный гнев, так это утверждение, что простые необразованные люди могут толковать Слово Божие. Доктора Бейли беспокоило, что «простые глупые парни» из шотландской армии будут сталкиваться с мнениями, способными их испортить. Его тревога о благополучии их душ была искренней, но она произрастала – хотя и подсознательно – из уверенности, что такие, как он, всегда, с Божьей помощью, знают, что лучше для «простых глупых парней». Их не следовало склонять к самостоятельному мышлению.

Но, как ни прискорбно, они это делали. Можно было услышать – и люди слышали, – как в лавке они спорили не по поводу цены на товар, а по поводу седьмого стиха пятой главы первого послания святого Иоанна. Когда одного из участников этого спора спросили, не анабаптист ли он, тот воскликнул: «Нет, но я истинный раскольник и готов милостью и силой Божией поклясться в этом кровью!»

Когда обычным мужчинам и женщинам приходило в голову, что быть «истинным раскольником» милостью и силой Божией – это хорошо, то общественный и духовный порядок подвергается угрозе. «Объединенные церкви» раскольников были демократическими институтами. Конгрегация собиралась по собственному желанию, путем свободных выборов избирала себе священника и поддерживала его взносами, которые собирались и передавались по своему усмотрению. Теперь, когда вся власть пошатнулась и предметом обсуждения могло стать все, что угодно, «объединенные церкви» в глазах некоторых быстро стали образцом для нового светского порядка, сообществом, объединявшимся по свободному согласию его членов, по договоренности людей.

Достаточно было одновременного появления определенных личностей, слияния религиозных идей с политической озабоченностью двух замечательных людей, чтобы в течение нескольких лет создать движение индепендентов – эту силу, ведущую к социальной революции. Осенью 1645 г. общественный протест был все еще неясным, приглушенным религиозными спорам и последними залпами войны, но он уже начался.

Джон Лилберн стал гласом вопиющего в пустыне недовольства. Он оставил армейскую службу, потому что не захотел присягать Ковенанту. Такая клятва, данная по принуждению, была противна его совести. С тех пор, находясь в Ньюгейтской тюрьме и вне ее, он спорил с комитетами палаты общин и комитетами палаты лордов, с мстительным неутомимым Принном, чьи взгляды на верховную власть парламента яростно оспаривал. Выше власти парламента он с восторгом ставил «исключительное право Иисуса Христа», которому следовало подчинить власть королей, прелатов, парламента и даже Принна. Это было право Христа «царствовать в душах и совести избранных им». Послушный верховной власти Христа, которую чувствовал внутри себя, Лилберн выступал против Уильяма Принна и спикера Ленталла, осуждал пресвитерианское устроение, неправильное ведение войны и власть лондонского Сити. За свою атаку на спикера Ленталла он оказался в Ньюгейте, откуда передал одной из подпольных типографий свой памфлет «Право первородства Англии». Этот сильный живой документ, в котором автор торжественно приравнял свободу совести к гражданским свободам истинных англичан, вышел из печати 10 октября 1645 г. Как большинство памфлетов Лилберна. «Право первородства Англии» отражало его личный опыт. Уйдя из армии, он попытался заняться торговлей тканями, но лишь обнаружил, что их купля, продажа и экспорт в Англии контролируется старой привилегированной компанией купцов-авантюристов. Во время войны компания ссудила крупные суммы денег парламенту, и с тех пор ее привилегированное положение превратилось в нечто такое, куда палата общин не считала возможным совать нос. Атака Лилберна была тем поразительней, что это была правда. Он заявлял, что купцы-авантюристы представляли собой не что иное, как подлую незаконную монополию, угрозу свободному гражданину и на тот момент нехватки товаров в огромной степени причину нужды и страданий фермеров-овцеводов, производителей тканей и торговых моряков, не говоря уже о честных людях вроде него, пытавшихся заниматься торговлей.

Живя в Лондоне, Лилберн обнаружил, что он и такие, как он, отстранены от контроля за управлением, осуществлявшимся из Сити. В начале войны внезапно вспыхнувший протест вызвал смену Городского совета, но все свелось к тому, что вместо преимущественно пуританской группы олдерменов в него вошла преимущественно роялистская группа. Ничего не было сделано, чтобы предоставить большинству горожан какую-то долю власти или разрешить кому-то рангом ниже олдермена голосовать на выборах мэра. В апреле 1645 г. лорд-мэру была вручена петиция о расширении представительства, но на нее никто не обратил большого внимания.

Лилберн, который, вероятно, имел к этому какое-то отношение, опубликовал «Право первородства Англии», где повторил требование большей демократии в управлении городом.

Препятствия, с которыми он столкнулся в своих торговых предприятиях за последний год, цензура, установленная для прессы, требования пресвитерианских священников и яростная борьба с Принном заставили его причислить священников, цензоров, купцов и всю банду адвокатов к силам зла, которые нужно убрать с пути, чтобы дать дорогу правлению Христа. Кто такие адвокаты, с жгучим презрением вопрошал он, как не «воры cum privilegio[34]», которые используют тонкости своей профессии, чтобы защищать богатых, сильных и привилегированных против смиренных и слабых?

В «Праве первородства Англии» требование свободы совести переносится в гражданскую сферу. Оно превращается в требование свободы ради создания справедливого общества. Лилберн верил, что продолжает борьбу, которую начал против прелатов в те дни, когда по приказу Звездной палаты его протащили по улицам, избивая кнутом. В своем роде он был прав, поскольку по-прежнему боролся против власти. Но власть, которой он бросал вызов сейчас, не была властью какой-либо церкви, это была власть закона, богатства и привилегий.

На следующий день после появления «Права первородства Англии» его поддержал другой более сдержанный и рассудительный памфлет – «Прискорбное английское рабство», написанный Уильямом Уолвином, лондонским торговцем, и ставший не менее показательным образцом новой доктрины. Уолвин обладал оригинальным пытливым умом, очень много читал и любил устраивать споры со своими друзьями в библиотеке и в саду своего дома в Мурфилд се. Пронзительная логика его аргументов, ясность мышления в сочетании с общительностью, красноречием и добрым нравом, отличавшим все, что он говорил и писал, завоевали ему определенное влияние, и хотя оно касалось ограниченного круга, пренебрегать им нельзя ни в коем случае. В своем анонимном памфлете «Сострадательный самаритянин», опубликованном в 1644 г., он выразил протест – теперь против этого протестовали все – против заявления пресвитерианских священников, что только они могут толковать Слово Божие. Он утверждал, что это все та же старая тирания прелатов под другим именем и что в конце концов нельзя терпеть, чтобы людей принуждали «вопреки их разумению и суждению, верить в то, что считали справедливым другие». Его доктрина, хотя и была продиктована христианскими чувствами, вместе с тем проистекала из его обширного знакомства с трудами гуманистов. Он считал, что люди могут прийти к справедливому обществу через культивирование разума, направляемого любовью, и освобождение от власти богословов и юристов, на чьи мотивы так часто и так очевидно влияли причины, отличные от уважения к истине и справедливости.

Уолвин восхищался мужеством и пылкостью Лилберна, хотя иногда логика его аргументов вызывала у него сомнения. Мы точно не знаем, когда они познакомились, но летом 1645 г. их объединили долгие споры с пресвитерианцами и Принном. Из их союза суждено было вырасти самому поразительному политическому движению века.

У Лилберна было призвание к мученичеству. Он намеренно провоцировал преследования и героически терпел их, хотя никогда не делал этого молча. Он считал себя настолько храбрым, что это в своем роде доходило до тщеславия, поскольку он всегда был центральной фигурой и героем конфликтов, которые возбуждал. Но, несмотря на этот невинный страстный эгоизм, а возможно, и благодаря ему, он вызывал не только восхищение, но и огромную любовь. Лилберн был не отталкивающим суровым фанатиком, а энергичным, следящим за собой молодым человеком. Смотреть, как он в пылу спора наносил удары и парировал удары оппонентов, было прекрасным развлечением. Жители Лондона, практически лишенные театральных представлений и травли медведей, теперь наблюдали за полемикой, разгоревшейся между проповедниками и памфлетистами, с удовольствием, в каком-то смысле сходным с тем, которое раньше получали от более грубых забав. Лилберн однозначно был самым ярким участником этих баталий и уже одним этим снискал популярность у лондонцев. Кроме того, он стал первым человеком, озвучившим их личные пожелания. В его выступлениях против купцов-авантюристов, олдерменов и юристов тысячи молчаливых мелких торговцев и ремесленников услышали слова, которые им так страстно хотелось слышать.

И Лилберн с наслаждением говорил то, чего они от него ждали. Но если он был демагогом, то был и святым. Стержнем его характера, как и стержнем его доктрины, являлась забота о людях. Борясь за себя, он боролся за них, и в течение двадцати лет своей взрослой жизни он раз за разом мучительно демонстрировал, каким страшным наказаниям взбешенная власть подвергает тех, кто отказывается идти на компромисс во имя правды или молча терпеть несправедливость.

Его друг и соратник Уильям Уолвин одним из первых людей в английской политике понял, что претворить идеи в действия проще, если те, кто их отстаивает, организованны, связаны между собой и направляются сверху. Чуть больше чем за год Уолвин создал в Лондоне и в армии партию левеллеров под руководством Лилберна. К осени 1645 г. слово «левеллер», которому вскоре суждено было стать угрожающим, еще не относилось к Лилберну и его друзьям и значило не больше, чем оно значило в течение предыдущих 40 лет, а именно – бунтовщик, ломавший изгороди, которые устанавливали в ходе огораживания.

Однако для того, кто осенью 1645 г. наблюдал за происходящим на политической арене, самым глубоким по-прежнему казался раскол между пресвитерианцами и индепендентами, а самыми главными проблемами – реформа религии и будущее монархии. Тогда никто еще не предполагал, что индепендентов ожидает раскол в их собственных рядах, и лишь немногие смогли увидеть, насколько сильно во время войны пошатнулось отношение к собственности и социальной иерархии и какие пьянящие проблески лучшего мира для простых людей Англии можно было уловить сквозь эти потрясения.

II

Благодаря расколу в стане его врагов неиссякаемые надежды короля вспыхнули с новой силой, хотя, что касается осознания глубины и важности тех движений, которые начинали будоражить его народ, он был не более проницателен, чем его главные оппоненты. Для него политика по-прежнему являлась внешним проявлением, дипломатической игрой, вопросом получения помощи от своих зарубежных собратьев-государей, разобщения пресвитерианцев и индепендентов, шотландцев и англичан при помощи подкупа властью или благосклонностью, и зима прошла в суете прерванных переговоров и воображаемых заговоров. Летние реверансы со стороны шотландской армии прекратились сами собой, но сведения о них дошли до парламента и еще больше усилили недоверие между союзниками, что в конечном счете сыграло на руку королю. Карл непрерывно носился с идеей переманить на свою сторону индепендентов обещаниями терпимости в отношении их веры. Пытаясь, таким образом, соблазнить то одну группу, то другую, он способствовал росту недоверия и опасений в каждой, но не мог окончательно разрушить их альянс. Он слишком мало мог предложить, и ни его слова, ни его суждения не вызывали уважения.

Так же обстояло дело и с иностранными державами, к которым он напрямую или через свою жену обращался за помощью. Его судьба интересовала их только до тех пор, пока они могли видеть в ней какие-то преимущества для себя. В те годы король Карл пожинал плоды, посеянные в дни своей власти. И дело не в том, что его внешняя политика была эгоистичной, переменчивой и направленной лишь на получение материальной выгоды, великодушие и благодарность никогда не были широко распространенными чертами международной дипломатии. Но его политика была слабой, пустой и лживой. Другие правители знали его как монарха, у которого редко хватало твердости реализовать свои планы и чьи старейшие послы постоянно страдали от его переменчивых решений. Поэтому теперь, когда он был побежден собственным народом, те, кто по той или иной причине считал бы разумным вмешаться, сделали бы это только на своих условиях и так, как считали нужным, не обращая внимания на предложения и требования короля, давно утратившего их доверие.

Во внешней политике парламент с самого начала имел преимущество, поскольку контролировал военный флот, и попытка короля противостоять этому, используя дюнкеркских пиратов, заставила голландцев на время пересмотреть свое отношение к усиливающемуся коммерческому соперничеству с англичанами и действовать совместно с флотом парламента в борьбе с общим врагом. В самые критические годы войны адмирал Тромп и граф Уорик эффективно сотрудничали в противостоянии дюнкеркцам и их союзникам, ирландским пиратам, имевшим (или утверждавшим, что имеют) полномочия от короля на свои действия.

Для остального у парламента имелся сэр Гарри Вейн, достаточно способный дипломат, которому удавалось даже в худшие времена убедить различных иностранных представителей – французских, испанских, португальских и венецианских, – что в интересах их хозяев поддерживать хорошие отношения с парламентом. Даже самый отъявленный роялист из них, португалец Антонио де Соуза, мало что сделал для короля, разве что тайком передавал адресованные ему письма. Испанский посол быстро понял, что нейтралитет английского военного флота в отношении испанских кораблей и право набирать среди пленных роялистов рекрутов для испанской армии – это ценные преимущества. Забавно, что король Испании, которому Карл так много помогал в дни своей власти, стал первым европейским государем, официально признавшим парламент правительством Англии.

Французское правительство, на чью помощь с момента смерти враждебно настроенного к нему Ришелье тщетно надеялся король, время от времени вступало в споры с парламентом по поводу захвата французских судов, направлявшихся в порты, контролируемые роялистами, но не имело намерений воевать из-за того, что, в худшем случае, всего лишь доставляло некоторое беспокойство. Летом 1644 г. малолетний король Людовик XIV и его матьрегентша действительно подписали формальный договор о дружбе с королем Карлом, но это был просто жест вежливости, не имевший какого-либо значения.

К счастью для парламента и для Англии, гражданская война совпала с борьбой в Европе, которая не позволила ни Испании, ни Франции всерьез рассматривать какой-то иной вариант участия в английских событиях, кроме дипломатического. Возможно, любой из этих великих держав, соперничавших за доминирование в Европе, стоило вернуть Карлу власть силой оружия, чтобы, таким образом, обеспечить себе в Англии марионеточное правительство и контроль над Английским каналом. Но в 1640 г. ни одна из этих держав не располагала ресурсами для таких действий, поэтому в качестве альтернативы обе выбрали нейтралитет, с беспокойством наблюдая за движениями флота, а Англии предоставили возможность самостоятельно решать свою судьбу.

Однако поражение короля ставило как минимум вопрос о престиже французской короны, и в конце осени 1645 г. Мазарини решил, что будет разумно отправить нового представителя со специальной миссией для выяснения, что можно сделать, чтобы восстановить короля на троне и наделить его хотя бы внешними атрибутами достоинства и власти. Одновременно с этим положение короля побудило к действию римского папу, но не чтобы помочь Карлу, а чтобы обеспечить ирландцам, вернее, ирландской церкви максимальные преимущества в случае, если ирландские войска придут ему на помощь. Бедственное положение короля давало Ирландии возможности, которые нельзя было упустить.

Таким образом, осенью 1645 г. на королевские призывы об иностранной интервенции наконец последовал ответ, хотя и не тот, на который надеялся Карл. Трудно сказать, какая из двух дипломатических вылазок стала для него более фатальной.

Нельзя считать, что вмешательство папы в дела Ирландии не было спровоцировано. Сэр Кенелм Дигби, ученый, натурфилософ и кузен Джорджа Дигби, с ведома короля и при поддержке королевы отправился в Рим с секретной миссией. По дороге туда он рассказал об отчаянном положении короля нескольким итальянским принцам, но обнаружил, что они принадлежат к «бережливому поколению». В Риме он понял, с каким презрением относятся к его господину, когда испанский посол отказал ему в аудиенции, велев дожидаться своей очереди в прихожей с толпой других просителей. Основная идея сэра Кенелма заключалась в том, чтобы убедить папу снабдить оружием и деньгами ирландскую армию, которую лорд Гламорган набирал для помощи королю. На эту просьбу Иннокентий X ответил, что поможет королю, только если тот сначала объявит о своем подчинении Риму.

К несчастью для Карла, это был не конец, а только начало папского вмешательства. В течение двух лет у ирландских конфедератов находился представитель Ватикана Пьер Франческо Скарампи, но сами они просили, чтобы к ним прислали по меньшей мере папского нунция. Иннокентий X, который в 1644 г. стал преемником Урбана VIII, решил проводить в отношении ирландцев более активную политику и летом 1645 г. удовлетворил их желание. Его выбор пал на архиепископа Фермо Джованни Баттиста Ринуччини, видного пожилого флорентийца, честного, преданного, трудолюбивого, имевшего некоторую юридическую подготовку, мало интересовавшегося политикой и ничего не знавшего об Ирландии. По природе своей Ринуччини плохо подходил для такой трудной миссии, а инструкции, данные ему папой, только ухудшили дело.

Самое меньшее, что могло устроить Ватикан, – это исчезновение протестантизма в Ирландии. Никакой компромисс не допускался. Королева Генриетта Мария подвергалась суровому осуждению, поскольку в последние месяцы подталкивала ирландцев к заключению договора с Ормондом. В глазах папы это означало, что интересы своего мужа она ставит выше интересов святой церкви. Ринуччини было велено не соглашаться ни с каким урегулированием, предложенным протестантом Ормондом, и не давать санкции на заключение договоров между ирландцами и королем Карлом, если они не предусматривают полного восстановления католической церкви в Ирландии и в будущем обязывают короля назначить лордом-лейтенантом католика. В результате, не пытаясь никоим образом ускорить заключение договора и побудить конфедератов помогать королю, Ринуччини должен был любой ценой не допустить подписания договора с Ормондом. Кроме того, в его обязанности входило серьезное реформирование церкви в Ирландии. Угнетение, которому так долго подвергались ирландцы, породило злоупотребления, и их нужно было прекратить. Священники приобрели опасную привычку к независимости, монахи и монахини, которые не жили вместе, а тайно скрывались по частным домам верующих, разучились подчиняться общей дисциплине. Людям, привыкшим слушать мессу тайком, не выходя из дома, стало казаться хлопотным идти в церковь, и они не желали расставаться с практикой прежних лет. Нунций обязан был покончить с этой распущенностью.

Получив такие указания, Ринуччини выехал из Италии. По пути, в Париже, он утвердился в своем негативном мнении о королеве Генриетте Марии, как не слишком ревностной католичке, окруженной советниками, желавшими получить помощь от Ватикана, но не готовыми следовать его политике. Здесь же он встретился с секретарем Высшего совета Ричардом Беллингсом, который последние шесть месяцев находился в Европе, пытаясь получить финансовую помощь для Ирландской Конфедерации. «Все желали добра нашему делу, – писал Беллинге позднее, – но никто не был в состоянии нам помочь». Лишенный иллюзий реализм секретаря и его связь с ирландскими пэрами из ормондистской партии произвели плохое впечатление на Ринуччини, который исполнился решимости доверять только тем, кто был всецело за одно с Ватиканом и клерикальной партией Ирландии.

Ожидая своего корабля в Ла-Рошели, Ринуччини получил письмо от графа Гламоргана, который в любезных выражениях приветствовал его и сообщал, что его совет и содействие – это единственное, что нужно, чтобы успешно заключить тайный договор между королем и конфедератами. Ободренный этой информацией и решительно настроенный любыми способами помешать планам Ормонда, нунций в начале октября сел на корабль «Святой Петр». Моряки призвали святого Петра защитить их, и его защита понадобилась, поскольку из Уотерфорда корабль вышел в тумане, а потом за ним гнались пираты. В конце концов он бросил якорь у жалкой деревушки Кенмер на побережье ирландского графства Керри, и нунций провел ночь в лачуге пастуха среди вьючных животных в благочестивых размышлениях, сравнивая это затруднение с невзгодами, выпавшими в младенчестве на долю Спасителя.

Провизия и боеприпасы, которые он вез с собой, чтобы помочь конфедератам в их священной войне, были несколькими днями позднее благополучно переправлены в более удобную гавань. Тем временем нунций проследовал по незнакомой влажной зеленой земле до Лимерика, где его официально встретил Скарампи, сообщивший ему тревожные новости. Конфедераты под началом Кастлхевена потерпели сокрушительное поражение при попытке взять порт Югхал на южном побережье. Это поражение заставило некоторых усомниться, что англо-ирландец Кастлхевен проявил достаточную решимость, а возможно, даже встал на путь предательства. Но истинная причина этого провала могла с таким же успехом заключаться в неспособности ирландско-дюнкеркских судов не дать кораблям парламента доставить в Югхал оружие и продовольствие из Лайм-Реджиса и Ливерпуля. Между тем их враги-протестанты по-прежнему удерживали жизненно важную часть побережья к востоку от Корка и под руководством Инчиквина набирали силу. На Севере все еще были сильны шотландцы под командованием Монро, и недавно в небольшой перестрелке они убили архиепископа Гуамского и захватили все его бумаги. Ринуччини не мог знать, что через несколько недель потеря бумаг архиепископа будет иметь катастрофические последствия, но он был очень опечален гибелью энергичного прелата, на которого он, как ему сказали, сможет полностью положиться в проведении политики Ватикана. Несколько расстроенный, но по-прежнему уверенный в успехе, он направился в Килкенни, куда 12 ноября торжественно въехал под проливным дождем.

Вскоре нунций обнаружил, что к тому времени маркиз Ормонд убедил значительную часть Высшего совета, возглавляемого его шурином лордом Маскерри, всерьез задуматься о заключении договора, который обеспечил бы ирландцам всего-навсего устранение самых худших притеснений, которым подвергались католики, и некоторую степень независимости от английского парламента. В частном порядке граф Гламоргон предлагал ирландцам возвращение церквей и церковной земли, которая у них была отобрана, а также свободное отправление их религии. Он убеждал Ринуччини, что эти предложения реальны, вручив ему личное письмо от короля, в котором Карл заклинал нунция полностью довериться Гламоргану, договоренностей с которым, какими бы они ни были, он обещал придерживаться. До сих пор путаница, вызванная наличием официального и тайного договоров, препятствовала подписанию обоих. Нунция это устраивало, поскольку ему не нравились оба. Договор Ормонда он считал недопустимым, а условия Гламоргана – недостаточно благоприятными. С присущим ему узколобым идеализмом он видел только один возможный вариант – единую католическую Ирландию, в которой права и собственность церкви восстановлены полностью. Если бы король Англии действительно гарантировал полный возврат всех прав и земель, утраченных в ходе реформации, не говоря уже о религиозной практике, тогда – и только тогда – он мог рассчитывать на помощь Ватикана.

Таким образом, Ринуччини вознамерился – как он искренне верил – «объединить» противоборствующие партии в Ассамблее и Высшем совете в поддержке более жестких требований, чем те, которые до сих пор выдвигала любая из них. Огромное большинство ирландских лордов и землевладельцев понимали, что идеал Ринуччини недостижим и в то же время разрушителен для них экономически. Его старания объединить все партии в следовании этой политике немедленно привели к усилению разногласий, росту недоверия и, как следствие, к дальнейшему затягиванию отправки помощи королю Карлу. Первым результатом его вмешательства стало то, что подписание договора как с маркизом Ормондом, так и с графом Гламорганом было отложено на неопределенный срок. Пока король в Оксфорде по-прежнему надеялся к весне увидеть ирландскую армию, нунций в Килкенни, пользуясь престижем своего высокого положения, неумолимо разрушал все перспективы заключения договора, ошибочно считая, что действует в интересах Ирландии и церкви. Лорды из Высшего совета, более реально смотревшие на вещи, тщетно указывали ему на силу протестантских войск, с которыми им придется сражаться, если они позволят королю проиграть войну. Уверенный в себе и своей миссии, Ринуччини продолжал работу среди духовенства, настраивая его против договора с Ормондом, и приготовился бороться с ним по каждому пункту и любой ценой.

Пока Ватикан, таким образом, фатально вмешивался в ирландские дела короля, французское правительство хотело, чтобы он изменил свою политику в отношении Шотландии. План Мазарини по восстановлению мира в воюющих королевствах Британских островов основывался отчасти на освященной временем французской традиции союзничества с Шотландией, отчасти на ошибочном убеждении, что воюющие стороны откажутся от своих принципов ради продвижения своих же интересов. Поэтому ближе к концу лета он послал в Шотландию ловкого молодого дипломата Жана де Монтрея, имевшего определенное представление о делах короля Карла, которое он получил за несколько лет до этого во время своего пребывания в Лондоне. Сначала Монтрей должен был встретиться с шотландскими уполномоченными в Лондоне, потом ехать в Эдинбург и Оксфорд и с помощью убедительных доводов выстроить прежнее понимание между Францией и Шотландией. Затем нужно было направить короля и его шотландских подданных к альянсу против английских мятежников. Таким образом, будет восстановлен баланс между королем и парламентом и, несомненно, найдено удовлетворительное компромиссное решение. Помимо этого Мазарини знал, что, пока длится война, для покрытия расходов продается много произведений искусства, поэтому к указаниям, данным Монтрею, он тайно в частном порядке добавил еще одно: следить, не появятся ли на рынке ценные гобелены или манускрипты.

В течение нескольких недель после его приезда в Лондон напряжение между ковенантерами и англичанами вполне соответствовало желаниям Монтрея разрушить их союз. Англичане жаловались, что шотландская армия ничего и не сделала, кроме взятия Ньюкасла, и что она разоряет страну своими грабежами. Шотландские представители отвечали, что армии не платят денег уже семь месяцев и что парламент намеренно скупится, чтобы вынудить их жить за счет сельских жителей и тем самым вызвать их ненависть. К осени всей их армии понадобилась одежда и обувь и участились случаи стычек между голодными солдатами и жителями тех мест, где они квартировали. Когда парламент наконец отправил деньги, сапоги и огнестрельное оружие, то добавил к этому требование уйти из Карлайла и Ньюкасла, поскольку пребывание шотландских гарнизонов в этих городах оскорбительно для английской гордости. Только недюжинный такт и обаяние шотландского канцлера Лоудуна, находившегося тогда в Лондоне, позволили не допустить разрыва и сохранить приемлемые отношения шотландцев с парламентскими лидерами.

В то время как с сэром Гарри Вейном и Оливером Сент-Джоном Лоудун держался твердо, но тактично, к Монтрею он отнесся дружелюбно, поскольку прекрасно знал, как можно следовать одновременно двум и даже трем политическим линиям, пока не станет ясно, какая из них лучше всего отвечает складывающейся ситуации. Переговорами в основном занимался другой уполномоченный, лорд Балмерино, а в это время сэр Роберт Морей был отправлен во Францию, чтобы убедить королеву Генриетту Марию поддержать прожект, согласно которому следовало оставить доблестного Монтроза и его горцев-католиков и поддержать еретиков-пресвитерианцев. В Лондоне недовольный граф Холланд и легкомысленная графиня Карлайл дали Монтрею полезный совет, указав на непримиримую вражду пресвитерианцев с сектантами и на то, что при минимальном везении можно уговорить на альянс с королем не только шотландцев, но даже лондонский Сити и английских пресвитерианцев. Монтрей, будучи умным рассудительным человеком, видел, как его замысел обретает форму, и не сомневался, что, если король и ковенантеры объединятся, война благополучно закончится компромиссным урегулированием.

Рационалистические взгляды Монтрея способствовали неправильному пониманию происходящего, поскольку ссора, которую он надеялся посеять, выходила за пределами рассудочного понимания. Лоудун и Балмерино говорили ему правду, но при этом действия ковенантеров не были действиями людей, желавших мира с королем на любых условиях. Они хотели примирения только на своих условиях. Более сдержанное обращение с людьми Монтроза, взятыми в плен у Филипхоу, могло бы указать на готовность к компромиссу лучше всяких слов. Но этого не случилось. Аргайл и Уорристоун твердой рукой направляли Ассамблею сословий, собравшуюся зимой в Сент-Эндрюсе, и сорвали попытку делегата от Эдинбурга сэра Джона Смита смягчить атмосферу, чтобы помочь тем колеблющимся, которые, в панике подчинившись Монтрозу после Килсита, теперь хотели избежать последствий. Главенствующая партия, по словам Уорристоуна, спешила изгнать «нечистых тварей» из Арка и проголосовала за смертную казнь всех самых именитых членов «нечестивой шайки» Монтроза, а менее знатным присудила штрафы и поношение. Свою непримиримую злость на короля они выместили, казнив назначенного им государственного секретаря Шотландии сэра Роберта Споттисвуда, чье преступление заключалось только в том, что он привез Монтрозу документ о назначении его лейтенант-губернатором Шотландии. Это было демонстративное наказание, смысл которого Монтрею не следовало упускать. Осужденные роялисты были казнены, одни в Глазго, другие в Сент-Эндрюс, с тем чтобы этот пример Господнего возмездия могло видеть как можно больше людей. Среди них были: хромой сэр Уильям Ролло, который переодетым пересек границу вместе с Монтрозом, Нэт Гордон, чье присутствие духа под Олдерном обратило в бегство кавалерию ковенантеров, Магнус О’Кэхан, самый способный солдат среди ирландцев, два юноши 18 лет и один раненый, которого пришлось нести на эшафот на стуле. Об этом освященном судом убийстве военнопленных один из священников сказал: «Работа идет хорошо».

III

Зимние поражения омрачили неиссякаемый оптимизм короля. Его последние крепости повсеместно сдавались. Сиднэм Поинц, обученный в Германии профессиональный военный, разгромивший королевскую гвардию в Роутон-Хит, рыскал по Северному Мидлендсу, угрожая изолированным гарнизонам в Скиптоне, Уэлбеке и Болсовере. Отброшенный от Белвуара, он приказал убить всех пленных, захваченных во время неудачного штурма. В замке Бистон на границе Уэльса царил голод, и, войдя в него, победители не нашли ничего съедобного, кроме куска пирога с индейкой, нескольких бисквитов и живого павлина. В декабре после долгого сопротивления капитулировал Латом-Хаус.

На Западе Ферфакс продолжал наступление. В замке Тивертон его люди удачным выстрелом опустили цепь подъемного моста и ворвались на мост, прежде чем защитники смогли снова его поднять. Советники принца Уэльского перевезли своего драгоценного подопечного назад в Труро, а в это время Ферфакс очень вежливо предложил ему распустить свои войска и довериться парламенту. «Негодяи, мятежники! – воскликнул пылкий юноша, услышав об этом предложении. – Неужели им мало того, что сами они бунтовщики, им нужно, чтобы и я стал одним из них?» Западная армия короля разваливалась. Горинг, уже месяц ссылавшийся на болезнь, отбыл во Францию, а Гренвилл, когда его попросили хотя бы помочь защитить принца, посоветовал ему обратиться к парламенту и заключить с ним договоренность независимо от согласия отца. Тем временем отец Горинга граф Норвич, находившийся во Франции, потребовал, чтобы его сделали комендантом замка Пенденнис, и радостно заявил, что подготовился к этой безнадежной героической задаче, прочитав огромное количество романов.

В Северном Уэльсе сэр Уильям Воан собрал войска для защиты Честера, который по-прежнему удерживал лорд Байрон, но неподалеку от Денби его перехватил и разбил Бреретон. Пока оставалась надежда, что из Ирландии когда-нибудь прибудут войска, Честер необходимо было удерживать, чтобы их принять, но теперь город оказался в отчаянном положении. Окрестности выгорели, а их голодные раздраженные обитатели ютились в городе, угрожая бунтом. После разгрома сэра Уильяма Воана Честеру уже нечего было ждать помощи из Северного Уэльса, из которого за два прошедших лета забрали и людей, и оружие, где местные жители стали откровенно враждебны, а архиепископ Уильямс из замка Конвей постоянно препирался с армейскими командирами. Честеру грозил неизбежный голод, и его многострадальные жители донимали лорда Байрона слезами и угрозами. Он обратился за помощью к Оксфорду, отправив в качестве своего посланца красивую молодую женщину, на которой недавно женился. Она тронула все сердца в этом городе, но так и не смогла получить помощь.

Было только одно событие, вызвавшее вспышку беспокойства в Лондоне, – возвращение принца Руперта к королю. Он обратился за разрешением на выезд за рубеж, но парламент соглашался выдать его, только если он даст обещание больше никогда не воевать на стороне своего дяди. Принц на это не согласился. Просидев какое-то время в Вустере, где губернатором был его бывший наставник лорд Эстли, он в начале декабря поскакал в Оксфорд, взяв с собой Морица. Поначалу его письма к королю оставались без ответа, поскольку выраженное в них раскаяние казалось Карлу недостаточным. Но из Вудстока Руперт прислал такое смиренное письмо с извинениями и признанием своих ошибок, что король в конце концов смягчился и предложил ему вернуться в Оксфорд. Впрочем, парламенту не было нужды беспокоиться, поскольку ревность других советников не позволила королю доверить своему лучшему солдату даже командование собственной лейб-гвардией.

Наступившая зима выдалась на редкость суровой. Почти на семь недель, начиная с 8 декабря, землю сковал сильный мороз. Дороги стали непроходимыми, реки замерзли. На второй неделе мороза полковник Берч, собиравший добровольцев в парламентских гарнизонах Бата, Бристоля и Глостера, совершил бросок сквозь снега, чтобы неожиданно напасть на Херефорд. Роялистского губернатора этого города сэра Барнабаса Скудамора, которого король произвел в рыцари за защиту города от шотландцев, беспокоило недовольство горожан и отсутствие дисциплины в войсках. Ранним утром 18 декабря 1645 г., когда, проведя долгую ночь на посту, он едва успел забыться сном, его разбудило сообщение, что враг в городе. В зимней темноте Берч подвел свои войска к городским стенам и спрятал их в ложбине возле восточных ворот. На рассвете дюжина его солдат, переодетых рабочими, попытались войти в город под предлогом, что они должны там работать. Пока они отвлекали стражу разговорами, их товарищи ворвались в ворота. Павшие духом роялисты практически не ответили на атаку, а Скудамор и еще около 50 человек бежали по замерзшей реке Уай, бросив город на произвол судьбы.

В награду за ночной зимний бросок солдаты парламента получили день на разграбление города, хотя после этого Берч восстановил дисциплину. Деканом Херефордского кафедрального собора был один из королевских капелланов Герберт Крофт, получивший это место несколькими месяцами ранее в награду за мужество, проявленное при перевозке депеш через территорию противника. В тот день он с кафедры собора проклял уничтожавших церковные образа пуританских солдат, и если бы не вмешательство самого Берча, то был бы заживо сожжен их фанатичным капитаном.

После падения Херефорда у короля осталось совсем мало того, что он мог бы назвать своим в валлийских болотах. Кроме того, это сильно затруднило попытки лорда Эстли набрать в Уэльсе людей для единственной оставшейся у Карла армии. На время его отлучек, связанных с набором рекрутов, Вустером командовал полковник Вашинтон, мужество которого было сравнимо с его жестокостью. Когда победа была на стороне кавалеров, он первым ворвался в брешь, пробитую в стене Бристоля. В те последние дни в Вустере он и его подчиненные, пьяные, богохульствующие и безрассудные, терроризировали сельских жителей в поисках лошадей и денег. Позднее, когда враг подошел вплотную, они бились с ним, словно тигры, совершали рейды в места его постоя, избивали его, захватывали пленных, лошадей и штандарты. Яростному упорству Генри Вашингтона суждено было дать Вустеру гордый титул civitas fidelis[35], «первый город, объявивший свою приверженность короне, и последний, державший оборону».

Последние попытки наладить дисциплину на королевской стороне повсеместно заканчивались провалом. Теперь почти все его капитаны превратились в отчаявшихся людей. Одни из них еще проявляли благородство в своей верности проигранному делу, другие без всякого благородства заботились только о том, чтобы получить удовольствия и прибыль, которые еще были им доступны. В этом роялистском безумии прослеживалась своего рода политика. Их войска, устраивая грабительские экспедиции по сельской местности, тем самым подтверждали противнику, что лихорадочный пульс их борьбы еще не перестал биться. Так что этой зимой, когда война казалась уже выигранной, даже пуританский Бедфордшир ощущал на себе ярость их отчаянных рейдов.

Войска из Реглана, который держался последним в Южном Уэльсе, время от времени меняли дислокацию и пытались снова взять Монмаут и Чипстоу, но тщетно. Из Ладлоу, Личфилда, Вустера, Вудстока, Бенбери, Борстолла, Оксфорда, Уоллингфорда и Эшби-де-ла-Зуш летучие всадники короля по-прежнему наводили страх на окрестные земли. Более того, на Западе они были преданы проклятию. «Если бы они больше сражались и меньше грабили, – писал Калпеппер, входивший в Совет принца Уэльского, – их, возможно, считали бы блестящей кавалерией». Ради спортивного азарта к ним присоединялись отъявленные молодые головорезы, и благочестивые люди в западных землях были уверены, что недалеко от Кредитона видели дьявола, переодетого перевозчиком, который насмерть сразил трех кавалеров, распространяя при этом жуткий запах серы.

Все эти напасти имели по меньшей мере видимость военных действий и должны были бы прекратиться вместе с войной. Но всеобщий беспорядок, царивший в сельской местности, не мог закончиться так быстро. Там с самого начала находились решительные авантюристы, которые провозглашали то одни, то другие цели – но чаще роялистские – для прикрытия собственных преступлений. Конокрадство было одним из самых доступных видов воровства для предприимчивых бандитов, которые с полудюжиной сообщников вторгались на отдельно стоящие фермы, объявляли себя капитанами из ближайшего гарнизона и забирали всех лошадей и все деньги, которые удавалось найти. Королевские командиры старались прекратить эти безобразия, но все было тщетно.

После развала роялистских армий по сельской местности болталось много молодых людей, которые были оторваны от дома, не имели навыков какого-нибудь ремесла, зато обрели вкус к приключениям и привычку к грабежам. Некоторые из них ехали за границу, и агенты из Франции, Испании и Венеции рекрутировали их для участия в других войнах. Многие приезжали в Лондон в надежде прожить своим умом, пока власти отчасти из страха перед беспорядками, спровоцированными кавалерами, отчасти беспокоясь о добром имени столицы, не организовали специальные патрули, чтобы ловить бродяг. Они старались обеспечить соблюдение закона, согласно которому нищих заставляли возвращаться в родные приходы, но преуспевали в этом далеко не всегда. Самые дерзкие из этих бродячих солдат, пополнив ряды воров, внесли свежую струю в эту древнюю профессию. Они собирали шайки сообщников, объявляли себя капитанами – возможно, и сами начинали верить, что действительно были офицерами короля и джентльменами в счастливые дни войны, – и останавливали кареты на дорогах. Поднявшись на подножку, они превращались в аристократов преступного мира, стремились казаться остроумными и подражали хорошим манерам и внешнему облику модных фехтовальщиков, шутя отбирали кошельки и галантно обходились с дамами. Джемми Хиндл, сын солдата из Чиппинг-Нортона, первым приобрел известность как «капитан Хиндл» – джентльмен с большой дороги. Но он был лишь самым известным из многих. Крушение кавалеров породило английского разбойника, которому в следующем столетии суждено было оживлять новостные листки и театральные подмостки.

Побежденный король метался от одного плана к другому. Он снова написал Ормонду, чтобы тот поторопился с помощью из Ирландии и предложил отправить своего младшего сына, герцога Йоркского, в залог своих честных намерений. Кроме того, написал папе, уверяя его, что будет соблюдать любой договор, который его агент Гламорган заключит с нунцием. Он приказал советникам принца Уэльского увезти его во Францию или Данию – совет, которым они пренебрегли, считая, что отъезд мальчика фатально скажется на том, что осталось от партии короля на Западе. Его порадовал намек, сделанный Дэвидом Лесли, что шотландская армия не против принять его, однако он не оставлял тайных попыток вступить в сговор с лидерами индепендентов и очень расстроился, когда парламент, к которому он обратился за охранным свидетельством для своих предполагаемых посланцев, необходимых для обсуждения условий договора, отказался выдавать какие-либо пропуска, поскольку «предшествующие договоренности под видом достижения мира были использованы для других целей». Тем не менее, надеясь за счет ведения переговоров выиграть время, Карл написал снова, на этот раз предлагая лично приехать в Вестминстер для обсуждения урегулирования ситуации, если парламент гарантирует ему свободу и безопасность.

Когда 2 января 1646 г. новый французский посол Монтрей приехал в Оксфорд, чтобы убедить короля, отказавшись от всех остальных планов, сблизиться с ковенантерами, то обнаружил, что Карл непреклонен. Что он ни при каких обстоятельствах не признает пресвитерианство в Англии и скорее готов пожертвовать короной, чем своей душой. Относительно того, чтобы отказаться от Монтроза, что Монтрей считал необходимостью, то об этом не могло быть и речи. С невероятной нежностью к своему защитнику король заявил, что относится к Монтрозу как к одному из своих сыновей и не подпишет ни одного соглашения с ковенантерами, если в нем не будет участвовать Монтроз. Все, чего после долгих уговоров смог добиться от него Монтрей, – это чтобы он рассмотрел вопрос о терпимом отношении к пресвитерианцам в Англии и о возможном договоре с ковенантерами, если они пообещают Монтрозу безопасность и сохранение всех его титулов и привилегий. Монтрей вернулся в Лондон, где обнаружил шотландских уполномоченных в сильном беспокойстве. Слухи, что король тайно пытается войти с ними в контакт, распространились так широко, что парламент усилил свои войска, находившиеся между Оксфордом и Ньюарком, на случай, если король попытается присоединиться к шотландской армии, осаждавшей этот город. Лидеры индепендентов узнали о сношениях Карла с ковенантерами от некоего лица, посвященного во все, что происходило при дворе королевы во Франции. Впрочем, два главных советчика Монтрея в Лондоне – лорд Холланд и леди Карлайл – никогда не могли похвастаться сдержанностью. Да и его собственный коллега, французский посланник Сабран, возможно, из зависти взял за правило делать своим английским друзьям прозрачные намеки: иногда – что король собирается приехать в Лондон, иногда – что вот-вот присоединится к шотландцам.

Поскольку главным результатом этих намеков и слухов было усиление неприязни между парламентом и шотландцами, они не наносили вреда королю и даже могли помочь ему. Но не успел Монтрей вернуться в Лондон, как нежданный удар обрушился на короля с другой стороны, приведя его дела в полное замешательство и лишив доверия все сделанные им предложения. 16 января 1646 г. проект его секретного договора с ирландскими конфедератами оказался в Вестминстере. Судьба настигла графа Гламоргана.

Проект был найден в бумагах архиепископа Туама, убитого в октябре прошлого года недалеко от Слиго, но прошло какое-то время, прежде чем те, кто его нашел, осознали значение этого документа, и потребовалось еще время, чтобы он дошел до Лондона. Маркизу Ормонду в Дублин сообщили о нем за три недели до этого, в канун Рождества. Возмущенный тем, чем все это время занимался Гламорган от имени короля, он сразу связался с Дигби. Даже Дигби был потрясен этим открытием, хотя ни у него, ни у Ормонда не было никаких иллюзий. Увидев документ, они оба узнали почерк короля. Оставалось только решить, как поступит Карл теперь, когда секрет вышел наружу. Признает ли себя его автором? Они решили, что король этого не сделает, и потому лучшее, что можно предпринять, чтобы спасти его доброе имя, – это немедленно принять меры в отношении Гламоргана.

Граф Гламорган, ничего не знавший об этом открытии, по-прежнему находился в Килкенни, где, следуя благоговейному почтению к нунцию, все глубже втягивался в лабиринт обмана. Под влиянием Ринуччини он сделал секретный договор еще более благоприятным для ирландцев, включив в него пункт, согласно которому будущий лорд-лейтенант непременно должен быть католиком. Теперь план состоял в том, чтобы конфедераты публично заключили договор Ормонда, но в частном порядке дали королю понять, что не пошлют ему никаких войск, пока он не ратифицирует не официальный договор Ормонда, а секретный договор Гламоргана и будет действовать исключительно в соответствии с его условиями. Чтобы этот шантаж сработал, Гламорган должен был сам командовать войсками, предназначенными для отправки в Англию. Весьма довольный своим успехом, он поспешил в Дублин, однако на заседании Совета был уличен, что действовал без соответствующего ордера, и отправлен под арест.

Ормонд сделал все, что мог для спасения чести короля, но проект секретного договора Гламоргана стал известен в Лондоне еще раньше. Палата общин, взбешенная новым доказательством связи короля с ирландцами, встретила его призыв к заключению персонального договора недоверчивым молчанием. Между собой некоторые лидеры индепендентов обсуждали проект его свержения в пользу малолетнего герцога Глостера, при регентстве их друга графа Нортумберленда. Примерно в то же время, что и новости из Ирландии, пришли донесения из Парижа, разоблачающие попытки королевы получить деньги от католического духовенства и миссию сэра Кенелма Дигби в Ватикане. Кроме того, в них, к большому удивлению шотландских представителей, сообщалось о конспиративных беседах некоторых из их собственных коллег с французским послом. Шотландцы постарались сделать хорошую мину при плохой игре, решительно заявив, что все обвинения против них голословны и не соответствуют действительности.

Королю потребовалось немного больше времени, чтобы спасти ситуацию и каким-то образом сохранить одновременно свой интерес к индепендентам, пресвитерианцам и ирландским конфедератам. 29 января 1646 г. он в послании к парламенту официально осудил Гламоргана и тогда же написал Ормонду более мягкое письмо. «Слово христианина», – заявлял Карл, он никогда не собирался ничего предпринимать без ведома и согласия Ормонда, в то же время действия Гламоргана, как он считал, были продиктованы не предательством, а избытком рвения, поэтому с ним следовало обойтись деликатно. Король советовал открыть против графа судебное дело, но без вынесения какого-либо решения. Самому Гламоргану он написал, деликатно упрекнув его в неосмотрительности, и рекомендовал в будущем советоваться с Джорджем Дигби обо всем, что он намерен предпринять.

Письма из Оксфорда в Дублин должны были проделать много миль по территории, занятой силами парламента, и по морю, которое патрулировали шотландские и парламентские корабли, поэтому они прибывали с перерывами, и Ормонду приходилось действовать согласно своему разумению, без учета сиюминутных пожеланий короля. Ему было ясно одно: без войск из Ирландии король проиграет безвозвратно. Но когда он попытался возобновить переговоры с ирландцами, то обнаружил, что под влиянием нунция они не желают ничего обсуждать, пока не будет освобожден Гламорган. На самом деле, как только стало известно об аресте Гламоргана, клерикальная партия думала пойти маршем на Дублин, и удержать их удалось только благодаря влиянию более искушенных в политике лордов, которых Ринуччини называл «ормондистами». Среди конфедератов снова возник глубокий раскол. Ринуччини удалось внушить свои взгляды многим священникам и создать непримиримый блок, который ни при каких обстоятельствах не принял бы «позорный и бесславный» мир, предложенный маркизом Ормондом. Но нунций пошел дальше, и, когда освобожденный Гламорган снова появился в Килкенни, ему было сказано, что посланец короля в Риме сэр Кенелм Дигби предложил еще более выгодные условия: не только свободу вероисповедания и независимый ирландский парламент, но и передачу в руки ирландцев крепостей, расположенных на территории Ирландии. В связи с этим теперь Ринуччини выступал против заключения любого договора, пока Кенелм Дигби не вернулся из Рима.

На первый взгляд казалось, что все говорит в пользу решимости нунция заставить короля Карла согласиться с восстановлением римско-католической Ирландии. Несмотря на нехватку денег и определенные трудности, с которыми они столкнулись в Ольстере и Манстере, конфедераты контролировали большую часть страны и просили короля всего лишь признать положение дел, которое они уже создали силой оружия. Действительно, как после более четырех лет свободы и самоуправления из Килкенни можно было ожидать, чтобы они довольствовались такими ограниченными уступками, которые предлагались договором Ормонда?

Но нунций и поддерживающие его непримиримые утверждали, что Ирландия является отдельной территорией, не представляющей интереса для Англии. Они забыли, что поражение короля Англии развяжет руки грозной армии парламента, которая будет сражаться против них. В Вестминстере уже раздавались предварительные предположения, что, закончив свою работу в Англии, генерал-лейтенант Кромвель должен будет отправиться в Ирландию. Как бы ни поступил генерал, шансы ирландских конфедератов на победу сделались бы значительно меньше, если бы они позволили свергнуть короля Англии, поскольку тогда силы, разгромившие его, были вольны уничтожить и их тоже.

Многие представители знати как ирландской, так и англо-ирландской, которых поддерживали юристы и военные из числа конфедератов, видели эту опасность. Они понимали, что, откладывая заключение договора и желая получить слишком много, они могут потерять все. Правда, их мнение имело под собой слишком очевидную эгоистическую подоплеку, поскольку многие из них получили церковную землю и с самого начала выступали против любого урегулирования, подразумевавшего возвращение церкви отобранной у нее собственности. Эта особенность оппозиции делала ее морально слабее в сравнении с Ринуччини, чье влияние на духовенство и народ в итоге оказалось более сильным.

На тот момент эти лорды – главным среди них был лорд Маскерри – выступали за немедленную отправку войск королю. Имея в виду эту неотложную необходимость, они пришли к непростой временной договоренности, согласно которой в ожидании вестей из Ватикана не следовало подписывать ни договор Ормонда, ни договор Гламоргана, но подготовку к отправке помощи королю нужно было начать незамедлительно. К февралю 1646 г. 3000 человек были готовы отплыть, как только найдутся корабли для транспортировки. Гламорган приписывал это достижение своему влиянию и сообщил Совету принца Уэльского, что у него есть 6000 человек (он всегда с легкостью преувеличивал), готовых отплыть в Англию. Удачно, добавил он, что Честер по-прежнему в руках короля и готов их принять.

Его информация устарела. Честер пал. 3 февраля 1646 г. лорд Байрон, не имея возможности дольше сопротивляться голоду и враждебности горожан, в отсутствие боеприпасов и фуража сдался сэру Уильяму Бреретону. Обещания Гламоргана о скорой отправке войск прозвучали насмешкой для побежденных. Его письмо было передано принцу Уэльскому и его Совету, когда они садились на корабль, чтобы отплыть из замка Пенденнис в сторону островов Силли. Для короля Запад был потерян.

IV

Как только морозы в наступившем году ослабели, Ферфакс снова двинулся вперед. Западные войска короля были не в состоянии сопротивляться. После отъезда Горинга во Францию его кавалерия досталась лорду Вентворту, одному из самых диких «диких парней». Он унаследовал от своего предшественника вражду с Гренвиллом, и, пока Ферфакс наступал, их войска яростно дрались друг с другом за лучшие квартиры. «Их страх перед дланью Господа так велик, – писал Ферфакс, – что трое наших людей обращают в бегство сотню». 15 января 1646 г. Совет принца в отчаянии призвал Хоптона принять командование «беспутной, недисциплинированной, озлобленной, разбитой армией». Гренвилл с яростью в сердце и холодной головой отказался подчиниться, сказался больным и ушел в отставку. Опасаясь, на что его могут толкнуть неоправдавшиеся амбиции, принц Уэльский приказал его арестовать. Хоптон с отчаянной решимостью взял на себя все «прелести» его поста. Ему досталось меньше 2000 пехотинцев и около 800 кавалеристов. Это были мужественные люди, но беспорядок царил страшный. Только личная конная гвардия принца Уэльского по-прежнему «неукоснительно выполняла свои обязанности». Первый план предполагал наступление в Девоне с целью освободить Эксетер, который все еще удерживал сэр Джон Беркли. Но спустя четыре дня после того, как Хоптон принял командование, Ферфакс штурмом взял Дартмут. Он выдал каждому солдату из потерпевшего поражение гарнизона по полкроны, если тот шел домой, и по три шиллинга, если он предпочитал записаться в Армию нового образца. После Дартмута в его наступающие войска ежедневно вливались роялистские дезертиры.

Падение Дартмута было отмечено фантастическим уловом рыбы в заливе, который очень приветствовали голодные солдаты. Кроме того, он ознаменовался захватом корабля с письмами королевы. Капитан выбросил пакет за борт, но тот лишь слегка намок, когда его подобрали «круглоголовые» и отправили в Лондон. Из писем Комитет Обоих королевств узнал дополнительные подробности планов королевы по набору войск во Франции, что, впрочем, не могло его взволновать, поскольку теперь ни одна иностранная армия не смогла бы успеть высадиться, чтобы помочь королю. Еще комитет узнал новые детали призванной помочь королю интриги с участием шотландских уполномоченных и французского посла, свидетельства которой вопиюще противоречили недавним категорическим заявлениям шотландцев, что они не вступали ни в какие сделки с королем. Правда, уверенные в неизбежной победе Армии нового образца, английские лидеры сочли, что могут позволить себе отложить разбирательство с шотландцами на потом.

Падение Дартмута положило конец любым надеждам на снятие осады с Эксетера. Вместо этого Хоптон пошел в Северный Девон, предполагая обойти противника с фланга. Он закрепился в Торрингтоне, который Ферфакс 16 января атаковал и прорвался внутрь. Сам Хоптон получил ранение в лицо, лошадь под ним была убита. «Если бы его офицеры следовали его примеру, нам было бы трудно войти в город», – писал один здравомыслящий военный из армии парламента. Ферфакс, не уступая Хоптону в храбрости, сражался во главе своих людей и едва не погиб, когда с громовым раскатом и облаком огня крыша торрингтонской церкви взлетела в воздух и упала, сопровождаемая лавиной горящей древесины, каменной кладки и свинца. Это был арсенал роялистов, включавший 84 бочки пороха, взорванный по приказу Хоптона. В атмосфере всеобщего хаоса преследование по узким дорогам за пределами Торрингтона было прекращено, и Хоптон, с побитыми остатками своих войск, без багажа, пушек и с несколькими уцелевшими штандартами, перешел границу Корнуолла в Страттоне. Здесь до него добрался посыльный из Франции с бесполезными новостями, что для помощи королю спешно набирают 5000 человек.

С приходом нового дня на рыночной площади Торрингтона среди развалин Хью Питер произнес проповедь жителям, которые к тому времени были готовы приветствовать Ферфакса как своего освободителя. После этого Ферфакс продолжил наступление в Корнуолле, вошел в Лонсестон и оттуда повернул вдоль корнуолльского побережья. Отступающий Хоптон шел впереди него. Ферфакс взял Бодмин и в гавани Падстоу захватил корабль из Ирландии с письмами Дигби и Гламоргана. Ирландскую команду повесили; письма Хью Питер зачитал вслух перед большой толпой, собравшейся на Бодмин-Муре, которой он с присущим ему красноречием объяснил, что, если бы армия парламента не спасла их в последнюю минуту, король продал бы их всех кровожадным ирландским папистам.

Хоптон отошел в Труро; принц Уэльский со своими гражданскими приближенными уже уплыл по морю. Кавалерийские офицеры начали бунтовать и требовали сдаться, пока не поздно. Хоптон еще два-три дня старался удержать их под контролем и тем временем доставил в замок Пенденнис несколько оставшихся у него пушек. Быстро приближающийся Ферфакс разбил несколько мелких кавалерийских отрядов и захватил довольно много пленных, после чего послал Холтону предложение сдаться. Хоптон уже не мог ничего сделать. Его солдаты больше не хотели драться и, когда войска парламента добрались до аванпостов позади Труро, радостно приветствовали их, говоря, что наступило перемирие. В полночь 9 марта Хоптон отправил сообщение, предлагая начать переговоры. Ферфакс, объявив о своем намерении занять Труро, попросил его назначить уполномоченных. Хоптон вышел из Труро, однако сотни его людей остались там, многие были пьяны и готовились оказать теплый прием победителям. После трех дней переговоров, во время которых его солдаты десятками переходили на сторону врага, он согласился распустить свои войска и уехать за границу. Эти позорные условия были подписаны 13 марта 1646 г. и подкреплены печальным ужином, тактично предложенным побежденным Ферфаксом.

Теперь Ферфакс требовал сдачи замка Пенденнис, на что его комендант, престарелый Джон Арундел, ответил напыщенным вызовом на бой. Оставив этого «верного слугу короля» в последнем оплоте корнуолльских роялистов, чтобы взять его позднее, Ферфакс пошел назад в Эксетер, все еще удерживаемый сэром Джоном Беркли, на попечении которого находился младший ребенок короля, принцесса Генриетта.

Все это время в Оксфорде король в окружении тех немногих, кто сохранил ему верность, колебался между альтернативными вариантами отчаяния. Сначала он тешил себя планом неожиданного броска на юго-восток с целью захватить один из Пяти портов – вероятно, Гастингс, классическое место иностранных интервенций, – который он собирался удерживать, пока королева («Бог мой, как же ты меня любишь») не пришлет ему из Франции 5000 человек. Но с каждым курьером приходили плохие новости. Сдался замок Бельвуар, а также Эшби-де-ла-Зуш и Личфилд. Замок Корф, который уже много месяцев защищала вдова лорда – главного судьи леди Бэнкс с эскадроном своих дочерей, был потерян из-за предательства. В Южном Уэльсе победоносные войска генерала Лохарна, захватившие Кардифф и перекрывшие побережье, осадили гарнизон Реглана.

Время от времени в Оксфорде случались вспышки прежнего галантного веселья. Мэри, дочь придворного поэта Аурелиана Таунсенда, была первой красавицей усыхающего двора, и зимой сам король вел ее в кафедральную церковь Христа на венчание. Но воинский долг вносил свои коррективы даже в распорядок королевской опочивальни. В этом месяце ему должен был прислуживать лорд Линдси, и Карл, с нетерпением ожидая утонченных бесед с ним, просил его поторопиться с приездом, намекая на двух «прекрасных дам», которым не терпится его увидеть. Однако Линдси, командовавший гарнизоном Вудстока, не мог оставить город, опасаясь, что в его отсутствие солдаты могут взбунтоваться.

По мере получения новостей о размолвках в стане его врагов и о планах его друзей – из Лондона, Парижа, Шотландии и Ирландии – надежды короля то и дело перемещались с одного места в другое. В палате общин набирали силу индепенденты, но в Ассамблее богословов и в лондонском Сити самыми сильными были пресвитерианцы, и день ото дня вражда между ними становилась все сильней и яростней. Пресвитерианский богослов Томас Эдвардс («мелкий Эдвардс», как презрительно назвал его Милтон в своем сонете) в конце февраля опубликовал сборник анекдотов о безумных словах и деяниях сектантов под оскорбительным названием Gangreana. Это было отличное чтиво, и многие его читали. Ковенантеры и их друзья цитировали его направо и налево. Индепенденты пришли в ярость как коллективно, так и персонально.

Эти раздоры радовали Монтрея, упорно работавшего над планом по объединению короля с ковенантерами и в целом с пресвитерианцами. Но король в Оксфорде следовал желаниям и движениям своего сердца. Он не видел никакого вреда в сближении с индепендентами так же, как, впрочем, и с пресвитерианцами, и 2 марта велел государственному секретарю Николасу написать молодому Вейну, предлагая сектантам уступки, если они помогут ему в борьбе с их соперниками:

«Если пресвитерианская церковь будет сильно упорствовать в том, что без нее не может быть мира, то мой господин наверняка сделает все, что в его силах, чтобы, объединившись с вами, искоренить ее тираническое правление этим королевством. При этом совесть моего господина не будет потревожена (и ваша останется свободна), когда эта простая работа будет завершена. Не упустите такую прекрасную возможность».

На следующий день Карл написал королеве, уверяя ее, что монархия ничего не потеряет из-за уступок, которые он сделал, и что он не станет вступать ни в какое соглашение с шотландцами, если оно будет означать отказ от англиканской церкви. «Природа пресвитерианского правления заключается в том, чтобы украсть или силой снять корону с головы короля», – говорил он ей, и, следовательно, она не могла ожидать, что он уступит им в чем-то жизненно важном для них.

Пока король в таких выражениях успокаивал королеву, Вейн отнесся к посланию о его дружеском расположении к индепендентам с подозрением. От своих информаторов в Париже он знал, что Франция продвигает великий альянс между королем и ковенантерами, поэтому он не дал никакого ответа на королевские предложения. 5 марта палата общин после долгих дебатов проголосовала за «Ордонанс о регулировании отлучения от церкви и моральных полномочий старейшин и служителей церкви». Он не полностью удовлетворял многих английских пресвитерианцев и совсем не удовлетворял шотландских, поскольку оставлял окончательное решение о моральном осуждении не за старейшинами и служителями церкви, а за парламентом, что ставило государство подчеркнуто выше церкви. Лорд-мэр инициировал петицию против такого изменения обычной пресвитерианской практики, но палата общин не стала ее рассматривать. Шотландские уполномоченные, отметившие негодование Сити по этому поводу, решили, что могут рассчитывать на его дружбу, если дело дойдет до разрыва с парламентом.

В то время как все, казалось бы, шло к объединению шотландцев с английскими пресвитерианцами против индепендентов, Карл в Оксфорде продолжал следовать своей безумной политике. 4 марта он послал графу Гламоргану, которого публично осудил три недели назад, патент о тайном присвоении ему титула герцога Сомерсетского, однозначно намекая, что ему следует продолжить работу по заключению договора с ирландцами. 12 марта он написал королеве, выражая надежду, что с помощью католиков сможет разгромить и пресвитерианцев, и индепендентов, и призвал ее поторопить Ватикан с предоставлением ему запоздалой помощи и под большим секретом предложить папе отмену законов против папистов в Англии, если он «искренне и зримо» поможет восстановить его на троне.

Один из немногих оставшихся у него командиров, лорд Эстли, собрал в Уэльсе около 2000 пехотинцев и, находясь в Вустере, был готов выступить в Оксфорд. С этой маленькой армией король мог ухитриться отсрочить капитуляцию, пока не будут готовы французские войска, пока не материализуются субсидии Ватикана, пока Монтроз снова не завоюет Шотландию или пока ирландцы каким-нибудь образом не высадятся в Англии.

Эстли был опытным солдатом и имел способного заместителя – Чарльза Лукаса, но ему требовалось добраться из Вустера до Оксфорда, не привлекая внимания парламентских гарнизонов Глостера, Ившема и Уорика. У губернатора Глостера полковника Моргана было недостаточно сил, чтобы охранять все переправы через Эйвон, и Эстли со своими людьми благополучно переправился через реку. Но Морган спешно послал к Бреретону, чтобы тот помог ему кавалерией. Пока не подошел Бреретон, Морган задерживал движение Эстли, обстреливая его с флангов, поэтому 20 марта с наступлением темноты Эстли все еще находился в нескольких милях от Стоу-он-зе-Уолда. В 9 вечера Бреретон со своей кавалерией присоединился к Моргану. За ночь Эстли занял сильную позицию на крутом склоне холма под Стоу-он-зе-Уолдом, и здесь за полчаса до рассвета 21 марта 1646 г. его атаковали Морган и Бреретон. Валлийские новобранцы, новички в военных действиях, дрались недолго. Все 1600 пехотинцев сдались со всем оружием и боеприпасами. Кавалерия ускакала в сторону Оксфорда. Сам Эстли, лишившийся лошади и окруженный, отдал свой меч одному из людей полковника Берча. «Вы сделали свою работу, парни, – сказал ему старый кавалер, – можете отдыхать, если не перессоритесь между собой».

На следующий день король написал королеве, что у него нет «достаточных сил ни для сопротивления, ни для бегства в какое-нибудь безопасное место». Но в уме он все еще держал несколько возможностей, поэтому просил королеву не прекращать призывы к Ватикану, в то время как сам снова написал парламенту, предлагая приехать лично для заключения мирного договора, если парламентарии будут уважать его честь и не посягнут на личную безопасность. Помимо этого он по-прежнему мог поехать к шотландцам. Монтрей, который вернулся в Оксфорд, старался оказать давление на Карла в пользу последнего плана, но пребывавший в унынии король слушал его, не питая ни надежды, ни доверия. Он знал своих соплеменников лучше, чем Монтрей, и его не могли обмануть убедительные слова шотландских представителей в Лондоне, которые заставили Монтрея поверить, что достаточно небольших уступок в вопросе религии, чтобы обеспечить их альянс с королем. Монтрей не мог понять, почему Карл с таким упорством отвергает пресвитерианство и так решительно не желает допустить, чтобы Монтроза, как он мягко выразился, «eloigne pour quelque temps»[36].

В то же время надежда короля на сепаратный мир с индепендентами угасла, поскольку Вейн отказался ему отвечать. Парламент встретил его предложение лично приехать в Лондон с холодным недоверием. Как следствие, парламентарии сообщили Карлу, что не могут его принять. Они думали, вероятно, справедливо, что он при помощи какого-то хитрого политического хода намеревается завладеть Сити. Сити кишел видными роялистами, некоторые из них, будучи взятыми в плен, сидели в тюрьме, в то время как другие, находясь на свободе, стремились заключить с парламентом официальный мир. Какая-нибудь неожиданность со стороны этих кавалеров, возможно, при поддержке пресвитерианцев Сити, и они могли взять верх над палатой общин. Парламент приказал роялистам покинуть Лондон и вызвал отряды милиции, чтобы обеспечить безопасность королевской особы, если король появится поблизости. Это положило конец надеждам Карла въехать в город в качестве свободного человека. По мере того, как число альтернатив уменьшалось, он устало склонялся к предложению Монтрея в пользу ковенантеров. Король был согласен выслушать их религиозные аргументы и даже принять все, что не противоречило бы его убеждениям, был согласен рассмотреть план отправки Монтроза послом во Францию, если ковенантеры были против примирения с ним. Он был согласен приказать своему гарнизону в Ньюарке сдаться, если бы Монтрей, со своей стороны, убедил армию Лесли принять его и дать полную гарантию его «безопасности и чести». 2 апреля Монтрей уехал из Оксфорда в шотландский лагерь под Ньюарком, пообещав королю, что, как только подготовит все для его приема, сообщит, что он может последовать за ним.

Не успел Монтрей уехать, как к королю вернулся его неустойчивый оптимизм. В конце концов, возможно, получится сплести вместе различные партии, в интересах которых поддержать его, соединить ковенантеров, Монтроза и ирландских конфедератов в единый альянс. Карл решил ехать в Ньюарк, не дожидаясь сообщения от Монтрея, и только нежелание Руперта сопровождать его в таком сомнительном предприятии заставило короля изменить свое решение. Он одно за другим отправил сообщения своим оставшимся защитникам. Заверил Гламоргана, что одобрит все его обещания, данные нунцию, в обмен на войска. Сообщил Ормонду, что собирается присоединиться к шотландской армии, которая, как он верит, будет сотрудничать с Монтрозом, чтобы помочь ему против его врагов. Написал Монтрозу, убеждая его выступить в направлении штаб-квартиры ковенантеров в Англии и «взяться с ними за руки».

Впрочем, если все сводить к политической целесообразности, это невероятное предположение было не совсем необоснованным. Ковенантеры были глубоко оскорблены своими английскими союзниками. Их вовлекли в войну, когда дела парламента висели на волоске, но, как только опасность отступила, их солдат обманули с оплатой, замучили жалобами, заставили становиться на постой в неподходящих бедных квартирах, в то время как Вестминстер не обращал внимания на их политические требования.

В течение последних двух месяцев палаты лордов и общин работали над мирными предложениями, которые в конечном счете могли бы быть представлены королю. Но пока разрабатывались условия мира, с шотландцами никто не консультировался, а затем им сказали, что изменить их невозможно. Самым важным условием парламента, как всегда, был контроль над милицией, но теперь они хотели, чтобы этот контроль был только у них. Никакого участия в нем шотландцев не предполагалось. И конечно, поскольку Англия и Шотландия были отдельными странами, об участии шотландцев в контроле над английской армией не могло быть и речи. Однако больше всего шотландцев тревожило, что в этом враждебном, агрессивном английском парламенте, уже имевшем в своем распоряжении армию, в значительной степени верховодили индепенденты, решительно настроенные, чтобы захватить контроль над вооруженными силами в свои руки. По этому и другим пунктам шотландцы конфликтовали с палатой общин. Недовольство парламентариев переросло в гнев, когда 11 апреля шотландские уполномоченные опубликовали заявление о своем несогласии с предложенным урегулированием, которое лишь немногим отличалось от обвинения. Палаты лордов и общин были едины в своем осуждении этого документа и отдали приказ предать его сожжению палачом. Одновременно с этим они опубликовали ответ, в котором обвинили шотландцев в вопиющей недисциплинированности, отсутствии должного управления своими войсками и нежелании сотрудничать с англичанами в ведении войны. Если не считать официального раскола, враждебность не могла бы зайти дальше.

Вслед за этим оскорблением, нанесенным шотландцам, индепендентское большинство в палате общин нанесло, правда, более мягкое оскорбление Ассамблее богословов. Ассамблея выпустила петицию против нового ордонанса, дававшего парламенту власть над старейшинами и служителями церкви. Шотландцы справедливо возражали, что старейшины и священнослужители осуществляют свою моральную власть iure divino[37], по воле и предписанию Иисуса Христа. Палата общин тянула с ответом две недели, после чего объявила петицию нарушающей привилегии парламента. Еще через две недели они поставили перед богословами ряд вопросов, рационалистический и ироничный дух которых явно выдавал авторство Джона Селдена. Палата общин со всей серьезностью просила указать в Писании место, где говорилось, что власть священников, старейшин, а также национальных и провинциальных синодов осуществляется «по воле и предписанию Иисуса Христа», а также кого из них считать действующим на основании iure divino в случае несогласия между ними. Фактически парламент грамотно и по праву насмехался над пресвитерианскими богословами.

Таким образом, если иметь в виду исключительно политическую целесообразность, ковенантеры вполне могли на этом этапе бросить своих неблагодарных союзников. То, что им следовало, выражаясь словами короля, «взяться за руки с Монтрозом», означало бы и для них, и для него слишком сильно пожертвовать своей гордостью и принципами, но они могли пойти на уступки, которые позволили бы королю и оставшимся английским роялистам объединиться с ними против индепендентов и их армии. Однако в их расчетах политическая целесообразность играла лишь малую роль – открытие, которое дорого обошлось незадачливому Монтрею. Выбирая между вероломным английским парламентом и греховным королем с его ирландско-папистскими сообщниками, они прошли трудный путь, который диктовал им их религиозный долг. Они были бы рады, чтобы король оказался в их власти, но не пошли бы ни на какие уступки ради того, чтобы склонить его к этому.

Король, который видел приближение катастрофы, следовал не менее мучительному диктату своей совести. В то самое время он тайно дал письменный обет, вручив его для сохранности преданному слуге. Он торжественно поклялся, что не допустит в Англии пресвитерианства, и, когда восстановит свою законную власть, вернет церкви все ее имущество, которое было захвачено короной с начала реформации.

Тем временем апрель прошел, а Монтрей так и не вернулся из Ньюарка. Король отправил за ним одного из своих капелланов, Майкла Хадсона, находчивого человека, которому он и раньше поручал опасные задания. Но от Монтрея по-прежнему не было ни слова.

Все прочие новости были плохими. Сэр Джон Беркли в Эксетере запросил условий сдачи, и 13 апреля его гарнизон вышел из города. «Война на Западе, слава богу, закончена», – написал Ферфакс. Принцесса Генриетта и ее гувернантка оказались пленницами парламента. Единственным разочарованием этой кампании стало бегство принца Уэльского на острова Силли, но парламентский флот из 20 кораблей устремился к его убежищу, и его поимка казалась обеспеченной. На этот раз роялистам повезло: внезапный шторм разбросал парламентские корабли, и в какой-то благоприятный момент принц и его свита на одном из дружественных королю пиратских кораблей под названием «Гордый черный орел» отплыли с острова и быстрее ветра понеслись на Джерси. Принц, которому нравились эти новые приключения, на два часа взял в руки штурвал под присмотром седого морского волка Генри Мейнуоринга, всю жизнь посвятившего своему делу. На какое-то время принц был в безопасности, и его встревоженная уставшая свита могла насладиться безмятежным покоем, в окружении «веселых добродушных людей» прогуливаясь по тенистым аллеям и глядя на зеленые пастбища Джерси. У принца имелась маленькая яхта, построенная для него в Сен-Мало, и он проводил время, обучаясь искусству навигации. Губернатор Джерси сэр Джордж Картерет, благодаря своему хорошо укрепленному замку и имевшимся в его распоряжении пиратским кораблям, был настоящим диктатором в своем маленьком владении. Но даже на островах Канала личные ссоры сеяли раскол среди оставшихся друзей короля. Так, сэр Джордж Картерет не стал оказывать никакой помощи роялистскому губернатору Гернси сэру Питеру Осборну, оставив самого заботиться о себе по мере возможности.

На тот момент принцу ничего не угрожало, но положение короля с каждым часом становилось все более отчаянным. В течение недели после падения Эксетера сдались Барнстепл, Данстер и Сент-Майклс-Маунт. Оставив в руках роялистов одинокий замок Пенденнис, Ферфакс двинулся на Оксфорд. Если король не хотел попасть в ловушку, то не мог терять ни минуты. Его войска в Оксфорде были деморализованы, его гарнизоны в Вудстоке, Бенбери, Фарингдоне и Борстолле больше не могли добывать у хмурых местных крестьян еду для людей и животных, поскольку стоило им высунуться, как вражеские патрули тут же загоняли их обратно. «Мы устраиваем славную охоту, гоняя их по холмам то тут, то там», – писал офицер парламентских войск.

Но более коварно оставшуюся поддержку короля подорвали зимой. Парламент предложил роялистам частичное мирное урегулирование, разрешив выкупать свои поместья, то есть купить мир и прощение с помощью прямого платежа, равного стоимости их земель. Особое благоприятствование было обещано тем, кто произведет выкуп до 1 мая 1646 г. Весной бедные встревоженные сторонники короля по двое-трое, а к апрелю десятками склонились перед жалкой необходимостью спасти то, что еще можно было спасти.

До 21 апреля король не получал никаких известий от Монтрея. Французский посланник был страшно подавлен. Шотландцы, стоявшие под Ньюарком, оказались «отвратительными негодяями» и категорически отказались от тех условий, которые предложили их уполномоченные в Лондоне. Если король приедет к ним, они не обещали… ничего. Они не собирались защищать его верных слуг от поимки парламентом. Они настаивали, чтобы Карл немедленно и безоговорочно принял пресвитерианское устроение. Что же касается Монтроза, то он не подлежал никакому прощению. Монтрей предлагал, чтобы если он непременно должен отправиться в изгнание, этому придали бы почетный характер, назначив его послом во Францию. Они лишь презрительно усмехнулись. Теперь Монтрей смиренно признавал, что Карл, зная шотландцев лучше его, оказался прав в своих сомнениях. Его миссия провалилась. В таких обстоятельствах он больше не мог советовать королю ехать в Ньюарк.

На следующий день, 22 апреля, король снова обратился к индепендентам. Он написал командирам ближайших к Оксфорду гарнизонов: сначала генеральному комиссару Айртону, потом еще большему экстремисту полковнику Гейнсборо, предлагая распустить свои войска, если они предоставят ему гарантии от имени Ферфакса и от парламента, что он сможет «жить, по-прежнему оставаясь королем», и держать в услужении своих друзей. Но, даже сделав это предложение, Карл продолжал вынашивать новый, еще более безумный план: переодевшись, бежать в Кингс-Линн, где, как он знал, были лоялисты, которые могли предоставить ему какой-нибудь корабль. Оказавшись в море, он мог поплыть в Шотландию, чтобы примкнуть к Монтрозу, а если это не получится, то в Ирландию, Данию или Францию.

Генри Айртон, озадаченный королевским посланием, связался с Кромвелем, который на той неделе был в Вестминстере. Кромвель был слишком осторожным, чтобы позволить своим соратникам ввязаться в такую сомнительную интригу. На шотландцев обрушился шквал критики за их лицемерные сношения с королем. Над индепендентами такие же подозрения нависали всю зиму, но сейчас у них появился шанс продемонстрировать свою искреннюю преданность общему делу. 25 апреля в палате общин Кромвель огласил содержание королевского послания и вежливо извинился за некорректное поведение своего друга Генри Айртона, который переслал это послание ему, а не напрямую парламенту. Конечно, не могло быть и речи, что Айртон готовил какой-то ответ или тешил себя мыслью о какой-нибудь приватной договоренности.

Насколько те, кто заседал в Вестминстере, могли видеть, король был в ловушке. Очевидно, все, что планировал бойкий французский посланник относительно сделки Карла с шотландцами, закончилось провалом. Индепенденты полностью отрицали намерения ответить ему. Армия фактически блокировала Оксфорд, и сдача короля парламенту была вопросом времени. После стольких тревог, стольких перемен в судьбе, стольких потерь и неимоверных усилий долгая война подошла к концу.

Хью Питер уже произнес благодарственную проповедь за мир, который (если не считать нескольких крепостей) снова воцарился в стране. «О, какие благословенные изменения мы видим: теперь мы можем проехать из Эдинбурга до крайней точки Корнуолла, еще недавно закрытого для нас. Мы снова смотрим, как люди спешат по большим дорогам, слышим, как возница посвистывает своей трудолюбивой упряжке, видим, что перевозчик каждую неделю спешит на свой постоянный рынок, видим, как радуются холмы, как смеются долины».

29 апреля, через четыре дня после заявления Кромвеля в палате общин, парламенту сообщили, что король бежал. Куда он направляется и где находится в данный момент, никто не знал. Недолгое спокойствие мгновенно исчезло. Пресвитерианцы и индепенденты, англичане и шотландцы смотрели друг на друга с тревогой и злобой. Кто-то предал общее дело, кто-то спрятал короля. Поначалу все думали, что он поехал в Лондон. Из страха перед каким-нибудь внезапным восстанием был отложен парад городской милиции, и по всему Сити объявили, что любой, кто прячет короля, совершает тяжкое преступление. Но никакого переполоха, никакого возбуждения это объявление не вызвало. Ни один доносчик не пришел, ни в одном доме не произошло ничего таинственного. В Сити короля не было.

Всю неделю злобное напряжение росло, затем, в среду 6 мая 1646 г., из письма, пришедшего из расположения армии, стоявшей под Ньюарком, палата общин узнала, что 5 мая рано утром король прискакал в штаб-квартиру шотландских войск в Саутвелле и сдался им. Спустя 24 часа шотландцы сами объявили об этом. Они заявили, что прибытие короля стало для них «абсолютно неожиданным событием» и что они заверяют своих английских братьев, что «не будут использовать это кажущееся преимущество для достижения каких-либо целей, отличных от тех, которые указаны в Ковенанте».

Парламентарии безапелляционно потребовали, чтобы шотландцы передали короля на попечение английского гарнизона в Уорике, вскрыли письма шотландских уполномоченных в Лондоне и арестовали их главного секретаря. Все это не возымело никакого эффекта, поскольку в тот же день они получили из Ньюарка сообщение, что король приказал своему гарнизону в городе сдаться шотландцам, которые теперь победным маршем двигались на север, забрав с собой пленника. Англичане тщетно возражали против того, что их короля увозят. Им суждено было дорого заплатить за пренебрежительное отношение к шотландской армии и недооценку значимости альянса с Шотландией. Еще до того, как послание с выражением парламентского протеста покинуло Лондон, войска Лесли – а с ними и король – уже два дня шли на север. Вместе со своим царственным трофеем они благополучно добрались до Ньюкасла задолго до того, как посланцы смогли их догнать.

Англичане не обманывали себя. Король по-прежнему оставался королем, главной фигурой в игре, без которой никакое окончательное урегулирование было невозможно. Получив власть над ним, шотландцы выиграли войну вернее, чем если бы без помощи англичан побеждали во всех битвах. Создание Армии нового образца, сражения при Нейсби, Ленгпорте и Стоу-он-зе-Уолд – столько проявлений Божьей милости… и все для того, чтобы отдать победу шотландцам.

Глава 2

Король и шотландцы

I

Шотландцы говорили чистую правду, когда заявляли, что приезд короля стал для них неожиданностью. Их переговоры с Монтреем зашли в тупик, и Карл, покидая Оксфорд, сам не знал, что намеревается делать. 26 апреля 1646 г. он сказал своему Совету – это заседание стало последним, – что, вероятно, поедет в Лондон. Он отправился в путь, взяв с собой только двух сопровождающих – капеллана Майкла Хадсона и одного из своих камердинеров, Джона Эшбернема, толкового человека, хорошо знавшего страну. Поздно вечером король велел коротко остричь себе волосы, прицепить фальшивую бороду и переодеть его в неприметное платье. Позднее поэт-кавалер Джон Кливленд нашел для этого унизительного перевоплощения поразительный образ:

О, проклятая стенография судьбы!

Наш царственный орел обернулся летучей мышью.

27 апреля в 3 часа утра губернатор Оксфорда, сэр Томас Глемхэм, открыл восточные ворота и выпустил Хадсона и Эшбернема из осажденного города. «Прощай, Гарри!» – сказал он слуге, который уважительно следовал за ними на некотором расстоянии с багажом, притороченным к седлу.

Сначала маленький отряд двигался в сторону Лондона. Он миновал вражеские аванпосты, не вызвав подозрений. Король тщетно надеялся увидеть какой-нибудь знак из столицы и, задержавшись на гребне, тянущемся от Хэрроу до Хиллингдона, напрасно смотрел в сторону Вестминстера. Потом передумал и направился через Сент-Олбанс в Маркет-Харборо, где надеялся получить от Монтрея сообщение, что шотландцы смягчили свои требования. Не обнаружив в Маркет-Харборо никаких известий, Карл осторожно двинулся в сторону Стемфорда. Потом, отправив Майкла Хадсона искать Монтрея, они с Эшбернемом повернули на восток, следуя третьему, самому безумному плану короля, предполагавшему, что он сядет на корабль в Кингс-Линн. К тому времени о его бегстве стало известно всем, и из опасений быть узнанным он передвигался только ночью. Четыре дня они с Эшбернемом пробыли в норфолкской деревушке Даунхэм. Остановившись в «Сван Инне» в ожидании вестей от Хадсона, они попросили, чтобы в их комнате развели огонь, и, к большому удивлению хозяина, стали жечь какие-то бумаги. Цирюльник, которого позвали, чтобы он привел их в порядок, заметил, что они пытались ножами обрезать себе волосы. К счастью, Хадсон вернулся, и они поспешно уехали, пока никто не успел начать задавать вопросы.

По словам Хадсона, Монтрей не смог добиться от шотландцев никаких письменных обещаний, но устно они предложили условия немного мягче, чем раньше. Они сказали, что примут короля с гарантией его безопасности и чести, не станут требовать от него того, что противоречит его совести, и разрешат оставить при себе Хадсона и Эшбернема. Получив эти уверения, Карл поехал в Ньюарк. У него не было выбора, поскольку его повсюду разыскивали и он никак не смог бы ускользнуть морем.

Они ехали ночью окольными путями и остановились только в Литтл-Биддинге, чтобы немного отдохнуть, но не посмели надолго задержаться в этом островке англиканского мира. Ночь провели в пивной в Копингфорде, где делили домашний очаг с хозяином, его женой и детьми. 5 мая в 6 утра добрались до Сарасен-Хеда в Саутвелле, где остановился Монтрей. Он вышел их встречать, но они разминулись. До его возвращения король лег в его постель и уснул.

Свои последние договоренности насчет короля Монтрей заключил с престарелым графом Данфермлином, не имевшим большого веса среди своих товарищей-ковенантеров. Но главным уполномоченным, с которым король встретился в Саутвелле, был граф Лотиан. Этот молодой человек вырос при дворе, где его отец долгое время являлся видной фигурой. Он знал мир, любил искусство и в 1643 г. был отправлен ковенантерами послом во Францию, но по возвращении был арестован в Оксфорде, чего так никогда и не простил. Граф приветствовал своего государя учтиво, но жестко, так, чтобы король обязательно почувствовал под мягкой перчаткой вежливости железную карающую руку. Ковенантеры сразу поняли, что им следует делать: во-первых, увезти свой «трофей», сделав его недосягаемым для англичан, затем заставить его отречься от Монтроза, принять Ковенант и дать свое монаршье разрешение на урегулирование религиозных вопросов в обеих странах в том виде, которого они желали. Король, утверждали они, «никогда не приехал бы к нам, если бы не был готов удовлетворить наши справедливые требования». Они отказались от любого письменного соглашения с Монтреем и тут же начали наседать на короля с вопросами о его религии. Надеясь смягчить их, Карл приказал губернатору Ньюарка сдаться безотлагательно, и к вечеру 6 мая условия сдачи были подписаны. Спустя три дня шотландцы, забрав с собой короля, двинулись в сторону Ньюкасла. По ходу марша один из их священников прочитал ему текст из второй книги Самуила:

«И отвечали мужи Израиля мужам Иуды, и сказали: „У нас есть десять частей в царе, и у нас также больше прав на Давида, чем у вас; почему же тогда вы презирали нас, что не послушали нашего совета при возвращении нашего царя? “»

Эти слова ясно указывали на любовь шотландцев к королю, но через несколько дней он понял, что они ждут от него подписания Ковенанта. Они согласились не заставлять его идти против своей веры, но не прекратили читать ему проповеди, спорить с ним и всячески его изводить. Карл сносил все с деланой невозмутимостью. Тем временем Лотиан и его соратники требовали заставить Монтроза подчиниться Комитету сословий, который уже приговорил его к смертной казни через повешение. В дополнение они потребовали от короля признать долг в размере 36 000 фунтов в счет имущества, уничтоженного его так называемым лейтенант-губернатором Шотландии. Монтрей вмешался, предлагая, чтобы Монтрозу и Аластеру Макдоналду вместе с их людьми дали уйти к королю Франции. На это Лотиан с усмешкой ответил, что слишком уважает короля Франции, чтобы посылать ему эту банду разбойников.

Карл не пробыл в Ньюкасле и трех дней, как граф Калландер предупредил Эшбернема, что им с Хадсоном надо бежать, пока их не выдали англичанам как пленных. Не долго думая, они так и сделали, и Эшбернем повез с собой первое письмо, которое Карл смог написать королеве.

Теперь король уповал, что парламент заключит с ним какую-нибудь договоренность, чтобы не допустить триумфа шотландцев. В качестве жеста доброй воли он приказал гарнизону Оксфорда сдаться и написал парламенту, выражая горячее желание установить мир и провести религиозную реформу. Он заявлял, что не желает вносить раскол между парламентом и шотландцами и готов принять условия, которые отверг в Аксбридже, и прежде всего что все назначения в армии в ближайшие семь лет останутся в руках парламента. В Вестминстере члены палаты лордов от Сити восприняли его послание благосклонно, но палата общин, где по-прежнему верховодили индепенденты, оставалась непреклонной и не соглашалась ни на какие договоренности.

На бесплодной почве Севера неисчерпаемый оптимизм короля усох. Во всех своих невзгодах он всегда был окружен почтительными слугами, и в последние месяцы катастрофы их преданность погружала его в атмосферу меланхолической, но успокаивающей привязанности. Теперь он вдруг оказался среди людей, которые винили и открыто осуждали его, людей, которые в большинстве совсем ему не нравились, которым он не доверял. Благодаря услужливости Монтрея Карл по-прежнему мог писать королеве, и ей он изливал свое отчаяние. Вот что вышло из французского плана убедить его ехать к шотландцам: он был один, без друзей, «варварски затравленный» ковенантерами, которые, очевидно, не сделают ничего, чтобы он снова стал королем. Он умолял, чтобы принца Уэльского забрали с острова Джерси и привезли к ней во Францию, где он будет в безопасности.

В таких обстоятельствах король обрадовался даже графу Ланарку, младшему брату и орудию в руках Гамильтона. Ланарк, в свое время бывший государственным секретарем Шотландии, присоединился к ковенантерам в 1644 г. и был ответствен за смерть своего предшественника на этом посту, роялиста сэра Роберта Споттисвуда. Но по крайней мере, король знал его с молодости и считал хорошо воспитанным и почтительным человеком. У него зародилась слабая надежда, что при помощи Гамильтонов он сможет создать в Шотландии свою партию. Он передал с Ланарком, что будет рад снова видеть его старшего брата.

Тем временем в Шотландии сторонники короля Монтроз и Макдоналд продолжали сражаться. Макдоналд совершал набеги на окраинные земли Аргайла и Гамильтона, острова Арран и Бьют и полуостров Кинтайр. Кемпбеллы, ослабленные из-за потерь под Инверлохами, не могли постоять за себя. Обложив данью рыбацкие деревни, Макдоналды оставались там до тех пор, пока получали еду и деньги. Аргайл, зависевший от этих земель, поскольку оттуда он пополнял запасы овса и сельди, которые регулярно отправлял в Ольстер шотландским войскам под началом Монро, был так обеспокоен, что отправился в Ирландию, чтобы посмотреть, что нужно и можно сделать. По пути из Эдинбурга на запад он в Стерлинге наткнулся на полк Кемпбеллов, который под Калландером побывал в жесточайшей схватке с людьми из Атолла, которыми командовал кузен Монтроза Инчбрейк. Таким образом, в Шотландии роялисты были все еще очень активны.

Да, они были активны и многочисленны, но не едины. Монтроз тщетно пытался убедить Хантли присоединиться к нему для совместных действий, но тот объявил себя независимым командующим и вел свою малоэффективную войну, в которой его младший сын лорд Льюис Гордон в пику Монтрозу потерял всю территорию от Спейсайда до Инвернесса. Правда, вождь клана Макензи Сифорт после долгих колебаний объявил себя сторонником короля. Монтроз поехал на север, чтобы провести с ним консультации, и на какой-то момент стало казаться, что страна до самого Инвернесса может восстать. Сифорт выпустил манифест против партии Аргайла и, по слухам, имел 5000 вооруженных людей. Но когда Монтроз довел эти предполагаемые 5000 до Инвернесса, чтобы организовать осаду, их количество существенно уменьшилось. Первый раз за все свои кампании у него был артиллерийский поезд – пушки, приплывшие морем от королевы, – которые «раскалились докрасна», стреляя по городу. Но он не смог устоять против хорошо экипированных сил, присланных ковенантерами, чтобы освободить Инвернесс от осады. У него уже не было того куража, который позволял ему рисковать и творить чудеса в прошлом году, и он нашел приют в Грампианских горах.

Ближайшие перспективы шотландских роялистов не внушали больших надежд, но, пока Монтроз оставался на свободе, ковенантеры не могли чувствовать себя уверенно. Что, если ирландские силы, о которых ходили слухи, высадятся в Кинтайре и примкнут к Макдоналду; что, если ирландская армия прорвется в Атолл и соединится с местными роялистами; что, если Монтроз восстановит свою пошатнувшуюся власть над ними всеми? Тогда ковенантеры снова окажутся в тяжелом положении. Следствием этих опасений стало давление, которое они в Ньюкасле оказывали на короля, с целью заставить его защитника сложить оружие.

Теперь, когда перспективы короля становились все мрачнее, он часто думал о предательстве, которое совершил в отношении Страффорда. Полагая, что Бог наказывает его за эту ужасную ошибку, Карл не собирался повторять ее в другой форме, приказывая Монтрозу безоговорочно сдаться и смиренно отправиться на виселицу. Ланарк, понимавший угрызения совести, которые испытывал король, убедил своих соратников изменить требования. Пусть они согласятся, чтобы «отверженный предатель Джеймс Грэм» отправился в изгнание, а короля попросят всего лишь приказать ему распустить свою армию. Карла это устроило, и 19 мая он отправил Монтрозу требуемый приказ. В Эдинбурге звонили в колокола и разжигали праздничные костры, а в это время Монтроз и Сифорт, ничего еще не знавшие о приказе короля, готовили своих горцев к летней войне.

К тому времени Аргайл вернулся из Ирландии и еще до конца мая приехал в Ньюкасл к королю. В его карьере наступил кризис, и он это понимал. За семь лет руководства политикой ковенантеров у Аргайла бывали неудачи, но ошибался он редко. В 1641 г. он обыграл короля и обеспечил им ключевые посты в государстве. Разрушив веру шотландцев в короля, он ловко предотвратил рост роялистской партии и партии умеренных. Он поддержал шотландскую армию в Ольстере и тем самым застолбил для своих соотечественников право на существенную часть добычи во вновь завоеванной Ирландии. Он сберег ресурсы ковенантеров, более года сохраняя нейтралитет в английской войне, и вступил в нее только на том условии, что англичане будут платить шотландской армии, воюющей в поле, и заключат мир, условия которого подразумевают распространение на Англию доктрины и дисциплины пресвитерианской церкви.

С того момента его дела пошли не так гладко. Шотландцы воевали не настолько успешно, чтобы англичане оставались верны альянсу. Успех Армии нового образца в Англии и Монтроза в Шотландии каждый по-своему подрывали репутацию армии ковенантеров. Сам Аргайл потерпел неудачу. Будучи совестливым главой, он глубоко переживал из-за шквала проблем, обрушившихся на клан Кемпбеллов в последние два года. Но капитуляция короля должна была означать перемену в судьбе. Все еще могло кончиться хорошо. Если Аргайл использует эту ситуацию с присущим ему умением, Ковенант победит во всех трех королевствах, и великие реформы будут завершены во благо Шотландии и во славу Господа.

Конечно, власть и положение были Аргайлу небезразличны, но он – как и король на своем месте – верил, что является орудием небес, предназначенным обладать властью при условии, что он будет использовать ее правильно. Он делал все, что мог, чтобы понять и исполнить волю Бога, и, как и король, редко проводил день, потратив на молитвы меньше двух часов. «Очень вежлив и хитер» – так описывал его король в письмах к королеве. Однако эти два человека, которые сильно и справедливо не доверяли друг другу, имели в определенной степени схожие характеры. Оба обладали сложным уклончивым умом и не уступали друг другу в искренности духа. Оба с готовностью могли обмануть и покривить душой ради правого дела, но только ради него и не иначе. Правда, в отличие от короля, Аргайл был человеком умным.

Его ближайшая цель состояла в том, чтобы убедить или заставить короля принять пресвитерианское устроение. Выполнять эту трудную задачу послали маститого богослова Александера Хендерсона, в помощь которому дали четырех священников. Каждые два-три дня король обменивался с Хендерсоном письменными аргументами и принимал участие в словесных дебатах со всей его командой, пока не счел, что некоторые из них настолько враждебны, что в дальнейшем он не станет беседовать ни с кем, за исключением Хендерсона и Роберта Блэра. Эти двое всегда были вежливы и временами падали на колени, умоляя его не ожесточаться сердцем. Но Карл все равно ожесточился, и, хотя мирился с Хендерсоном и терпел Блэра, ему была ненавистна их непривычная напористость в споре, и уступать он не собирался. «Я до сих пор не ведал, что значит подвергаться такой варварской травле, – писал он королеве. – Все, что я могу сделать, это отсрочить зло… Покой мне дарит только ваша любовь и чистая совесть».

«Отсрочить зло». Теперь это стало его главной надеждой. Король ждал, что что-нибудь случится и он будет спасен. Монтрей уехал во Францию, чтобы доложить двору, к какой катастрофе привела короля их политика. Карл старался выиграть время, затягивая спор о церковном управлении, осторожно комментируя и отвечая на меморандум, представленный ему Хендерсоном. При обсуждении духовных вопросов он мог затягивать дебаты до бесконечности. По вопросам политики сделать это было не так просто. На второй неделе июня разразился кризис по поводу Ирландии.

В тот краткий миг, когда у короля возникли иллюзии, что он сможет убедить ковенантеров объединиться с Монтрозом и ирландцами против англичан, он написал маркизу Ормонду, объясняя свой план. Тот, в течение нескольких недель не зная, что от этого плана уже отказались, сообщил о нем Монро, командовавшему шотландскими войсками в Ольстере. Монро, ничего не знавший о переговорах Монтрея с его земляками и справедливо возмущенный желанием короля, чтобы войска ковенантеров «взялись за руки» с отверженным Джеймсом Грэмом и его ирландскими мясниками, послал письмо в Вестминстер, где оно было зачитано 6 июня 1646 г. Шотландские уполномоченные, смущенные очередным свидетельством их прошлых попыток заключить сделку с королем, утверждали, что сам факт обращения Монро к парламенту является достаточно убедительным доказательством, что они никогда не вынашивали такого чудовищного плана. Чтобы рассеять все сомнения относительно их сговора с ирландцами, они вынудили короля дать указание Ормонду прекратить любые переговоры с конфедератами и повторить Монтрозу приказ распустить войска, который он до сих пор не выполнил. Карл не имел никаких возможностей объяснить каждому из этих верных слуг, что действует под давлением.

Тем не менее он постарался воспользоваться мелким преимуществом этого дьявольского момента, чтобы углубить раскол между парламентом и шотландцами. Он написал в Вестминстер, в очередной раз открыто предлагая рассмотреть любые условия, которые представят англичане, и разослать приказ об окончательной капитуляции всем своим оставшимся гарнизонам в Англии и Уэльсе.

Пока парламент размышлял над откровениями Монро, последнего постигла катастрофа в Ольстере, которая резко и сильно изменила положение дел в Ирландии. Оуэн Ро О’Нил, какое-то время спокойно находившийся в Ольстере, пришел в движение. Следуя призывам нунция и снабдив своих людей провизией, он повел их в атаку. Монро, стесненный нехваткой фуража, вышел из Белфаста, чтобы попытаться отобрать у ирландцев «какую-нибудь еду или скот». 5 июня возле замка Бенбурб О’Нил преградил ему путь через реку Блекуотер. Его можно было обойти, но люди Монро, хотя и несколько ослабели из-за лишений, которые им уже долго приходилось терпеть, исполнились решимости драться. О’Нил, опытный ветеран многих европейских кампаний, повел свои войска, состоявшие почти из одной пехоты, там, где неровности почвы и заросли дрока мешали движению нападавших. Близился вечер. Было уже около 6 часов, когда начался бой. Люди О’Нила выдержали натиск шотландцев, длившийся более двух часов. На закате, когда уходящий свет лишил Монро преимущества, которое давало использование огнестрельного оружия, О’Нил приказал своей пехоте идти в атаку. Усталая кавалерия шотландцев отступила под их натиском и в сгущающихся сумерках наткнулась на собственную пехоту, превращая отступление в беспорядочное бегство. Они бросили на поле боя шесть пушек, почти все свои мушкеты и багаж, 22 штандарта и множество убитых.

«Господь Саваоф вступил с нами в спор, рисуя стыд на наших лицах, пока мы наконец не смирились», – писал Монро, в то время как в Килкенни нунций пел Те Deum с вполне оправданной уверенностью, что шотландцы изгнаны из Ольстера, и менее оправданной надеждой, что теперь ирландские конфедераты смогут сами выиграть войну, не заключая никакого мира с протестантом Ормондом. Его надежда на окончательное освобождение католической Ирландии была близка как никогда и эхом отдавалась в Риме, где Те Deum по случаю победы великого О’Нила исполняли в базилике Санта-Мария-Маджоре.

Поражение шотландцев под Бенбурбом принесло в расколотый английский парламент осознание, что, какими бы ни были их разногласия с ковенантерами, они не могут порвать с ними, пока существует ирландская опасность. Спустя пять лет настало время прийти к согласию у себя дома и послать боеспособную армию в Ирландию, чтобы подавить восстание и восстановить англо-шотландские права собственности и протестантскую религию. Теперь, когда война в Англии закончилась, нескольким армейским офицерам был дан приказ начать набор добровольцев для отправки в Ирландию.

Взаимные обвинения последних месяцев затихли перед этим напоминанием об ирландской угрозе, и когда во второй половине июня в Вестминстере появился Аргайл, его приняли без тени враждебности. Англичане и шотландцы приступили к оформлению условий, которые они совместно предложат королю.

С тех пор, как король отдался в руки шотландцев, оставшиеся роялистские гарнизоны один за другим сдавались: Вудсток – до конца апреля, Борстолл-Хаус и Бенбери – в мае, Ладлоу, Карнарвон, Энглси и Беумарис – в июне. Ферфакс с армией, осаждавшей Оксфорд, объявил о готовности вести переговоры с губернатором, одновременно с этим поднеся в дар юному герцогу Йоркскому, который все еще находился в городе, оленину, телятину, ягнятину, каплунов и сливочное масло. Пока тянулась осада, Кромвель послал за своей старшей дочерью Бриджит, крупной некрасивой серьезной девушкой, похожей на отца, и 15 июня выдал ее замуж за такого же честного и грозного Генри Айртона. Его отцовский совет, данный на свадьбе, в определенной степени нашел отклик в сердцах этих набожных молодых людей: «Не позволяйте мужу, не позволяйте ничему охладить вашу любовь к Христу. Надеюсь, он найдет возможность разжечь ее. Самое достойное любви в вашем муже – это образ Христа, который он носит на груди. Смотрите на этот образ и любите его больше всего, а вслед за ним и все остальное».

Спустя десять дней условия сдачи Оксфорда были подписаны. Герцогу Йоркскому предстояло присоединиться к своему брату и сестре во дворце Сент-Джеймс в качестве почетного пленника. Принцы Руперт и Мориц должны были уехать из страны. Гарнизон вышел из города с воинскими почестями вслед за вереницей карет, в которых ехали леди и джентльмены, крупные и мелкие чиновники, сопровождающие и другие искатели королевских милостей, – все, что осталось от королевского двора времен войны.

Несколько гарнизонов продолжало держаться. Сэр Томас Тилдеслей защищал кафедральный собор Личфилда и близлежащую территорию. Генри Вашингтон в Вустере призывал не повиноваться мятежникам. Уоллингфорт, одна из крепостей, входивших в кольцо вокруг Оксфорда, которой командовал Томас Благге, оставался непокоренным. Сэр Джон Оуэн удерживал Конвей, несмотря на уговоры архиепископа Уильямса, который, видя, что все бесполезно, пытался заключить наиболее выгодный мир в интересах своих бедных соплеменников из Северного Уэльса. В северных валлийских болотах сэр Генри Линген в Гудриче и маркиз Вустер в Реглане напрасно удерживали свои замки для короля. В замке Пенденнис Джон Арундел и его выносливый гарнизон, которому отчаянно не хватало еды, упорно держались в этом последнем в Корнуолле месте, где могли бы высадиться войска из-за границы. Острова в Канале и острова Силли по-прежнему были на стороне короля. На одинокой скале острова Ланди откладывал сдачу сэр Томас Бушелл, а граф и графиня Дерби благополучно продолжали владеть островом Мен.

II

Война закончилась, и партия короля, вопреки всем надеждам, потерпела поражение. Казалось, ему ничего не остается, кроме как принять любые условия, которые предложат его английские и шотландские противники. На третьей неделе июня парламент завершил окончательный проект этих условий. Они требовали, чтобы король принял Ковенант, упразднил епископальную церковь и согласился на религиозную реформу, о которой договорятся англичане и шотландцы. Они требовали, чтобы на католиков, проживающих в Англии и Шотландии, были наложены ограничения, штрафы и наказания, что одновременно с принудительным обучением их детей назначенными для этой цели протестантами должно было за короткое время окончательно ликвидировать эту религию в обоих королевствах. Кроме того, король должен был полностью передать в руки парламента контроль над вооруженными силами на ближайшие двадцать лет. (В Аксбридже этот срок составлял всего семь лет.) Наконец, они объявляли недействительными все титулы, пожалованные королем с января 1642 г., и добавили к этому список роялистов, частично или полностью не подлежащих помилованию, куда вошли все его главные сторонники в обоих королевствах.

Этот проект был гибридным решением, призванным реализовать две различные идеи. Статью, согласно которой король должен был принять Ковенант, вставили, чтобы ублажить шотландцев. Персонально связать короля условиями Ковенанта означало обеспечить в Шотландии максимальные гарантии для пресвитерианской церкви. Что же до религиозного урегулирования в Англии, то, как ясно демонстрировала соответствующая статья, решение еще не было принято. Хотя условия, касающиеся религии, не полностью удовлетворяли шотландцев, они не были неприемлемыми. Но их по-прежнему сильно тревожила статья, касавшаяся вооруженных сил, поскольку ни история двух наций, ни опыт последних пяти лет не давали им уверенности, что, имея абсолютный контроль над вооруженными силами, английский парламент не станет использовать эту власть для навязывания Шотландии своей воли. С их точки зрения, было бы намного безопаснее, если бы вооруженные силы контролировал король, связанный с ними Ковенантом.

Настойчивость шотландцев в вопросах религии и упорство англичан в их стремлении ограничить военную власть короля отражали различие политических потребностей двух наций. Как определил Пим в 1641 г., проблема контроля над вооруженными силами была особенно существенна для Англии. Как в начале войны, так и в ее конце парламенту было важно забрать из рук короля средства, которые он мог использовать для восстановления и расширения своей власти. Сама война показала реальность такой опасности. Оппоненты короля не забыли, как близки они были к поражению грозным летом 1643-го и как беспощадно он использовал свою власть над войсками против них, а также откровенные заявления, которые делали король и королева в своих письмах о намерении контролировать свой народ силой оружия. У шотландцев, со своей стороны, не было необходимости лишать короля власти, которую он никогда не смог бы применить в Шотландии. Реальная военная власть, как ясно показывала история шотландских вооруженных восстаний, принадлежала не королю, а знати, главам кланов и землевладельцам. Для шотландцев важно было связать короля моральными обязательствами, чтобы он не мог, как это часто делали шотландские короли, призвать одну фракцию против другой и слушался партии, находящейся у власти.

Новые мирные условия отражали искреннюю попытку со стороны части английского парламента достичь согласия с союзниками, которые снова обрели могущество. Шотландских представителей не меньше, чем англичан, беспокоило достижение хотя бы видимого единства, отчасти из-за ирландской угрозы, отчасти потому, что в действиях короля они узнавали знакомую политическую линию. Пока они были в плохих отношениях с английским парламентом, король действительно мог играть традиционную игру, натравливая одних на других, способствуя расколу и не уступая требованиям ни одной из сторон. В течение 48 часов после получения проекта договора они одобрили его и отослали назад.

Аргайл лично отвез его в палату лордов, где 25 июня 1646 г. он произнес речь, которая произвела большое впечатление и своей искренностью, и своей умеренностью. Действительно, признавал он, в этом проекте есть детали, которые не совсем нравятся шотландцам, но сейчас нельзя откладывать заключение мира, и потому им хотелось бы, чтобы ему был дан ход. Он поблагодарил Бога, что, действуя в союзе, обе нации многого достигли. Если бы во время епископских войн англичане не поддержали религиозных целей Шотландии, шотландцы, без сомнения, оказались бы в сложном положении. Если бы в самое мрачное время прошедшей войны шотландцы оставили англичан, «ваши милости прекрасно знают, чем бы это грозило». Таким образом, уверял он их, «давайте крепко держаться того союза, который счастливо сложился между нами, и пусть ничто не сможет снова разделить нас. Нас, у которых так много общего: один язык, один остров, один король, одна религия и да, один Ковенант». Что же касается обвинений, недавно брошенных шотландцам, что они встали на сторону короля, то Аргайл заверил, что их «естественная любовь к его величеству» заставляет их надеяться, что он может «скорее измениться, чем погубить себя» и что монархию следует «скорее упорядочить, чем уничтожить», и выразил уверенность, что англичане движимы такими же надеждами. По поводу остального он скромно и тактично указал, что с отсутствием дисциплины в шотландских войсках, вызывавшим многочисленные жалобы, проще всего справиться, если на оставшийся короткий период их пребывания в Англии парламент предоставит им адекватные квартиры и обеспечит поставки провизии.

Быстрота, с которой шотландцы приняли условия мирного договора, и здравомыслие, продемонстрированное лидером ковенантеров в своей замечательной речи, во многом помогли залатать брешь между союзниками. Аргайл верно оценил различные аспекты сложившейся ситуации. Он достаточно хорошо знал короля, чтобы понимать, что он с одинаковым нежеланием отнесется к необходимости отказаться от власти над вооруженными силами и к необходимости принять Ковенант, поэтому шотландцам нет смысла спорить по этим вопросам с англичанами, за них это сделает король. Между тем сейчас король в руках шотландцев, и англичане не имеют возможность давить на него, требуя принятия их условий, в то время как шотландцы могут день за днем и ночь за ночью наседать на него, предлагая подписать Ковенант. Когда он это сделает, они смогут порвать с англичанами, но не раньше.

III

Те, кто готовил условия договора в Лондоне, считали, что король проиграл войну и понимает, что он ее проиграл. Но Карл, предвидя характер условий, которые будут ему предложены, обдумывал способы возобновить конфликт. В июле он писал королеве и Эшбернему, убеждая их каким-нибудь способом организовать его бегство во Францию. Губернатора Вустера полковника Вашингтона он просил продержаться еще месяц, а в письме в Ирландию Гламоргану снова заявлял, что готов отдаться в руки его людей и папского нунция – явный намек, что он готов подписать любой договор, который они предложат.

Полковник Вашингтон сдал Вустер в тот самый день, когда король писал ему письмо, но в Ирландии несчастный король все еще мог черпать кое-какие основания для надежды. Верный Ормонд, получавший поддержку и советы от лорда Дигби, продолжал работать над договором с Ирландской Конфедерацией, а Гламорган в ходе своих ^прекращающихся контактов с нунцием планировал ехать в Италию и Францию и обещал к середине лета получить 20 военных кораблей, 10 000 мушкетов и 40 000 фунтов. Эти прожекты были смехотворны, поскольку с тех пор, как в январе Карла вынудили официально отречься от Гламоргана, нунций одновременно с тем, что использовал его, чтобы препятствовать планам Ормонда, употреблял все свое влияние, чтобы этот непостоянный король не получил ни одного ирландского солдата. Даже оптимист Джордж Дигби сомневался в исполнительских способностях Гламоргана и встретил его обещания иронической молитвой: «Господь, укрепи нашу веру».

Сразу же по приезде в Дублин Дигби назначил себя главным организатором политики короля в Ирландии. Он попеременно расточал свое несравненное обаяние на Совет Ормонда, на лидеров конфедератов в Килкенни и – правда, менее успешно – на недоверчивого нунция. К большому раздражению Гламоргана, ему удалось получить от конфедератов деньги, корабли и отряд в 300 человек, с которыми он отплыл на Джерси, чтобы забрать оттуда принца Уэльского. Прибыв на Джерси, Дигби обнаружил, что советники принца не желают отпускать его в Ирландию. После скандала с Эдвардом Хайдом, предположившим, что Дигби хочет похитить принца, он отплыл во Францию, чтобы проконсультироваться с королевой, оставив свой ирландский отряд на острове без гроша на содержание.

Во время своего краткого пребывания в Париже Дигби озарил двор королевы ослепительными лучами надежды. Он заверил ее, что договор с Ирландской Конфедерацией заключен и что вскоре они отправят 12 000 человек к Монтрозу в Шотландию, в то время как Аргайл без промедления присоединит своих Кемпбеллов к этой новой ирландско-горской армии. Окрыленный верой в эти химеры, он смог с большой убедительностью сказать кардиналу Мазарини, что французская корона ничего не потеряет, поддерживая короля Карла, который правильным путем идет к восстановлению своей власти, опираясь на совместную помощь ирландских католиков и шотландских ковенантеров. Но Мазарини не обманывался. Из мрачных сообщений французского посланника он знал, как плохо приняли короля шотландцы, но его все сильнее беспокоило, как бы окончательный разгром короля и становление агрессивной английской республики не причинили вреда Франции. В то же время он видел удачную возможность получить стратегический плацдарм на ирландском побережье. В результате Мазарини согласился помочь королю, если лорд-лейтенант Ормонд заключит реальный альянс с конфедератами. Дигби завершил свои дела, встретившись с папским нунцием в Париже и попросив его употребить свое влияние для отзыва Ринуччини, поскольку его вмешательство только вредит королю, а значит, и делу ирландских католиков.

На обратном пути в Ирландию Дигби снова высадился на Джерси, исполняя просьбу королевы отправить сына к ней. Это вызвало такие резкие возражения в Совете принца, что тот прервал совещание. Теперь, когда ему исполнилось шестнадцать, он взял дело в свои руки и, действуя в соответствии с письмом от отца, тайно полученным им 11 месяцев назад, решил воссоединиться с королевой. 25 июня принц отплыл во Францию, в то время как не согласные с этим советники остались на Джерси, где Эдвард Хайд уже начал работу над своей «Историей восстания».

В начале июля лорд Дигби вернулся в Дублин, где сообщил Ормонду, что раз король в плену, то отныне следует считать королеву осуществляющей его власть по всем вопросам политики. Для обеспокоенного лорда-лейтенанта важнее было узнать, что Франция пообещала помощь, если он сможет заключить договор с конфедератами. Это обещание, которое полностью подтвердил французский посланник в Килкенни, склонило значительное число лидеров конфедератов в пользу договора Ормонда.

К несчастью, в то же самое время Гламорган получил от короля обещание безоговорочно отдаться в руки нунция и воспринял это как прямое подстрекательство к отказу от договора Ормонда и замену его тем самым договором Гламоргана, который до этого был отвергнут. Таким образом, Карл сам становился инструментом разрушения альянса с Ирландской Конфедерацией, который родился на свет в результате почти трехлетней кропотливой работы Ормонда. 30 июля Ормонд официально завил в Дублине, что лорд Маскерри и его соратники, вопреки мнению нунция, ратифицировали этот договор. Казалось, ирландская армия наконец-то готова плыть в Англию, и, поскольку роялист сэр Джон Оуэн все еще удерживал порт Конвей, у них было подходящее место для высадки. Но Ринуччини с зимы обрабатывал ирландское духовенство с целью не допустить принятия этого договора народом и с немалым искусством играл на склоках и разногласиях в Высшем совете. И вскоре Ормонду суждено было узнать, что подписание договора Маскерри и другими лордами – еще не гарантия, что он будет одобрен конфедератами.

Все это время король в Ньюкасле тянул время, продолжая приводить Хендерсону свои беспорядочные религиозные аргументы. В один из жарких июльских дней к нему приехал герцог Гамильтон. Их примирение после долгого заключения Гамильтона вышло неловким. Оба терялись, краснели, запинались и замолкали, но, когда первоначальное смущение прошло, Карл подозвал Гамильтона, и за полчаса разговора они, казалось, восстановили прежнюю дружбу. К аргументам священников Гамильтон добавил дипломатическую убедительность: стоит королю согласиться с пресвитерианской системой церковного управления, и шотландцы помогут ему добиться от победоносного английского парламента более выгодных условий по всем остальным вопросам.

Совет Гамильтона не стал неожиданным. Мольбы супруги и французское правительство давили на короля еще сильнее. Мазарини встревожила неудача миссии Монтрея, он воображал, что уважение к Франции заставит ковенантеров следовать указанному им курсу и объединит их с королем. Их поведение он отчасти приписывал неопытности Монтрея, поэтому теперь он отправил в качестве чрезвычайного посла пожилого Жана де Бельевра с указаниями в обтекаемых выражениях намекнуть шотландцам, что они сильно задели Францию и им предстоит столкнуться с враждебностью их бывшего союзника, если они не умерят свои требования к несчастному королю. В остальном Мазарини поручил Бельевру усердно потрудиться, чтобы углубить раскол между пресвитерианцами и индепендентами. Он был уверен, что спасение короля нужно искать именно в этом, а спасти короля необходимо. Английская республика, которая с большой вероятностью оказалась бы достаточно сильной, чтобы обложить своих подданных налогом для ведения морской войны, стала бы гораздо более неудобным соседом, чем пристыженный обедневший английский король.

Мазарини хотя и переоценивал дипломатическое и силовое влияние Франции, но рассуждал как практичный государственный деятель, рассматривающий и взвешивающий реальные опасности и реальные возможности. Однако королеве Генриетте позволили добавить свой совет к тем указаниям, которые были даны Бельевру. Вслед за Дигби бедная женщина заявила, что если бы Карл принял пресвитерианство, то с легкостью объединил бы ковенантеров, ирландцев и Монтроза в общей борьбе за него. Если же это не получится, тогда нужно, чтобы индепенденты порвали с пресвитерианцами и объединились с ирландцами и горцами Монтроза. Ее идеи были так же далеки от реальности, как и идеи ее супруга. Похоже, они были не способны понять, что никакими силами невозможно заставить ирландцев и ковенантеров вступить в союз друг с другом. Единственная разница между королевой и ее супругом заключалась в том, что король, хотя и не предполагал в своих советчиках особой щепетильности в вопросах веры, но сам был весьма щепетилен. Королева, со своей стороны, считала, что таких проблем нет ни у шотландцев, ни у короля. Разве не все они были еретиками? Разве для них важно, чему они клялись? Ее расстраивало упрямство короля, отказывавшегося принять Ковенант.

Когда в середине июля к ней в Париж прибыл принц Уэльский, короля охватила новая тревога. Вдруг его жена со своими своевольными советниками попытается спасти его против его воли и именем своего сына согласится пойти на уступки, от которых отказывался он сам. Карл обратился к тем, кто окружал принца. Он отправил сопровождавшему принца лорду Калпеперу, Джеку Эшбернему и доверенному слуге королевы Джермину такой приказ, которого они, по его мнению, не могли ослушаться. «Я заклинаю вас вашей незапятнанной преданностью, всем, что вы любите, всем, что вам дорого, что никакие угрозы, никакие опасения относительно моей личной безопасности не должны заставить вас ни на йоту отступить от любых основ, имеющих отношение к власти, для которой рожден [мой сын]. Я уже осознал, что мне, вероятно, предстоит претерпеть, и с Божьей милостью встречу это с подобающей мне твердостью. Единственное утешение, которое я желаю получить от вас и на которое я справедливо могу надеяться, – это заверение, что мое дело не закончится моим несчастьем и что неуместная жалось ко мне не причинит ущерб правам моего сына». Двумя главными пунктами, в которых король никогда не пошел бы на уступки, были контроль над милицией и управление церковью. Причем из них управление церковью было более важным, «потому что церковные кафедры управляют людьми вернее, чем меч».

Решимость короля ни на йоту не уступать пресвитерианству была не просто прихотью, не капризным предпочтением одной доктрины перед другой. Он твердо и справедливо верил, что пресвитерианское управление церковью несравнимо с сакральной властью, которой Бог наделил короля. Находясь в Ньюкасле среди шотландцев, Карл впервые за всю свою жизнь был окружен такими же фанатичными людьми, как он сам, не имея возможности ни сбежать, ни отдохнуть от их общества. Впервые в жизни он с ужасающей ясностью увидел, что может случиться с королем, помазанником Божьим, оказавшимся в одиночестве среди врагов. Он еще не ждал и не предвидел, что заплатит за свои убеждения жизнью, поскольку по натуре был слишком непостоянным и оптимистичным, чтобы позволить такой мысли всерьез завладеть собой. Но в дальнейшем стал рассматривать это как одну из возможностей.

30 июля 1646 г., через неделю после того, как он, тщательно зашифровав это послание, тайком отправил его, в Ньюкасл прибыли уполномоченные от парламента во главе с графом Пемброком. Карл выслушал условия, которые задолго до этого решил отвергнуть, и спросил, имеют ли уполномоченные право обсуждать их. Они ответили, что имеют право только отвезти назад его ответ. «Это мог бы сделать и простой герольд», – сказал король, бросив неприязненный взгляд на перевертыша Пемброка и его помпезную делегацию.

Шотландцы, верные своим союзническим обязательствам, убеждали его принять условия, причем канцлер Лоудун использовал весьма откровенные выражения, которые только теперь стали привычными для Карла. Если откажетесь принять эти условия, уверял Лоудун, «вы потеряете всех своих друзей в парламенте, потеряете Сити и всю страну. Англия встанет против вас, как один человек. Они… свергнут вас и учредят другое правительство. Они заставят нас выдать вас им». Вот в чем была реальная опасность. Лоудун продолжил: «Если вы из-за своего упрямства потеряете Англию, то не сможете приехать в Шотландию и царствовать там». Переходя от угроз к убеждению, он сказал королю, что в предложенном договоре, конечно, есть вещи, которые не нравятся шотландцам, но в интересах мира люди должны забыть о своих разногласиях.

Карл хорошо понимал, что шотландцам не нравятся все условия договора. Но ошибся, полагая, что они не нравятся им настолько, чтобы они в конечном счете порвали с парламентом и встали на его сторону. Слова Лоудуна, что его могут выдать англичанам, он воспринял как пустую угрозу, призванную напугать его и вынудить в качестве платы за помощь шотландцев принять Ковенант. На предложение парламента король ответил отказом, слегка замаскированным под просьбу об отсрочке, и, когда шотландские представители в Лондоне, получив его ответ, заявили о своей готовности вывести армию и передать короля парламенту, он по-прежнему был уверен (не совсем безосновательно), что это всего лишь политика намеренного шантажа с целью заставить его уступить их желаниям. У него по-прежнему имелись собственные планы. Он отправил своим друзьям в Париже послание с просьбой поддержать его ирландский прожект и, возможно, придумать для него план бегства, велел Аргайлу и Лоудуну ехать в Вестминстер и уговорить англичан изменить их условия, послал Гамильтона в Эдинбург, чтобы он посмотрел, нельзя ли убедить Комитет сословий принять от него не полное, а частичное признание Ковенанта. Но все это были лишь уловки, чтобы потянуть время.

Избавленный на время от тех, кто больше всего досаждал ему спорами, король выглядел спокойным. Он играл в шахматы (Карлу всегда нравилась эта игра) с теми, кто ему прислуживал, и с удовольствием читал новости, присланные из Лондона постоянным шотландским представителем графом Лодердейлом, который сообщал о растущей враждебности к пресвитерианской партии. Короля это радовало. Стоит этой враждебности усилиться еще немного – и шотландцам придется встать на его сторону против индепендентов независимо от того, примет он Ковенант или нет.

На самом деле отказ, который подразумевался в ответе короля, был встречен в Вестминстере со смешанными чувствами, отразившимися в анекдоте, ходившем спустя несколько лет. Парламентарий-пресвитерианец, встретив своего коллегу-индепендента, в смятении восклицает: «Что с нами будет теперь, когда король отказался?!» На что тот отвечает: «Нет, что было бы с нами, если бы он согласился?» В течение всего лета напряженность между индепендентами и пресвитерианцами росла. Теперь самый непримиримый раскол в Англии был не между королем и парламентом, не между кавалерами и «круглоголовыми», а между сектантами и их оппонентами.

IV

Сектанты, как уже отмечал доктор Бейли, были обеспокоены дальнейшим претворением в жизнь и сохранением своего идеала, который, по мнению Бейли и шотландцев в целом, представлял собой «ужасающую свободу». В погоне за этим идеалом они хотели «утвердиться в каком-то новом народном правительстве». Они хотели этого так же сильно – если не сильнее, – как заключить справедливый мир с королем.

Всю ту весну и лето Лондон будоражили их действия, а парламент разрывался между их сторонниками во главе с Вейном и Кромвелем и более консервативной партией, возглавляемой Дензилом Холлесом. Холлесу было столько же лет, сколько Кромвелю, и за плечами у него лежала долгая карьера парламентария. Его отец граф Клэр получил свой титул от короля Джеймса I за 15 000 фунтов. Дензил, его младший сын, в какой-то мере унаследовал его деловую хватку и хищную энергию, благодаря которой семья сделала себе состояние в прошлом веке. Он был отважным, неуживчивым, упрямым и импульсивным, обладал большим политическим мужеством, но не проницательностью. Дензил воспитывался при дворе и был человеком светским. В юности он вместе с королем Карлом надевал маску и танцевал на маскарадах. Его любимая сестра вышла замуж за Страффорда, и ради нее он мучительно и безуспешно пытался спасти Страффорду жизнь. Однако, за исключением этого случая, Дензил являлся последовательным оппонентом короля все последние двадцать лет. Именно он в марте 1629 г. с криком: «Богом клянусь, вы будете сидеть, пока мы не пожелаем встать!» – бесстрашно набросился на спикера парламента, когда тот по команде короля попытался закрыть заседание палаты общин. Когда началась война, он одним из первых набрал полк и был видным участником самых ранних комитетов, где обсуждалось ведение войны, но время от времени рассматривал возможность достижения мира путем переговоров. Появление и развитие движения индепендентов вызывали у Холлеса возмущение. Он был исключен из Комитета Обоих королевств и в последние два месяца считался главным противником Вейна и Кромвеля и лидером того, что обычно называли «пресвитерианской» партией.

Несмотря на то что это название стало общепринятым и прочно закрепилось за Холлесом и его сторонниками, его нельзя считать абсолютно точным. Пресвитерианцы в парламенте совсем не обязательно исповедовали пресвитерианскую веру и, определенно, не были ее фанатичными адептами. Они поддержали введение «Справочника богослужений», за который проголосовала преимущественно пресвитерианская Вестминстерская ассамблея богословов, и хотели видеть церковь организованной на основании приходской модели. Но делали это скорее в интересах гражданского порядка и управления, чем по чисто религиозным мотивам. По мнению Бейли, серьезной слабостью английских пресвитерианцев была недостаточная духовная убежденность, что постоянно ставило их в невыгодное положение по сравнению с сектантами. И теперь страх перед индепендентами объединил их интересы с интересами шотландцев. Однако их основное желание заключалось в том, чтобы завладеть королем, отправить шотландскую армию домой, распустить Армию нового образца и восстановить мир и власть парламента.

Иногда Холлес не соглашался с Пимом относительно методов ведения войны, но летом 1646-го он и его сторонники в своих надеждах и идеалах были очень близки к надеждам и идеалам, благодаря которым эта война началась. Они выступали против сектантов с их безумными идеями свободы, против продолжения беспорядков, угрожавших введением народного управления. Они верили в справедливость привилегий парламента и дворянства, которое их создало, и с ненавистью и презрением, но не без страха смотрели на всех этих проповедников, солдат и своих коллег по парламенту, которые стремились к воплощению новой доктрины и введению новых опасных прав. Как с горечью писал сам Холлес спустя три года, он и его честные друзья не хотели «ничего, кроме урегулирования ситуации в королевстве к счастью и безопасности народа и к чести короля, и когда это будет достигнуто, сложить Меч и снова подчиниться его мирному скипетру с большим желанием, чем то, которое заставляло их противиться его силе и власти». Но их враги-индепенденты, эти аспиды в чреве парламента, задумали «погубить короля и как можно больше знати и дворянства и изменить правление, чтобы не было ни порядка в церкви, ни власти над ними в государстве».

Лишь в одном пресвитерианцы и индепенденты были едины. Они хотели увидеть, как последний шотландский солдат покидает их страну. Холлес и его друзья хотели этого, потому что присутствие шотландцев на земле Англии сделало пресвитерианцев непопулярными в народе, а индепенденты – потому что справедливо считали шотландцев единственной армией, которая, если дойдет до пробы сил, могла бы противостоять их Армии нового образца. В этом, и только в этом вопросе палата общин была единой. В остальном те 260 человек, которые теперь приходили в палату, были разделены на группы (как и всегда) по своим профессиональным и региональным интересам, и эти группы могли примыкать к одной из двух соперничающих партий. Причем поддержка, на которую могли рассчитывать Вейн или Холлес, колебалась самым неопределенным образом в зависимости от того, какой вопрос ставился на рассмотрение. Так, юристы поддерживали индепендентов, когда меры, предлагаемые пресвитерианцами, угрожали подчинить государство церкви, но в других случаях выступали против них. Люди из Сити были не столько твердыми сторонниками пресвитерианства, сколько твердыми противниками епископальной церкви. Большие займы, которые брал Лондон, частично шли на обеспечение сохранности епископских благ и земель, и потому им было очень важно, чтобы парламент взял в свои руки собственность, отобранную у церкви.

Депутаты парламента от Йоркшира в большинстве своем с готовностью восприняли лидерство сэра Филипа Степлтона, маленького человечка, похожего на злобного терьера, который своей репутацией и огромным влиянием в графстве был во многом обязан доблести, проявленной в ходе войны. Степлтон был подручным и безоговорочным сторонником Дензила Холлеса. Весьма полезен был также сэр Джон Клотуорти, имевший огромные земельные владения в Ирландии. Поддерживая Холлеса, он обеспечивал ему голоса многих из тех, кто, имея свои интересы в Ирландии, привык следовать умелому руководству Клотуорти. Степлтон играл важную роль в Комитете Обоих королевств, что позволяло Холлесу быть в курсе, что там происходило. Но пока шла война, его исключение из органа, где разрабатывалась и обсуждалась политика, очень сильно мешало ему. Когда война подошла к концу, снова стало возможно инициировать политические решения непосредственно в палате и бросить вызов власти внутренней хунты под названием Комитет, не подвергая опасности судьбу воюющей армии. В результате летом 1646 г. Холлес вышел на первый план как преемник конституционной политики Пима, истинный член палаты общин, выступавший против кабинетной власти и популистских заявлений Вейна, Кромвеля и других индепендентов.

Усохшая палата лордов, которая теперь редко собирала больше 25 членов, в целом была на стороне пресвитерианской группы. У графа Манчестера имелось достаточно причин ненавидеть сектантов, как и у обиженного ими графа Эссекса, но некоторые из наиболее могущественных членов палаты придерживались противоположной точки зрения. К таким относился хитрый и обладавший острым умом Сей и тихий, но могущественный Нортумберленд, который под видом возвышенного безразличия скрывал быструю и точную наблюдательность, позволявшую ему еще с тех времен, когда он был другом Страффорда, незаметно и безошибочно принимать сторону победителя еще до того, как другие поймут, кто победит.

Характерным для Холлеса и его консервативных сторонников было нежелание проводить новые выборы, чтобы заполнить пустые места в палате общин, образовавшиеся с начала войны из-за смерти, ухода или исключения почти 200 членов. Они боялись, что новые люди, выскочки и военные пополнят ряды индепендентов в палате. Но им пришлось уступить очевидной необходимости, когда графства одно за другим стали освобождаться от присутствия королевских войск. Впрочем, их опасения не стали реальностью. Выборы, проходившие с конца лета 1645 г., практически не изменили соотношения сил в палате. В целом на голосование, как обычно, оказывали давление местные патроны и влиятельные люди. Палата запретила офицерам или солдатам вмешиваться и беспокоить голосующих, и, хотя некоторые, безусловно, использовали свое влияние, люди далеко не всегда ему поддавались. Так, поведение капитана Фоксалла в Стаффорде, который привел отряд солдат (правда, без оружия), чтобы поддержать кандидата, который ему нравился, позднее было передано на рассмотрение Комитета по привилегиям. Палату пополнило довольно большое число офицеров из армии парламента, при этом некоторые стали депутатами от тех мест, с которыми были связаны по рождению. Так, полковник Хатчинсон избрался от своего графства Ноттингем, а полковник Роберт Блейк от своего родного города Бриджуотер.

Некоторые боялись, что, поскольку роялистская часть дворянства была отстранена от выборов, нехватка кандидатов «лучшего сорта» приведет в палату людей низкого происхождения. Но «новобранцы», как называли вновь избранных депутатов, оказались выходцами из тех же семей, что и их предшественники, и выборы 1645–1646 гг. практически не отразили имевших место социальных волнений. Некоторые сильные личности добавили влияния индепендентам, но пресвитерианцы тоже получили свою долю. Индепенденты наряду с Хатчинсоном и Блейком получили генерального комиссара и зятя Кромвеля Генри Айртона, полковника Харрисона, полковника Бингема и полковника Флитвуда. Крайнюю позицию в их партии занимал полковник Рейнсборо, которого вскоре стали ассоциировать с левеллерами, и менее известный майор Томас Скотт. Но в парламент вернулись и другие офицеры, враждебно относившиеся к индепендентам, такие как защитник Глостера полковник Месси, губернатор Херефорда полковник Берч, лондонец из умеренных генерал Брауни. Новым депутатом от Уэльса и Сомерсета стал Клемент Уолкер, один из самых яростных и опасных противников, которых индепенденты обнаружили поднимающимися по лестнице власти.

Холлес и его друзья с трудом удерживали свои позиции. Несмотря на помощь лорд-мэра, стойкого противника сектантов, они не могли контролировать растущие симпатии к ним со стороны лондонской публики. Лорд-мэр организовал протест от лица Городского совета, требуя запрещения конгрегационалистской церкви и проведения активных действий против сектантов. Еще до того, как этот протест достиг своей цели, Уильям Уолвин написал умеренный и убедительный ответ на него. Паства Джона Гудвина дала денег на публикацию 10 000 копий, а Джон Лилберн и другие распространяли их на улицах, окружавших Вестминстер. Холлес в палате представителей собрал все подконтрольные ему силы, и ходатайство о том, чтобы принять к рассмотрению протест лорд-мэра, получило 151 голос против 108. В палате лордов дела обстояли хуже, поскольку, несмотря на то что оно получило большинство, набрав 25 голосов, девять лордов во главе с Нортумберлендом и Сеем выразили решительный протест.

Через неделю, 2 июня 1646 г., лондонские индепенденты представили в палату петицию, где изложили свои доводы. Они действовали более скрытно, чем их оппоненты, и, очевидно, застали Холлеса и его сторонников врасплох. В результате большинством всего в четыре голоса индепенденты провели вотум благодарности составителям сектантской петиции. Но хотя индепенденты подстрекали к протестам своих сторонников в Сити, они не сделали попытки предотвратить принятие палатой нескольких ордонансов, касающихся церковного управления, и через неделю после подачи петиции сектантами палата единодушно выдала ордер на проведение выборов старейшин в лондонских приходах. Лидеры индепендентов прекрасно понимали, что без некоторого видимого согласия с религиозными взглядами шотландцев им никогда не избавиться от шотландской армии. Кроме того, они знали, что в условиях их доминирования в Армии нового образца уступки, сделанные пресвитерианцам в парламенте, будут временными и не принесут вреда. Ни Холлес, ни шотландцы не вполне сознавали, что борьба уже выплеснулась за стены палаты общин на улицы и в военные лагеря. В конечном счете пресвитерианская партия в парламенте и Сити оказались беспомощны против новой силы, которую породила война.

Джон Лилберн, благодаря пламенной пропаганде своих личных пристрастий, превратил призыв к религиозной свободе в куда более радикальный и опасный призыв к предоставлению народу гражданских прав. Он не мог бросить правое дело. Более года назад Кромвель уговорил его быть свидетелем против графа Манчестера и нескольких его офицеров из-за их нерешительного поведения во время войны. Цель свидетельств Лилберна, как ее видел Кромвель, заключалась в том, чтобы убрать Манчестера из армии. Но в итоге эта цель была достигнута «Ордонансом о самоотречении», и после его принятия Кромвель полностью прекратил дальнейшие атаки на Манчестера. Удовлетворить Лилберна оказалось не так просто. Если человек совершил зло, то должен пострадать за это, поэтому Лилберн продолжил требовать справедливости в отношении Манчестера и других нерешительных военных, пока один из них не обвинил его в клевете и не отсудил у него 2000 фунтов. У Лилберна не было денег, а если бы и были, он не стал бы платить. Вместо этого он написал памфлет The Just Man’s Justification («Оправдание праведника»), в котором повторил все свои обвинения. Терпение Манчестера лопнуло. Лилберна вызвали в палату лордов, но он заявил, что, как любой англичанин, имеет неотъемлемое право, чтобы его судили исключительно общим судом, и отказался отвечать на вопросы. Лорды приговорили его к заключению в тюрьму Ньюгейт, где он написал памфлет The Freeman’s Freedom Vindicated («Защита свободы свободного человека»), опубликованный 11 июня 1646 г., в котором выставил лордов как угнетателей простых людей. Лорды снова послали за ним. Не признавая за ними права судить его, Лилберн забаррикадировался в своей камере в Ньюгейте, и его пришлось силой тащить в Вестминстер. Там он не стал снимать шляпы в присутствии пэров, не встал на колени, заткнул уши, когда они начали говорить с ним, и в конце концов произнес громкую обличительную речь, в которой обвинил их в тирании. Они приказали сжечь два его последних памфлета, присудили ему очередной штраф на 2000 фунтов и отправили на семь лет в Тауэр с невыполнимым приказом лишить его связи с внешним миром. Яростное сопротивление сделало Лилберна самым популярным человеком в Лондоне. Если бы его действительно лишили связи с внешним миром, горожане ворвались бы в Тауэр или взяли бы штурмом палату лордов. Его жена Элизабет, успешно копировавшая методы своего мужа, нашла новые способы поразить лордов, обвинив их, что они, вопреки Божьему закону, разлучили мужа с женой. Они сдались и разрешили ей свободно посещать мужа.

В Тауэре Лилберн завел новых друзей. Роялист и сводный брат лорда Дигби сэр Льюис Дайв быстро смекнул, что такого неукротимого возмутителя спокойствия следует поощрять, и сочувственно прислушивался к его мнению. Но более полезной для Лилберна стала дружба с валлийским судьей-роялистом сэром Дэвидом Дженкинсом, который попал в плен в Херефорде и теперь ждал суда за то, что осудил нескольких парламентариев за государственную измену. Дженкинс, который очень высоко оценил энергичные нападки Лилберна на лордов, давал ему ценные профессиональные советы, заметно укрепившие его позицию в дальнейшей борьбе с лордами. Лилберн, обладавший острым пытливым умом, учился быстро. Кроме того, он нашел множество записей, хранившихся в Тауэре, и тщательно их изучил. Таким образом, когда он вышел из заключения, то был намного лучше подготовлен к борьбе за права простого англичанина, чем когда вошел в Тауэр.

Несмотря на свою энергичность и мужество, Лилберн не был силен физически. Его тревожила судьба жены и детей, оставшихся без поддержки, и возмущало предпочтительное обхождение с более богатыми и знатными заключенными. Тем не менее в его страданиях было ощущение триумфа. Благодаря злобной палате лордов он теперь героически сидел в Тауэре, откуда мог призывать простых жителей Лондона сбросить ярмо угнетателей – лордов, богачей и обладателей привилегий. Теперь, переживая второй цикл преследований, Лилберн стал признанным защитником простых людей – Вольнорожденным Джоном.

За пределами Тауэра рассудительный Уильям Уолвин вторил и развивал идеи, живым воплощением которых стал Лилберн. В своем анонимном памфлете Pearl in a Dunghill («Жемчужина в навозной куче») Уолвин оправдывал вызывающее поведение Лилберна и предупреждал парламент, что теперь, когда война закончилась, у них есть обязанности перед людьми, которые ее выиграли, и народом, который так долго терпел и поддерживал эту борьбу. Эти люди не были ни рабами, ни детьми. За четыре года конфликта они многое повидали, много выстрадали и много обдумали. Они были «знающими и разумными людьми; бедствия сделали их мудрыми, и теперь угнетение сводило этих мудрых людей с ума».

Ни Лилберн, ни Уолвин не были ослеплены завесой унаследованной традиции, не позволявшей многим парламентариям ясно видеть, что происходит. Холлес не был глупцом, но не мог себе представить общества, не имеющего опоры в виде хорошо знакомого ему иерархического каркаса, и не верил, что власти знатных, богатых и образованных людей может быть брошен реальный вызов. Позднее он объяснял все как результат зловещего плана индепендентов, заговора нескольких умных, но беспринципных людей – Кромвеля, Сент-Джона, Вейна. Он не сознавал, что лидеры индепендентов были, как и он сам, жертвами сил, которые едва ли могли понимать. Люди, привыкшие пользоваться властью в стабильном обществе, часто благодаря той самой власти, которой они так долго обладали, не способны осознать опасность, мощь и даже существование сил, с которыми не сталкивались прежде.

Изменения, произошедшие в Англии за прошедшие четыре года, были просты и очевидны, но те, кто был у власти, просмотрели или неправильно поняли их. Война затронула каждое графство, каждый город в стране. По стандартам современного европейского конфликта страдания, которые она причинила, были небольшими, но значительная часть населения пережила различные превратности судьбы, а на долю некоторых выпали настоящие беды. Только в Эссексе, куда практически не заходили никакие войска, цена на хлеб всю войну оставалась неизменной. Но везде, где квартировали армии, с их потребностями в продовольствии и фураже, возникала нехватка продуктов. Требования, которые выдвигали военные в отношении оплаты деньгами и товарами, тяжким бременем ложились на всех местных жителей, за исключением случаев, когда часть денег, собранных комитетами графств, оставались в руках тех, кто ими распоряжался, и они могли компенсировать себе потери. Подрядчики, поставлявшие для армий седла, сапоги, ремни, рубашки, мундиры и бриджи, получали прибыль, как и изготовители ружей и мечей, кузнецы, владельцы пороховых заводов, мастерских, где отливали пушки, и все те, кто поставлял товары для нужд армии и был достаточно тверд выторговать хорошую цену. Простой поденщик, которому было нечего терять, мог получить дополнительный заработок, поднося и перемещая грузы для проходящих мимо войск, а после их ухода устраняя нанесенные ими повреждения – выкапывая затоптанную канаву, восстанавливая сломанную изгородь, изредка хороня убитых и по головам оценивая их число. Таким образом, бедняки не были теми, кто пострадал больше всех.

Больше всех страдали йомены, мелкие торговцы, ткачи из Западного Райдинга, у которых нарушился весь механизм продаж и дистрибуции, погонщики скота из Северного Уэльса и Херефордширских болот, фермеры-овцеводы из Уилтшир-Доунс и трудолюбивые крестьяне по всей стране, у которых отбирали лошадей и уводили скот. Но, несмотря на все лишения и недовольство сельских жителей, масштабного обнищания не произошло. Часто предсказывали голод, но за время войны он так и не случился. По иронии судьбы, именно первый урожай мирного времени (1646 г.) совершенно не удался, и последствия этого затронули следующий год.

На протяжении всей войны и король, и парламент пытались покрыть издержки, облагая штрафами сторонников противоборствующей партии, имущество которых оказывалось во власти их армий. В последние месяцы войны началось систематическое ощипывание роялистов. Те, кто с оружием в руках воевал на стороне короля, выкупали свои подвергшиеся секвестру поместья за суммы, варьировавшиеся от одной двадцатой до половины их стоимости. На какое-то время этот процесс вызвал обеднение многих дворян и стал причиной самовольной вырубки лесов и отчуждения собственности с целью быстрого получения денег. Но хотя, разорив немногих, он дал работу юристам и обогатил ростовщиков, в целом не вызвал больших изменений в структуре землевладения и даже в количестве пустующих земель. Вместе с тем он привнес атмосферу беспокойства, нестабильности и повсеместное ощущение обиды и несправедливости. Кроме того, деление страны на чистых и нечистых и наказание одной половины дворянства другой неизбежно пошатнуло уважение простых людей к дворянству в целом.

В войне с обеих сторон сражались молодые мужчины, выходцы из обычных городских и деревенских семей, чьей конечной целью было вернуться жить туда, откуда они пришли. Ни в одной из армий, даже в шотландской, большинство не составляли профессиональные военные, взгляды и интересы которых делали их отдельной от гражданского населения группой. Если не считать авантюристов, вступивших на путь бродяжничества и криминала, войска короля быстро разошлись по домам и вернулись к своей прежней мирной жизни, хотя некоторые, в момент поражения оказавшиеся слишком далеко от дома, записывались в армию парламента. Солдаты возвращались к себе, обогащенные опытом, не всегда соответствовавшим общественному устройству, в котором они выросли и в котором им снова предстояло занять свое место.

Согласно общественной традиции, положение в иерархии можно было определить по деталям одежды и поведению, которые сами по себе были тривиальны, но имели огромное символическое значение. Для знатного человека появление перед людьми более низкого ранга с непокрытой головой считалось унизительным и воспринималось именно так. Жесткие правила, всем известные и всеми уважаемые, определяли формы общения людей друг с другом: кто и кому должен уступать место в толпе, кому полагалось стоять, а кто мог сидеть. Естественно, в условиях войны эти традиции нарушались. В страхе, опасности и горе, в моменты крайнего напряжения и героизма мужчины и женщины действовали как того требовала необходимость и видели друг друга без прикрас. Очевидно, что после такого шока социальные традиции не могли восстановиться в одночасье. При взятии крепости, в смятении поражения, во время захвата и разграбления огромных домов люди «более низкого сорта», как их обычно называют, видели «избранных» незащищенными, находящимися в недостойном жалком положении. Солдатам королевской армии внушали презрительное отношение к противникам как к негодяям, а безостановочная лживая пропаганда убеждала их, что все вражеские офицеры – вульгарные выскочки. Точно так же солдат армии парламента учили, что все люди короля одинаково «зловредные» и величайший из них в свое время будет низложен Богом. Солдаты противоборствующих сторон жили в мире, вывернутом наизнанку, где военный ранг больше не соответствовал родовитости и сын обычного поденщика мог, просто исполняя свой долг, настучать по голове паре джентльменов. Кроме того, постоянные грабежи, санкционированные фуражировки, захват средств и собственности, принадлежащих партии противника, привели к тому, что все от ленты на шляпе до доходов от поместья, по крайней мере временно, стало добычей сильнейшего.

Конечно, чтобы разрушить общественный уклад, который складывался веками, потребовалось бы более четырех лет таких потрясений, и на практике, если не считать моментов жарких схваток, обе стороны в целом с уважением относились к традициям социальной иерархии. Однако опыт и пропаганда военного времени неизбежно порождали атмосферу растущего недовольства и вызова, в которой естественные жалобы иного рода – на экономические потери или приостановку торговли – соединялись с гневным оспариванием социального устройства.

Такие настроения распространялись по стране отчасти солдатами из расформированных армий, отчасти гражданскими, которые сами получили аналогичный опыт. Лилберновское требование справедливости для маленького человека появилось в тот момент, когда оно было обречено вызвать сочувственный отклик. В Армии нового образца этот отклик оказался самым сильным. Солдат – в основном это были молодые люди – вдохновляли разговоры о свободе совести. Им говорили, что, низвергая принцев и прелатов, они делают богоугодное дело, и, хотя большую часть их офицеров набирали из дворян, дворянами были не все. Так, полковник Харрисон был сыном стаффордширского мясника, а полковник Берри и полковник Прайд, имевшие неясное происхождение, до войны работали один в литейной мастерской, другой – в пивоварне.

Когда война подошла к концу, солдаты Армии нового образца с беспокойством ждали мира и денег за службу. Не получив их, они могли обвинить в своих злоключениях комитеты графств. Так, в Нантвиче они отправили членов комитета в общую тюрьму и отказывались выпускать, пока не получат денег. Это был новый способ обращения с дворянством. Те, кто находился ближе к Лондону, читали памфлеты Уолвина и Лилберна или слушали, как их читали другие, и чувствовали все большую неприязнь к большим людям из парламента, которые не спешили ни платить им, ни устанавливать справедливый мир в соответствии с потребностями честных богобоязненных англичан. Поскольку им было больше нечем занять свой ум во время вынужденного безделья, они обдумывали и обсуждали многочисленные вопросы религии и политики. Они слушали красноречивых сектантских капелланов – Питера, Делла и Солтмарша, проповедовавших более свободную, светлую и толерантную веру, чем у прелатистов и пресвитерианцев, – и побуждали их думать своим умом. Делл тем летом призывал армию, осаждавшую Оксфорд, помнить, что «сила в вас, в народе, храните ее, не расставайтесь с ней».

Войска живо откликались на слухи и чутко реагировали на все, что казалось подозрительным. Весной многие из них поверили, что Холлес и его друзья в парламенте сами спланировали бегство короля к шотландцам, чтобы украсть у индепендентов и армии плоды победы. Летом распространился другой, более обоснованный слух, что Холлес и доминирующая партия в Вестминстере задумали избавиться от них, отправив служить в Ирландию.

В конце концов война в Англии началась из-за спора с королем насчет подавления ирландского восстания. Следовательно, вполне разумно, что первое, что можно было поручить армии после поражения короля, – это восстановление английского контроля в Ирландии. Некоторые офицеры, в основном выходцы из тех семей, у которых в Ирландии имелись свои интересы, уже вызывались вести туда свои полки, но у одного из них, полковника Майкла Джонса, полк едва не взбунтовался, когда он попытался мобилизовать свои войска для этого путешествия. Солдаты заявили, что не двинутся с места, пока им не заплатят.

Желание парламента отправить солдат в Ирландию было достаточно резонным. Шотландцы потерпели тяжелое поражение в Ольстере, правительство Ормонда вело с восставшими переговоры о мире. Последней неудачей стала капитуляция крупной крепости Бунратти вблизи Лимерика, несмотря на то что военный флот парламента с моря прилагал решительные и дорогостоящие усилия по ее защите. После поражения Монро в Ольстере дееспособная армия для защиты поселенцев осталась только у лорда Инчиквина в Манстере, а помощь из Англии не поступала уже много лет. Но подозрения солдат Армии нового образца тоже не были беспочвенными, поскольку если подавление ирландского восстания являлось очевидным долгом победившего парламента, то столь же очевидно, что интересы Холлеса и пресвитерианской партии требовали разделить и отослать подальше часть армии индепендентов, существование которой представляло угрозу их власти.

31 июля 1646 г. в полупустой палате Холлес выдвинул предложение отправить в Ирландию шесть полков. Он неправильно рассчитал момент, и предложение было отвергнуто большинством в один голос. Возможно, это поражение было во благо, поскольку попытка сдвинуть с места шесть полков могла вызвать всеобщий бунт в армии, а у парламента и без того хватало проблем.

V

Напряженность между англичанами и шотландцами неуклонно росла, но ковенантеры не хотели ссориться с парламентом, пока не будут уверены, что король подчинится их воле, а Холлес и большинство парламентариев не хотели рвать отношения с шотландцами, пока не вернут короля себе. Для консерваторов, верных древнему обычаю, король по-прежнему играл первостепенную роль, поскольку только его согласие придавало законность любому урегулированию, которое могло быть предложено. Они с большим осуждением относились к резким и безответственным словам индепендентов, временами говоривших, что нужно свергнуть короля, заменив его герцогом Глостером (веселым шестилетним мальчуганом, которого очень любили лондонцы), или установить республиканское правление. Знаменательно, что больше никто не говорил о старшем брате принца Руперта курфюрсте Палатине, два года назад тактично предложившем себя в качестве кандидата на трон. Будучи кальвинистом, принц был бы (и, вероятно, видел себя таковым) пресвитерианским кандидатом, если бы пресвитерианцы этого хотели. Но теперь, когда свержение короля стало ассоциироваться с индепендентами, ни ковенантеры, ни партия Дензила Холлеса не желали иметь с этим ничего общего, считая свержение короля небезопасным. Курфюрст Палатин, ставя свой комфорт выше чести, с удобством проживал то в одном, то в другом пустующем дворце своего дядюшки на содержании, выделенном ему парламентом из доходов от подвергшихся секвестру поместий кавалеров. Его любовные похождения, коих было множество, развлекали читателей самых скандальных новостных листков, однако покровительство, которое он в те годы оказывал образованным людям и особенно ученым, говорило о нем как об умном и временами щедром человеке.

Поскольку доминирующая группа в парламенте не хотела разрывать отношения с шотландцами, пока не вернет к себе короля, она делала все, что могла, чтобы обострить неприязнь между ковенантерами и индепендентами. В середине августа они представили палате общин ордонанс, направленный против тех, кто писал и публиковал клеветнические тексты о шотландцах. Это вызвало словесную дуэль Холлеса с Кромвелем. Кромвель яростно защищал свободу прессы, а Холлес пытался сразить его, с презрительной усмешкой спрашивая, как он может вставать на защиту «подлых клеветников». В этом случае Холлес хорошо организовал своих сторонников, и его запретительный ордонанс был принят большинством в 30 голосов.

Когда летом 1646 г. в стране установился мир, Кромвель, который больше не был нужен на поле боя, взял на себя лидерство индепендентов и в парламенте, и в армии. Совместно с Хаслеригом, ставшим его правой рукой, он постепенно оттеснил Вейна в практическом руководстве политикой индепендентов. Он больше не был сторонней силой, славшей громы и молнии из своего далека. Теперь он день за днем являлся в Вестминстер, принося с собой завоеванную на поле боя славу создателя «железнобоких», человека, который страшным летом 1643-го предотвратил катастрофу в Марстон-Муре, одолев непобедимого Руперта. И еще в свою работу в парламенте он привнес решимость и властность, которым его научила роль командующего.

В то время как Кромвель и Холлес боролись за доминирование в парламенте, шотландская трагедия шла своим чередом. Ковенантеры, выражаясь словами Аргайла, хотели видеть своего короля «изменившимся, но не погибшим» и поставили все на это его изменение. Но короля нельзя было изменить без его согласия, и, если бы он остался глух ко всем их мольбам, если бы не подписал Ковенант и не принял пресвитерианство раз и навсегда, они оказались бы перед лицом непоправимой катастрофы.

Александер Хендерсон, которому было поручено совершить обращение короля, уже признал поражение. Он был болен еще до того, как приехал в Ньюкасл, а после двухмесячной борьбы с Карлом вернулся в Эдинбург умирать «прежде всего от того, что его сердце было разбито», – писал его друг Роберт Бейли. Хендерсон, являвшийся самым значимым создателем Ковенанта, сохранил способность видеть достоинства даже в тех, кто выступал против него. Другие, такие как более жесткий Уорристон или простоватый Бейли, могли осуждать короля как «человека упрямого до предела… своенравного и неосмотрительного правителя». Хендерсон признавал за ним веру, безусловно ошибочную, но такую же твердую, ясную и искреннюю, как его собственная. Обнаружив в нем такую цельность, Хендерсон оказался перед лицом проблемы, которую не мог разрешить. Ковенант был честным праведным заветом, и все же король, будучи честным человеком, не принимал его. Бог мог бы разрешить эту загадку, этот конфликт честного с честным, но Хендерсон не мог. Измученный поисками ответа, он умер в Эдинбурге 19 августа 1646 г., в свой последний час призывая соотечественников совершить невозможное и сохранить верность и своему Ковенанту, и своему королю.

Аргайл и другие лидеры все еще надеялись, что Карл уступит. Его с безжалостным рвением поучал преподобный Эндрю Кант, который своими запугиваниями подчинил роялистский Абердин и пользовался репутацией большого специалиста по обращению в правильную веру. Гамильтон употреблял все свое влияние. То же самое делали новый французский посол Бельевр, королева и самые доверенные слуги и советники короля из Парижа. Эшбернем, Калпепер и Джермин, которым он в самых откровенных выражениях писал о своей непоколебимой решимости никогда не изменять англиканской церкви, теперь в своих зашифрованных письмах умоляли его понять, что либо он будет «королем пресвитерианства», либо вообще не будет королем.

Ковенантеры, придя в отчаяние, прислали представителей Комитета сословий, чтобы те уговорили его уступить. Действительно ли он понимал, что никакой другой надежды сохранить корону у него нет? Лодердейл страстно убеждал его, что доверять индепендентам нельзя и что, лишив пресвитерианцев возможности помочь ему, он не найдет у сектантов ни правды, ни помощи. Но Лодердейл перехитрил сам себя. Король наверняка уже слышал, что шотландцы ведут разговоры, чтобы передать его англичанам. Он не поверил, что они это сделают, и считал подобные слухи, как и аргументы Лодердейла, угрозами, рассчитанными, что страх вынудит его пойти против совести. На уговоры Лодердейла он справедливо возразил, что, если они отрекутся от него только потому, что он отказывается подписать Ковенант, то выиграют от этого одни индепенденты. Неужели они заинтересованы, чтобы предоставить индепендентам такое огромное преимущество? И король, и ковенантеры ошибались. Он думал, что в конечном счете они будут руководствоваться своими интересами, а не совестью; они думали о нем так же.

В какой-то момент граф Калландер попытался прекратить спор, напрямую обвинив короля, что у него есть какой-то тайный источник, откуда он все еще ожидает помощи. Карл отверг его обвинения и сказал, что не может уступить по соображениям совести.

Утверждая, что не может уступить по соображениям совести, Карл говорил правду, но это не мешало ему верить, что у него еще есть источники, откуда может прийти помощь. Он слышал, что 16 сентября 1646 г. Ормонд заключил мир с Ирландской Конфедерацией и смог тайно отправить ему письмо. Порт и город Конвей сдались в августе, но замок все еще держался, так что можно было каким-то образом посодействовать высадке ирландцев в этом месте или даже захватить какой-нибудь другой порт на побережье Ланкашира.

Однако король не знал, что все его надежды на Ирландию уже растаяли. Его более раннее письмо Гламоргану, где он предлагал безоговорочно предаться в руки папского нунция, в июле было вручено Ринуччини. Твердо уверенный, что побежденного короля можно заставить согласиться на полное возвращение собственности католической церкви, что отвергал Ормонд, нунций не жалел сил, чтобы сделать договор Ормонда недействительным. Ирландское духовенство, собравшееся в Уотерфорде, подчинилось его воле и осудило договор. Ринуччини пригрозил папским отлучением любому городу Ирландии, где договор будет обнародован. Уотерфорд, Вексфорд и Клонмел закрыли свои ворота перед герольдами Ормонда. В Лимерике сброд, подстрекаемый одним монахом, забросал камнями мэра, когда тот попытался обнародовать договор, а затем на своем шумном сборище выбрал на его место другого и бросился грабить всех горожан-протестантов. «За час нечестивые замыслы безбожных мирян и равнодушных католиков были разбиты вдребезги к чести и славе Божьей», – писал ирландский капеллан нунция.

Гламорган, который всегда был на стороне Ринуччини, умыл руки и написал Ормонду, что ничего не может сделать с этим «внезапно вспыхнувшим и весьма прискорбным безумием». Однако теперь условия его тайного соглашения были открыто предложены как единственная основа, на которой добрые католики могут принять мир, а нунций откровенно намеревался сделать его лордом-лейтенантом вместо Ормонда.

Ормонд поспешил в Килкенни и обнаружил, что руководители Высшего совета, подписавшие договор, беспомощны в новых обстоятельствах. Дигби, который никогда не терялся, обратился в Манстер к лорду Инчиквину, призывая его расторгнуть альянс с парламентом и в этот самый момент объявить, что он на стороне короля. Инчиквин был непреклонен. Все еще надеясь собрать своих сторонников, Ормонд отправился в Кэшел, но ворота были закрыты, и он повернул назад. Тем временем нунций призвал Оуэна О’Нила взяться за оружие и выступить против него. О’Нил, не обращая внимания на попытки сближения, которые в последние месяцы предпринимались по настоянию Дигби, ответил на призыв. «Все пакты разорваны, мы вступаем в открытую войну», – с радостью сообщил Ринуччини в Ватикан. Ормонд, который едва не был схвачен, ускользнул назад в Дублин, и 18 сентября 1646 г. О’Нил вместе с нунцием триумфально вошел в Килкенни.

За оккупацией Килкенни немедленно последовал переворот в Высшем совете. Доминирующая партия ирландских и нормано-ирландских лордов и юристов, которые видели в договоре Ормонда лучшее будущее для своей страны, была свергнута. Престарелый председатель Совета, ветеран восстания 1598 г. лорд Монтгаррет, бежал. То же самое сделал граф Маскерри, возглавлявший переговоры с Ормондом. Секретаря Совета и сына Монтгаррета Ричарда Беллингса бросили в тюрьму. Духовенство торжествовало, ему шумно вторили горожане, слишком легко поверившие страстным речам монахов-проповедников. Договор Ормонда был отвергнут новым правительством конфедерации, и нунций предался прекрасным мечтаниям о свободной единой римско-католической Ирландии, которая под руководством лорда-лейтенанта Гламоргана отправит к берегам Англии армию, способную восстановить на троне короля и покончить с еретиками. Он с презрением отнесся к беспокойству агента королевы в Килкенни, который сразу же понял, что помощь французов, обещанная Ормонду, не придет поддержать безумные планы нунция.

В Дублине Ормонд со смиренным отчаянием смотрел на свои несбывшиеся планы и на своих обманутых соотечественников, обреченных теперь, как он справедливо боялся, «на самую что ни на есть верную погибель, которой когда-либо был предан народ». Катастрофа Ирландии была неотвратима. Ормонд, как и лидеры конфедератов, знать и дворяне, подписавшие его договор, ясно понимал, что будущее Ирландии зависело от возвращения королю хотя бы некоторого подобия власти. Победа его оппонентов, будь то шотландцы или англичане, пресвитерианцы или индепенденты, была в равной степени катастрофической для ирландцев. Не важно, кого в конце концов натравят на них, армию ковенантеров или Армию нового образца, но вторжение той или другой неизбежно, если король не вернет себе положение, достаточное, чтобы заключить и соблюдать мир с ирландцами на своих условиях.

Нынешний успех конфедератов был иллюзорным, их восстание продолжалось лишь потому, что Вестминстер был занят другим. Нунций ошибочно принимал удачу за правильное руководство и, похоже, действительно верил, что ирландские войска при поддержке Ватикана смогут противостоять английскому правительству и даже завоевать Англию. Для него король Карл был недостойным доверия еретиком, и в его интересы не входило сохранение короны на голове этого монарха. Ринуччини даже высказывал мнение, что Ирландия могла бы справиться лучше, если бы король потерпел окончательное поражение и отпала бы необходимость помогать ему. Но все, чего он добился, разорвав договор Ормонда, – это отсрочки ирландской помощи королю в тот момент, когда она была фатальной. Он сделал только хуже, поскольку заключение, а затем расторжение договора Ормонда породило полное недоверие к ирландцам у единственной католической державы, которая могла бы послать им помощь. Кардинал Мазарини не стал бы рисковать ни людьми, ни наличными деньгами, ни кредитом, помогая этому безумному предприятию. Помощи одного только Ватикана, даже если бы она когда-нибудь пришла, было бы недостаточно, чтобы спасти Ирландию, и сам нунций подтверждал, что уже несколько месяцев не слышал ни слова о договоре, который предполагал заключить с папой сэр Кенелм Дигби.

Раздоры между ирландцами, нормано-ирландцами и англо-ирландцами, которые с самого начала являлись проблемой для конфедератов, различие интересов землевладельцев и тех, у кого земли не было, теперь стали непримиримыми. Из-за насилия, с помощью которого нунций и армия О’Нила захватили контроль в Высшем совете, клич «Hiberni unanimes»[38], брошенный в 1642-м, утратил свою действенность. Они добились своего, но вели за собой не всю Ирландию. Духовенство и горожане поддерживали нунция, но юристы и мелкие дворяне ненавидели его и не доверяли ему, потому что он хотел отобрать у них то, что раньше принадлежало церкви. За пределами городов ирландцы, как всегда, держались глав своих родов. Если члены клана О’Нилов стояли за нунция, то Маккарти были за Маскерри, подписавшего договор Ормонда, Макдоннелы стояли за Антрима, который теперь интересовался только наймом войск для иностранных правителей, Батлеры были за Монтгаррета, соплеменника Ормонда и сторонника его договора, клан Берков встал на сторону Инчиквина и английского парламента против всех остальных ирландцев. Как же плохо нунций понимал Ирландию, если полагал, будто он, его монахи и их паства из нескольких ирландских городов смогут управлять страной вопреки власти землевладельцев и глубоко укоренившемуся влиянию лидеров! Как же мало он знал Ирландию, если только теперь, когда зашел слишком далеко, чтобы отступать, понял, что англо-валлиец граф Гламорган совершенно неприемлем для ирландцев в качестве лорда-лейтенанта! Похоже, только теперь флорентийцу Ринуччини пришло в голову, что его белоголовый избранник не той расы, что нужно.

В армии конфедератов воцарился раздрай. Оуэн О’Нил объявил себя сторонником нунция, в то же время один из лучших командиров юга, Каслхейвен, подал в отставку. Нунций не придал этому большого значения, поскольку всегда считал этого человека недостаточно ревностным католиком и, возможно, шпионом Ормонда. Маскерри и Монтгаррет, а с ними и их люди отказались поддерживать Ринуччини. Томас Престон, командующий южными ирландскими силами, временно согласился подчиниться нунцию, но все, кто знал историю его прошлого соперничества с О’Нилом, считали, что это ненадолго.

В конце сентября 1646 г. маркиз Ормонд, лорд-лейтенант пленного короля, ответственный за жизнь и собственность оставшихся поселенцев-протестантов и лояльных королю ирландцев, оказался перед лицом самой сложной проблемы, с которой он когда-либо сталкивался. Нунций разрушил установленный им мир и спровоцировал против него новую войну. Уступив нунцию, он подчинил бы себя и своего короля политике, глубоко противной вере его господина и его собственной, политике, в конечный успех которой он не верил. Этим Ормонд предал бы тех самых людей: поселенцев и лоялистов, которые больше всех пострадали за него. При теперешнем состоянии войск Ирландской Конфедерации он не знал, чем может грозить этим людям несвоевременная капитуляция. Единственной альтернативой оставалось обращение за помощью к тем, кто мог ее предоставить, – к английскому парламенту. В своем послании королю он писал, что не может «возложить на наши головы ответственность за кровь многочисленных протестантов, которая без своевременной помощи будет пролита мечами мятежников или выпита голодом». Он любой ценой (а для Ормонда эта цена обещала быть высокой) должен был призвать на помощь английский парламент.

Последний из офицеров, преданных королю, склонился перед логикой событий.

VI

Король еще несколько недель не знал, что произошло в Ирландии. В то же время соперничество пресвитерианцев и индепендентов в Лондоне служило ему источником все новых надежд. В середине сентября палата лордов и пресвитерианская партия понесли очередные потери в связи со смертью графа Эссекса. Ему не удалось вернуть себе популярность, которой он пользовался в первые дни войны, но благодаря своему богатству, своим землям и своим коммерческим интересам обладал существенным влиянием и служил связующим звеном между палатой лордов и богатыми пресвитерианцами лондонского Сити. Граф умер неожиданно, после того, как «в течение четырех дней был очень болен, а затем впал в сильнейшую летаргию». Похоронили его в Вестминстерском аббатстве. Если верить виршам очередного памфлетиста, его конец не произвел в Лондоне большого впечатления:

Кричащий герольд и бархатный катафалк,

Потрепанная анаграмма с печальным стихом,

И в довершение всего унылая служба,

Таким ли должно быть прощание с великим Эссексом?

Через несколько дней его изображение и орнаментальный щит в аббатстве были без каких-либо политических причин испорчены и опрокинуты каким-то сумасшедшим иконоборцем.

Споры между пресвитерианцами и индепендентами в палате общин отдавались эхом на церковных кафедрах и в тавернах Лондона. Новый кризис спровоцировал несчастный Пол Бест, безобидный человек, которого не устраивала божественность Христа. Он никогда не публиковал своих взглядов и не пытался никого обратить в свою веру, но однажды неосторожно высказал свое мнение приятелю, который на него и донес. Бест сидел в тюрьме уже больше года, когда весной 1646-го палата общин, потрясенная таким богохульством, приговорила его к смерти через повешение. Поразмыслив, члены палаты усомнились, имеют ли они, строго говоря, право выносить такое наказание, и в сентябре наиболее оголтелые противники сектантов представили ордонанс, согласно которому ересь и богохульство признавались тяжкими преступлениями. Сопротивление индепендентов было жестким и продолжительным, и к концу месяца этот чудовищный билль тихо лег под сукно в комитете. Пол Бест спокойно ожидал худшего в тюрьме, но на улицах и кафедрах разгорелась война за духовную свободу, тесно связанная с недавно появившимся требованием прав для всех вольнорожденных англичан.

Ричард Овертон, один из завсегдатаев таверны «Уиндмилл», связанной с Джоном Лилборном и Уильямом Уолвином, работал в секретной типографии в доме на Бишопгейт. За лето он выпустил ряд памфлетов в пользу «знаменитого и достойного страдальца за свободу своей страны подполковника Джона Лилберна». В одном из них Овертон в откровенной манере заявлял, что палата общин имеет или должна иметь права действовать исключительно как агент народа, который должен «раз в год свободно выбирать парламент». За такое неприкрытое требование установления истинной демократии он отправился в тюрьму Ньюгейт, откуда, ничуть не смутившись, выпустил из своего полемического лука «стрелу против всех тиранов, в привилегированное чрево деспотичной палаты лордов». В этом памфлете он красноречиво отстаивал право каждого человека быть «королем, священником и пророком в своем собственном кругу». Бог обладает властью и правом судить конкретного человека, а люди – но не Бог – делегируют эту власть тем, кого они выбрали, чтобы управлять ими. Следовательно, любая попытка парламента контролировать взгляды и верования обычных людей является угрозой «справедливым правам и прерогативам человечества».

Власти ошибочно попытались обойтись с Овертоном, как с Лилберном, но выяснили, что он будет сам лично защищать свои права. При аресте он оказал сопротивление, и его пришлось тащить по улицам с ногами, болтающимися, «как пара копеечных свечей», пока офицеры не потеряли терпение и не понесли его, держа за плечи и пятки. В тюрьму Ньюгейт он прибыл, прижимая к груди том «Институций» Эдварда Кока и читая следовавшей за ним толпе лекцию о законных и неотъемлемых правах англичан.

Лилберн по-прежнему являлся неофициальным лидером кампании за врожденные права каждого англичанина. Из своего заключения в Тауэре он побудил людей организовать демонстрацию у Гилдхолла, когда 29 сентября 1646 г. там проходили выборы нового лорд-мэра. Группа простых горожан во главе с участником войны часовщиком из Корнхилла заявила, что имеет право голосовать. Им было отказано в жесткой форме, после чего они подали протест именем свободных людей, горожан и лондонского простонародья. Лилберн после краткого изучения всех записей, которые смог получить, в течение недели-другой написал и опубликовал памфлет London’s Liberty in Chains («Свобода Лондона в цепях»), утверждая, что право каждого свободного человека голосовать на выборах было принципом правления в саксонские времена и что хартия короля Джона дала всем горожанам Лондона право выбирать лорд-мэра.

Тем не менее в тот год лорд-мэра избрали, как раньше, и, хотя Лилберну результат не понравился, он не удовлетворил и парламент. Ни разу с момента вступления Пеннингтона в должность в 1643-м у них не было лорд-мэра, который бы полностью удовлетворял их. Сити упорно подтверждал свои роялистские симпатии, и сэр Джон Гейер, избранный лорд-мэром осенью 1646 г., был всем известным роялистом и десять лет назад даже собирал для короля «корабельные деньги».

VII

И в Англии, и в Шотландии пресвитерианцы начинали с недоверием и скепсисом сознавать, что все складывается не так, как они предполагали. В то время как сектанты тихо наращивали свои силы в Лондоне и Вестминстере, король в Ньюкасле вопреки их настояниям отказывался купить помощь шотландцев ценой подписания Ковенанта.

Карл с бесполезной изобретательностью и при содействии Уилла Мюррея разрабатывал план отсрочить решение вопроса о религии на три года, узаконив в этой сфере систему, которая на данный момент существовала в Англии, и сделав будущее церкви предметом дальнейшего обсуждения. Сам же король со своей стороны намеревался принять решение в пользу епископального управления. Довольный предполагаемой отсрочкой, он поручил епископу Лондонскому Уильяму Джаксону узнать, будет ли допустимо королю, с его точки зрения уступив необходимости, на время оставить англиканскую церковь, имея в виду непременно «восстановить и сохранять» ее, как только у него появятся силы это сделать. Джаксон проконсультировался с лишенным престола епископом Сейлсбери Брайаном Даппа и пришел к неутешительному выводу: король может признать ситуацию, сложившуюся на сегодняшний день в Англии и Шотландии, но не должен санкционировать или гарантировать ее дальнейшее существование. Ответ не сыграл большой роли, поскольку план короля не пришелся по нраву никому.

Приезд короля к ковенантерам имел в основе своей недопонимание, и теперь исправить ситуацию было уже невозможно. Он поверил, что в конце концов они станут сражаться за него, за своего законного государя, рука об руку с его друзьями, которые еще оставались на поле боя. Они верили, что он не приехал бы к ним, если бы не был готов дать согласие на великое дело реформирования церкви, которому они отдали свои сердца. Лишь немногие из них верили, что для него поддержка епископальной церкви – это дело совести; они полагали, что его приезд к ним указывал на готовность принять их религию и что его последующий отказ сделать это вызван тем, что Карл сознательно и злонамеренно изменил свое мнение.

Положение короля, оказавшегося в одиночестве, в опасности, затравленного врагами, но при этом исполненного решимости сопротивляться, на вид было более страшным, чем трудности тех, кто его травил. Но хотя на тот момент положение шотландских лидеров выглядело лучше, перед ними стояла более трагичная дилемма. По-своему они были верны своему королю. Его предшественники Стюарты более двух веков удерживали корону Шотландии благодаря тому, что занимали опасное место арбитра меж различных фракций местной знати, и шотландцы, несмотря на свою склонность к мятежам, были сильно привязаны к своему монарху, к которому питали высокомерную собственническую преданность. В Шотландии король воспринимался как глава дома и отец семейства. Люди могли плохо говорить о нем, но это была привилегия его народа, не мешавшая ему защищать короля от любого нападения и любой критики извне. Теперь это собственническое отношение к государю изменили идеи, почерпнутые из Ветхого Завета. Власть, которой обладал Самуил над иудейскими царями, отразилась в той свободе, с которой священники и члены благочестивой партии указывали на ошибки короля Карла, а библейское представление о королевской власти, господствовавшее среди ковенантеров, не стало от этого менее искренним. Они надеялись сделать Карла благочестивым монархом, который обеспечит всестороннюю поддержку пресвитерианской церкви со стороны светской власти. Будучи смертным, он признает, что может быть грешным и, подобно древнему Давиду, раскается в своих грехах. Король смиренный перед служителями Бога может в то же время быть великим и славным королем. В Писании тому есть множество доказательств, так почему король Карл должен отказаться от того, что делали величайшие иудейские цари?

Эта концепция королевского сана развивалась в Шотландии в течение целого поколения, начиная с 1603 г. В то время в Шотландии не было короля, с поведением которого можно было бы соотнести эту концепцию, чтобы проверить ее применимость в реальной жизни. Она явилась странным плодом исключительных обстоятельств, которые могли создать только люди, чья преданность идее монарха была так же сильна, как их религиозная вера, но при этом сам король физически отсутствовал.

Осенью 1646 г. ковенантеры, которые восемь лет жили с верой, что такой монарх и такая монархия действительно могут существовать, оказались перед лицом гибели своих надежд. Искренний и велеречивый Бейли посвятил этой теме свои письма: «Безумие короля поставило всех нас в тупик». Аргайл и Уорристон были более молчаливы, но не менее остро ощущали свое поражение, поскольку оба жили и работали, имея перед своим внутренним взором ту же иллюзию. Они сознавали, что отказ короля принять пресвитерианство означал конец их надеждам сохранить Карла своим королем. Но если они не могли сохранить его королем, то вся их концепция церкви и государства оказывалась под угрозой.

После того как король отказался от мирных предложений, шотландские представители в Лондоне с тревогой думали о будущем своего пленника. Если Карл не подпишет Ковенант, то станет для них не только бесполезным, но и опасным, и, если они увезут его с собой в Шотландию, он будет средоточием недовольства. В то же время их сильно беспокоили изменения, которые могут произойти, если он попадет в руки англичан. Что будет, если к власти придут индепенденты с их упорными разговорами о свержении короля? Что им делать теперь, когда война закончилась и в течение нескольких месяцев их армия должна будет пересечь границу и вернуться к себе? Англичане подозревали их в заговоре с целью позволить королю бежать. В палате общин прошли обсуждения, и она отказалась поддержать тех, кто требовал его немедленной выдачи. Но, похоже, дать королю бежать было единственным решением, которое не приходило в голову ковенантерам. Если бы он бежал, то наверняка для того, чтобы присоединиться во Франции к своей папистской королеве, и раз уж он не смог заключить союз с ковенантерами, то связался бы с Монтрозом, ирландскими бунтовщиками и, конечно, с Ватиканом. Совесть не позволила бы им совершить такое зло.

Однако ковенантеры не могли уйти, пока деньги, которые англичане задолжали их армии, не будут выплачены, чтобы хоть как-то успокоить солдат. Эта вынужденная задержка давала им время обдумать свое затруднительное положение. Шотландцы оценивали долг в 600 000 фунтов; палата общин сделала контрпредложение о 100 000 фунтов. Таким образом, верхняя и нижняя границы были зафиксированы, и теперь шотландские уполномоченные и палата общин перешли к осторожной торговле с целью договориться о взаимно приемлемой сумме. Выплата этих денег не имела никакого отношения к их планам в отношении короля. Но ковенантеры хорошо понимали значение того, что делают, и знали, что эти деньги и вывод армии можно использовать, чтобы заставить англичан обходится с королем уважительно. Какое-то время они обсуждали, следует ли в качестве условия вывода армии потребовать от англичан гарантий, что они не станут свергать короля. Позднее они увидели, что их мотивы могут быть истолкованы неправильно. Аргайл, Лоудун, Лодердейл и Уорристон заявили, что «неразумно» поднимать вопрос о короле в связи с договоренностью о деньгах. Но в конце концов ни мудрые предосторожности, ни добрые намерения не смогли противостоять настойчивой, лживой, но правдоподобной клевете, утверждавшей, что осенью 1646 г. шотландцы решили продать своего короля.

Их представители в Лондоне настаивали на заключении с парламентом соглашения о будущем короля, такого соглашения, которое гарантирует ему «честь и безопасность». Но 18 сентября без всякого обсуждения с ними и даже без предупреждения палата общин заявила, что от королевской особы следует избавиться таким способом, какой сочтут нужным обе палаты. В ответ на это агрессивное заявление Лоудун произнес три убедительные речи, указывая, что «король является королем обоих королевств и его особа неделима», что его судьба является делом двух наций и решение должно приниматься ими совместно.

Палата общин – и в этом палата лордов ее поддерживала – осталась тверда в своей решимости получить короля без всяких условий и обязательства консультироваться с шотландцами о его дальнейшей судьбе. Желая приблизить этот счастливый час, парламентарии приказали продавать земли, конфискованные у епископов, чтобы собрать деньги для выплаты армии ковенантеров.

Когда деньги пришли, ковенантерам пришлось решать, что делать: взять короля с собой в Шотландию, оставить его англичанам как пленника без каких-либо условий или самим остаться в Англии с риском вооруженного столкновения, когда их бывшие союзники придут, чтобы изгнать их и захватить короля. От последнего варианта отказались сразу же, как только о нем подумали, поскольку он был слишком сложным и затратным. Оставался простой выбор: взять короля с собой или оставить его в Англии.

Карл верил, что в самом крайнем случае соотечественники его не бросят. Невероятно, но он все еще думал, что может склонить на свою сторону любого самого непримиримого оппонента, если пожалует ему власть и положение. Когда осенью скончался престарелый лорд-адвокат, сэр Томас Хоуп, Карл, ни с кем не посоветовавшись, отдал этот важный пост самому яростному и последовательному из своих врагов – фанатичному Уорристону. Он был удивлен и глубоко задет, когда в ответ Уорристон не смог повлиять на своих соратников, чтобы смягчить их позицию. С таким же оптимизмом Карл рассчитывал, что Гамильтон спасет его от выдачи англичанам, и написал ему так, словно уверен, что шотландцы его не отдадут, если осознают всю опасность. Англичане, писал он, «думают заполучить меня, уверяя ваших соотечественников, что не имеют намерения держать меня как пленника. О, нет, ни в коем случае, они только приставят ко мне почетную охрану, которая будет постоянно сопровождать меня, чтобы обеспечить безопасность моей особы. Посему должен вам сказать… что мне нельзя оставаться в Англии, когда уйдет шотландская армия».

Он забыл, что существовуют серьезные возражения против переправки его в Шотландию, если он не подпишет Ковенант и не объявит себя его сторонником. В июле Монтроз, подчиняясь его приказу, распустил свои войска, и, когда в августе король передумал и стал убеждать его продолжить борьбу, было уже слишком поздно. Но Хантли на севере по-прежнему не сложил оружия. Он всегда завидовал Монтрозу и намеренно отказался советоваться с ним, когда пришел приказ короля о роспуске войск. Благодаря такой враждебной и скрытной политике он достиг своей цели, потому что, когда Монтроз отступил, он смог (и сделал это) провозгласить себя единственным защитником короля в Шотландии. Помимо капризного Хантли, в Кинтайре бездельничал Аластер Макдоналд, и после поражения Монро при Бенбурбе он даже мог получить подкрепление из Ольстера.

Отступничество многих дворян Лоуленда после битвы в Килсите всего год назад выявило реальную слабость ковенантеров. Они ничего не сделали, чтобы примириться со своими врагами и обратить их в свою веру. Установленный ими порядок был слишком спорным, их методы – слишком жесткими. Впоследствии один из их самых видных богословов, Сэмюэл Рутерфорд, пожалел об этой ошибке: «Наша работа с людьми чаще сводилась к секвестру поместий, наложению штрафов и заключению в тюрьму, чем к сочувственной скорби о душе тех, кого мы считали противниками нашего дела… Было бы лучше, если бы мы больше дней посвятили смирению и посту… намного меньше – отложенным комиссиям, предварительным вызовам в суд и новым судебным процессам. И если бы в наших сердцах было столько мягкости и нежности Господа нашего, что мы могли бы услужить своим противникам и группам, имеющим другое мнение, то смогли бы управлять бережно, как наш Господь Христос, который любит не погонять, а носить агнцев на груди Своей». Ковенантеры следовали другим методам, не слишком похожим на методы Христа, и возбуждали все больше ненависти со стороны растущего меньшинства. Если бы король приехал в Шотландию, не приняв Ковенант, его присутствие тайно или явно воодушевило бы каждого противника партии власти по всей стране.

В этот последний момент единственным выходом из тупика могло бы стать обращение короля в пресвитерианство, над чем они по-прежнему усиленно трудились не без содействия королевы и ее друзей. Она все еще была уверена, что если он уступит в вопросе религии, то с помощью шотландцев, французов и ирландцев сможет вернуть себе все, что потерял. «Я очень надеюсь, что если вы будете постоянны и решительны, мы все же станем хозяевами положения и снова встретимся с невиданной доселе радостью. До свидания, родное сердце».

В октябре французы взяли Дюнкерк – порт, откуда всю войну выходили в море пиратские корабли короля. И сразу же пошел слух, что губернатором будет назначен принц Руперт. Недавно он присоединился к королеве в Париже и был назначен королем Франции командующим всеми английскими войсками, находившимися в тот момент на службе Франции. Слух имел под собой некоторые основания, поскольку испанский посол в Англии, ловкий дон Алонсо де Карденьяс, предвидя, с каким подозрением станут относиться французы к партии индепендентов из-за их козней в отношении шотландцев, подумал сблизиться с ними, чтобы отправить войска Армии нового образца для защиты Дюнкерка. Возможно, ответным эхом этого нереализованного плана Карденьяса стало решение французов назначить одного из командующих короля Карла в этот стратегический порт, отделенный от Англии всего лишь узким проливом. Впрочем, из этого ничего не вышло.

Король видел более серьезные основания для надежды в растущем недовольстве англичан. Слухи о бунте в армии множились. Ее было нельзя распустить, поскольку это представляло большую опасность. Парламент с трудом собрал деньги, чтобы заплатить шотландской армии, но при этом накопил большие долги перед армией Англии. 7 октября было принято решение продлить срок службы Армии нового образца еще на шесть месяцев. Тем временем солдаты за редким исключением читали памфлеты Лилберна и слушали своих сектантских проповедников. В Амершеме известный пресвитерианский богослов Ричард Бакстер устроил публичные дебаты с сектантами перед большой солдатской конгрегацией, но потерпел неудачу. В Йорке войска, не получившие денег, взбунтовались против генерала Пойнца, который не был большим знатоком в вопросах религии. 12 ноября Лондон с большой радостью и официальным выражением благодарности от парламента принимал Ферфакса, но все знали, что значительно большим влиянием в армии пользовался Кромвель, и это не предвещало ничего хорошего для пресвитерианской партии. У Оливера Кромвеля действительно имелись две серьезные причины обижаться на Дензила Холлеса и его сторонников в парламенте. Как командующий он всегда требовал признания заслуг своих людей, которые теперь не получили даже причитающихся им денег. Как человек, ищущий Бога, он верил и требовал для себя и других свободы совести, в которой им отказывал парламент. Кромвель и офицеры-сектанты, продвижению которых по служебной лестнице он способствовал, представляли собой более серьезную опасность для пресвитерианцев, чем Лилберн и его друзья-памфлетисты. По крайней мере, так это выглядело.

Роялисты воспрянули духом. Со всех концов страны стали приходить сообщения об их попытках склонить на свою сторону сторонников парламента, которых они считали недовольными, таких как Роуленд Лохарн в Южном Уэльсе и суровый капитан Баттен, ставший теперь адмиралом флота. Вездесущему заговорщику Майклу Хадсону удалось познакомить короля с набросками плана всеобщего роялистского восстания, которое должен был возглавить принц Уэльский, но на этот раз убедить Карла не удалось. Слишком большое число неудач разочаровало его. Он думал о побеге, и корабль, посланный принцем Оранским, долгое время стоял в гавани Ньюкасла «под предлогом возникшего крена». Но король так и не двинулся. Он казался странно апатичным – «угрюмым», как нелестно отозвался о нем один обозреватель, – будто в этот решающий момент своей жизни вдруг стал равнодушен ко всему.

Ковенантеры гадали о причине его молчания. Некоторые считали, что он уже заключил тайное соглашение с индепендентами и потому так спокоен. Тем временем для шотландцев наступило время уходить. 4 декабря в Ньюкасле сообщили, что «2000 фунтов – это все, о чем шла речь три года назад». Ковенантеры судорожно старались обратить короля в свою веру. Ланарк умолял его уступить, священники с удвоенной яростью наседали со своими проповедями. В воскресенье 6 декабря проповедник призвал многочисленную конгрегацию исполнить 51-й псалом: «Что хвалишься злодейством, сильный? Весь день со мной милость Божья! Твой язык замышляет гибель, он подобен отточенной бритве, о коварный». Король не растерялся; властным голосом, которым говорил в моменты кризиса, он заставил конгрегацию вместо 51-го петь 56-й псалом: «Боже, помилуй меня, потому что люди меня затравили, всякий день, нападая, меня теснят».

Бельевр и Монтрей в один голос уговаривали его подписать Ковенант и ехать в Шотландию. Такой была цена французской помощи. Карл быстро обдумал мысль об отречении, чтобы дать своему сыну возможность сделать необходимые уступки, а затем, вернув себе корону, отказаться от них. Но это показалось ему слишком рискованным, и, когда королева и ее советники с энтузиазмом подхватили эту идею, Карл возмущенно отверг ее. «Милостивый Боже, – писал он, – что только не делается, чтобы испытывать мое терпение! Неужели вы верите, что если вы не смогли убедить мой разум, то я подчинюсь вашему или чьему-то еще и пойду против совести?.. В какой безопасности я могу быть, если предполагается, что мой сын дарует то, в чем я отказываю?.. Я заклинаю вас, если вы христиане, не мучьте меня больше… Ибо помните, что доброе дело, как и друзей, нельзя предавать».

Аргайл пребывал в глубокой печали. Он боялся насилия в отношении короля со стороны интепендентов и, хотя утешал себя мыслью, что они еще не стали непререкаемой властью, наверняка понимал, каким неустойчивым был контроль Дензила Холлеса над парламентом. Однако не видел способа увезти короля в Шотландию, не ставя под угрозу священное дело Ковенанта. В разговоре с французским послом он, как бы высказывая мысли вслух, размышлял, будет ли безопасно увезти короля в качестве особо охраняемого пленника, то есть поместить его за решетку, но обращаться с ним, как приличествует обращаться с королем.

16 декабря в Эдинбурге Комитет сословий обсудил, могут ли они принять короля в Шотландии, и большинством голосов решил, что не могут этого сделать. Гамильтон и Ланарк возражали, но хотя оба были искренне опечалены, никто из них не мог предложить альтернативного решения. Сам король в Ньюкасле, услышав, что Шотландия ему отказала, невозмутимо продолжил играть в шахматы.

20 декабря он обратился к парламенту с просьбой разрешить ему свободно приехать в Лондон для заключения персонального договора. Он обещал, что «не станет выдвигать других требований, поскольку считает, что это будет справедливым и во многом способствующим спокойствию народа». Король, который не желает слушать своих подданных, писал он, считался бы тираном, но тогда разве могут подданные отказаться выслушать своего короля?

Они могли. В Вестминстере обсуждали, где организовать место его заключения – его резиденции, как они это называли. И выбрали Холмби-Хаус – загородный дом в Нортам-птоншире, расположенный в отдалении от больших городов, поскольку его можно было хорошо охранять. 23 декабря они подписали финансовый договор, необходимый, чтобы отправить шотландцев домой.

В Рождественский сочельник король попытался бежать, но был сразу схвачен. Охрану его жилища удвоили, а ему сообщили, чтобы с этого момента он считал себя пленником. Несмотря ни на что, французский посол попытался затеять еще один побег. Хантли со своими вооруженными соплеменниками находился в Элгине, и если бы Карл смог добраться по морю до побережья, принадлежащего клану Гордонов, можно было бы поднять в Шотландии новое роялистское восстание. Бельевр уговаривал Дэвида Лесли, чтобы тот посодействовал побегу короля, обещая, что за это его сделают рыцарем ордена Подвязки и пожалуют ему титул графа Оркни. Бельевр считал такую награду вполне достаточной для выходца из бедного шотландского семейства, но он забыл об упрямой шотландской совести Лесли. Его предложение было отвергнуто.

Сделать что-то еще не представлялось возможным. Побег был исключен. Шотландские войска из дальних гарнизонов уже начали последовательно эвакуироваться из Англии. Аргайл покинул сцену своего поражения.

Карл выглядел спокойным. Под почтительным присмотром генерала Лесли он играл в гольф. Затем упрекнул шотландцев в коммерческой глупости: по его словам, они продали его слишком дешево. Через французского посла ему удалось тайком отправить Ормонду зашифрованное письмо. Карл велел ему «перезаключить мир с ирландцами», потому что над ирландскими болотами, подобно болотному огоньку, мелькнула новая слабая надежда. В конце концов Ормонд так и не подчинился английскому парламенту, а гарнизон Дублина отказался служить под началом другого командира. Непосредственная опасность, угрожавшая городу со стороны конфедератов, отступила, поскольку О’Нил и Престон, вопреки указаниям нунция, ссорились, сомневались и тянули время. Дальнейшее развитие ситуации должно было определить время, но неугомонный Джордж Дигби сразу ухватился за эту возможность, чтобы обратиться к нунцию и О’Нилу в интересах короля.

31 декабря 1646 г. король подготовил послание, которое через Бельевра отправил двум королевам: своей супруге и французской королеве-регентше. Оно напоминало последний сигнал бедствия, посланный с тонущего корабля перед тем, как его поглотит непроницаемая тьма. Он писал, что теперь его содержат как пленника, и такие же условия ждут его, когда он попадет в руки своих английских врагов. Он заклинал этих двух гранд-дам (каждая из которых являлась своего рода хранительницей трона) помнить, что его дело было «делом каждого короля в христианском мире». Если он погибнет, сама идея верховной власти окажется под угрозой. Он сделал все, что мог, чтобы спасти себя, и теперь может быть спасен только другими монархами. Он возлагает свои надежды на договоры, подготовка которых сейчас ведется европейскими державами в Мюнстере, чтобы положить конец религиозным войнам, так долго раздиравшим христианский мир. Когда в Германии будет заключен мир, когда закончится долгая борьба испанцев с голландцами, когда Франция, Швеция и их союзники будут удовлетворены, он призывает их вспомнить о нем и о несчастных верных ему подданных (которых по-прежнему много) и прийти, чтобы помочь ему против нечестивых мятежников самого разного толка, имеющих теперь власть над ним.

2 января 1647 г. в Ньюкасл прибыли уполномоченные от парламента во главе с графами Нортумберлендом и Пемброком. После краткой дружеской беседы о его детях, находящихся в Лондоне, король, понимая, что у него нет выбора, согласился отправиться в Холмби. Назначение слуг, которые должны будут прислуживать ему, проходило под надзором парламента, и в конце концов Карл согласился принять услуги Джеймса Харрингтона, семья которого имела давние связи с двором, хотя сам Джеймс был философом, исповедовавшим новаторские и даже республиканские взгляды. Вторым был напыщенный родственник графа Пемброка Томас Херберт, отличившийся в молодости тем, что побывал в Персии. Оба джентльмена были беззаветно преданы парламенту. Королю не разрешили взять ни одного из его собственных капелланов, но, к большому сожалению парламентских уполномоченных, он отказался слушать проповеди двух прибывших вместе с ними модных богословов – Стивена Маршалла и Джозефа Кэрила. И лишь с большой неохотой разрешил им прочитать благодарственную молитву за обедом.

21 января 1647 г. Карл умудрился послать письмо бежавшему в Норвегию Монтрозу, в котором умолял его ехать к королеве. Теперь, когда его союз с ковенантерами потерпел крушение, а попытка бегства в Хайленд к Хантли провалилась, он снова надеялся, что его верный слуга совершит чудо, если присоединится к маленькому двору в окрестностях Парижа, где Генриетта Мария плела редкую и непрочную сеть интриг между Дублином, Дюнкерком и Римом.

Во вторник 28 января 1647 г. шотландские уполномоченные покинули короля. Тот был спокоен, но с тихим упреком произнес: «Я приехал к вам в Саутвелл за защитой. И вы мне ее обещали». Они не смогли ничего ответить. Большинство с бессильной тоской сознавали, что неловкая ситуация вокруг денег для армии уже дала повод для криков: «Предатели шотландцы продали своего короля!» – и утихнут они не скоро. Они были невиновны если не в своих в делах, то в своих намерениях, но так никогда и не смогли бы это доказать.

30 января 1647 г. они походным маршем прошли под окном короля с развевающимися знаменами и под бой барабанов, «словно выставляя напоказ свой позор», – писал Монтрей, чья хитрая, но не умная дипломатическая игра привела к тому, что произошло. Торговки рыбой из Ньюкасла провожали их ругательствами и криками: «Иуды!»

Одновременно с тем, как шотландцы уходили из города, туда строем входили англичане под командованием Филипа Скиппона. Формально обхождение с королем не изменилось. Несколько раз в день он наверняка слышал снаружи знакомое бряцание оружия и топот ног меняющегося караула с той лишь разницей, что шотландские охранники, поставленные Дэвидом Лесли, уступили место английским солдатам Филипа Скиппона.

VIII

Год 1646-й, последний год войны и первый год мира, был плохим годом, годом разочарований и заблуждений в политике, годом болезней и нехватки самого необходимого. Во всей стране случился неурожай. Не радостный мир вернулся в Англию, а полное неуверенности и недовольства перемирие. Шотландцы собрали свои вещи и ушли к себе домой, в страну, которой, как и Англии, тоже было не по себе.

31 декабря, в тот самый день, когда король написал свой призыв ко всем государям христианского мира, палата общин при свечах приняла ордонанс, запрещающий мирянам проповедовать. Поправки, внесенные индепендентами, от лица которых выступали Кромвель и Хаслериг, были отклонены 105 голосами против 57. Оставшись в безнадежном меньшинстве в полупустой палате, индепенденты позволили ордонансу пройти без помех. В стенах парламента по-прежнему превалировали пресвитерианцы и их сторонники, за которыми стоял ряд влиятельных людей Сити, незадолго до этого подавших петицию о скорейшем роспуске армии.

Кромвель положился на Бога и ждал дальнейшего развития событий. За пределами парламента сектанты продолжали распространять свои взгляды. В своем доме у Бишопсгейт жена и брат Ричарда Овертона по-прежнему печатали его памфлеты, но в январе 1647 г. их арестовали за работу без лицензии. Будучи доставленной в палату лордов, миссис Овертон повторила поведение Лилберна и своего мужа: когда ей приказали отправиться в тюрьму, она не двинулась с места, в результате ее с ребенком на руках потащили по улицам, и она, подобно своему мужу, поносила власть и отрицала правомерность своего ареста.

«Терпимость является причиной многих бед, она вызывает в государстве смуту и болезни более сильные, чем любое лекарство от них», – размышлял маркиз Аргайл, и в Шотландии жесткая пресвитерианская дисциплина действительно предотвратила распространение опрометчивых взглядов, которыми в то время были заражены органы политической власти Англии. Единственным злом, все еще затрагивающим Шотландию, оставались маркиз Хантли, затаившийся на Севере со своим ничтожным воинством, и Аластер Макдоналд со своими ирландцами, которые по-прежнему хозяйничали на полуострове Кинтайр. В остальном в оставшемся без короля Шотландском королевстве царил мир и порядок, резко контрастировавший с бурлящим Английским королевством. Однако ковенантеры лишились того идеала, за который сражались, и теперь без короля, глядя в будущее, видели перед собой пустоту.

Будущее Англии, каким бы неопределенным и беспорядочным оно ни казалось, было освещено надеждой. Среди сектантов ходили рассказы о втором пришествии и правлении святых, которые иногда принимали весьма практичные формы. Так, Хью Ритер ставил своим соотечественникам в пример Новую Англию, хвастаясь, что за семь лет, проведенных в этой земле обетованной, он «не видел ни одного нищего, не слышал ни одного ругательства и не сталкивался ни с одним пьяным». Если этого можно было достичь по ту сторону Атлантики, то почему нельзя добиться этого у себя дома? Момент для строительства Нового Иерусалима был самый подходящий. Для Хью Питера это означало трудолюбивое, умеренное и безгрешное общество, для Лилберна, Уолвина и Овертона – общество, где люди свободны и равны перед законом, могут высказывать свое мнение по всем вопросам, не связаны никакими несправедливыми запретами и не обладают никакими несправедливыми привилегиями.

Джон Пим, Джон Хэмпден и все те, кто составлял оппозицию королю в парламенте, считали, что права подданных защищены правами парламента. Для них положения Великой хартии вольностей и Общего закона были бастионами свободы. Но Овертон отвергал Великую хартию вольностей как жалкую и ничтожную, а Уолвин клеймил ее как порождение норманнских завоевателей, не соответствующее правам вольнорожденных англичан.

Нужно было еще много и очень много, чтобы сделать англичан равными и свободными. Что же касается закона и законников, то в последние месяцы они заняли первое место среди врагов народа, поскольку неизбежно вставали на сторону тех, кто пытался взять под контроль бьющую ключом активность людей и мнений, рожденную войной. Они вышли на передний план как интерпретаторы и защитники существующих законов и привилегий. То, что юристы, по меньшей мере часть из них, были приспособленцами и взяточниками, признавалось всегда. А по поводу торжества закона Селден сухо шутил: «Закон интерпретируют судьи, но мы знаем, на что способны судьи». Ловкий адвокат, подсказывающий порочному человеку, как разбогатеть за счет дыр в законе, являлся частым персонажем на сцене, пока театры не были закрыты. Но в целом простые люди относились к закону как к чему-то привычному, хотя их отношение было настороженным, иногда скептическим, а иногда критическим. В последние годы юристы, далекие от армии, вели споры в Вестминстер-Холл, придумывали штрафы, защищавшие, как им казалось, богатых от бедных, поддерживали привилегии, установленные существующим законом, гнобили религиозных и политических новаторов и использовали гибкость закона о клевете, чтобы подловить Лилберна и его друзей, чем усиленно провоцировали рост враждебности в обществе.

В начале века главном защитником прав подданных от короны являлся Общий закон. Рассадником легалистской оппозиции королю стали Судебные инны. В первые годы Долгого парламента советы и искусство таких юристов, как Глинн, Мейнард и Уайтлок, много сделали для становления и руководства политической линией парламента. В зарождающейся борьбе между короной и ее подданным особенно значимым было влияние величайшего юриста того времени сэра Эдварда Кока. Осенью 1642 г. те, кто позднее возглавил борьбу против короля Карла, защищали то, что они считали законом. «Закон и свободы» – таким был их девиз; «древние привилегии, закрепленные законом»; «признанный закон страны».

Люди из Армии нового образца ничего об этом не знали. Джон Лилберн и его друзья отвергали закон как абракадабру, написанную «мелким французским торговцем» с единственной целью – обман простого народа и обогащение законников. Они требовали не свободы в соответствии с законом, а простой непосредственной свободы. Они боролись не за соблюдение закона, а за восстановление утраченной свободы, которую юристы коварно урезали не меньше, чем король.

В новой ситуации побежденный король стал просто пешкой в игре, которую можно было использовать или отодвинуть в сторону в борьбе между властью (парламентом или пресвитерианством, церковью или законом) и народом. Война короля с парламентом не привела к решению, но породила новый и более опасный конфликт.

Памфлетисты разного толка – от роялистов до республиканцев – имели склонность описывать свою страну «истекающей кровью и умирающей». Но они преувеличивали. Война истощила ресурсы нации, привела к перерывам в торговле и производстве, создала тяжелое бремя государственного долга, стала причиной огромных убытков в сельском хозяйстве, потерь леса и домашнего скота. Но не нанесла урона, который не смогли бы восполнить работоспособные люди. Недовольство и беспорядки говорили не об отчаянии, а об энергии и надежде. Теперь могучим лозунгом стал не возврат к старым временам, а серьезные перемены и поиск новых решений. Обществом правило не усталое желание отступить, а новые требования и смелые идеи. Описание, сделанное Милтоном тремя годами ранее, правдиво отражало то, что он видел и слышал: «Нация – не медлительная и скучная, а обладающая живым, находчивым и проницательным духом, до крайности изобретательная, тонкая, но жесткая в спорах, способная достичь любых высот, на которые могут взлететь человеческие таланты». Прошедшие с тех пор годы нисколько не притупили разум его соотечественников и не сделали его менее подходящим инструментом для той великой работы, к которой чувствовали себя призванными многие из них, прежде всего к освобождению и реформированию своей собственной страны, а затем к просвещению мира.

Карты

Запад страны

Оксфорд и Лондон

Мидлендс и Юг

Мидлендс и Север

Шотландия

Примечания

1

Армия нового образца – вооруженные силы, созданные в 1644 г. по инициативе Кромвеля. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Акт о самоотречении 1645 г. – закон 1645 г., запрещавший членам парламента занимать командные посты в армии.

3

Лондонский регистратор – лицо, назначавшееся короной для исполнения в основном судейских функций, впоследствии главный судья лондонского Сити.

4

Прерогативный суд – суд, через который осуществлялись дискреционные полномочия, привилегии и юридические иммунитеты, закрепленные за сувереном.

5

Тоннаж и фунты – английские импортные и экспортные пошлины.

6

Имеется в виду Темза.

7

С сохранением прав (ит.).

8

Судебные инны – традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе.

9

«Когда весь Израиль увидел, что не слушает его царь, то отвечал народ царю, говоря: какая нам часть в Давиде? Нет нам доли в сыне Иессеевом; по шатрам своим, Израиль! Теперь знай свой дом, Давид. И разошлись все Израильтяне по шатрам своим» (Вторая книга Паралипоменон, 10).

10

Лорд-лейтенант – персональный представитель монарха Великобритании в крупной административной единице; исторически сложилось так, что каждый лейтенант отвечал за организацию ополчения своего округа.

11

Феррар Николас (1592–1637) – английский ученый, придворный и бизнесмен, рукоположенный в сан дьякона англиканской церкви.

12

Коронах – похоронная музыка, похоронная песнь в Шотландии.

13

Коринка – коринфский изюм из мелкого винограда без косточек.

14

Имеется в виду пролив Ла-Манш.

15

«Компания лондонских купцов-авантюристов» – торговая компания, основанная в лондонском Сити в начале XV в.

16

Метеглин – традиционная валлийская медовуха, приготовленная с добавлением трав и пряностей.

17

«Да поднимется Господь, и да будут рассеяны его враги» (лат.).

18

За религию и парламент (лат.).

19

Приватир, он же капер – частное лицо, которое с разрешения верховной власти государства снаряжало за свой счет корабль с целью захватывать иностранные суда.

20

На английском Roundhead (круглоголовый) заменой одной буквы превращается в Soundhead (здравомыслящий).

21

Суд опеки и ливреи был учрежден во времена правления Генриха VIII в Англии. Его целью было администрирование системы феодальных сборов, но, помимо сбора доходов, суд также отвечал за вопросы опеки.

22

До последнего момента, до конца (лат.).

23

На свежем воздухе (ит.).

24

Эрастианство – доктрина, отстаиваемая Томасом Эрасту – сом, о верховенстве государства над церковью в церковных вопросах.

25

Индепенденты (от англ. Independent – независимый) – приверженцы одного из течений протестантизма в Англии и ряде других стран. Отделились от пуритан в конце XVI в. Одним из вождей индепендентов в Англии стал Оливер Кромвель.

26

Майерн, ради меня, присмотри за моей женой (фр.\

27

Клеймор – шотландский меч.

28

Около 198 см.

29

На грани (лат.).

30

Я никогда не видел столько крови (фр.\

31

Джеймс Грэм – он же с 1644 г. 1-й маркиз Монтроз.

32

Клобмены (от англ, clubmen – дубинщики, от club – дубина) – участники крестьянского движения в Англии, развернувшегося в 1645 г.

33

Иниго Джонс (1573–1652) – выдающийся английский архитектор и живописец.

34

С привилегией (лат.).

35

Верный город (лат.).

36

На некоторое время удалили (фр.).

37

На основании божественного права (лат.).

38

Ирландцы – единомышленники (лат.).

Content

Сесили Вероника Веджвуд
Война короля Карла I. Великий мятеж: переход от монархии к республике. 1641—1647

Предисловие

Часть первая От мира к войне Ноябрь 1641 – апрель 1643

Глава 1 Потеря лондона Ноябрь 1641 – январь 1642

Глава 2 Подготовка к войне Январь-июль 1642

Глава 3 Осенняя кампания Август-ноябрь 1642

Глава 4 Зима тревог Ноябрь 1642 – апрель 1643

Часть вторая Первая гражданская война Апрель 1643 – октябрь 1645

Глава 1 Фортуна в нерешительности Апрель-сентябрь 1643

Глава 2 Приход шотландцев Сентябрь 1643 – март 1644

Глава 3 Север и запад Март-октябрь 1644

Глава 4 Реформа армии Октябрь 1644 – апрель 1645

Глава 5 Конец кавалеров Апрель-октябрь 1645

Часть третья Между войной и миром Октябрь 1645 – январь 1647

Глава 1 Пресвитерианцы и индепенденты Октябрь 1645 – апрель 1646

Глава 2 Король и шотландцы

Карты

Примечания